Kitabı oxu: «Семья после ПТСР. Как стать родителем своей мечты»

Моим родителям

Мы всегда обсуждали, что когда-нибудь я напишу свою книгу – теперь эта мечта сбылась. Спасибо, что так сильно верите в меня.

Моему отцу

О силе твоего присутствия можно судить по чувству опустошения, вызванному твоим отсутствием. Спасибо тебе за то, что научил меня критически мыслить, верить в себя и всегда следовать своему внутреннему компасу.

Моей матери

Спасибо тебе за то, что научила меня жить, любить и слушать. Как писал Джиллиан Стриклэнд, «Богаче меня тебе никогда не стать; ведь у меня была мама, которая читала мне вслух». Спасибо тебе за истории, за то, что ты рассказывала мне свои и слушала мои.

Серия «Психология для тебя»

Robyn Koslowitz

Post-Traumatic Parenting: Break the Cycle and Become the Parent You Always Wanted to Be

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Keller Media, Inc. и Nova Littera.

В оформлении использованы материалы с Shutterstock

Перевод на русский язык Шестакова Александра

Copyright © 2025 Robyn Koslowitz

© Шестакова А.В., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Отзывы

«Эта книга дает стратегию воспитания и развития любому родителю, чья цель – не повторить семейный сценарий. В своей работе Робин Коcловиц затрагивает действительно важную тему: повествуя о своем опыте, она пересказывает личную историю множества людей, помогая читателям сделать выводы и переосмыслить важные вещи. Как говорил поэт Джалаладдин Руми, «мы просто провожаем друг друга к самим себе», и данная книга – подтверждение этому».

Кимберли Шеннон Мерфи, отмеченная наградами каскадерша и автор книги Glimmer: A Story of Survival, Hope, and Healing

«Книга Робин Коcловиц «Семья после ПТСР. Как стать родителем своей мечты» станет настоящим подарком и гайдом для миллионов родителей, чувствующих себя одиноко в воспитании детей под влиянием своих психотравм. В этой совершенно не похожей ни на что работе, полной искренности и научно доказанных методов, родители смогут найти для себя верное направление для дальнейших действий. Чтение этой книги не просто даст представление об исцелении; описанные эмоциональные рассказы и работающие стратегии действительно работают как самотерапия. Мудрые слова автора являются противоядием от самоизоляции в своих переживаниях и даже стыда, который зачастую испытывают родители с травмой, и ясно показывают, освещая путь, как именно создать связь между вами и вашим ребенком; тем самым помогая вам стать тем родителем, которым вы мечтаете быть».

Тамар Чански, PhD, автор книг «Освободитесь от тревоги» и «Освободите вашего ребенка от тревоги»

«Книга Робин Коcловиц наконец-то привлекает внимание к последствиям психологической травмы и то, как она влияет на воспитание детей и на них самих. Идеально подходит для тех родителей, которые беспокоятся о том, что их травма может негативно сказаться на их детях, которым трудно сказать “нет”, или которые считают, что должны быть идеальными родителями во всем. Коcловиц стремится положить конец последствиям травмы, передающейся из поколения в поколение».

Янина Фишер, PhD, автор книг «Исцеление фрагментированных личностей переживших травму» и «Трансформация травмы».

«Это именно та книга, которую я ждала! В ней содержатся именно те правильные слова и рекомендации, в которых нуждаются родители, пережившие травмирующие события, поскольку они зачастую стремятся проявить себя наилучшим образом в заботе о своих детях. Робин Коcловиц написала книгу, доступную для широкого круга читателей, открывающую глаза на многие вещи, вдохновляющую к изменениям. Она делится собственной историей, тем самым помогая другим людям найти в ней решение своих проблем; те, кто пытается изменить привычный образ жизни, смогут найти в этой книге принятие, толкование тех или иных ситуаций, а также нащупать верное направление».

Дебора Корн, доктор психологических наук, клинический психолог и специалист по психологическим травмам; соавтор книги Every Memory Deserves Respect: EMDR the Proven Trauma Therapy with the Power to Heal

«Если вы получили психологическую травму, эту книгу обязательно нужно прочитать. Данная работа – это жизненно важный ресурс, который помогает родителям превращать свои трудности в силу и единение».

Николь Амоял Пенсак, доктор философии, PMH-C, клинический психолог и автор книги Rattled: How to Calm New Mom Anxiety with the Power of the Postpartum Brain

«Семья после ПТСР. Как стать родителем своей мечты» – действительно невероятная книга. Я был поражен тем, как она произвела на меня совершенно неожиданное впечатление; особенно оно выразилось в том, что это вызвало эмоции и переживания, связанные с тем, что я являюсь и родителем, и теперь уже взрослым ребенком травмированных родителей. Во время чтения бывали моменты, когда меня переполняли слезы, поскольку я чувствовал, что становлюсь все более сострадательным к своим детям, своим родителям и – что тяжелее всего признать – к самому себе. После прочтения этой книги я понял, что чувствую себя более открытым для размышлений о том, как пережитые события в прошлом влияют на воспитание наших детей; для меня и моих пациентов это означает понимание самих себя в более широком контексте окружающей среды».

Марк Б. Борг, PhD автор книги «Don't Be A D*ck».

«Воспитание детей в действительно благоприятных условиях требует больших усилий! Трудности становятся особенно очевидными, когда родители сами пережили травмирующие события в детстве или в юности. В своей книге Робин Коcловиц подробно объясняет, как родители могут проработать свои страхи, чтобы стать более эмоционально отзывчивыми и открытыми для своих детей. Доступным языком она объясняет, как по-разному может проявляться воспитание под влиянием травмирующих событий, а затем предлагает практические исполнения стратегии по избавлению от привычного поведения. К сожалению, проблемам родительства не уделяется достаточного внимания в области психического здоровья, но «Семья после ПТСР. Как стать родителем своей» восполняет этот пробел».

Сэнди Макклоури, PhD, дипломированная медсестра, член Американской академии медсестер, автор нового исследования детских темпераментов и почетный профессор Нью-Йоркского университета.

«В книге «Семья после ПТСР. Как стать родителем своей» Робин Коcловиц предлагает практичную стратегию воспитания для родителей, столкнувшихся с последствиями пережитого, но мечтающих построить твердое и доверительное будущее со своими детьми. Психолог обращается непосредственно к тем родителям, которые страдают от ран прошлого, предлагая рекомендации, которые основаны как на сострадании, так и на экспертности автора. Ее подход выходит за рамки обычных родительских советов и направлен на удовлетворение индивидуальных и часто упускаемых из виду потребностей родителей, переживших травмировавшие их события.

Опираясь как на свой личный опыт, так и опыт работы детским психологом, Коcловиц делится мыслями, которые помогают родителям не только осознать последствия своей травмы, но и превратить эти трудности в сильные стороны. Эта книга по-настоящему меняет правила игры: из нее можно узнать о действенных инструментах, призванных помочь родителям обрести радость, здоровую привязанность и прочные, полные энергии связи со своими детьми.

Если вы когда-либо чувствовали себя обремененным своим прошлым и сомневались в своей способности быть родителями по-другому, «Семья после ПТСР. Как стать родителем своей мечты» можно сравнить с доступной поддержкой, которая нужна вам, чтобы наконец выйти из семейного сценария и стать тем родителем, которым вы всегда хотели быть. Эту книгу должен прочитать каждый родитель, готовый к переменам в своей жизни и обретению надежды на лучшее. Это та самая книга, которую ждали все современные родители».

