Kitabı oxu: «Похищенный»

Перевод: Творческая группа «Литературная мастерская»

Мемуары приключений Дэвида Бальфура в 1751 году: как его похитили и выбросили на берег; его страдания на необитаемом острове; путешествие по диким Горным землям; знакомство с Аланом Бреком Стюартом и прочими печально известными горскими якобитами; а также о том, что он претерпел от рук своего дяди, Эбенезера Бальфура из Шоуса, как его ложно называют.

Написано им самим и ныне представлено Робертом Льюисом Стивенсоном.

---

ГЛАВА I

Я ОТПРАВЛЯЮСЬ В ПУТЬ К ДОМУ ШОУСА

Начну я повесть о своих приключениях с одного утра в начале июня, в лето Господне 1751, когда я в последний раз повернул ключ в замке отцовского дома. Солнце уже начинало золотить вершины холмов, когда я вышел на дорогу; а к тому времени, как я добрался до пасторского дома, чёрные дрозды насвистывали в саду, в кустах сирени, и туман, что поутру окутывал долину, понемногу поднимался и таял.

Мистер Кэмпбелл, священник из Эссендина, ждал меня у калитки сада — добрый человек! Он спросил, позавтракал ли я; услышав, что я ни в чём не нуждаюсь, он взял мою руку в обе свои и по-отечески положил её себе под локоть.

— Ну что, Дэви, парень, — сказал он. — Я провожу тебя до брода, чтобы указать дорогу.

И мы зашагали вперёд молча.

— Жалко тебе покидать Эссендин? — спросил он через некоторое время.

— Сэр, — ответил я, — если бы я знал, куда иду и что меня ждёт, я бы сказал вам откровенно. Эссендин, конечно, хорошее место, и я был здесь очень счастлив; но, по правде говоря, я нигде больше и не бывал. Отец и мать мои оба мертвы — не ближе они мне в Эссендине, чем в Венгерском королевстве, и, если уж начистоту, если я думаю, что там, куда я иду, у меня есть шанс устроиться получше, то я пойду с охотой.

— Вот как? — сказал мистер Кэмпбелл. — Очень хорошо, Дэви. Значит, мне надлежит предсказать твою судьбу — насколько я могу. Когда твоя мать умерла, а твой отец (достойнейший, истинно христианский человек) стал занемогать перед кончиной, он передал мне на хранение одно письмо, которое, по его словам, было твоим наследством. «Как только я уйду, — сказал он, — дом будет прибран, а имущество распродано» (всё это, Дэви, уже сделано), «отдай моему мальчику это письмо в руки и отправь его в дом Шоуса, неподалёку от Крэмонда. Это то место, откуда я родом, — сказал он, — и туда подобает вернуться моему мальчику. Он парень степенный, — говорил твой отец, — и в делах смышлёный; я не сомневаюсь, он доберётся благополучно и там его полюбят».

— Дом Шоуса! — воскликнул я. — При чём тут мой бедный отец и дом Шоуса?

— Увы, — сказал мистер Кэмпбелл, — кто может знать наверняка? Но фамилия этого семейства, Дэви, парень, — та же, что ты носишь: Бальфуры из Шоуса. Старинный, честный, почтенный род, правда, в последние годы, возможно, пришедший в упадок. Твой отец тоже был человеком образованным; и манерами, и речью он ничуть не походил на простого сельского учителя; напротив (ты сам помнишь), я всегда с удовольствием приглашал его на встречи с благородными господами; и мои родственники — Кэмпбелл из Килреннета, Кэмпбелл из Дансвайра, Кэмпбелл из Минча и другие, все почтенные джентльмены, — находили удовольствие в его обществе. И наконец, чтобы изложить тебе все обстоятельства этого дела, вот то самое завещательное письмо, написанное собственной рукой нашего покойного брата.

Он вручил мне письмо, адресованное такими словами:

«В руки Эбенезеру Бальфуру, эсквайру, из Шоуса, в его доме Шоуса, доставит сие мой сын, Дэвид Бальфур.»

