Kitabı oxu: «Взывая к мифу»

Rollo May

The Cry for Myth

© 1991 by Rollo May

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2020

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2020

© Серия «Мастера психологии», 2020

* * *

Предисловие

Будучи практикующим психоаналитиком, я обнаружил, что современная психотерапия – после того как все аспекты конкретного случая приняты во внимание – практически полностью сводится к решению проблем, связанных с тем, что люди ищут мифы и стремятся к ним. Тот факт, что западное общество почти полностью избавилось от мифов, стал главной причиной появления и дальнейшего развития психоанализа. Фрейд и другие придерживающиеся иных концепций специалисты-психотерапевты ясно показали, что язык мифов является важнейшим элементом психоанализа.

Огромный интерес к телепрограммам Джозефа Кэмпбелла, посвященным мифам, – это очевидный показатель распространенной во всех западных странах потребности в них. Но в отличие от Кэмпбелла, говорящего в своих программах о мифах почти что исключительно Азии, Индии, Китая, Малой Азии, эта книга посвящена мифам, которые здесь и сейчас живут в сознании и в бессознательном современных людей Запада.

Мы сосредоточимся на рассмотрении примеров и фактов, которые постоянно встречаются в современной психотерапии.

Я рассуждаю о «призывном крике, нацеленном на поиск утраченных мифов», так как уверен в насущной необходимости мифов в наше время. Корни многих проблем современного общества, включая наркоманию, вовлечение в культы, могут крыться в недостатке мифов в сознании людей. Мифы дают нам внутреннее ощущение безопасности, необходимое для адекватного восприятия сегодняшней жизни. Резкий рост числа самоубийств среди молодых людей, как и неожиданное увеличение количества депрессивных расстройств среди представителей всех возрастов, объясняется – как я покажу в этой книге – путаницей в головах и отсутствием мифов, адекватных современному обществу. Эта книга адресована, как я надеюсь, гражданам Америки и других стран и является результатом наших усилий по выдвижению проблемы мифологии в поле открытой дискуссии, а также демонстрацией того, что мифы могут быть заново открыты и их можно использовать в качестве инструментов познания самих себя.

Это особенно актуально в свете нашего стремления придавать смысл своей жизни – посредством творчества, любви, возникающих перед нами вызовов, – поскольку мы находимся на пороге нового века. Наступление нового исторического периода подталкивает нас к тому, чтобы мы взглянули на наше прошлое и разобрались в нем, задали себе вопрос о тех смыслах, которые мы придавали ранее и придаем в настоящий момент нашим жизням. Именно с таким настроением я адресую читателю эту книгу.

Ролло Мэй

…такова наша современность… склонная к уничтожению мифа… И вот он стоит, этот лишенный мифа человек, вечно голодный, среди всего минувшего и роет и копается в поисках корней, хотя бы ему и приходилось для этого раскапывать отдаленнейшую древность¹.

Фридрих Ницше. Рождение трагедии из духа музыки

Возможно, у вас возникает впечатление, что наши теории являются своего рода мифологией… Но разве любая естественная наука не сталкивается в конце концов с подобного рода мифологией? Разве у вас в физике сегодня дела обстоят иначе?

Письмо З. Фрейда А. Эйнштейну

Сегодня в кампусах мы слышим призывы к мифу, иногда этот призывный крик тих, даже безмолвен. Наука и гуманизм должны объединиться, чтобы ответить на этот крик.

Мэттью Бронсон, биолог. Из выступления на студенческой конференции в Калифорнийском университете, Сан-Диего

Часть 1. Для чего нужны мифы?

Глава 1. Что такое миф?

Будучи предметом изучения, миф… не является объяснением с целью удовлетворения научной любознательности, а некой повествовательной реконструкцией первобытной действительности, передающейся с целью удовлетворения глубинных религиозных потребностей и моральных исканий.

Бронислав Малиновский. Магия, наука и религия

Миф – это способ придания смысла бессмысленному миру. Мифы – это повествовательные формы, делающие важным наше существование. Заключается ли смысл нашего существования только в том, что мы привносим в жизнь с помощью наших индивидуальных духовных усилий, благодаря которым преодолеваем всяческие невзгоды, как на этом настаивал бы Сартр, или нам надо постичь какой-то высший смысл, как полагал Кьеркегор, результат един: мифы – это для нас путь достижения понимания этого смысла и значимости. Мифы похожи на несущий каркас дома: они практически невидимы снаружи, но являются той структурой, которая скрепляет дом воедино для того, чтобы в нем можно было жить.

Мифотворчество критически важно для обретения душевного здоровья, поэтому психотерапевт, испытывающий особое сочувствие к своему пациенту, никогда не будет препятствовать этому или отговаривать. Действительно, само зарождение психотерапии и степень ее распространенности в наше время вызваны процессами разрушения мифов.

Через миф здоровое общество дает своим членам возможность облегчить невротическое чувство вины и излишнюю тревожность. Например, в Древней Греции, где мифы играли важную роль в общественной жизни, отдельные члены общества были способны справляться с вопросами, связанными со своим существованием, без того, чтобы оказаться во власти непреодолимого чувства вины и захлестывающей тревоги. Именно поэтому философы уже в то время относили такие понятия, как красота, истина, добродетель и смелость, к важнейшим ценностям человеческой жизни. Мифы сподвигли Платона, Эсхила, Софокла на создание великих философских и литературных произведений, дошедших до наших дней в качестве неотъемлемой составляющей мировой культурной сокровищницы.

Но когда во втором-третьем веке до нашей эры вера в реальность древнегреческих мифов оказалась подорванной, Лукреций увидел, что «всех снедает в сердце забота. И беспрерывно их дух угнетают невольные страхи. Гложет сомнение всегда, и тяжкие жалобы мучат»².

Для нас, живущих в двадцатом веке, также характерны «снедающие сердца заботы» и «мучающие жалобы». Наши мифы более не выполняют функцию придания смысла существованию, современные граждане остаются без понимания направления движения в своей жизни и ее предназначения. Люди проигрывают в борьбе за сохранение контроля над своей тревожностью и чрезмерным чувством вины. Из-за этого они бросаются к своим психоаналитикам или к тем, кто их как-то может заменить, обращаются к наркотикам, к религиозным учениям в надежде с их помощью обрести ощущение себя «вместе со всеми». Исходя из этого, психолог Джером Брунер имел полное право написать: «Когда господствующие в обществе мифы оказываются не в состоянии соответствовать разнообразию тех трудных ситуаций, в которые попадает современный человек, его разочарование в первую очередь выражается в “мифоклазме”, а затем – в поисках внутренней идентичности, будучи в состоянии одиночества»³.

Эти «одинокие поиски внутренней идентичности» и являются одной из главных причин широкого распространения в нашем обществе психоанализа, различных форм психотерапии с их многочисленными посулами, появления множества «излечивающих все» шарлатанов, сект и культов, которые могут носить и конструктивный, и деструктивный характер.

«Я никогда не обещала тебе сад из роз»

Автобиографический роман с таким названием описывает то, что ощущала молодая женщина Дебора, которая страдала шизофренией, в процессе лечения у психиатра. Описания вызывающих волнение моментов терапии этой девушки читаются и воспринимаются как современное кино на тему инопланетной фантастики. Эта терапия представляет собой, на наш взгляд, постоянную и захватывающую внимание читателя игру мифов, оказывающих взаимное влияние друг на друга. Дебора живет в окружении мифических фигур Ида-та, Ира, Антеррабея, Лактамеона, Синклита Избранных, которые населяют королевство Ира. Так как Дебора не может общаться ни с кем в реальном мире, эти мифические герои приобретают для нее критическую важность. Она пишет: «Боги Ира были спутниками ее жизни – тайными и истинно разделяющими с ней ее одиночество»⁴. Она всегда будет сбегать к ним, когда ей будет страшно или невыносимо одиноко в так называемом реальном мире.

По пути в санаторий, как повествует Дебора, она и ее родители ночевали в соседних комнатах мотеля.

За стеной на кровати лежала Дебора. В Империи Ир существовала такая нейтральная территория – Четвертый Уровень. Туда можно было попасть лишь по чистой случайности, но не по плану и не по своему хотению. На Четвертом Уровне не было переживаний, которые носишь в себе, не было ни прошлого, ни будущего, которые нужно перемалывать. Не было ни воспоминаний о собственном «я», ни тем более владения им; не было ничего, кроме упрямых фактов, которые приходили к ней незваными по мере надобности, без привязки к чувствам.

Теперь, лежа в постели, она достигла Четвертого Уровня, и будущее перестало ее волновать. Люди в соседней комнате, видимо, приходились ей родителями. Очень хорошо. Но они принадлежали к туманному миру, который сейчас развеивался по мере того, как ее, ничем не отягощенную, уносило в новые пределы, не таившие никаких тревог. Удаляясь от мира прежнего, она вместе с тем удалялась и от хитросплетений Империи Ир, от Синклита Избранных, от Цензора, от ирских богов. Перевернувшись на другой бок, она погрузилась в глубокий и успокоительный сон без сновидений.