Шимон Рассел, лицензированный клинический социальный работник

То, что мы пережили в детстве, влияет на то, как мы воспитываем наших собственных детей. А для людей, переживших травматичные события, их отголоски могут быть особенно разрушительными. Психолог Робин Коcловиц доступно объясняет связь между нашим прошлым и действиями в настоящем и предлагает конкретные и действенные рекомендации, которые помогут родителям предстать перед своими детьми в таком образе, который соответствует их глубочайшим ценностям. В этой книге дается объяснение того, почему травма может быть скрытым фактором ваших проблем в родительстве, и, что более важно, что с этим делать. Я настоятельно рекомендую эту практичную книгу всем родителям, которые хотят предать забвению свое травмирующее прошлое и перейти к большему пониманию и более доверительным отношениям со своими детьми».

Эйлин Кеннеди-Мур, PhD, автор подкаста «Дети спрашивают доктора Френдтастика».

Введение

• Переживаете ли вы за своих детей, потому что им не повезло с вами как родителями?

• Вы росли, считая себя ленивым, незамотивированным или глупым, и теперь задаетесь вопросом, как можете быть достойным родителем?

• Наблюдаете ли вы за тем, как другие родители поддерживают близкие, дружные, радостные отношения со своими детьми, и отчаиваетесь, что у вас так не получается?

• Чувствуете ли вы себя опустошенным из-за хаоса в доме?

• Вините ли себя за то, что иногда злитесь или разочаровываетесь в своих детях?

• Вам стыдно за то, как общаетесь со своими детьми?

• Считаете ли вы, что кто-то другой был бы лучшим родителем для ваших детей?

• Вы ставите перед собой цели и ценности семьи, которые отличаются от семейного сценария, и обнаруживаете, что не можете им соответствовать?

• Вы ловите себя на том, что думаете: «Я никогда не буду воспитывать своих детей как мои родители», а затем начинаете кричать, угрожать, отвергать, критиковать или наказывать – в точности как это делали они?

• Вы смотрите на других родителей, которые, как кажется, очень хорошо справляются, и молча спрашиваете себя, что с вами не так?

Если вы ответили «да» на любой из этих вопросов, вы не одни. Я была на вашем месте. вы – не ярлыки, которые на вас навешивает общество. вы не ленивы, не глупы и не являетесь никчемным или бесполезным человеком. На самом деле, ваша психологическая травма сделала вас исключительным и невероятным человеком. Как только вы поймете, что травма является всего лишь невидимым фактором, который порождает эти страхи, вам будет намного легче справиться с ними и стать тем родителем, которым вы всегда мечтали быть.

Я помогла сделать это сотням родителей. Потому что сама преодолела этот путь. Мою историю можно рассказать в четырех частях.

Часть I
Травма потери

Травма потери – это то, чего у меня не было, потому что я выросла с болезненным и хрупким родителем. Я самая младшая из четверых детей, и, к тому времени, когда мне исполнилось пять лет, трое моих старших братьев уже начали свою самостоятельную жизнь. В каком-то смысле я росла единственным ребенком в семье.

У моего отца было очень тяжелое заболевание сердца, о котором я знала с тех пор, сколько себя помню. Первый эпизод случился с ним, когда мне было пять лет. Я хорошо помню этот случай, потому что долгие годы считала, что он произошел по моей вине. До того момента отец был физически сильным мужчиной. Он любил брать меня на руки и сажать на холодильник. Однажды, во время игры, когда я снова оказалась на холодильнике, он схватился за грудь. Это было начало: поездка в больницу, постановка диагноза и годы наблюдения у врачей.

Вплоть до его смерти мои родители находились в постоянном стрессе. Несмотря на то, что они были отзывчивыми и преследовали только благие намерения, я всегда чувствовала давление с их стороны: во-первых, они должны мной гордиться, во-вторых – я никогда не должна расстраивать отца. Я знала, что если он рассердится, то схватится за грудь, что страшно всех пугало. Я также знала, что, когда ты живешь с человеком, страдающим хроническим заболеванием, остальные члены семьи заняты тем, чтобы он чувствовал себя хорошо, и пытаются справиться самостоятельно со своими тревогами. Не то чтобы моя мама была эмоционально незрелой; она была замечательной матерью. Она усердно работала, чтобы увеличить семейный доход, и очень внимательно относилась к моим потребностям, но она чересчур сильно беспокоилась и защищала меня еще до болезни моего отца, и в ее жизни не было возможности находиться в других стрессовых ситуациях. Таким образом, я упустила опыт познания окружающего мира, который могли попробовать другие дети (иногда терпя и поражение, ведь это тоже часть жизни), потому что я знала, что не могу позволить себе заставить ее волноваться.

Следовательно, многие ключевые события детства попросту не произошли со мной, хотя мне казалось, что моя жизнь была нормальной, и я в основном испытывала счастье. Например, я никогда не играла с другими детьми. Я никогда не ходила на детские площадки, меня не учили многим видам спорта или игровым навыкам, которые были у детей моего возраста. Вместо этого, в четыре года я научилась самостоятельно читать. Поэтому, когда другие дети моего возраста играли на улице, я лишь удваивала свои навыки в том, что я уже умела хорошо делать. Я была очень занята своими куклами, книгами и фантазиями. Я была тем самым ребенком, который приносил книгу в школу почитать на перемене – да, у меня были друзья, но книги были моей зоной комфорта. вы же знаете, что происходит с ребенком, который приносит книгу в школу и читает в перерывах между занятиями? В начальной школе это более или менее терпимо. В средней школе это превращает вас в мишень для насмешек вас.

Знакомо ли вам это? За годы своей практики я услышала много историй о травме, которую наносит потеря не только кого-то, но и чего-то важного для нас. Молодые женщины, которые в школьные годы опаздывали на учебу из-за того, что у них не было ответственных родителей, которые могли бы разбудить их, одеть и накормить их младших братьев и сестер и проводить в школу. Взрослые, которые помнят, как в детстве им было стыдно носить грязную или старую одежду, потому что взрослые не могли о них позаботиться. Дети, над которыми насмехались из-за акцента их родителей-иммигрантов, из-за бедности, из-за инвалидности. Травма – это не только то, что произошло, но также и то, что не случилось.

Раз в несколько месяцев к нашему дому подъезжала машина скорой помощи. Моего отца клали в машину, и мы вместе с мамой ехали в больницу. Он постоянно ездил к врачам, потому что думал, что у него сердечный приступ или что таблетки нитроглицерина не действовали. Приступы у отца всегда были неожиданными, поэтому нанять для меня няню не представлялось возможным. Поскольку моя мать не хотела оставлять меня дома одну, а я была застенчивым и замкнутым ребенком, я не хотела пережидать эти кризисные моменты у соседей. Поэтому я сидела вместе с мамой в стерильных, переполненных больницах Нью-Йорка, делая домашнее задание или поглощая книгу за книгой. Помню, как в пятом классе учительница отчитывала меня за мой почерк: «Милая, ты так красиво пишешь, но таким небрежным почерком! Это все равно, что получить красивый подарок, завернутый в мусорный мешок. Не проявляй к себе такого неуважения». Мне и в голову не пришло рассказать учительнице, что я писала сочинение на коленях в машине скорой помощи, я просто опустила голову от стыда и пообещала исправиться.