У меня сердце заколотилось от этой великой перспективы, внезапно открывшейся перед семнадцатилетним юношей, сыном бедного сельского учителя из Эттрикского Леса.

— Мистер Кэмпбелл, — вымолвил я. — Если бы вы были на моём месте, вы бы пошли?

— Непременно, — сказал священник. — И не раздумывая. Такой славный парень, как ты, доберётся до Крэмонда (это недалеко от Эдинбурга) за два дня пешком. Если же случится худшее и твои высокие родственники (а я не могу не предположить, что они тебе немного сродни) укажут тебе на дверь, ты всего-навсего пройдёшь два дня обратно и постучишь в дверь пасторского дома. Но я скорее надеюсь, что тебя хорошо примут, как предсказывал твой бедный отец, и, насколько я могу судить, ты со временем станешь великим человеком. А теперь, Дэви, паренёк, — продолжал он, — есть у меня на душе обязанность — использовать это расставание и предостеречь тебя от опасностей мира.

Тут он огляделся в поисках удобного места, выбрал большой валун под берёзой у обочины, уселся на него, очень серьёзно и важно оттопырив верхнюю губу, и, поскольку солнце теперь светило нам прямо между двумя пиками, прикрыл свою треуголку носовым платком от солнца. И тогда, подняв указательный палец, он сперва предостерег меня от немалого числа ересей, к которым меня нисколько не тянуло, и настоятельно призвал меня быть прилежным в молитвах и чтении Библии. После этого он нарисовал картину того большого дома, куда я направляюсь, и как мне следует вести себя с его обитателями.

— Будь уступчив, Дэви, в вещах несущественных, — сказал он. — Помни: хотя ты и благородного происхождения, но рос в деревне. Не опозорь нас, Дэви, не опозорь! В этом огромном доме, со всей этой прислугой — высшей и низшей — покажи себя таким же утончённым, осмотрительным, быстрым в понимании и сдержанным на язык, как любой из них. Что до самого лэрда — помни: он лэрд. Я больше ничего не говорю: честь честью. Повиноваться лэрду — удовольствие; или должно быть, для молодого человека.

— Что ж, сэр, — сказал я. — Возможно, и так; и я обещаю вам, что постараюсь.

— Вот, отлично сказано, — сердечно ответил мистер Кэмпбелл. — А теперь перейдём к материальной части, или (если сыграть словами) к нематериальной. У меня здесь небольшой свёрток, в котором четыре вещи.

Он с немалым трудом вытащил его из кармана на полах сюртука.

— Из этих четырёх вещей первая — твоё законное право: небольшие деньжонки за отцовские книги и обстановку, которые я купил (как я с самого начала объяснил) с намерением перепродать с прибылью будущему учителю. Остальные три — подарочки, которые мы с миссис Кэмпбелл будем рады, если ты примешь. Первая — круглая — поначалу, вероятно, порадует тебя больше всего; но, о Дэви, паренёк, это лишь капля в море; она поможет тебе сделать один шаг и исчезнет, как утренний туман. Вторая — плоская и квадратная, на ней что-то написано — будет с тобой всю жизнь, как добрый посох в дороге и хорошая подушка для головы в болезни. А что до последней, которая кубическая, — она, по моей молитвенной надежде, приведёт тебя в землю лучшую.

С этими словами он встал, снял шляпу и вслух помолился немного — трогательно — за молодого человека, вступающего в мир; затем внезапно обнял меня и крепко-крепко прижал; затем отстранил на вытянутую руку, глядя на меня с лицом, искажённым печалью; а затем круто повернулся и, прокричав «прощай», побежал обратно по той дороге, которой мы пришли, этакой семенящей трусцой. Для другого это могло бы показаться смешным; но мне было не до смеха. Я смотрел ему вслед, пока он был виден; и он ни разу не остановился и не оглянулся. И тут до меня дошло, что вся его печаль — из-за моего отъезда; и совесть укусила меня сильно и больно, потому что я, с моей стороны, был в восторге убраться из этой тихой сельской местности и отправиться в большой, шумный дом, среди богатых и уважаемых благородных людей моего же имени и крови.