Следующим утром, как она нам говорит, она ощущала большое облегчение и успокоение, которые ей принесли ее мифы.

Когда машина отъезжала от мотеля в солнечную дневную даль, Деборе пришло в голову, что путь может продлиться вечно и тогда нынешнее ощущение покоя и великолепной свободы станет новым подарком от не в меру требовательных по обыкновению богов и властителей Ира⁵.

Эти боги в воображаемом мире Деборы отличаются не просто глубиной своих образов, но и поразительным сходством с тем, что оказалось представлено через тридцать лет в «Инопланетянине», «Возвращении джедая», «Близких контактах третьей степени» и других фильмах на внеземные темы, которые приковали к себе внимание миллионов детей и взрослых в самом конце двадцатого века. У Деборы была шизофрения. Но вечной головоломкой является вопрос о том, где пролегает граница между шизофренией и великим творческим воображением. И Ханна Грин (это псевдоним писательницы) продолжает:

Она полетела вниз вместе с богом Антеррабеем, сквозь его рассеченную пламенем тьму – в Ир. На этот раз падение было долгим. На пути встречались протяженные области серого, видимые глазом только как полосы. Место оказалось знакомым: Жерло. Здесь стонали и кричали Синклит и боги, но даже их речи были неразборчивы. Доносились и людские звуки, но лишенные смысла. Вклинивались отдельные слова, но лишенные смысла. Встревал и земной мир, но растрескавшийся и неузнаваемый⁶.

Психиатр клиники Chestnut Lodge доктор Фрида Фромм-Райхманн, лечащий врач Деборы, поступила очень мудро, с самого начала дав ей понять, что не будет отнимать этих богов у нее против ее воли. Доктор Фрида, как она называется в книге, встроила этих богов в процесс лечения, время от времени предлагая Деборе сказать что-либо своим богам или вроде как случайно спрашивая ее, о чем говорят эти боги. Самым важным было то, что доктор Фрида Фромм-Райхманн уважала потребность Деборы в общении с этими мифическими фигурами и искала способ помочь девушке увидеть то, что она сама создала их. И вот во время одной из сессий:

«Наше время истекло, – мягко объявила доктор. – Молодец, что рассказала мне про свой тайный мир. Передай этим богам, и Синклиту, и Цензору, что им меня не запугать и что помешать нашей с тобой работе они бессильны».

Но когда доктору Фриде потребовалось уехать на лето в Европу, Дебору временно передали молодому психиатру, который был просто пропитан духом современного рационализма. Этот психиатр попытался бесцеремонно разрушить «галлюцинации» Деборы, совершенно не понимая ее потребности в своих мифах. В результате состояние Деборы заметно ухудшилось вместе с приходом всей ее системы богов и их внеземных царств в полный беспорядок. Она полностью ушла в свой мирок, совершенно отрешенный от действительности. Она устроила в санатории пожар, обожгла и искалечила саму себя, стала вести себя так, будто все человеческое в ней исчезло. Именно это с ней и произошло. У нее отняли душу – если душой считать наиболее сокровенные и фундаментальные функции сознания. В итоге она буквально лишилась какой-либо опоры, за которую можно было бы держаться.

Дебора описала все это доктору Фриде, когда та позднее вернулась из Европы. Тот другой психиатр, причитала она, «только и хотел, что показать, насколько он прав и какой он умный». Заливаясь слезами, она продолжала: «Он точно так же мог бы сказать: “Приди в себя и выбрось все эти глупости”… Проклятье на мою голову!» Она простонала: «О черт! На мою правду мир отвечает только ложью!»

Мы можем рассматривать поведение этого рационалистичного психиатра как аллегорию современной эпохи. Когда мы в нашем двадцатом веке так зациклены на доказательстве правоты нашего технически формализованного мышления и одним махом отбрасываем мифы со всеми их «глупостями», мы одновременно обкрадываем собственные души и ставим под угрозу разрушения наше общество – точно в такой же мере, как и в случае с упомянутым ухудшением состояния Деборы.

Мифы сохраняются у Деборы до самой последней страницы романа «Я никогда не обещала тебе сад из роз». Но к этому времени она уже научилась понимать, что ее мифы были также плодами ее собственного богатого творческого воображения. Доктор Фрида помогла ей осознать, что она в состоянии сама определять те формы, которые принимают эти мифы (пусть они поначалу и были вроде бы как шизофреническими).

Хотя Дебора и участвовала в творении своих мифов, важно отметить, что она не создавала потребности в них. Такая потребность является частью нашей судьбы как человеческих существ, частью нашего языка общения друг с другом, способом понимания друг друга. В конце курса своего лечения творческое начало Деборы стало проявляться в таких формах, которые на самом деле дали многое ей самой и людям из круга ее общения; после окончания курса терапии в Chestnut Lodge она написала и опубликовала несколько замечательных романов, два из которых повествуют о людях с серьезными ограничениями.

Настоящая книга написана не столько о шизофрениках как таковых, сколько о той потребности в мифах, которую испытываем все мы и которая возникает из самой человеческой природы. Формы, которые эти мифы принимают, могут быть самыми различными. Но потребность в мифах, даже более того – плач по мифу будет сохраняться до тех пор, пока на земле будут оставаться существа, называющие себя людьми. В этом смысле мы все подобны Деборе: хотя мы и формируем наши собственные мифы различными путями – и коллективно, и индивидуально, – мифы как таковые являются для нас необходимым способом преодоления пропасти между нашей биологической природой и нашей личностью.

Мифы – это наши собственные интерпретации нас самих, нашей внутренней сущности в ее отношении к внешнему миру. Они являются теми повествованиями, историями, которые объединяют наше общество⁷. Мифы – важнейшая часть процессов, которые способствуют сохранению жизни в наших душах, привнесению в наше сознание новых смыслов в условиях сложного и зачастую бессмысленного мира. Такие аспекты вечности, как красота, любовь, великие идеи, могут появляться и проявляться в виде мифа внезапно или постепенно.

Поэтому мифы находятся в центре внимания психотерапии. Критически важно, чтобы психотерапевт позволял своему пациенту воспринимать его мифы со всей серьезностью, неважно, проявляются ли эти мифы в виде сновидений, свободных ассоциаций или просто фантазий. Каждый человек, испытывающий потребность в приведении в порядок потока своих чувств, ощущений, эмоций, мыслей, в том, чтобы все они были согласованы друг с другом независимо от того, имеют ли они свои внутренние или внешние начала, вынужден осознанно делать для себя то, что ранее делалось для индивидуумов семьей, церковью, государством, а также то, что проистекало из обычаев и традиций. В ходе курса психотерапии мифы могут служить связью для пациента, попыткой испробовать новые жизненные модели или даже стать толчком для того, чтобы пуститься во все тяжкие в стремлении заново выстроить ранее разрушенный жизненный уклад. Как говорит Ханна Грин, мифы – это то, что «разделяет с нами наше одиночество».

Религиозные культы и мифы

В последние декады мы наблюдаем устрашающую статистику самоубийств среди молодых еще людей. В 1970-е годы число молодых мужчин, добровольно ушедших из жизни, возросло многократно. Можно пытаться всеми многочисленными способами предотвращать эти самоубийства, например, вести телефонные беседы с людьми, находящимися в глубокой депрессии, и т. п. Но так как высшей целью остается погоня за деньгами; так как мы практически совсем не обучаем этике – ни дома, ни на уровне правительств; так как в этих молодых людях не заложено стремление к формированию своей жизненной философии; так как телевидение заполнено агрессией и сексом (притом что в нем полностью отсутствует элемент, направленный на то, чтобы научить любить) – и до тех пор, пока все это будет сохраняться, среди молодежи будут распространены депрессии и самоубийства.

Совсем недавно во время выступления на церемонии вручения дипломов в Стэнфордском университете один студент описал своих товарищей-выпускников как «не знающих, как соотнести себя с прошлым или будущим, имеющих слабое представление о настоящем, не имеющих жизнеутверждающих убеждений, ни цивильных, ни религиозных» и, соответственно, не имеющих «ни целей, ни способов для эффективных действий». Пока наш мир и наше общество остаются лишенными мифов, в которых выражены наши убеждения и моральные ценности, люди будут впадать в депрессию, как мы далее увидим, и совершать самоубийства. В следующей главе мы обратимся к некоторым причинам этой морально-этической опустошенности; сейчас же только скажем, что отсутствие мифов – это нехватка языка общения даже для того, чтобы только попытаться начать говорить об этих проблемах.

В состоянии, когда непонятно, куда следует двигаться далее, в котором мы оказались в самом конце двадцатого столетия, совсем неудивительно, что обезумевшие от отчаяния люди в массовом порядке обращаются к новым вероучениям, к восстановленным из небытия старым культам, стремясь найти там ответы на свои вопросы, связанные с общей тревожностью, облегчить свое чувство вины и снизить уровень своей депрессии и найти что-то, что сможет заполнить их жизненный вакуум. Они также обращаются за помощью и советом к астрологам⁸. Или цепляются за суеверия первобытного прошлого, которые проистекают из веры в колдовство⁹.