Были ли вы, как и я, привлечены к ответственности за последствия вашего травмирующего события учителями, которые хотели как лучше, но в итоге еще больше травмировали? Затрудняет ли этот прошлый опыт взаимодействие с учителями ваших детей?

Часть II
Переломный момент

Так проходили месяцы и годы. Затем, когда мне исполнилось шестнадцать, все изменилось. К тому времени мой отец действительно чувствовал себя лучше: он принимал новые лекарства, его работа стала менее стрессовой, потому что у него появился партнер по бизнесу. Мою мать повысили до руководящей должности, и в целом в семье стало больше денег. А я отучилась на спасателя и по выходным работала им в местном YMCA¹, а также инструктором по плаванию.

И вот однажды я проснулась в два часа ночи от крика матери. Я побежала в спальню родителей. Мой отец сидел на кровати. Что-то в нем было неправильным, будто это не мой отец, а его восковая копия. Он был без сознания. Он не дышал. В одной руке он держал свои таблетки нитроглицерина, а в другой – телефон: вероятно, он пытался позвонить в 911. На курсах меня учили искусственному дыханию, но на долю секунды я застыла, потому что делать отцу искусственное дыхание было как-то интимно и странно. От него плохо пахло. Я была в растерянности. Должна ли я была сделать три глубоких вдоха и тридцать надавливаний, или же два глубоких вдоха и двенадцать надавливаний? Я взяла себя в руки и начала делать ему сердечно-легочную реанимацию, крича маме в перерывах между вдохами, чтобы она вызвала скорую помощь.

Самым трудным было искусственное дыхание рот в рот. Я помню вкус губ моего отца и ощущение резиновости его кожи, что, как я теперь знаю, означало, что он уже некоторое время был мертв. Но я продолжала попытки вернуть его к жизни. Безуспешные. Когда приехала реанимация, им пришлось буквально оттаскивать меня от его тела, потому что им нужно было провести дефибрилляцию. В конце концов, они сдались. Я помню, как я кричала им, чтобы они не останавливались. Но было уже слишком поздно.

На похоронах все говорили о том, что я делала ему искусственное дыхание в попытках его спасти и как сильно он меня любил. Один из родственников назвал меня героем, и мне захотелось закричать: «Неправда!» Ведь я не спасла его, а потерпела неудачу.

Какова ваша история переломного момента? Был ли в вашей жизни хоть один случай, связанный с травмой, на который вы бы четко смогли указать? (Если бы ваша жизнь была фильмом, в этот момент заиграла бы музыка саспенса).

Часть III
Посттравматическое стрессовое расстройство

Вскоре у меня начались флешбэки. Они были не совсем обычными, потому что содержали как слуховые, так и тактильные составляющие; более привычные нам воспоминания – визуальные, сравнимые со сценой из фильма, наложенной на то, что вы видите в настоящий момент. (Мне приходилось лечить пациентов, переживших ДТП, они продолжали вновь и вновь переживать автомобильную аварию в своей голове). Затем возникает воспоминание такой силы и надрыва, что вы оказываетесь в альтернативной версии реальности, прямо как в известной истории о ветеране войны во Вьетнаме, который застрелил свою жену после того, как услышал шум машины, потому что он подумал, что вернулся на войну и принимает на себя вражеский огонь.

Воспоминания часто приходили ко мне в школе, а иногда и в моменты, когда я была на работе. Школа была наиболее триггерным местом, потому что через какое-то время после смерти отца у девочки из моей школы случилась аневризма. Я была единственным человеком, который понимал, насколько опасной была ситуация. Помню, как умоляла преподавателя пойти в учительскую и вызвать скорую, а когда она застыла в ужасе, не зная, что делать, я буквально подтолкнула ее к кабинету. Хоть я и работала спасателем, но у меня не было серьезной подготовки по жизнеобеспечению: все, что я могла сделать, это пощупать пульс той девочки, убедиться в том, что она дышит, и дождаться врача. Я все еще помню то чувство одиночества, когда оказалась единственным человеком, который понял, что она умирает. Ее глаза были пусты, как у моего отца.

Эти два происшествия смешались в моей голове: я могла сидеть на уроке химии и изо всех сил пытаться слушать учителя, как вдруг у меня могли возникать флэшбеки. Помню, как подумала: «О нет, опять», и заметила, что все остальные сидели на уроке, как обычно, в то время как я нахожусь в этой альтернативной реальности. Я чувствовала, как мои руки сжимают грудь отца, как у меня возникало это ужасное ощущение резиновости его кожи. Я чувствовала вкус его дыхания у себя во рту. Флэшбеки могли длиться от нескольких секунд до пятнадцати минут; обычно они были незаметны для окружающих, но иногда мои переживания бросались в глаза. Как-то раз моя подруга сильно расстроилась. Меня снова одолевали воспоминания, и она закричала на меня:

– У тебя постоянно одно и то же! Ты выпадаешь из реальности, и это действительно выглядит страшно и странно, и люди думают, что ты умственно отсталая, ну сколько можно? Меня это пугает, тебе нужно остановиться.

Я думала, что сошла с ума, потому что мои флэшбеки действительно можно было описать словом «иммерсивные». Если бы они были просто визуальными, я, вероятно, подумала бы, что переживаю воспоминание заново. Но то, что переживала я, казалось очень реальным. По ощущениям это можно сравнить с каким-нибудь крутым фильмом в формате виртуальной реальности. Забавно, что в ту самую ночь меня разбудил звук сирен, хотя, когда умер мой отец, их не было, потому что машина скорой помощи приехала посреди ночи. На дорогах было пусто. В моей голове не было образа мчавшейся по улице машины скорой помощи с ревущей сиреной, но этот звук стал ассоциироваться у меня со смертью отца, с падением в обморок той девочки и с моими неудачными попытками спасти жизнь.

Единственное, что приходило в голову по поводу моего состояния, это думать о том, что у меня шизофрения, потому что в семье был дальний родственник, страдавший этим расстройством. Он иногда бывал у нас в гостях, поэтому я могла наблюдать его поведение в непосредственной близости. Я также была волонтером в доме престарелых, где в числе постояльцев были люди с деменцией и психическими отклонениями.

Рядом со мной никого не было – ни родственников, ни учителей – которые могли бы подсказать, что делать. Со стороны казалось, что со мной все в порядке, но никто не знал о моих флэшбеках. После смерти одноклассницы в школу пригласили нескольких консультантов по кризисным ситуациям, чтобы они поговорили с учениками. Во время беседы консультантка не заметила мое ПТСР, хоть я и рассказала, что страдаю от флэшбеков. В прошлом я описывала эти вспышки как сны, потому что не находила других слов для их объяснения. В моей школе работала психолог, но у нее не было базового высшего образования по психологии, поэтому она предложила мне помолиться, чтобы изгнать демонов из своей головы, она твердо верила в силу позитивного мышления. Школьный психолог действительно пыталась помочь мне, но продолжала верить в то, что «разум превыше материи», как и многие неосведомленные люди, не понимающие, что такое психологическая дисфункция. Поэтому я сама старалась наладить повседневную жизнь: ложилась спать раньше, правильно питалась, старалась вести дневник, где записывала позитивные мысли. Она возложила на меня ответственность за выздоровление, но, как бы я ни старалась, ничего не менялось, и я вновь почувствовала себя неудачницей. Почему эти флэшбеки не могут просто исчезнуть?