«Дэви, Дэви, — подумал я. — Видано ли такое чёрная неблагодарность? Неужели ты забываешь старые милости и старых друзей при одном свисте имени? Фи, стыдись».

И я сел на тот самый валун, который только что покинул добрый человек, и развернул свёрток, чтобы узнать, что за подарки мне достались. То, что он назвал кубическим, я и так почти не сомневался — разумеется, это была маленькая Библия, чтобы носить в уголке пледа. То, что он назвал круглым, оказалось шиллингом. А третье, которое должно было так чудесно помогать мне и в здравии, и в болезни во все дни моей жизни, было маленьким листком грубой жёлтой бумаги, на котором красными чернилами было написано следующее:

«КАК СДЕЛАТЬ ВОДУ ЛАНДЫША.— Возьми цветы ландыша и перегони их в хересе, и пей по ложке или две, когда потребуется. Она возвращает речь тем, у кого паралич языка. Она хороша против подагры; она укрепляет сердце и усиливает память; а цветы, положенные в стеклянную банку, плотно закрытую и поставленную на муравейник на месяц, затем выньте, и вы найдёте жидкость, выделившуюся из цветов, которую храните в пузырьке; она хороша, будь вы больны или здоровы, мужчина или женщина».

А затем, уже рукой самого священника, было приписано:

«Также от растяжений — втирать; от колик — большая ложка за раз».

Признаться, я посмеялся над этим — но смех мой был довольно нервным; и я с радостью насадил свой узел на палку и отправился вперёд, через брод, вверх на холм, на другой стороне; и только когда я вышел на зелёную скотопрогонную дорогу, что широко бежала через вереск, я бросил последний взгляд на Кирк Эссендина, на деревья вокруг пасторского дома и на большие рябины на погосте, где лежали мои отец и мать.

ГЛАВА II

Я ДОСТИГАЮ ЦЕЛИ СВОЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ

В предобеденное время второго дня, взобравшись на вершину холма, я увидел, как вся земля уходит вниз, к самому морю; а посреди этого спуска, на длинном хребте, дымился, словно обжиговая печь, город Эдинбург. На замке развевался флаг, и по заливу двигались или стояли на якоре корабли; оба эти зрелища — хоть и далёкие, но я различал их отчётливо — наполнили моё деревенское сердце таким волнением, что комок подступил к горлу.

Вскоре я наткнулся на дом, где жил пастух, и получил от него примерное направление на окрестности Крэмонда; и так, переходя от одного прохожего к другому, пробирался к западу от столицы через Колинтон, пока не вышел на Глазго-роуд. И там, к моему великому удовольствию и изумлению, я увидел полк, марширующий под флейты — нога в ногу; старый краснолицый генерал на сером коне в одном конце, а в другом — гренадерская рота в их папских шляпах. При виде красных мундиров и под звуки этой весёлой музыки я чуть не задохнулся от гордости и радости жизни.

Немного дальше мне сказали, что я уже в приходе Крэмонд, и я начал в своих расспросах заменять название на дом Шоуса. Это слово, похоже, удивляло тех, у кого я спрашивал дорогу. Сначала я думал, что моя простая внешность — в деревенском платье, да ещё и в дорожной пыли — плохо сочетается с величием места, куда я направляюсь. Но после того как двое, а может, и трое посмотрели на меня одинаково и дали одинаковый ответ, меня начало закрадываться подозрение, что в самом Шоусе есть что-то странное.

Чтобы развеять этот страх, я изменил форму своих расспросов и, заметив честного малого, идущего по переулку рядом со своей телегой, спросил его, не слышал ли он когда-нибудь о доме, который называют Шоус.

Он остановил телегу и посмотрел на меня, как и другие.

— Ага, — сказал он. — А тебе что?