Наш двадцатый век был первоначально объявлен эпохой рационализма, в которой просвещение и образование окажутся повсеместно распространены, а религия будет как минимум очищена от всех предрассудков и сама станет чем-то «просвещенным». И действительно, почти все основные цели эпохи Просвещения были достигнуты хотя бы частично: некоторые люди стали невероятно богатыми, большинство людей на Западе освободились от тирании, получили широкое распространение научные знания – и далее можно перечислять бесконечно. Но что случилось? Мы как человеческие существа запутались, произошла утрата моральных идеалов, мы опасаемся того, что грядет в будущем; мы испытываем неуверенность в том, что нам следует делать для изменения текущего положения вещей или для того, чтобы вывести нашу внутреннюю жизнь из опасных ситуаций. «Мы является самыми информированными людьми на земле», – утверждает Арчибальд Маклиш.

Мы тонем в фактах, но мы потеряли или теряем нашу человеческую способность чувствовать нечто, стоящее за ними… Наше знание сейчас идет через разум, через факты, через абстракцию. Мы, кажется, уже не способны на такое знание, которое было у Шекспира, который поэтому заставил Короля Лира воззвать к слепому Глостеру на вересковой пустоши: «…ты видишь, что творится на свете», на что Глостер ответил: «Не вижу, но чувствую»¹⁰.

Мифы исчезают из языка только ценой потери человеческой теплоты, внутренних смыслов, ценностей – тех вещей, которые придают особый смысл каждой отдельно взятой жизни. Мы понимаем друг друга, идентифицируя себя с субъективными смыслами, присутствующими в языке других людей, ощущая то, что важные слова значат для них в их же собственном мире. Без мифов мы подобны расе, больной на голову, мы не способны продвинуться дальше прямого смысла слов и услышать, что говорит человек. Не существует более убедительного доказательства обнищания нашей современной культуры, чем популярное, хотя и глубоко ошибочное определение мифа как вымысла.

Жажда мифа и разочарование в связи с отсутствием адекватных мифов проявляются в употреблении наркотиков. Если мы не можем определиться со смыслом нашей жизни, то можем попытаться хотя бы на время вырваться из унылой рутины нашего существования путем «побега из собственного тела» с помощью героина, или крэка, или какого-либо еще наркотика, который сможет временно унести человека из этого мира. Такой «способ» мы нередко наблюдаем в процессе психотерапии: когда пациент ощущает свои перспективы как чрезвычайно сложные, он может решить, что все еще в состоянии хоть как-то поучаствовать в своей судьбе, передозировав наркотик или пустив себе пулю в лоб. Если мы в любом случае и в конечном счете обречены на полное небытие, то будет менее унизительно уйти из этого мира, громко хлопнув дверью, чем под свои стоны и всхлипывания.

Нынешнее массовое обращение к религиозным культам, в особенности молодых (но также и не очень) людей, является показателем отчаянного стремления к обретению мифов. Любая секта, обещающая блаженство и любовь, открытие внутреннего пути к какому-либо божеству, может рассчитывать на свою аудиторию, а люди будут слетаться под знамена нового культа, как бы он ни назывался. Джим Джонс и трагедия в Гайане, когда 980 его последователей совершили акт самоубийства только потому, что авторитарный Джонс потребовал от них этого, – это предупреждение всем нам, которое мы не можем позволить себе забыть.

Религиозные культы и секты обладают силой мифов, но не останавливают себя никакими социальными ограничениями, не имеют тормозов, не обладают никакой ответственностью перед обществом. Зов к мифу должен быть услышан, так как если мы не обретем адекватные мифы, то наше общество заполнит этот вакуум псевдомифами и верой в магию. Социологи предоставили нам данные нескольких опросов, имевших место в 1960-е и 1970-е годы, которые показывают, что вера в Бога отступает, а вот вера в дьявола, наоборот, усиливается¹¹. Это является отражением распространения увлечения культами среди людей, ощущающих распад нашего общества и стремящихся найти какие-то способы объяснения этого явления.

Вместо того чтобы рассматривать веру в дьявола как проявление некоего иррационального поведения, характеризующегося случайными и беспорядочными моментами, следует отнестись к ней как к попытке беспомощного человека придать этому миру какой-то смысл, найти причинно-следственные связи там, где есть угроза полного беспорядка, ослабить диссонанс между своей приверженностью общественному порядку, который непонятен и далек¹².

Отрицание мифов

Утверждение о нашей потребности в мифах действительно выглядит весьма странно в свете того, что в нашей культурной среде уже давно принято рассматривать мифы как вымысел. Даже те люди, интеллект которых находится на высоком уровне, придают выражениям типа «ведь это только миф» несколько снисходительно-пренебрежительный оттенок. Например, библейская история о сотворении мира – это «только миф»¹³. Использование в таких выражениях слова «только» для подчеркивания своего неодобрения мифа берет начало в третьем веке нашей эры, когда отцы-основатели христианской церкви искали пути борьбы с верой простых людей в мифические истории Древней Греции и Древнего Рима. Эти отцы-основатели утверждали, что единственно верным является лишь христианское учение, а древнегреческие и римские россказни – это «только» и «просто» мифы. Но если бы отцы церкви в большей степени верили в огромную силу новой мифологии, которую принесло с собой христианство (например, празднование Рождества с волхвами, следующими за звездой, взошедшей на востоке, и очаровательная традиция дарить подарки или впечатляющее празднование Пасхи с отмечанием наступления весны и возрождения всей растительности, цветов и злаков, а также миф о воскрешении), то у них не было бы необходимости столь неистово бороться с великими классическими мифами Греции и Рима.

Но в наши дни существует и другая причина ошибочного отношения к мифам как к чему-то ложному. Большинство из нас были воспитаны в духе рационалистического мышления. Мы, кажется, являемся жертвами предрассудка, состоящего в том, что чем более рациональный характер имеют наши мысли и высказывания, тем более они истинны, что мы и видели на примере того психиатра, который временно заменял лечащего врача в романе Ханны Грин. Такое, можно сказать, монопольное положение деятельности левого полушария мозга является выражением открытий не истинной науки, а только псевдонауки. Грегори Бэйтсон справедливо напоминает нам о том, что «чисто утилитарная рациональность, отделенная от таких явлений, как искусство, религия, мечта и им подобных, в обязательном порядке несет в себе патогенный и деструктивный заряд по отношению к жизни»¹⁴. Как уже ранее говорилось, нашей первой реакцией на отсутствие мифов является мифоклазм; мы отвергаем саму концепцию мифа. Отрицание мифов, как мы увидим далее, само по себе есть часть нашего отказа от трезвого взгляда на действительность – как на свою личную, так и нашего общества.

«Вы можете быть уверены, – писал Макс Мюллер, – что сейчас, как и во времена Гомера, существует своя мифология, но только мы ее не ощущаем, так как живем в самой густой ее тени и избегаем мощного полуденного света истины»¹⁵.

Вне всякого сомнения, нет никакого конфликта между наукой, если определить, что это такое, должным образом, и мифом, тоже правильно воспринимаемым. Это ясно дали понять Гейзенберг, Эйнштейн, Нильс Бор и бессчетное количество других современных великих ученых. Интересно отметить, что начало очень многим величайшим научным открытиям положили мифы. Мы не знаем ответ Эйнштейна на вопрос Фрейда: «Почему война?», который тот задавал в своем письме в защиту мифов. Но у нас нет никаких оснований сомневаться в том, что этот ответ был утвердительным. Отношение науки к мифологии очень сжато выразил У. Б. Йейтс: «Наука – это критика мифа»¹⁶.

Однако проблема состоит не только в правильности определений. Она также связана с нашими внутренними убеждениями, это также и психологическая проблема, и проблема набраться смелости, чтобы взглянуть на «мощный полуденный свет истины».

Миф как проблеск бесконечности

Именно с помощью мифов человек поднимается над болотом обыденности, обретает силу, необходимую для ви́дения будущего и для реализации этого ви́дения.

Питер Бергер. Пирамиды жертв

Вообще говоря, существует два способа, с помощью которых люди общались друг с другом на протяжении всей долгой истории человечества со всеми ее взлетами и падениями. Один – это рационалистичный язык. Он носит конкретно-эмпирический характер и достигает своего высшего уровня в логике. В процессе общения произносящие некие слова люди сами по себе не имеют четкого отношения к истинности или ложности этих слов.

Второй путь – это миф, который является драмой, начинающейся как историческое событие и продолжающейся приобретением специфического характера как способа сориентировать человека по отношению к реальному миру. Миф или предание несет в себе ценности общества: с помощью мифа индивидуум находит ощущение собственной идентичности, как мы увидим в главе 2. Повествование всегда сосредотачивается на главном, а не на специфических деталях; это в основном является функцией правого полушария мозга. Мы можем утверждать, что узнаем «их» по их же мифам. Мифы объединяют в себе жизненные противоположности: сознательное и бессознательное, прошлое и настоящее, индивидуальное и общественное. Все это объединяется в некое повествование, которое передается из поколения в поколение. В то время как эмпирический язык апеллирует к объективным фактам, миф – к сущности пережитого человеком, к смыслу и значению человеческой жизни. В мифе с нами говорит человек во всей его полноте, а не только его разум¹⁷.