Я пыталась отчаянно притвориться, что со мной все в порядке. Мне было очень жалко свою маму: она только что потеряла мужа, а теперь еще и ее дочь шизофреничка. Это огромное чувство вины было самой тяжелой из всех эмоциональных травм того периода жизни, потому что оно делало меня ответственной за чужую душевную боль. Как я могла так подвести свою мать? Я была светлым пятном в ее жизни, она возлагала огромные надежды на мое будущее. У нас был общий интерес к психологии, и я собиралась учиться по этой специальности, стать хорошей женой и матерью. Если бы я сошла с ума, все эти мечты бы развеялись, и моей маме пришлось бы вечно заботиться о душевно больной дочери.

По правде говоря, мама смогла бы помочь мне справиться со всем этим. Если бы я доверилась ей, она обратилась бы за помощью к нужным людям: у нее были на примете коллеги и друзья, работавшие психологами. Но я никогда ничего не рассказывала ей, и постоянно делала все, чтобы скрыть свои переживания. Я помню, как впивалась ногтями в ладони, чтобы избавиться от флешбэков, потому что не хотела, чтобы мама это заметила. Я просто надеялась, что смогу позволить ей как можно дольше жить в иллюзии, что у нее нормальная дочь.

Часть IV
Все исследования – это поиск себя

Меня всегда интересовала психология, потому что моя мама работала школьным психологом. Я часто слушала, как она использовала те или иные терапевтические техники в работе с учениками и задумывалась над тем, что хотела бы изучить действие этих техник, и, возможно, изобрести свою. Теперь я знаю, что все исследования заключаются в поиске себя. Сама того не осознавая, я встала на путь исследований, чтобы разобраться в важном вопросе: как обеспечить детям нормальное детство, если у родителя его не было? И каждый важный шаг, который я делала – например, делая выбор, какие дети были бы мне интересны в консультировании, в каких медучреждениях я бы хотела работать, у каких исследователей и профессоров я бы хотела учиться – все это я делала, пытаясь ответить на этот вопрос.

Впервые я узнала о ПТСР в студенчестве. Я помню, как подняла руку во время лекции и спросила профессора:

– Простите, это случается только с ветеранами Вьетнама?

Он ответил:

– Ну, нет, посттравматическое стрессовое расстройство может быть результатом любого переживания, когда вы чувствовали, что были близки к смерти, или были свидетелем смерти.

Именно тогда я поняла: «О, оказывается у меня именно это». В то время ПТСР не было исследовано так тщательно. Теперь я знаю, что существует гораздо больше причин, вызывающих ПТСР, помимо смерти, хотя то определение профессора идеально подошло мне.

Вот тогда-то я и обратилась за помощью по поводу своего состояния. Я пошла в университетский психологический центр, и их консультант проходил подготовку по «новому странному методу» (насколько я помню, она так это описывала). Меня лечили при помощи очень ранней формы десенсибилизации и переработки движений глаз (ДПДГ), когда она просто называлась десенсибилизацией; тогда еще не было достаточно исследований для ПДГ. Это действительно помогло мне улучшить состояние, потому что позволило мне вернуться в прошлое, исследовать его более глубоко и отделить физические ощущения от визуальных воспоминаний. Более того, эта техника позволила мне более полно ощутить свое тело, понять, что происходило во время флэшбэка, и осознать, что было на самом деле.

Даже та терапевт, которая проводила лечение от ПТСР, не решалась поставить мне этот диагноз. Помню, я спросила ее об этом, и она сказала:

– Вы просто слишком продуктивна. Люди с посттравматическим стрессовым расстройством – это не отличники, которые всегда заняты, учатся по двум специальностям и работают полный рабочий день. У вас был травмирующий опыт, и нужны навыки, чтобы вам стало легче, вот и все.

Конечно, теперь мы знаем, что признаки гиперфункционирования часто идут рука об руку с ПТСР; на самом деле, существует множество очень продуктивных, но вместе с тем очень травмированных людей. Иногда травма учит нас быть более независимыми, продуктивными и мотивированными, чем все остальные. Но за этой продуктивностью и суетой скрывается много боли.

Я называю такой образ жизни «плавающей уткой». На первый взгляд, утка кажется безмятежной, когда она плывет по воде; но в то же время утиные лапки безостановочно гребут. Она прилагает огромные усилия, чтобы казаться идеальной на поверхности. Я была той самой уткой – внешне я выглядела идеально. Согласно определению успеха по Фрейду – любить и работать – я была совершенна. Но на самом деле мои ноги бешено «крутили педали», чтобы никто не смог заподозрить, что я сумасшедшая.

Узнали ли вы себя в тех самых очень продуктивных, гиперфункционирующих людях? Удивляются ли окружающие тому, как много вы можете сделать за один раз? вы когда-нибудь задавали себе вопрос, как же можно быть таким травмированным, если вы такой умелый и способный?

Поняв, что такое ПТСР, я научилась определять, когда выпадала из реальности. Я также узнала много о себе и о том, что научилась диссоциации, а именно: отключаться от происходящего и уходить так глубоко в себя, что кажется, будто тебя нет в этом мире. Именно по этой причине я получала отличные оценки в школе, несмотря на то, что все это время жила с травмой потери, а затем и с травмирующим событием, связанным со смертью отца. Именно по этой причине во время учебы на бакалавриате (который я закончила за два года, а не за четыре) я вышла замуж, родила первого ребенка, а затем сразу поступила не просто в магистратуру, а на одну из самых престижных программ в стране. Даже сегодня я могу оказаться в самой сложной ситуации, и буду спокойна как удав. Но воспитывать детей таким образом нельзя.

Я начала догадываться, что мое ПТСР повлияло на то, как воспитываю своих детей, когда моей старшей дочери исполнилось пять лет (возможно, это не случайно, ведь в мои пять лет начал болеть мой отец). Я уже училась в аспирантуре и сотрудничала с Сэнди Макклоури, блестящим специалистом по детскому развитию и по-настоящему мудрой женщиной в отношении воспитания детей. Я была по-настоящему счастлива работать над нашими совместными исследованиями. У меня было много дел и дома, и на работе.

Это было утро, когда моя дочь должна была впервые пойти в детский сад. Я проделала все необходимые ритуалы «первый раз в детский сад»: собрала ей рюкзак, сфотографировала на память, проводила до автобуса. Когда она садилась в него, я крикнула ей вслед:

– Хорошего дня. Даст бог, увидимся позже.

И тогда я подумала: «А если Бог не захочет, я ее больше не увижу». Я вошла в дом, и у меня случился приступ паники. Я замерла, села за кухонный стол. Я должна была отвести своих мальчиков-близнецов к няне. Мне нужно было сесть в автобус, добраться до работы и передать Сэнди очень важные документы с данными. Тем не менее, я продолжала сидеть за кухонным столом, застыв на месте. Я была в совершенно подавленном состоянии, в приступе паники. Я едва могла говорить. И я тихо сказала мужу:

– Напиши офис-менеджеру в Нью-Йоркский университет, что я не приду. Я заболела. Отвези детей к няне.