— Это большой дом? — спросил я.

— Ещё бы, — говорит. — Дом здоровенный, преогромный.

— Ага, — сказал я, — а люди-то там какие?

— Люди? — закричал он. — Ты что, спятил? Там нет людей — чтобы людьми-то называть.

— Как? — говорю. — А мистер Эбенезер?

— О, ага, — говорит мужик. — Лэрд-то есть, конечно, если тебе его нужно. А какое у тебя, паренёк, до него дело?

— Мне дали понять, что я мог бы получить здесь место, — сказал я, стараясь выглядеть как можно скромнее.

— Что? — крикнул возница так пронзительно, что даже его лошадь шарахнулась; а потом добавил: — Ну, паренёк, не моё это дело; но ты парень вроде бы разумный; и если послушаешь моего совета — держись от Шоуса подальше.

Следующим, кого я встретил, был щеголеватый человечек в красивом белом парике; я сразу понял, что это цирюльник, идущий по вызовам, а поскольку хорошо знал, что цирюльники — большие сплетники, я спросил его напрямик, что за человек такой мистер Бальфур из Шоуса.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — сказал цирюльник. — Никакой он не человек, совсем никакой человек. — И начал очень проницательно выспрашивать, какое у меня дело; но тут я был сильнее его, и он отправился к своему следующему клиенту, так ни о чём и не узнав.

Я не могу хорошо описать, какой удар это нанесло по моим иллюзиям. Чем более смутными были обвинения, тем меньше они мне нравились — они оставляли слишком много простора для воображения. Что это за большой дом, что весь приход вздрагивает и таращится, когда спрашивают к нему дорогу? И что за джентльмен, чья дурная слава так гуляет по обочинам? Если бы час ходьбы мог вернуть меня обратно в Эссендин, я бы бросил свою затею тут же и вернулся к мистеру Кэмпбеллу. Но раз я зашёл уже так далеко, простой стыд не позволял мне отступить, не проверив дело на деле; я был обязан, из одного самоуважения, довести его до конца; и как бы мало мне ни нравилось то, что я слышал, и как бы медленно я ни шёл, я всё равно продолжал спрашивать дорогу и всё равно продолжал двигаться вперёд.

Уже смеркалось, когда я встретил коренастую, темноволосую, кислую на вид женщину, которая брела с холма. Я задал ей свой обычный вопрос, и она круто повернулась, проводила меня обратно на вершину, которую только что покинула, и указала на огромное здание, стоявшее совершенно голым на зелёной лужайке в низине следующей долины. Местность вокруг была приятной — пологие холмы, вдоволь воды и лесов, и урожаи, на мой взгляд, на диво хорошие; но сам дом казался какой-то руиной: никакая дорога к нему не вела, ни из одной трубы не поднимался дым, не было и намёка на сад. У меня сердце упало.

— Это? — воскликнул я.

Лицо женщины осветилось злобным гневом.

— Это дом Шоуса! — закричала она. — Кровь построила его; кровь остановила его строительство; кровь его и разрушит. Смотри сюда! — снова закричала она. — Я плюю на землю и щёлкаю пальцами у него перед носом! Чёрным будь его падение! Если увидишь лэрда, передай ему, что ты слышал; передай ему, что это в тысяча двести девятнадцатый раз Джанет Клаустон призывает проклятие на него и его дом, и хлев, и конюшню, и на слугу, и на гостя, и на хозяина, и на жену, и на девку, и на дитя — чёрным, чёрным будь их падение!

И женщина, чей голос возвысился до какой-то заунывной таинственной скороговорки, повернулась с прискоком и исчезла. Я стоял там, где она меня оставила, с волосами дыбом. В те времена люди ещё верили в ведьм и трепетали перед проклятием; а это проклятие, упавшее так кстати, словно придорожное предзнаменование, чтобы остановить меня, прежде чем я исполню свой замысел, вышибло дух из моих ног.