В кинофильмах на мифологические сюжеты зритель может переноситься через века и оказываться в Древнем Риме или прогуливаться по улочкам древних Афин с Сократом. Или оказываться в будущем на борту космического корабля. Именно поэтому фильмы, кино в целом является таким специфическим видом искусства двадцатого века. Или общее настроение может мгновенно меняться – по воле автора фильма. Фильмы, основанные на мифических сюжетах, такие как «Взвод», могут привнести в жизнь ужасающие и невероятные переживания. Оглушающий шум, бескрайние джунгли, наркотики, змеи, изнасилования, фонтаны крови, сквернословие, жестокость вроде бы весьма приятных молодых людей – выпускников колледжа, а вдобавок человеческие качества солдат, которые и проявляют заботу друг о друге, и стреляют друг в друга, – это все мифы. Но миф – это не просто набор подобных символов: они должны быть встроены в повествование, которое обращено как к нашему сознанию, так и к бессознательному. Этот и другие фильмы транслируют нам некую картину, которая формирует суть мифа. Результатом является захватывающее и потрясающее душу повествование, в котором «мы не боремся с врагами, мы воюем с самими собой», как в самом конце фильма отметил один из персонажей «Взвода». После просмотра такого рода фильмов многие ветераны облегченно вздыхали и бормотали себе под нос что-то типа «Да, это было во Вьетнаме!» Кинофильм «Взвод» являет собой то, что Юнг назвал бы «тенью», а я в «Любви и Воле» называл чем-то «демоническим».

В 1987 году были произнесены и начертаны миллионы слов, чтобы описать, каким образом впали в немилость к обществу Джеймс Бейкер и Джимми Сваггерт – два лидера религиозного фундаменталистского течения; но когда всплывало имя Элмер Гентри, то все немедленно понимали, о чем идет речь. Элмер Гентри – это персонаж мифа о церковном деятеле, который оказывается вовлеченным в запретные сексуальные действия и замешанным в незаконном присвоении денежных средств. Автор этого мифа – Синклер Льюис. Этот миф, облеченный в форму романа, был написан за полвека до Бейкера и Сваггерта.

Таким образом, миф, как говорил Томас Манн, является вечной истиной – в отличие от истины эмпирической, которая может меняться с каждым утренним выпуском газет, в коих мы читаем о последних открытиях, сделанных в наших лабораториях. А миф – это нечто, что живет вне времени. Совершенно неважно, существовали ли когда-нибудь вообще мужчина по имени Адам и женщина по имени Ева; миф о них, записанный в Книге Бытия, до сих пор рисует картину того, как зарождается и развивается человеческое сознание, и эта картина применима ко всем людям всех времен и вероисповеданий.

Миф не является искусством, несмотря на то, что он используется во всех видах искусства; он обещает что-то большее; его предназначение и методы отличаются от того, что имеет место в искусстве. Миф – это форма выражения представлений человека о вселенной, о других людях, о своем собственном отдельном от всего остального существовании, о его ответах на все с этим связанное; форма, которая выявляет процессы мышления и ощущения. Миф – это проекция в конкретной и драматической форме всех страхов и устремлений, которые невозможно познать и выразить в любой другой форме¹⁸.

История о царе Эдипе – это древнегреческая сказка, которая в пересказе Гомера приобрела все пропорции мифа, а под пером Софокла стала мифом о герое, который ищет свою собственную действительность, такого типа поиски в наше время называются поисками своей идентичности. Человек, который, как и царь Эдип, восклицает: «Мне нужно понять, кто я такой!», а затем восстает против реальности, в которой существует, является неким символом не только для древних греков, но и для всех нас в нашей полной противоречий борьбе, направленной на поиски своей идентичности. Именно поэтому Фрейд поставил миф об Эдипе в центр всей своей обращенной к его современности психологии. Как и большинство древнееврейских и древнегреческих мифов, это повествование о борьбе в семейном треугольнике реализуется в самых различных формах в случаях с людьми, принадлежащими всем культурам, так как каждый рождается от матери и отца, а далее вынужден тем или иным путем восставать против них – именно это является сутью классического случая с Эдипом.

Психоаналитик Бруно Беттельгейм описывает аналогичную проблему придания чрезмерного значения рациональности в своей замечательной книге о сказках «Польза волшебства». Он привлекает античных философов Платона и Аристотеля себе в помощь:

Платон, который, вероятно, понимал, из чего складывается человеческое сознание, лучше, чем некоторые наши современники, желающие, чтобы их дети имели дело только с «реальными» людьми и повседневными событиями, знал, какие знания, переживания и какой осмысленный опыт формирует истинную человеческую сущность. Он считал, что будущие граждане его идеализированной республики начнут свое книжное образование именно с мифов, а не с голых фактов или с так называемого рационального обучения. Даже Аристотель – признанный мастер «чистого разума» – говорил: «Кто дружит с мудростью, тот дружит с мифами»¹⁹.

Поэтому инстанции, отвечавшие за привитие молодежи качеств добродетели и мужества, те, что древние греки называли arête, понимали, что мифы являются фундаментом для воспитания ценностей и этических принципов.

Каждый индивидуум ищет – на самом деле обязан искать, если он стремится оставаться в здравом уме – способы привнесения порядка и согласованности в потоки своих ощущений, эмоций и мыслей, которые проистекают из его сознания или, наоборот, проникают в него. Каждый из нас вынужден осознанно делать для себя то, что ранее делалось для индивидуумов семьей, церковью, государством, а также то, что проистекало из обычаев и традиций, а именно формировать свои мифы, в рамках которых мы сможем придать осмысленность нашему жизненному опыту.

Глава 2. Наши личные кризисы в мифах

…миф …выражает, укрепляет и кодифицирует веру; он защищает моральные принципы и заставляет их соблюдать; он подтверждает действенность обряда и содержит практические правила, направляющие человека. Таким образом, миф является существенной составной частью человеческой цивилизации; это не праздная сказка, а активно действующая сила…

Бронислав Малиновский. Магия, наука и религия

Многие аспекты влияния мифов на нашу жизнь, их вклад в нее можно разделить на четыре рубрики. Во-первых, миф дает нам ощущение своей идентичности, отвечая на вопрос «кто я такой?». Когда Эдип восклицает: «Мне надо понять, кто я такой и откуда я родом!»²⁰, и когда Алекс Хейли ищет свои корни, этим они оба иллюстрируют эту функцию мифа.

Во-вторых, мифы позволяют нам ощущать себя частью сообщества. Подтверждение факта того, что наше мышление мифологично, просматривается и в нашей верности своему городу, нации и даже своему колледжу и его спортивным командам. Это привело к появлению таких явлений, как «троянцы» или «49-ники»²¹, в основе природы которых лежит мифическое начало. Эти явления были бы абсолютным абсурдом, если бы мы не учитывали того, что они иллюстрируют важную связь людей с общественным интересом, патриотизмом и другими подобными глубинными чувствами и отношениями к обществу и нации.

В-третьих, мифы лежат в основе наших моральных ценностей. Это исключительно важно для живущих в наше время людей в условиях размывания морали и даже – в некоторых совершенно безумных случаях – ее полного разрушения.

В-четвертых, мифология – наш способ разобраться в непостижимой тайне сотворения. Это относится не только к происхождению/сотворению нашей Вселенной, но и к научному творчеству, к мистическому «озарению» в искусстве, к поэзии и любому появлению новых идей в наших головах. «Миф – это одеяние тайны», – прозорливо написал Томас Манн в предисловии к своей замечательной книге «Иосиф и его братья», основанной на древних легендах.

Дьявол и Чарльз

Вот случай, который иллюстрирует, что такое миф об идентичности личности.

В жизни одного искусствоведа возникли серьезные трудности, связанные с его кризисом как писателя. Чарльз – назовем его так – в течение нескольких лет сталкивался с накатывавшими на него время от времени приступами отчаяния. Не будучи человеком религиозным, он во время Второй мировой войны на короткое время приобщился к католичеству. Им руководила отчаянная надежда получить хоть какую-то помощь, которая даст ему возможность взять себя в руки. Он также испробовал множество других разнообразных способов, включая классический психоанализ, но все эти подходы оставались для него на уровне болтовни и никогда не проникали вглубь души. В течение нескольких месяцев он продолжал свою борьбу самостоятельно, а затем, окончательно отчаявшись, снова обратился ко мне для проведения психоанализа.

В процессе разбора своих свободных ассоциаций после нескольких месяцев психоаналитической работы он сказал: «Я – писатель, который ничего не пишет… Я – человек, который не платит по своим счетам, я – нуждающийся человек. Когда я иду по улице, то ощущаю себя так, как будто говорят не “Смотрите, это Чарльз”, а “Смотрите, тут вот какой-то убогий!”». Я поразился, услышав это. Мне показалось, что для него это нечто большее, чем просто какие-то слова. Он на самом деле идентифицировал себя с персонажем мифа об убогом бродяге, этот персонаж стал для него реальным.