И я буквально весь день просидела, не двигаясь, за кухонным столом, пока приступ паники не прошел. Помню, я подумала: «Это нелепо. Мне нужно встать. Пойду-ка я приготовлю себе чашечку кофе. По крайней мере, если я дома, надо что-нибудь постирать».

У меня в голове как будто было два «я». Одна из них умоляла: «Вставай. Сделай что-нибудь. Начни наконец двигаться». А другая говорила: «Оставайся на месте». А потом это прошло, внезапно я почувствовала себя хорошо.

Но я знала, что глубоко в моей душе что-то не так. Именно тогда я поняла, что то, с чем имею дело, влияет на воспитание моих детей. А потом я поставила точку; решила больше не вспоминать об этом инциденте. Для меня это было слишком тяжело.

Много лет спустя, когда моему второму сыну было около десяти, он сказал мне, что ему не нравится, когда «я незаметно для себя ухожу в себя». К тому времени я думала, что уже давно справилась со своими флэшбеками. Его слова пробудили в моей памяти критику школьной подруги, которая много лет назад сказала нечто очень похожее. Я поняла, что больше не смогу целенаправленно уходить в себя: передо мной стояла реальная проблема, которую нужно решить. Но что я могла с этим сделать? Я знала, что диссоциация – это не есть хорошо, но я также понимала, что это моя стратегия преодоления травмирующих событий. По ощущениям было так, будто сын говорил мне, что, несмотря на мой рост в метр пятьдесят, жизнь была бы лучше, если бы я была ростом метр восемьдесят и могла доставать до всего, что лежит на верхней полке. Я думала, что ничего не могу с этим поделать. Должна ли я была снова прожить тот день и прочувствовать все заново? Точно нет, это было бы невыносимо.

Оставила ли ваша травма психологические шрамы, такие как панические атаки, сильная тревожность или бессонница, которые мешали повседневной жизни раньше и в настоящее влияют на воспитание ваших детей? Научила ли травма определенным навыкам преодоления трудностей, таким как диссоциация, которые мешают вам поддерживать желаемые отношения с детьми?

Некоторое время спустя я проводила предписанные судом занятия по воспитанию детей в рамках своей стажировки на аспирантуре. Данные занятия были рассчитаны для родителей, чьи дети проявляли деструктивное поведение. Идея данной программы была очень прогрессивной: вместо того, чтобы криминализировать детей и их проблемы, лучше научить их родителей инструментами, которые помогут детям понять свои эмоции, приводящие к плохому поведению. Родители с занятий были из разных социально-экономических групп, и это не был тот типаж родителей, которые жестоко обращались со своими детьми. Поэтому я была удивлена, когда в середине первого урока одна женщина подняла руку и спросила:

– Откуда мне знать, что такое нормальное воспитание? Я знаю, что у меня не было нормального детства, которое показывают по телевизору. Как я могу дать своим детям стабильное детство, когда в моей жизни сплошной хаос?

В тот момент я захотела отказаться от участия в этой программе. Я спросила у собравшихся:

– Сколько человек в этом зале чувствуют то же самое? Потому что мне это тоже знакомо.

Я огляделась: подняли руки все. И тогда мы начали делиться своими историями: травля, социальная изоляция, жестокое обращение, родители, отбывавшие наказание в местах заключения, токсичная обстановка дома. Никто из родителей не понимал, что за многими проблемами в воспитании кроются их личные душевные травмы. На самом деле, несмотря на то, что у каждого был свой травмирующий опыт, родительство приводило к похожему ощущению растерянности, незащищенности и безнадежности.

Я полностью понимала это состояние. Воспитание детей было для меня очередным пунктом в списке дел. Я была мастером своего дела, хорошо рассказываю сказки, умею играть с детьми, но играя со своими детьми, я не чувствовала той глубокой связи, которой мне бы хотелось – больше казалось, что я играю со своим пациентом в клинике. Я организованно готовилась к ужину, приему ванны и отходу ко сну, но я не была настоящим родителем. Я выглядела спокойной, но не поддерживала связь. Сейчас я вижу себя в те годы как утку на поверхности воды, внешне выглядящую спокойной, но вместе с тем скрывающую хаос.

Вскоре после того занятия я приняла решение, что буду специализироваться на терапии, основанной на информированности о психологических травмах, чтобы сосредоточиться на консультировании как родителей, так и детей. Я осознала, что навыки совладания, которые я использовала, чтобы справиться со своей собственной травмой, мешали моему родительству: для этого я проделала работу по принятию и переосмыслению травмировавших меня событий.

Последнее предложение может показаться ерундой, но на полное восстановление у меня ушло более десяти лет интенсивной терапии, саморефлексии и ведения дневника. Это было похоже на тренировку в фильмах про Рокки – где он превращался из неудачника, объекта травли, потерявшего форму человека в победителя, чемпиона и героя. Проходить эти изменения сравнимо с настоящей пыткой, и в процессе вы не знаете, какой будет отдача, и будет ли она вообще. вы просто знаете, что это путь, который должны пройти.

Я часто говорю своим клиентам, что воспитание детей – это зеркало, карта и мотиватор, которые справиться с травмой. То, как я общалась со своими детьми, было похоже на зеркало, которое позволяло мне увидеть, как травма повлияла на меня. Изучение того, как стать лучшим родителем, стало для меня и моих детей картой, указывающей путь к здоровым отношениям. А непосредственно воспитание детей стало для меня мотивацией преодолеть дискомфорт, связанный с травмой, и освоить новые навыки и привычки ради моих детей.

Я поняла, что мне нужно преодолеть свое «выпадание из реальности», чтобы больше помогать своей семье. Теперь я могу быть включенной в момент, когда мои дети начинают капризничать или мой стресс начинает усиливаться. Я разобралась с инструментами преодоления стресса, которые помогают лично мне, и поняла, что если уменьшу свой уровень стресса до того, как мои дети вернутся домой из школы, то он никогда не достигнет критической точки. Я научилась определять скрытые мотивы своего поведения и способы того, как именно собираюсь взаимодействовать с каждым из своих детей по отдельности, чтобы все могли ощущать надежную привязанность. Я научилась качественному общению со своими детьми. И самое главное, я научилась избавляться от стыда и вины за все подряд и не воспитываю своих детей так, как воспитывали меня.

Несмотря на то, что у меня все еще бывают флэшбеки, я знаю свои триггеры, могу распознать их появление и убедиться, что они не влияют на мою коммуникацию с детьми. Больше всего я горжусь тем, что теперь могу быть родителем в соответствии со своими ценностями; у меня глубокие, значимые отношения со всеми своими детьми, и я смогла помочь тысячам родителей достигнуть того же.

Добро пожаловать в Сообщество травмированных родителей

Если вас заинтересовала моя история или когда-либо у вас возникала мысль, что вы сломлены, ущербны или просто не «нормальны», значит, вы нормальны в нашем Сообществе. У всех его членов тоже были такие мысли.