Я сел и уставился на дом Шоуса. Чем больше я смотрел, тем приятнее казалась эта местность: вся усыпанная цветущими кустами боярышника; поля усеяны овцами; в небе — прекрасная стая грачей; и все признаки доброй земли и климата; и всё же эта казарма посреди всего этого претила моему воображению.

Мимо проходили деревенские люди с полей, пока я сидел на обочине канавы, но у меня не хватило духу пожелать им доброго вечера. Наконец солнце село, и тогда прямо на жёлтом небе я увидел струйку дыма, поднимающуюся — как мне показалось, не толще свечной; но всё же она была, а значит, там был огонь, и тепло, и стряпня, и какой-то живой обитатель, который должен был его разжечь; и это утешило моё сердце.

И я двинулся вперёд по едва заметной тропинке в траве, которая вела в моём направлении. Она была такой неприметной — странно, что это единственная дорога к обитаемому дому; но другой я не видел. Вскоре она привела меня к каменным столбам с каким-то недостроенным сторожем рядом и гербами наверху. Явно предполагалось, что это будет главный въезд, но он никогда не был закончен: вместо кованых ворот пара плетёных изгородей была связана соломенной верёвкой; а так как не было ни парковых стен, ни каких-либо признаков аллеи, тропинка, по которой я шёл, обогнула столбы справа и побрела дальше, к дому.

Чем ближе я подходил к дому, тем мрачнее он казался. Он походил на одно крыло здания, которое никогда не было достроено. Там, где должен был быть внутренний торец, верхние этажи зияли открытыми проёмами и виднелись на фоне неба со ступенями и лестницами из незавершённой кладки. Многие окна были без стёкол, и летучие мыши влетали и вылетали, как голуби из голубятни.

Когда я приблизился, уже начала опускаться ночь; и в трёх нижних окнах — очень высоких и узких, с крепкими решётками — начал мерцать меняющийся свет маленького огня. Неужели это тот самый дворец, к которому я так стремился? Неужели в этих стенах я должен был искать новых друзей и начинать великую судьбу? Да в моём отцовском доме на Эссен-Уотерсайде огонь и яркий свет были видны за милю, и дверь открывалась даже на стук нищего!

Я подошёл осторожно, прислушиваясь на ходу, и услышал, как кто-то гремит посудой и сухой, надрывный кашель, который набегал приступами; но не было слышно ни звука речи, и ни одна собака не лаяла.

Дверь, насколько я мог разглядеть в тусклом свете, была огромной деревянной плитой, утыканной гвоздями; я поднял руку (сердце моё трепетало под курткой) и постучал раз. Затем встал и подождал. В доме воцарилась мёртвая тишина; прошла целая минута, ничто не шевелилось, кроме летучих мышей над головой. Я постучал снова и снова прислушался. К этому времени мои уши так привыкли к тишине, что я мог слышать тиканье часов внутри — они медленно отсчитывали секунды; но кто бы ни был в этом доме, он замер насмерть и, должно быть, затаил дыхание.

Я уже колебался, не убежать ли; но во мне взял верх гнев, и я вместо этого принялся осыпать дверь градом пинков и ударов кулаками и громко кричать, требуя мистера Бальфура. Я уже разошёлся вовсю, как вдруг услышал кашель прямо над головой; я отскочил назад, поднял глаза и увидел голову человека в высоком ночном колпаке и раструб мушкетона в одном из окон первого этажа.

— Заряжен, — сказал голос.

— Я пришёл с письмом, — сказал я, — к мистеру Эбенезеру Бальфуру из Шоуса. Он здесь?

— От кого? — спросил человек с мушкетоном.

— Это не имеет значения, — сказал я, потому что начал сильно злиться.

— Ну, — был ответ, — можешь положить его на порог и убираться.

— Я не сделаю ничего подобного, — закричал я. — Я вручу его мистеру Бальфуру в руки, как и было задумано. Это рекомендательное письмо.

— Что-что? — резко крикнул голос.

Я повторил сказанное.