Позднее он заявил: «Мой невроз защищает мою душу… Он самое драгоценное, что у меня есть… Если я смогу поправиться, то это для меня самого будет поражением». У него вызывали искреннее отвращение популярно сформулированные цели терапии, а именно вернуть человеку работоспособность, сделать его счастливым, хорошо адаптированным. Хотя он прекрасно знал, что ни он сам, ни я не ставили перед собой таких целей, он чувствовал, что их ставит культура. Поэтому он испытывал искреннее отвращение к современной светской культуре.

Аналитическая работа с ним достигла кульминации, когда в потоке его свободных ассоциаций прозвучало высказывание: «Для Бога сатана был бунтовщиком». Он с удовольствием задумывался над фразами типа «Сатана – это спаситель! Сатана – бунтарь!»

В ходе дальнейшего анализа мы намеренно уделили особое внимание мифу о сатане, с которым он самоидентифицировался. Он подчеркивал, что сатана в ипостаси Люцифера был низвергнут с небес и существовал по воле того, против чего он восстал. Поэтому, заключал он, он сам существует только благодаря мифу о себе как о бунтовщике, повстанце. Неудивительно поэтому, что его душа была защищена неврозом; на самом деле этот невроз и представлял собой суть его души! Он подчеркивал, что его вера в сатану не была формой манихейства, так как сатана сам верил в Бога. Когда в процессе психоанализа мы с ним пришли к мифу о сатане, стало ясно, что этот миф сводит в единое целое ряд ранее распавшихся на отдельные части черт его характера, структура которого от нас до того ускользала: его бунтарство, его негативизм и – наряду с этим – его заметный творческий потенциал как писателя.

Причина, по которой предыдущие попытки психоанализа Чарльза оказывались неэффективными, видится в том, что эти попытки были чересчур рационалистическими. Они представляли собой по большей части рассудительные разговоры, которые Чарльз мог вести бесконечно, но они никогда не затрагивали его глубинные эмоциональные уровни. Миф о том, что он «повстанец против бога», высвободил его невротическое чувство вины, в результате чего он смог принять уже «нормальное», присущее каждому человеческому существу чувство вины, что оказалось стимулом к терапии. Теперь он обрел чувство самоуважения, одновременно оставаясь «конструктивным» бунтовщиком; у него исчезла потребность саморазрушения. В нашем обществе так много притворства и лжи, что совершенно неудивительно, что позиция отрицания, как в случае сатаны, неизбежно выходит на поверхность в ходе психотерапии. Миф о сатане был кратчайшим путем к причинам пренебрежения и протеста Чарльза. Он противопоставлял себя всему, чему только можно, и обсуждение этого мифа было важно для достижения нами успешного результата психоанализа и лечения.

Точно так же, как Чарльз выстраивал свою жизнь, будучи подсознательно слишком зависимым от мифа о сатане²², так и каждый из нас имеет свой собственный миф, вокруг которого мы конструируем свои жизни. Такой миф поддерживает нашу целостность и дает нам силы проживать наше прошлое, жить дальше в будущем и при этом не пренебрегать каждым мгновением настоящего. Миф наводит мост над пропастью между сознательным и бессознательным, поэтому мы можем говорить о некоей целостности всего того огромного разнообразия, которое составляет каждого из нас самих. Форм, которые подобный миф может принимать, разумеется, бессчетное количество. Мифы, которые приходят с нами на психоаналитические сессии, уникальны точно в той же мере, в какой каждое человеческое существо отличается от другого. Но каждый индивидуальный миф в общем и целом является вариацией на одну из центральных тем классических мифов, в рассмотренном случае это тема сатаны, которая отражает динамику и экзистенциальные кризисы в жизни каждого человека.

Проблема идентичности существует для наших пациентов и для всех нас, как подчеркивал Эрик Эриксон, и мы сможем прийти к ее решению, слушая и слыша те различные мифы, с которыми пациенты приходят к нам. Потому что мы все думаем о себе не в моральных или рациональных категориях, а, скорее, воспринимаем себя как главных героев драмы жизни. Каждый из нас может быть героем или героиней, преступником, мошенником, простым наблюдателем или любым другим персонажем в драме, а испытываемые нами эмоции будут соответствовать этим персонажам.

На самом деле наше сознание становится значительно более богатым, когда вбирает в себя так называемые деструктивные мифы типа мифа о сатане. Как написал на подаренном мне экземпляре своей книги The Courage To Be («Мужество быть») Пауль Тиллих: «Самоподтверждение бытия тем сильнее, чем больше небытия оно может принять в себя»²³. Понятие сатаны в наше время, безусловно, имеет ярко негативную окраску, поэтому у тех психоаналитиков, которые работают под лозунгом «акцент на позитиве», наблюдается тенденция заглаживать всякие подобные негативные элементы. Но если следовать такому подходу, то будет игнорироваться факт того, что всякий осознанный миф в нашем бессознательном уравновешивается картиной чего-то совершенно противоположного. Если сатаной просто пренебречь, то с практической точки зрения это будет означать также пренебрежение тем позитивным, что нас заботит больше всего.

Сатана оказывается удивительно сильным мифическим персонажем, имеющим множество имен и псевдонимов, несущих в себе сатанинскую «энергию», – Люцифер или Мефистофель. Сатана спорит с богом в прологе Книги Иова, а также в аналогичном вступлении к «Фаусту» Гете, где Фауст спрашивает Мефистофеля: «Так кто же ты?», на что дьявол отвечает:

 
Часть силы той, что без числа
Творит добро, всему желая зла²⁴.
 

Без мифа о сатане «Потерянный рай» Мильтона производил бы гораздо менее сильное впечатление; «Моби Дик» утратил бы свою суть, если бы в душе капитана Ахаба не было чего-то сатанинского. Из современных психиатров о сатане положительно отзывается Харри Салливан, и причина этого ясна – сатана символизирует собой то, что является главным предметом психотерапии. Ныне покойный гарвардский психолог Хенри Мюррей написал о сатане очень много, описав, как он эволюционировал от Люцифера, «утренней звезды» и «сиятельного, первого и наивысшего из ангелов» в некое создание, которые мы ошибочно презираем как дьявола²⁵.

После осознания и принятия мифа о сатане Чарльз начал успешно разбираться в самом себе. Если психоаналитическая работа нацелена на то, чтобы быть глубокой и успешной в длительной перспективе, она должна помогать пациенту разобраться в подобном зле и прочувствовать, пережить заново миф, в котором человек совершает полное опасностей путешествие в свой собственный ад. Этот мучительный путь мы обсудим в главе 9 «Психоаналитик и путешествие в ад».

Сон пациентки об Афине

Еще один пример использования мифа как способа найти себя – случай с Урсулой, не так давно разменявшей четвертый десяток, которая училась в Голливуде и снялась в нескольких фильмах. Она ранее уже дважды проходила достаточно длительные курсы психотерапии, но, несмотря на хорошо складывавшиеся отношения с аналитиками, ее психологические расстройства никуда не уходили. Она ощущала неспособность даже выйти из дома одной (к моему кабинету для проведения сессии ее доставлял нанятый водитель), а факт того, что она не могла заставить себя ходить на танцы, посещать вечеринки или премьерные спектакли на Брод-вее, в которых участвовал ее муж, тревожил ее очень сильно. Она страдала от того, что она лесбиянка, в чем сама себя убедила (это оказалось совсем не так), и что ни разу за всю жизнь не достигла удовлетворения при сексуальных контактах с мужчинами.

В течение первого месяца психоаналитической работы в конце отведенного ей часа она часто спрашивала меня: «Как вы думаете, я смогу преодолеть эти проблемы?» На что я обычно отвечал в духе: «Вы сможете, если по-настоящему захотите этого». Подобные ответы всегда немедленно приводили ее к вспышкам гнева. Действительно, я что, не понимаю, что она бы не проделывала эти изматывающие поездки ко мне, если бы на самом деле не стремилась устранить эти свои блоки?

Ближе к концу первого месяца психотерапии она рассказала о том, что ей приснилось:

У меня оказался рассеченным лоб. Я поискала, чем бы себя перевязать. Смогла найти только прокладки «Котекс». Наложила одну из них на порез. Теперь все в порядке, если вы ничего не имеете против.

Ее ассоциации с этим сном сводились к тому, что порез соотносился с ее визитами ко мне; мы «взрезаем» ее голову и проникаем внутрь. Так как рана локализовалась на лбу, то это могло означать, что она склонна к размышлениям и интеллектуальным разговорам, что мы и так знали, но это не мешало нам работать достаточно продуктивно. Прокладка «Котекс», вероятно, отчасти означала ее стремление сексуально обольстить меня, но оно не достигало такого уровня, чтобы быть препятствием и причинять какое-либо беспокойство. Остальные ассоциации с «Котексом» несли в себе смысл, связанный с произведением потомства: так как «Котекс» используется во время менструации, то она может родить ребенка (это могло свидетельствовать о ее ожидании позитивных результатов нашей терапии, однако я тогда посчитал, что еще слишком рано как-либо сообщать ей это). Оговорка «если вы ничего не имеете против» выглядела просто показателем «хорошего воспитания» человека среднего класса.

Но разве это все?