Дело в том, что буква «Р» в «ПТСР» означает расстройство; любое расстройство подразумевает некую дисфункцию. Я осознаю, что ПТСР – это часть меня, и это то, как функционирует мой мозг, а не то, как нарушается его функционирование. Я живу с этим достаточно давно и просто привыкла к своему способу взаимодействия с миром. Ровно точно так же я знаю, что у меня очень чуткий сон: я ничего не могу с этим поделать. Тем самым, моя «дисфункция» на самом деле является моей суперсилой: ведь теперь, вместо того, чтобы избегать особенностей своего восприятия мира, я могу принять себя такой, какой являюсь на самом деле.

Я также осознала, что, к сожалению, не могу отключить свои триггеры навсегда или заставить их не срабатывать. Я могу их приручить, управлять ими, справляться с ними, но не могу удалить их хирургическим путем.

Наконец, я поняла, как важно заботиться о себе. Я нашла радость в движении и в выбросе адреналина, который сопровождают физические нагрузки. И я вижу, что мои дети действительно увидели во мне изменения. Осознав свою травму, я отстала от себя, а воспитание детей перестало быть работой и превратилось в построение крепких отношений. Также исчез и мой перфекционизм: у меня больше не было потребности каждый вечер ставить галочки в «правильном способе ведения дел». Более того, у меня больше не было сильной усталости, потому что теперь буквально все приносило мне удовольствие.

В этой книге мы вместе постараемся помочь вам прийти к подобному восприятию себя и окружающей вас обстановки. Я собираюсь подробно рассказать о том, что такое травма и как она влияет на наше глубинное представление о том, кто мы есть. Цель не состоит в том, чтобы заставить вас чувствовать себя хуже, а в том, чтобы определить отправную точку исцеления. Нет ничего страшного в том, что вы травмированы, потому что травма может быть преобразована в суперсилу, которая заключается в росте личности и мудрости.

Существует древнее японское искусство, которое называется кинцуги – это искусство реставрации разбитых керамических изделий, которое заключается в их соединении в единое целое и наложении на них золота. Готовое изделие выглядит потрясающе красиво и гораздо более ценно после того, как оно было разбито, а затем восстановлено. Легенда гласит, что изделие кинцуги нельзя разбить заново по первоначальным трещинам, потому что после восстановления оно намного прочнее. Такая концепция всегда была мне близка; именно по этой причине у меня в офисе висит картина на тему кинцуги. Травма – это то же самое: мы разбиты вдребезги, но когда мы берем себя в руки, становимся чем-то более ценным в окружающем нас мире.

Как читать эту книгу

«Я начинаю каждое свое утро с таких добрых родительских намерений, а ложусь спать, испытывая стыд и сожаление», – в какой-то момент говорит каждый родитель, переживший травмирующее событие в той или иной форме. Травма звучит как некий нанесенный урон: ведь, говоря вслух, что мы травмированы, в ответ мы можем почувствовать себя бракованным товаром или сломанной куклой, продающуюся за полцены. Но травма вовсе не означает вашу неспособность в чем-либо: это означает лишь то, что определенные психические процессы мозга были перестроены, и вам нужно восстановить их для воспитания своих детей. Моя книга именно об этом: я здесь для того, чтобы дать вам те инструменты, которые я создала на основе лучших исследований в области травматизации и воспитания детей. Я поделюсь десятками историй людей, которых я консультировала, чтобы вы смогли найти в них себя. Я верю в то, что хорошо написанная детская сказка действительно может рассказать нам все, что нужно знать о мире, о наших собственных проблемах и борьбе с трудностями: вот почему вы прочтете много отсылок к фильмам, ведь они дают полезные примеры универсальных проблем, с которыми мы сталкиваемся. Я видела, как моя терапия давала свои плоды каждый день в терапевтической практике с клиентами, в онлайн-сообществе травмированных родителей, а также в моем личном опыте родительства.

Представьте, что вы могли бы воспользоваться всеми психологическими ресурсами, которые использовали, чтобы справиться со своей травмой – все ваши когнитивные способности, которые используете для накручивания себя, весь эмоциональный интеллект, при помощи которого угождаете окружающим, все напряжение, растрачиваемое впустую во время вспышек гнева, и все умение сдерживаться, направленное на то, чтобы терпеть, – и направили всю эту энергию на воспитание детей. Представьте, что, ложась спать, вы чувствуете, что дети взяли лучшее от вас, а не то, что от вас осталось; что дети чувствуют себя увиденными, услышанными и эмоционально связанными с вами. Представьте, что внутренний хор «Ты ужасный родитель, ты поступил неправильно, ты неудачник» превращается в восторженную толпу, скандирующую: «Оскар за воспитание детей вручается… вам. За вашу невероятную целеустремленность, трудолюбие и успехи!»

Если вы когда-нибудь пробовали читать книги о воспитании детей и чувствовали себя неполноценным, пристыженным и виноватым, или казалось, что вы абсолютно все сделали неправильно, то вы не одни: я чувствовала ровно то же самое. Дело не в том, что советы, содержащиеся в книгах, вредны – все современные методы осознанного воспитания детей крайне ценны; дело заключается в том, что мы не сможем последовать всем этим замечательным советам, пока не поймем, как наша травма пересекается с воспитанием детей и влияет на нашу жизнь. Другими словами, нам нужно разобраться в себе, чтобы быть готовыми предоставить нашим детям – независимо от их возраста – наилучшие шансы на здоровую взрослую жизнь.

В первой части книги я объясняю, почему травма ограничивает нашу способность быть родителями своей мечты, и предлагаю специальные упражнения и рекомендации для ведения дневника, которые помогут каждому родителю увидеть невидимое влияние травмы на свое состояние, а также на отношения со своими детьми.

Во второй части рассказывается о пяти типичных родительских ошибках, которые совершаются в результате травмирующих событий, и о том, как их исправить. вы узнаете, как избавиться от последствий травмы и превратите свое прошлое в суперсилу. Воспитание детей станет настоящим, подлинным и действенным способом исцеления от прошлого.

Третья часть посвящена тому, что нужно делать, чтобы стать таким родителем, каким вы хотели бы быть. Моя модель ПИМ – это подход, основанный на информированности о травмах, который сочетает в себе лучшее из нескольких методов лечения, которые я как изучала, так и применяю в своей личной практике. Я не умею строго придерживаться какого-либо одного протокола – я сторонник интегрированного подхода. Эта модель основана на тех моментах, которые я вынесла из своего личного и рабочего опыта и которые могут быть вам полезны, потому что они были полезны другим. Мы будем опираться на такие концепции, как диалектическая поведенческая терапия (ДПТ), терапия принятия и ответственности (ТПО), терапия внутренних семейных систем (ВВС), десенсибилизация и переработка движений глаз (ДПДГ), поливагальная теория и межличностная нейробиология. Будут даны подробные объяснения, что означает каждая из этих концепций и как они влияют на вас как на травмированного в прошлом родителя.

Первый шаг в моей модели ПИМ – это радикальное Принятие своей собственной травмы. Мы тратим много своих ментальных ресурсов, пытаясь мысленно устранить свою травму, игнорируя или подавляя свои эмоции, или же пытаясь справиться со своими триггерами, не извлекая из них уроков и не делая никаких выводов. Принятие позволяет нам отказаться от контрфактического мышления (что было бы, если бы какое-то событие произошло иначе) и помогает нам сосредоточиться не только на выживании. Непринятая травма приучает наш мозг думать только о том, чтобы выжить. Правильное воспитание детей – это залог процветания: вот почему нам нужно восстановить наши психологические ресурсы после травмирующего события, чтобы мы могли сосредоточиться на родительстве.