— А сам-то ты кто? — был следующий вопрос после изрядной паузы.

— Я не стыжусь своего имени, — сказал я. — Меня зовут Дэвид Бальфур.

При этих словах, я уверен, человек вздрогнул — я услышал, как мушкетон звякнул о подоконник; и после довольно долгой паузы, со странно изменившимся голосом, последовал следующий вопрос:

— Твой отец умер?

Я был так поражён этим, что не нашёл голоса ответить, а только стоял и таращился.

— Ага, — продолжал человек, — он, без сомнения, умер; и это, значит, привело тебя стучаться в мою дверь. — Ещё пауза, а затем, уже вызывающе: — Ну что ж, парень, — сказал он, — я впущу тебя.

И он исчез из окна.

ГЛАВА IV

Я ПОДВЕРГАЮСЬ ВЕЛИКОЙ ОПАСНОСТИ В ДОМЕ ШОУСА

День, начавшийся так скверно, прошёл довольно сносно. В полдень у нас снова была холодная каша, а вечером — горячая; каша и пиво — вот и вся диета моего дяди. Говорил он мало, и так же, как прежде: выстреливал вопросом после долгого молчания; а когда я пытался навести его на разговор о моём будущем, он снова ускользал. В соседней с кухней комнате, куда он позволил мне заходить, я нашёл множество книг — и на латыни, и на английском, — и провёл с ними весь день с огромным удовольствием. Время в таком хорошем обществе пролетело так легко, что я почти примирился со своим пребыванием в Шоусе; и только вид дяди, чьи глаза играли со мной в прятки, возвращал мне былую недоверчивость.

Одно я обнаружил, что привело меня в некоторое недоумение. Это была запись на форзаце дешёвой книжонки (одного из Патрика Уокеров), явно сделанная рукой моего отца и гласящая так: «Моему брату Эбенезеру в день его пятого рождения». Меня озадачило вот что: поскольку мой отец был, конечно, младшим братом, он либо допустил какую-то странную ошибку, либо написал это в возрасте до пяти лет — превосходным, чётким, мужественным почерком.

Я попытался выкинуть это из головы; но хотя я перебрал много интересных авторов — старых и новых, историю, поэзию и повести, — эта мысль о почерке отца засела во мне; и когда я наконец вернулся на кухню и снова сел за кашу и пиво, первое, что я спросил у дяди Эбенезера, было — не был ли мой отец очень быстр в учёбе.

— Александр? Ничуть! — был ответ. — Я сам был куда быстрее; я был смышлёным парнем в молодости. Да я научился читать не позже его.

Это озадачило меня ещё больше; и тут мне пришла в голову мысль, и я спросил, не были ли они с отцом близнецами.

Он подскочил на табурете, и роговая ложка выпала у него из руки на пол.

— С какой это стати ты спрашиваешь? — сказал он, схватил меня за отворот куртки и на этот раз посмотрел прямо мне в глаза: его собственные были маленькие, светлые и яркие, как у птицы, странно моргающие и подмигивающие.

— Что вы имеете в виду? — спросил я очень спокойно, потому что был гораздо сильнее его и не так легко пугался. — Уберите руку с моей куртки. Так себя не ведут.

Мой дядя, казалось, сделал над собой огромное усилие.

— Господи, Дэвид, — сказал он, — тебе не следовало бы говорить со мной о твоём отце. Вот где ошибка. — Он посидел немного, трясясь и моргая в свою тарелку. — Он был единственным братом, который у меня был, — добавил он, но без души в голосе; затем схватил ложку и снова принялся за ужин, но всё ещё трясясь.

Это последнее происшествие — это возложение рук на мою особу и внезапное признание в любви к моему покойному отцу — было так далеко за пределами моего понимания, что повергло меня и в страх, и в надежду. С одной стороны, я начал думать, что мой дядя, возможно, безумен и может быть опасен; с другой, в моём сознании возникла (совершенно непрошено и даже против моей воли) история, похожая на какую-то балладу, которую я слышал от людей, — о бедном парне, законном наследнике, и злобном родственнике, который пытался лишить его наследства. Ибо зачем бы моему дяде играть какую-то роль с родственником, пришедшим, почти нищим, к его двери, если только в глубине души он не имел причины его бояться?