Ни в коем случае! В этом сне заключался древний миф, являвшийся, по моему мнению, более важным моментом, чем все, о чем до сих пор было сказано. Это история о рождении Афины, которая явилась из головы Зевса уже в полном вооружении. Именно рождение Афины было андрогинным; у нее не было матери, и считалось, что именно это наделило ее способностью быть беспристрастным судьей в последней части великой трилогии Эсхила «Орестея», что знаменует начало человеческой цивилизации.

На первый взгляд этот миф, таившийся во сне, мог означать, что мне как психотерапевту приписывается значение Зевса, что на короткое время могло польстить моему самолюбию. Но стоп: рана, порез был на ее лбу – не на моем. Поэтому именно она становилась на место царя богов и свершителя чудес! Я мог ощущать некую конкуренцию, ибо в моем кабинете вдруг очутился Зевс, готовый разродиться новым существом.

Миф из этого сна дал мне еще две подсказки, которые были важны в аналитической работе. Во-первых, он давал ощущение силы и откровенной решительности по отношению к рождению ребенка, а все это в свою очередь давало мне надежду на хороший прогноз: была большая вероятность того, что Урсула сможет контролировать свой невроз (что она и сделала). Во-вторых, он дал мне понять, что мои слова «если по-настоящему захотите этого» в ответ на каждый ее вопрос о своих перспективах оказались очень кстати, а те мимолетные вспышки гнева после каждого такого моего ответа становятся объяснимыми, если принять во внимание ее тайную (и, вероятно, неосознанную) цель – оказаться главным из богов, нанести мне поражение точно так же, как, возможно, она «победила» двух других психотерапевтов, с которыми общалась до меня. Вероятно, их ошибкой, как я для себя предположил, было то, что они целиком взяли на себя ответственность за успех ее лечения, а поэтому у нее не возникло необходимости продираться сквозь свой собственный «ад».

Читатель может задаться вопросом: а что, если пациенты – совсем простые люди, которые никогда не читали о греках или каких-либо других классиках? В то время как эта женщина была действительно в высшей степени интересной и с ней было увлекательно работать, неверным было бы считать, что она на сознательном уровне знала о существовании этого мифа. Насколько я могу догадываться, она его не знала. Это демонстрирует, что человеку необязательно специально читать мифы – миф не нуждается в этом. Мифы – это архетипические модели в человеческом сознании, как указывали Джозеф Кэмпбелл и другие специалисты. Мы все рождаемся от матери, и все умираем. Мы все занимаемся сексом или лишены этого. Мы работаем или уклоняемся от работы и т. д. Величайшие драматические произведения вроде «Гамлета» носят мифический характер в том смысле, что они живописуют экзистенциальные кризисы в жизни каждого человека. Нам не избежать признания того предположения, что миф и самоосознание являются в некоторой степени синонимами. Там, где присутствует самосознание, присутствует и миф. Сны и мечты, суть которых выражается мифом об Эдипе и которые навеваются превратностями жизни в семье, где присутствуют трое (отец, мать и ребенок), могут приходить к человеку независимо от того, читал он эту классическую драму или нет.

Юнг пишет: «Негру из южных американских штатов снятся сюжеты по мотивам греческой мифологии, а подмастерье швейцарского бакалейщика в своем психозе повторяет видение египетского гностика»²⁶.

Мифы, как утверждает Юнг, это оригинальные откровения предсознательной психики. Они – непроизвольные утверждения о том, что бессознательно происходит в психике. «Они являются психической жизнью первобытного племени, которое бы мгновенно распалось на части и разложилось в результате потери своего мифологического наследия, подобно человеку, потерявшему свою душу». Этот швейцарский психолог соглашается со многими другими авторитетными специалистами в том, что тревожащая бедность символов является тем условием, в рамках которого теперь протекают наши жизни²⁷.

Юнг полагает, что поэты общаются с той реальностью, которая лежит за пределами восприимчивости рассудка; они знают, что открыли для себя или в себе «духов, демонов и богов». Самый глубинный уровень бессознательного, пишет Юнг, может быть раскрыт только через миф и ритуал. Он рассматривает мифы в качестве необходимых промежуточных звеньев между человеческим духом и реальной природой человека. Из этой теории вытекает понятие архетипов как выражений коллективного бессознательного.

Каждый из нас благодаря «встроенным в себя» мифическим моделям участвует в этих архетипах. Они являются структурой человеческого существования. Совершенно необязательно быть большим ученым, чтобы подвергаться их воздействию. Необходимым условием является лишь экзистенциальное участие в человеческой жизни. «Я уже писал, что мифы приходят в голову человеку без его ведома», – говорит Леви-Стросс. «Для меня он [миф] описывает реально пережитое»²⁸. Сны – это переложения общественных мифов, в которых мы все является участниками, в личную жизнь отдельного человека.

Первым из таких экзистенциальных кризисов, безусловно, является само рождение. Каждый из нас появился на свет под фанфары (или без них), хотя в то время мы еще ничего не осознавали. И каждый из нас позднее придает своему рождению некое значение, гораздо большее, чем просто факту. Рождение героев часто сопровождается видимыми специфическими явлениями, как описывает это Отто Ранк в своей книге «Миф о рождении героя». Дочь фараона обнаружила Моисея в маленькой кроватке, плавающей в зарослях нильского тростника. Иисус был рожден девственницей в момент, когда на востоке вспыхнула звезда. Эдип был изгнан и обречен на гибель в дикой природе сразу же после рождения. Мы все оглядываемся назад, радуемся своему рождению или ненавидим этот факт, а может – оказываемся озадачены им; или выказываем миллион различных реакций, все многообразие которых может охватить только миф.

Другой кризис наступает в возрасте пяти-шести лет. Он выражается в эдипальной тоске, которая ощущается как тяга к родителю противоположного пола. Этому соответствует миф о царе Эдипе. С наступлением пубертата, где-то примерно в двенадцать лет или немного позже, мы открываем для себя мифы, выраженные в целом наборе ритуалов, связанных с тем, что мальчики постепенно становятся мужчинами, а девочки – женщинами. Эти мифы выливаются в обряды конфирмации в христианской церкви, бар-мицвы в иудаизме или в языческие действа американских индейцев, когда мальчики становятся воинами, а девочки – женщинами, способными рожать детей.

Следующий экзистенциальный кризис развития связан со стремлением подростка утвердиться в качестве независимого субъекта, что нашло свое отражение в древнегреческой классике – в «Орестее». В античной ли интерпретации Эсхила или в современной – Сартра или Джефферса, миф об Оресте является центральной точкой кризиса, которым отмечена жизнь подростка. Она известна как борьба героя за свободу от биологических уз, связывающих его с матерью и отцом.

Затем следует кризис любви и брака с нескончаемо распространяющимися мифами об Афродите, Эросе, Психее и т. д. Экзистенциальный кризис, связанный с работой, отражен в мифе о Сизифе, который мы обсудим в разделе «Великий Гэтсби». Наконец, когда мы готовимся к уходу из этого мира, нас захлестывают волны многочисленных мифов, относящихся к этому экзистенциальному кризису. Не самыми последними из них являются данные Данте описания величия и очарования встреч с умершими друзьями и знакомыми в аду (см. главу 9). Нам кажется абсолютно невозможным расстаться с нашими близкими или с кем-то ненавистным, поэтому мы придумываем нескончаемые наказания для наших врагов и блаженства для наших друзей в бесконечных будущих жизнях.

Как замечательно написал ныне покойный профессор Гилберт Хайет, известный классицист Колумбийского университета:

Основным ответом является то, что мифы перманентны. Они – о важнейших из важных проблем, о тех, которые никогда не меняются, так как не меняются мужчины и женщины. Они – о любви; о войне; о грехе; о тирании; о мужестве; о судьбе; и они все так или иначе связаны с отношением человека к тем божественным силам, которые иногда бывают жестокими, а иногда, увы, справедливыми²⁹.

Неправда, что старые мифы либо умирают, либо чахнут и отходят на второй-третий план. Тот факт, что каждое осознающее само себя существо должно каким-то образом иметь дело с этими кризисами, является одним из аспектов бесконечности, к которой причастны мифы. Каждое последующее поколение заново интерпретирует мифы с целью найти соответствие между ними и новыми аспектами жизни и культурными потребностями. Великая «Орестея» имеет свои истоки в древнегреческой, еще догомеровской поэзии; эта история была заново осмыслена и интерпретирована Эсхилом как миф о молодом человеке, преодолевающем трудности в борьбе за право стать мужчиной и отождествить себя с отцом. Громадная вина Ореста, убившего свою мать, за которую его преследовали и доводили до временного помешательства фурии, получение им прощения на знаменитом суде в Афинах, где человеческие справедливость и правосудие нашли поддержку со стороны божественной силы, – все это встает на свои места.

От результата этого процесса в «Орестее» зависит судьба всей цивилизации, так как в этом глубоко символичном акте свершения правосудия судьями являются не боги, а люди. Мужчины и женщины с этого момента должны взять на себя ответственность за свою цивилизацию. Этот миф говорит нам о том, что сегодня именно нашей является ответственность и за парниковый эффект, и за другие угрозы нашему существованию на земле.