Вторым шагом моей модели ПИМ является Интеграция. Эта практика позволяет нам полностью интегрировать во внешний мир те части себя, которые мы склонны игнорировать или отвергать, такие как внутренний ребенок или неразрешенная детская травма. Наш внутренний ребенок не сможет вырастить ребенка, но исцеленный внутренний ребенок может помочь нам с радостью общаться с нашими собственными детьми. Таким образом, все части нашей психики могут работать сообща для достижения общей цели – лучшего родительства.

Наконец, вы узнаете, как можно переосмыслить свою травму, используя инструменты, основанные на третьей волне когнитивно-поведенческой терапии, включая работы таких авторов, как Виктор Франкл и Эдит Ева Эгер. Когда вы придадите смысл своим негативным эмоциям, то сможете начать их контролировать вместо того, чтобы они контролировали вас.

Затем я рассмотрю конкретные проблемы, связанные с родительством в условиях травмирующих событий. Моя система называется «Воспитание двух О» – Отзывчивое и Ответственное Воспитание. Моя философия воспитания заключается в том, что отзывчивость в воспитании также должна идти рука об руку и с ответственностью, и эта дуальность особенно необходима для травмированного родителя. Многие из нас никогда не моделировали и не контролировали надлежащие методы воспитания:

– мы так и не научились мотивировать мечтательного, рассеянного ребенка на то, чтобы он надевал носки, превратив это в игру;

– как начать обсуждать, что такое тревожность, прочитав книжку с картинками о персонаже, столкнувшемся с похожей проблемой;

– как использовать совместные занятия, например, выпечку, для обучения детей необходимым навыкам или раскрытия их увлечений.

Многие из нас никогда не учились тому, как находить общий язык с детьми с удовольствием, а также никогда не учили этому – мы никогда этого не замечали, или утратили эти навыки из-за травмы. «Воспитание двух О» учит именно этим навыкам. В ваших руках книжка с картинками, игра или игрушка станут не просто приятным способом скоротать время; они станут средством общения с ребенком и заботы о нем: более того, вам обоим будет весело (и ваш внутренний ребенок, возможно, наконец-то получит ту важную для него заботу, которой он так жаждал).

Я сосредоточусь на информации «что делать» и «почему это работает» – таким образом, вы сможете адаптировать свои методы и стратегии к возрасту и проблемам ваших детей и действовать в соответствии со своими родительскими ценностями. Эти уроки могут быть применены к различным этапам развития детей: дошкольникам, младшим школьникам, подросткам и т. д. Правда в том, что на самом деле не имеет значения, на каком этапе развития находится ваш ребенок: важно понять, как травма влияет на то, что нужно вашему ребенку от вас, и что с этим делать. Возможно, прямо сейчас, читая это, вы думаете: «Жаль, что я не прочитала эту книгу десять лет назад, ведь сейчас мои дети уже подростки». Еще не все потеряно: независимо от того, на каком этапе пути в качестве родителя находитесь, вы можете наладить отношения с детьми и стать лучшим родителем в будущем. В процессе чтения вы узнаете об этом подробнее, но исследования показывают, что никогда не поздно что-то исправить.

Понимаю, что это звучит слишком амбициозно, и поначалу я тоже относилась ко всему скептически: но то, чем я делюсь, на самом деле является набором навыков, и я верю, что любой может овладеть ими. Я консультировала тысячу травмированных родителей, которые смогли построить более качественные отношения со своими детьми, а заодно и исцелив своего внутреннего ребенка. Если получилось у нас, то и у вас тоже получится. Давайте же начнем!

Часть I
Дело не в вас – дело в травме

Глава 1
Что такое травма

Мы думаем, что все знаем о травме. Речь идет об историях, будто из газетных заголовков: случаи про чудом избежавших смерти людей, перестрелки в школах, войны, голод, насилие или жестокое обращение. Все эти трагедии по праву травмируют как тех, кто их переживает, так и тех, кто о них узнает. В моем мире, движимом психологией, мы называем эти примеры переломными моментами: единичным, выделяющимся среди других инцидентом, на который любой может указать и сказать: «В тот день моя жизнь изменилась».

Острые травмы, которые случаются в детском или подростковом возрасте, называются неблагоприятным детским опытом, или НДО [1]. К ним относят следующие события и состояния:

– физическое, сексуальное или эмоциональное насилие;

– воспитываться в нестабильной семье по причине развода или раздельного проживания родителей;

– воспитываться в семье с психически нестабильным родственником;

– воспитываться в семье с родственником, злоупотребляющим психоактивными или наркотическими веществами;

– один из членов семьи пытался покончить с собой или умер в результате самоубийства;

– родственник, отбывающий наказание;

– физическое или эмоциональное пренебрежение;

– наблюдение насилия в семье или в своем окружении.

Тем не менее, в жизни случаются и другие, глубоко тревожащие события, которые мы не часто относим к категории травмирующих. вы можете подумать: «Я все еще живу в том, что произошло со мной в детстве, но я не считаю свой опыт травмирующим». Многие дети подвергаются травле, живут в бедности или боятся ходить по улице. Возможно, вы помните, как родители сильно ссорились или целыми днями игнорировали друг друга. Возможно, вы боялись брата или сестру, у вас были проблемы с учебой, о которых никто не подозревал. Эти переживания могут казаться менее «значимыми», чем переломные моменты, потому что вы не можете выделить только один момент внутренней боли или страдания. Если бы ваша жизнь была фильмом, то не было бы ни одного момента, когда пугающий саундтрек подчеркивал бы: «Именно в этот момент я получил травму».

По правде говоря, все эти психотравмы называют хроническими, потому что они могут продолжаться и по сей день. Я называю хронические психотравмы сНДО – скрытым неблагоприятным детским опытом, потому что они могут накапливаться незаметно:

– воспитываться суровыми родителями;

– подвергаться травле;

– сталкиваться с отвержением;

– иметь психическое расстройство;

– жить в семье с родственником, страдающим хроническим серьезным заболеванием;

– расти нейроотличным человеком в нейротипичном мире;

– расти в травмировавшей вас среде;

– переживать множество других травмирующих событий, которые могут оставить свой след и привести к хроническим психотравмам.

Я даю определение психотравмы любому переживанию, которое оказалось настолько тяжелым для мозга, что он не смог его переварить, и в результате чего у человека было подорвано чувство безопасности в этом мире. Хоть в нашем современном мире слово «травма» и используется слишком часто, но, если вы нашли себя в вышеперечисленных критериях, значит вы получили травму – не важно, считают ли другие ваш опыт действительно травмирующим. И если у вас есть дети, вы являетесь частью Сообщества травмированных родителей.