С этой мыслью — ещё не признанной, но прочно засевшей в моей голове — я начал подражать его украдчивым взглядам; так что мы сидели за столом, как кошка с мышью, каждый тайно наблюдая за другим. Он не сказал мне больше ни слова — ни хорошего, ни плохого, — а был занят тем, что что-то тайно обдумывал в уме; и чем дольше мы сидели и чем больше я на него смотрел, тем более уверенным становился, что это «что-то» было недружелюбно ко мне.

Когда он очистил тарелку, он достал одну трубочку табаку, как утром, повернул табурет в угол камина и посидел некоторое время, куря ко мне спиной.

— Дэви, — сказал он наконец, — я тут подумал... — Он помолчал и повторил: — подумал. — Есть тут немного деньжонок, которые я наполовину обещал тебе ещё до твоего рождения, — продолжал он. — Обещал твоему отцу. О, ничего юридического, понимаешь; просто джентльмены шутили за вином. Что ж, я держал эти деньги отдельно — это было большим расходом, но обещание есть обещание, — и теперь они выросли ровно до суммы... ровно до... — тут он запнулся и замялся: — ровно до сорока фунтов! — Последнее он выпалил, бросив взгляд через плечо; и в следующее мгновение добавил, почти со взвизгом: — Шотландских!

Шотландский фунт равен английскому шиллингу, так что разница, внесённая этой второй мыслью, была существенной; я видел, кроме того, что вся история — ложь, выдуманная с какой-то целью, которую мне было трудно угадать; и я даже не пытался скрыть насмешливый тон, которым ответил:

— О, подумайте ещё, сэр! Фунтов стерлингов, я полагаю!

— Это я и сказал, — ответил мой дядя. — Фунтов стерлингов! А теперь выйди на минутку за дверь, только посмотри, какая там ночь, а я достану их тебе и снова позову.

Я исполнил его волю, усмехаясь про себя с презрением, что он думает, будто меня так легко обмануть. Ночь была тёмная, с несколькими низкими звёздами; и, стоя снаружи у двери, я услышал глухой стонущий ветер где-то далеко среди холмов. Я сказал себе, что погода какая-то грозовая и изменчивая, и не знал, какое огромное значение это будет иметь для меня до того, как вечер кончится.

Когда меня снова позвали, мой дядя отсчитал мне в руку тридцать семь золотых гиней; остальное было у него в руке — мелкими золотыми и серебряными; но тут у него сердце дрогнуло, и он запихал сдачу в карман.

— Вот, — сказал он. — Это тебе покажет! Я человек странный и с чужими держусь странно; но моё слово — моя порука, и вот тебе доказательство.

Дядя показался мне таким скрягой, что я остолбенел от этой внезапной щедрости и не мог найти слов, чтобы поблагодарить его.

— Ни слова! — сказал он. — Никаких благодарностей; мне не нужно благодарностей. Я исполняю свой долг. Я не говорю, что каждый так поступил бы; но что до меня (хоть я и бережливый малый), мне в радость поступить по справедливости с сыном моего брата; и мне в радость думать, что теперь мы поладим, как и подобает таким близким родственникам.

Я ответил ему так же любезно, как только мог; но всё время гадал, что будет дальше и зачем он расстался со своими драгоценными гинеями; ибо что до причины, которую он назвал, — её бы и младенец не принял.

Вскоре он покосился на меня.

— А теперь, — говорит, — услуга за услугу.

Я сказал, что готов доказать свою благодарность в любых разумных пределах, и ждал, ожидая какого-нибудь чудовищного требования. И всё же, когда он наконец набрался смелости заговорить, это было только затем, чтобы сказать мне (вполне справедливо, как я подумал), что он стареет и немного сдал, и что он ожидает, что я помогу ему по дому и в садишке.