Сартр и «Мухи»

Обратимся к тому, как Сартр использовал античную драму об Оресте, которая, безусловно, является историко-культурным сокровищем и находится в ряду самых выдающихся творений человека. Можно подумать, что в наше «постфрейдистское» время, когда вопросы психологии подросткового возраста исследуются и обсуждаются без конца, драматическая история об Оресте будет интересна только как классический артефакт. Но это неправильное представление. Когда Жан-Поль Сартр почувствовал потребность в написании современной драмы для того, чтобы обратиться к французам, находившимся в отчаянии после оккупации Парижа немцами во время Второй мировой войны, он решил использовать античную историю об Оресте.

Париж в то время, можно сказать, страдал под игом нацистских завоевателей; немецкие офицеры ходили вокруг театра строевым шагом.

Сартр написал свой вариант драмы Эсхила, дав ему название «Мухи». Декорацией к драматической пьесе является бронзовая статуя Зевса, нависающая над сценой.

Жители Аргоса³⁰ предаются болезненному чувству вины. Орест у Сартра – семнадцатилетний юноша, появляющийся на сцене вместе со своим другом Пилосом³¹. В этом плане он является копией героя драмы Эсхила.

Но с этого момента Сартр начинает развивать свою интерпретацию античного мифа. Он делает так, что Орест вступает в спор с Зевсом, бывшим в пьесе до того только бронзовой статуей в глубине сцены. Зевс сходит со своего пьедестала и пытается уговорить юношу не совершать планируемое убийство матери, которое должно излечить жителей Аргоса от снедающего их всех чувства вины и от депрессии. Зевс символизирует власть нацистов, тех генералов, которые, возможно, в этот момент проходят мимо театра. Как противостоять авторитарной воле, когда вы – часть покоренного народа, находящегося под пятой нацистов в 1944 году?

В пьесе Зевс громогласно утверждает, что раз он создал Ореста и всех других человеческих существ, то Орест должен подчиняться его приказам. Громкий ответ Ореста Зевсу должен был воодушевить французскую аудиторию: «Но ты оплошал – ты создал меня свободным!»

Разгневанный Зевс заставляет планеты и звезды беспорядочно метаться по небу, демонстрируя тем самым свою власть создателя небес. Затем он угрожает юноше: «Понимаешь ли ты, какое тебя ждет отчаяние, если ты последуешь по пути, на котором стоишь?»

Орест отвечает фразой, до сих пор воодушевляющей нас так же, как парижан в 1944 году: «Человеческая жизнь начинается в точке самого глубокого отчаяния!»

Мир может быть несправедлив и нерационален, но мужчины и женщины могут утверждать свою свободу и перед лицом тиранов. «Орест является героем Сопротивления, – говорила Хэйзел Барнс, – который будет бескомпромиссно бороться за свободу, не испытывая угрызений совести, даже если ему придется совершить нечто, что будет означать неминуемую смерть для кого-то из его близких»³².

Мифы в драматургии

Великие драматические произведения, такие как «Гамлет» или «Макбет», обращаются к сердцам и проникают в душу каждого из нас. Кроме того, они остаются в нашей памяти в качестве мифов, из года в год углубляя наше понимание человечности сути. Драма Беккета «В ожидании Годо» является примером такого рода. Она представляет собой проникновенный миф, который захватывает нас глубиной описываемых противоречий и отличается такой же проницательностью, остротой и страданием, как и высказывание Ницше: «Бог умер». Герои этой драмы ждут мифа, который покажет, что мы пребываем в отсутствии драмы, которая захватит нас.

Этот поиск смысла в жизни, эта погоня за ним в эпоху, когда человек находится в вечном ожидании Бога, описан с состраданием к присущей всем нам растерянности «быть человеком». Когда Эстрагон спрашивает Владимира: «Ну как, пошли?», тот отвечает: «Да, пошли», сценическая ремарка гласит: «Они не сдвигаются с места». Этот глубокий в своей проникновенности миф раскрывает всю бездну нашей человеческой неуверенности; мы живем словно лунатики. Норман Мейлер в отзыве об этой драме пишет, что сомнения относятся к «моральным… основам христианства, которые были утрачены вместе с Христом». А лондонская «Таймс» говорит, что это произведение «наполнено нежностью и сочувствием ко всему тому замешательству, в котором пребывают люди… с уколами красоты и боли»³³.

Наряду с мифами об Оресте и Эдипе, написанными в период сверкающего расцвета цивилизации и культуры Древней Греции, существуют не менее сильные мифы, берущие начало в иудейской традиции: об обретении сознания Адамом и Евой, о битве Иакова с ангелом, о пророчестве Исайи и страдающем слуге и т. д. Эти два источника античных мифов – древние греки и древние евреи – являются «отцом» и «матерью» западной цивилизации, мы навечно в долгу перед ними.

В своей «Смерти коммивояжера» Артур Миллер снова разворачивает перед нами драму из старого мифа, выдвигая проблемы того, что есть правильно, а что ошибочно, что есть добро, а что зло. Миллер утверждает, что основная масса современных бродвейских театров делает драму тривиальной: на передний план ставится цель развлечения, а главные вопросы жизни и смерти, которые просто-таки вопиют о себе в древнегреческих драмах и библейских преданиях, остаются незатронутыми. То, что я называю экзистенциальными кризисами, Миллер описывает как «психологические ситуации»:

Может показаться, что мы черпаем для себя из Библии ее героев – Авраама и Исаака, Вирсавию и Давида, но на самом деле – психологические ситуации. То, как все эти истории рассказаны, для меня это просто фантастика. И точно так же с греками. Взгляните на Эдипа – на самом деле мы не слишком много знаем о нем – только о той ситуации, в которую он попал, но его история заключает в себе самые глубокие парадоксы, изложенные самым искусным стенографом.

«Смерть коммивояжера» Артура Миллера создала мощный миф для миллионов американцев, а посему эта драма снова и снова ставится на сценах американских театров и передается по телевизионным каналам по всей Америке. В самом ее конце, после того как Вилли совершает самоубийство, небольшая группа людей стоит вокруг его могилы. Его вдова «напоминает» бездыханному Вилли, что в этот день надо было внести последний взнос за дом и выкрикивает: «Вилли, зачем ты это сделал?»

Старший сын печально замечает, что Вилли «никогда и не понимал, кем он был сам». Чарли, сосед, пытается утешить их:

Никто не смеет винить этого человека… Вилли был коммивояжером. А для таких, как он, в жизни нет основы. Он не привинчивает гайки к машине, не учит законам, не лечит болезни. Он висит между небом и землей. Его орудия – заискивающая улыбка и до блеска начищенные ботинки. А когда ему перестают улыбаться в ответ, вот тут наступает катастрофа… Никто не смеет винить этого человека! Коммивояжеру нужно мечтать… Недаром он живет между небом и землей.

БИФ: Чарли, он не понимал, что он собой представляет.

ХЭППИ (с возмущением): Не смей так говорить! …Тогда я докажу и тебе, и им всем, что Вилли Ломен умер не напрасно. У него была высокая мечта. Это единственная мечта, которую стоило иметь человеку: стать первым. Он дрался за нее всю жизнь, и я ее осуществлю вместо него.

БИФ (кинув на Хэппи взгляд, полный безнадежности, наклоняется к матери): Пойдем, мама.

Когда они все трогаются с места, Линда задерживается на мгновение.

ЛИНДА: Сейчас, еще одну минуточку. Ступай, Чарли.

Тот колеблется.

ЛИНДА: Я хочу побыть здесь еще минуточку. Мне ведь так и не пришлось с ним проститься… Прости меня, милый. Я не могу плакать. Не знаю почему, но я не могу плакать. Не понимаю, зачем ты это сделал?.. Сегодня я внесла последний взнос за дом. Как раз сегодня. А в доме некому жить. (В горле у нее рыдание.) Мы совсем никому не должны. (Разражаясь наконец плачем.) Мы свободны.

В этой драме сильнейшим образом изложен современный американский миф, который в некоторой степени захватывает нас всех. Миллер говорит, что «мы не понимаем, кто мы такие», являемся ли мы разъезжающими коммивояжерами, продаем ли мы наши знания в качестве преподавателей университетов, продаем ли свои изобретения или мусорные облигации. Нам хотелось бы считать, что у нас есть «красивая мечта… стать номером один». Эта драма, хронологически располагающаяся между мифом Горацио Элджера и мифом о разнице между инвестициями и продажей мусорных облигаций, рисует со сцены картину мифа о миллионах нас, и все мы на каком-то своем уровне задаемся вопросом «кто мы такие есть». Так как наш вопрос носит мифический характер, мифическим же должен быть и характер ответа на него, что даст нам некоторую возможность почувствовать, что это «красивая мечта – стать номером первым».