Исходя из моего опыта работы клиническим психологом, не так важно то, что именно с вами произошло; важна сила воздействия травмирующего события на жизнь. Переломные моменты нисколько не «серьезнее» хронических психотравм: например, словесная травля может быть такой же травматичной, как и физическое насилие. Иногда одна травма перерастает в другую. У моей подруги Саманты один из родителей умер от рака, когда ей было десять лет: в школе дети не знали, как себя вести, рядом с ней. Они относились к ней так, словно рак был заразным. Постепенно их ощущение дискомфорта от присутствия Саманты переросло в остракизм, а остракизм – в откровенную травлю. Таким образом, Саманта переживала как острую (потеря родителя), так и хроническую (травля и пренебрежение) травмы одновременно.

Когда психологи вроде меня пытаются отличить травму от остальных психологических потрясений, одним из аспектов, на который мы обращаем внимание, является постоянное чувство одиночества. Травмирующее событие часто является тем, из-за чего вы чувствовали себя одинокими в своих усилиях разобраться с ним, и без психологической поддержки исцеление не наступало. В своей личной истории я решила не делиться переживаниями со своей матерью, несмотря на то, что она была очень чуткой и поддерживающей. Многие люди принимают такое решение, думая, что не хотят никого обременять своими проблемами. В школе Саманта чувствовала себя одинокой и растерянной: ее друзья не знали, как с ней разговаривать, а учителя не знали, как ее поддержать. Успокоение она находила только в еде: эмоциональное переедание приводило к увеличению веса, и дети в школе находили еще один повод для того, чтобы дразнить и избегать ее. Саманта чувствовала себя совершенно одинокой, и ее одиночество перед лицом ошеломивших ее событий стало само по себе вторичной травмой. Некоторым из вас, возможно, активно советовали молчать, не делиться пережитым, что часто случается с детьми, подвергшимися жестокому обращению (опять же, сНДО).

Часто даже острые травмы, известные как переломные моменты, не приводят к продолжительному ущербу психике: напротив, травма может продолжать влиять на самоощущение человека еще долгое время после того, как произошло травмирующее событие или события. Переживание травмы заставляет нас делать о себе или об окружающем мире определенные выводы. Эти выводы продолжают влиять на нас по мере того, как мы взрослеем, постепенно превращаясь в самоисполняющиеся пророчества, такими как вера в то, что мир – это не безопасное место.

То, как мы относимся к себе и другим, неосознанно передается нашим детям. Оно также повлияет и на то, как мы будем их воспитывать. Например, если вы считаете, что ничего не можете сделать правильно, ваше общение с ребенком укрепит это впечатление и заставит вас чувствовать себя еще хуже. Более того, вина, которую мы испытываем из-за совершенных родительских ошибок, – это настоящий яд по сравнению с виной за другие наши ошибки, потому что ставки выше. У всех у нас есть ожидания относительно того, как мы должны вести себя как родители и как должны вести себя наши дети. Некоторые родители чувствуют себя настолько виноватыми, раздраженными и подавленными, что воспитание само по себе становится практически новым травмирующим событием.

Травма – это также и то событие, которого у вас не было в результате того, что с вами произошло. Мы можем назвать это травмой потери. Примерами могут послужить подростки, которые пропускали уроки или постоянно опаздывали, потому что им приходилось заботиться о младших братьях и сестрах по утрам, когда взрослых дома не было; или это могут быть дети, над которыми постоянно издевались сверстники, в результате чего завести близкие дружеские отношения не было возможности. Трудно овладеть пониманием прочитанного на голодный желудок или следить за ходом урока математики, когда вы отгоняете мысли о том, что можете обнаружить, вернувшись домой из школы.

Травмопокер

Многие из моих взрослых клиентов на нашей первой встрече рассказывают примерно следующее:

– Меня всего лишь стыдили за лишний вес и травили, а у моей подруги Мишель в детстве был рак, а моего мужа Энтони избивал отчим. По сравнению с ними, я не думаю, что имею право называть себя травмированным человеком.

– Я не думаю, что Таня должна быть в этой группе, ведь она всего лишь иммигрантка. Это не так травмирующе, как потерять обоих родителей в автокатастрофе и быть воспитанной своей токсичной, самовлюбленной тетей.

Эти сравнения похожи на игру в «Травмопокер»; мы играем в нее с нашими друзьями или даже с самими собой. Представьте, что сидите за столом и переживаете свою травму:

– Я беру издевательства над тобой и повышаю до воспитания тебя с сестрой-инвалидом.

– Да неужели? Что ж, я вижу твою сестру, и я повышаю до воспитания тебя матерью, которая была наркоманкой и пыталась тебя убить.

Травма потери никогда не отразится на покерном столе: это невидимая карта, которую вы не можете разыграть, потому что, возможно, упустили из виду так много вещей, что не сможете классифицировать их только по одной карте. Хоть эта карта и не идет в ход игры, она имеет значение в вашей психике.

Травмопокер – бесполезная игра, потому что мы не можем полноценно судить о травмах других, и слова, которые мы выбираем для описания собственных травм, часто несоразмерны ситуациям. То, что я имею в виду, говоря «надо мной издевались», и то, что имеете в виду вы, может сильно отличаться, даже если мы будем использовать одни и те же формулировки. Для меня травля означала постоянное поддразнивание в столовой. Для Тамары это означало, что самая популярная девочка в классе не пригласила ее на день рождения. Для Джона это означало, что он ежедневно терпел побои от старшеклассников, в то время как другие дети смотрели на это и смеялись.

Травмы во взрослом возрасте

Травмы также могут произойти в первый раз и во взрослом возрасте. Возможно, вы состояли в браке с нарциссическим партнером или были вынуждены работать на токсичного начальника, который подорвал вашу самооценку. Возможно, вы потеряли члена семьи, были на волосок от смерти или оправились от тяжелой болезни. Многие из моих пациентов были травмированы пандемией COVID–19: их также переполняют мысли об изменении климата, войнах, скулшутингах и многом другом.

Я часто говорю своим пациентам, ставшим родителями, что детство написано карандашом, а взрослая жизнь – ручкой; во взрослой жизни нам труднее оправиться от последствий. Став взрослыми, от нас зависят другие люди – в том числе и наши дети, – и когда мы теряем ориентиры, последствия могут быть непропорционально серьезными. Подросток, который живет у родителей и теряет свою подработку, может быть разочарован, но увольнение матери-одиночки, чьи дети зависят от ее дохода, – это совершенно другой уровень стресса, который поднимает переживание увольнения до уровня травматизации.

Многие сопутствующие эмоции также возникают при преодолении взрослой травмы, когда вы пытаетесь быть родителем. Когда мы «теряем самообладание» по отношению к другу, мы можем потерять с ним дружбу; когда мы «теряем связь» с ребенком, он не перестает любить нас, но перестает любить себя. Мы инстинктивно понимаем, что наши действия могут навредить им, но в момент стресса мы этого не замечаем, или же видим, но не знаем, что с этим делать.

Я также обнаружила, что, если у вас обычно непропорциональная реакция на стрессовые факторы, то это может указывать на скрытую травму в прошлом. Например, если родитель травмирован мыслью о том, что ядерная война – это реальная угроза, у него могут быть сублимированные воспоминания, или он сам пережил нечто похожее, даже если на самом деле это событие было совсем другим. Возможно, он был разлучен со своими родителями в незнакомом месте и почувствовал, что мир рушится; возможно, он когда-то попал в сильный шторм или автомобильную аварию. Независимо от причины, его мозг преобразовал этот инцидент в более глобальный страх, который проявляется во взрослой жизни или при воспитании детей.