Я сказал, что готов помочь.

— Ну, — сказал он, — давай начнём. — Он вытащил из кармана ржавый ключ. — Вот, — говорит, — ключ от лестничной башни в дальнем конце дома. Попасть туда можно только снаружи, потому что эта часть дома не достроена. Зайди туда, поднимись по лестнице и принеси мне сундук, который стоит наверху. Там бумаги, — добавил он.

— Можно мне свет, сэр? — сказал я.

— Нет, — сказал он очень хитро. — Никакого света в моём доме.

— Очень хорошо, сэр, — сказал я. — А лестница хорошая?

— Отличная, — сказал он; а затем, когда я уже шёл: — Держись стены, — добавил он. — Перил нет. Но лестница под ногами великолепная.

Я вышел в ночь. Ветер всё ещё стонал вдалеке, хотя ни единого дуновения не доносилось до дома Шоуса. Темнота сгустилась ещё больше, чем прежде; и я был рад идти, ощупывая стену, пока не добрался до двери лестничной башни в дальнем конце недостроенного крыла. Я вставил ключ в замочную скважину и только повернул его, как вдруг, без звука ветра или грома, всё небо озарилось диким огнём и снова стало чёрным. Мне пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы снова привыкнуть к темноте; и, признаться, я был уже почти ослеплён, когда ступил в башню.

Внутри было так темно, что, казалось, дышать почти невозможно; но я выставил вперёд ногу и руку и вскоре наткнулся одной на стену, другой — на самую нижнюю ступеньку лестницы. Стена на ощупь была из хорошего тёсаного камня; ступени тоже, хоть и несколько крутые и узкие, были из полированной кладки, ровные и крепкие под ногами. Помня слова дяди о перилах, я держался ближе к стене башни и пробирался в кромешной тьме с бьющимся сердцем.

Дом Шоуса был высотой в целых пять этажей, не считая чердаков. И вот, по мере того как я поднимался, мне показалось, что лестница становится воздушнее и как будто светлее; и я уже гадал о причине такой перемены, когда второй проблеск летней молнии пришёл и ушёл. Если я не закричал, то потому, что страх сжал мне горло; если не упал, то более по милости Небес, чем от собственной силы. Дело было не только в том, что вспышка осветила всё вокруг через проломы в стене, так что я, казалось, карабкался вверх по открытым лесам, но и в том, что тот же мимолётный свет показал мне, что ступени были разной длины и что одна моя нога в этот момент находилась в двух дюймах от пустоты.

Вот она, эта великолепная лестница! — подумал я; и с этой мыслью в моё сердце ворвался порыв какой-то злой отваги. Дядя послал меня сюда, конечно, чтобы я подвергся большой опасности, а может быть, и погиб. Я поклялся, что разберусь с этим «может быть», даже если сверну себе шею; опустился на четвереньки и, медленно, как улитка, ощупывая каждый дюйм впереди и проверяя крепость каждого камня, продолжал подниматься по лестнице. Темнота, в сравнении со вспышкой, казалось, удвоилась; и не только это, но мои уши были встревожены, а разум смущён великим переполохом летучих мышей в верхней части башни, и эти мерзкие твари, летя вниз, иногда бились о моё лицо и тело.

Башня, должен заметить, была квадратной; и в каждом углу ступень была сделанa из большого камня особой формы, чтобы соединять пролёты. И вот я подошёл к одному из таких поворотов, когда, ощупывая вперёд, как обычно, моя рука скользнула по краю и не нашла ничего, кроме пустоты за ним. Лестница дальше не вела; послать незнакомца подниматься по ней в темноте — значило отправить его прямиком на смерть; и хотя (благодаря молнии и моим собственным предосторожностям) я был в безопасности, одна мысль об опасности, в которой я мог оказаться, и о страшной высоте, с которой мог упасть, вызвала на моём теле пот, и ноги подкосились.