Стремление обрести миф, отражающий нашу идентичность, проявляется в том, как мы точно так же, как и Вилли, продаем себя – наш труд, наши идеи, наши усилия, даже если это заключается – как в случае с Вилли – в блеске наших ботинок и в улыбках на наших лицах. А когда наши мифы заводят нас в жизненный тупик, мы можем найти то или иное оправдание или объяснение этому, типа того, что «мы никогда не знали, кто мы такие». Но если драма нашей жизни похожа на историю Ореста, или Вилли, или какую-либо другую, мы все равно будем в некотором роде ожидать Годо; и тем не менее мы обнаруживаем, что как-то прожили наши годы, хорошо или плохо. Мы все являемся торговцами, ищущими свои мифы. Миф Артура Миллера охватывает нас всех и является мифом о повседневном, будничном мире, о толпе наших соотечественников, таких же, как мы сами.

Глава 3. В поисках наших корней

На что указывает огромная потребность в истории этой неудовлетворенной современной культуры, это собирание вокруг себя бесчисленных других культур, это пожирающее стремление к познанию, как не на утрату мифа, утрату мифической родины, мифического материнского лона?

Фридрих Ницше. Рождение трагедии из духа музыки

Ницше, конечно же, прав: наша сильнейшая тяга к мифу является жаждой общения и стремлением стать частью некой общности. Человек, лишенный мифа, оказывается лишенным также и дома; он будет искать свое место в других культурах, чтобы в какой-то момент обрести свое мифическое материнское лоно в некой пространственной точке. Быть членом какого-то сообщества означает разделять его (сообщества) мифы, испытывать такую же гордость, которая пылает внутри нас, когда мы вспоминаем о первых переселенцах у скал Плимута, или Вашингтона, пересекающего Делавэр, или Дэниэла Буна и Кита Карсона, стремящихся на Запад. Посторонний, иностранец, чужак – это тот, кто не разделяет с нами наши мифы, кого ведут другие путеводные звезды, кто поклоняется другим богам.

На играх американской бейсбольной лиги шестьдесят тысяч человек хором поют «бомб разрывы в воздухе» и «наш флаг оставался там», флаг, который «все еще реет над землей свободных и домом храбрых!» Это все части тех мифов, которые делают Америку единым обществом. Когда команда San Francisco 49ers выиграла главный приз в американском футболе, весь город на протяжении двух суток был охвачен таким экстатическим ликованием, что пришельцы с Марса наверняка подумали бы, что все горожане вдруг оказались охвачены массовым психозом. И были бы правы – это был «обычный психоз». Игроки этой команды не были уроженцами Сан-Франциско, они были «скуплены» по всей стране и не испытывали никакой иной преданности, кроме преданности своей работе. Но они несли в себе устойчивый миф о Сан-Франциско, о городе с 750-тысячным населением, верность которому приобрела мифологический характер. Все эти поведенческие модели иллюстрируют мифы, скрепляющие нас всех воедино. В своей прозорливой книге «Американский миф/Американская реальность» историк Джеймс Оливер Робертсон особо выделяет определение мифа как «того, что скрепляет нас всех вместе»³⁴.

Из повествования Ханны Грин (см. главу 1) мы видели, что Дебора была неспособна воспринять мифы, распространенные в обществе, в котором она жила. Поэтому ей пришлось изобрести и выстроить для себя (и только для себя) личное сообщество, состоявшее из таких фигур царства Ира, как Синклит Избранных, Идат, Антеррабей, Лактамеон. И мы видели, насколько влиятельным было это мифическое сообщество Деборы. Благодаря ему она погружалась в глубокий сон с ощущением того, что ее защищают эти мифические существа. Они смягчили негативное влияние на нее одиночества, которое она ощущала из-за изолированности от окружавшего ее общества.

В древних Афинах Перикл обратился к детям и вдовам воинов, павших в боях Пелопонесской войны, со словами: «Погибшие воины гордились тем, что умирают за Афины». Такие же чувства витали и в других городах и государствах, которым не довелось достичь величия Афин. Вокруг имени города, в котором мы выросли, в нашем воображении и памяти до сих пор витает сияющий ореол только потому, что – к счастью или к несчастью – там мы родились, там получили юношеские впечатления, там влюбились, этот город мы идентифицировали с нашим повседневным, будничным миром. Этот миф восходит к тому времени, когда жизнь людей зависела от города, за стенами которого – будь то Микены или Троя – они ощущали себя в достаточной мере защищенными, чтобы вести мирную жизнь. В окруженных крепостными стенами античных или средневековых городах поле действия мифов ограничивалось пространством внутри этих стен.

Представители одной из влиятельнейших школ психоанализа – Института Уильяма Алансона Уайта, такие как Гарри Стэк Салливэн, Эрих Фромм, Фрида Фромм-Райхманн, считали, что корни психологических проблем человека – в его отношении к другим людям, играющим важную психологическую роль в культуре, к которой этот человек принадлежит. Поэтому мифы, которые выявляются в процессе психоанализа, критическим образом связаны с тем, что́ именно человек воспринимает как свой дом и свою культуру.

Стремление обрести дом

Алекс Хэйли, типичный представитель нашего лишенного мифов века, предпринял попытку найти свой миф и описал ее в книге «Корни». Сознательно ли, бессознательно ли, он последовал совету Ницше буквально: «лишенный мифа человек… должен предпринять все усилия для того, чтобы отыскать свои корни, даже среди самых затхлых древностей». Среди всех диких духовно-этических моментов, связанных с рабством, среди которых выделялись принудительное воспроизводство рабов, а также требование к рабу взять себе имя своего хозяина, было и «рутинное» разрушение самоидентификации раба. Самое жестокое наказание, которое мог Яхве наложить на людей, было, согласно Ветхому Завету, «вычеркивание, стирание их имен из книги живых», как это было в коммунистических странах, когда история переписывалась для того, чтобы заявить, что тех или иных персон вообще не существовало. Здесь можно говорить о феномене расперсонификации.

Подобное лишение человека его идентичности, разрушение его мифа является духовным наказанием, которое угрожало уничтожением человеческой природы рабов, хотя она – эта природа – «выживала» и сохранялась в самых тяжелых условиях жизни, о чем говорят их песнопения.

В своем стремлении отыскать собственные корни Алекс Хэйли пишет: «Мне надо понять, кто я такой… Я должен узнать, в чем смысл моей жизни»³⁵. Все, что знал Хэйли, это то, что его далекий африканский предок Кунта Кинте, будучи совсем юнцом, однажды пошел к реке, чтобы сделать барабан. На него напали из засады, оглушили, а когда он пришел в себя, то обнаружил, что его вместе с другими неграми работорговцы, словно скот, загоняют на корабль для последующей продажи в каком-то из городов американского Юга. Как человек может ощущать себя человеком, если он лишен своих корней? По мере того как Хэйли обращался к своему прошлому, в его голове рефреном звучало: «Я должен узнать, кто я такой!»

Нужно сделать акцент на том, что эти слова почти в точности повторяют то, что в драме «Царь Эдип», написанной за двадцать три века до этого, говорит ее главный герой: «Я должен узнать, кто я и откуда!» Для обоих персонажей – и для Хэйли, и для Эдипа – обрести миф о своем прошлом было критически важно для самоидентификации в настоящем, а если правда вдруг откроется, то и для того, чтобы смотреть в будущее.

Как можно объяснить тот факт, что для того, чтобы посмотреть драму «Корни», телевизоры включало больше американцев, чем смотрело любую другую телепрограмму за все время работы телевидения? Разве это не довод в пользу того, что в Америке очень много людей, не знающих своих корней, не имеющих их? Например, предки большинства из нас приехали сюда как иммигранты в течение девятнадцатого века, спасаясь от «КАРТОФЕЛЬНОГО голода» в Ирландии, или от невозможности выполнить условия ипотеки в Швеции, или от погромов в Восточной Европе. Они приняли смелое решение отказаться от своих привычных мифов. Поздравляя себя с обретением свободы и обрыванием корней, эти американцы тем не менее страдали от специфического ощущения одиночества, свербящего беспокойства, которое де Токвиль упоминает время от времени как причину, заставляющую нас переезжать из города в город под влиянием захватившей наши души страсти к перемене мест. Наше увлечение различными религиозными течениями и наркотическая страсть делать деньги – это все способы избавиться от собственной тревожности, своих страхов, которые отчасти имеют истоки в отсутствии мифов.

Путешествуя на корабле, Алекс Хэйли решил спать ночами в трюме для того, чтобы максимально ощутить то, что его далекий предок был обречен чувствовать. И однажды в его воображении всплыла вся история сразу и целиком, как часто случается с творческими озарениями, и он понял, о чем будет его книга и как он ее напишет. Миф ожил. Позднее в его руках оказался договор о продаже раба Кунта Кинте от одного хозяина другому, и он мог только уставиться на него и бормотать: «О мой бог!»

Эта книга, как и порожденная ею телевизионная программа, пример того, как человек ищет свой миф, дала старт очень активному движению среди всех слоев американского общества, направленному на поиски своих корней; движению, пусть и быстро заглохшему. Дети иммигрантов из Голландии и Польши, из всех других стран Европы, путешествуя по странам, которые когда-то были родиной их предков, изучали свидетельства о смерти и выгравированные надписи на надгробных камнях кладбищ чужих стран – надписи, полустертые атмосферными осадками, замшелые и почти неразличимые. Все это делалось в надежде, иногда сбывавшейся, иногда нет, найти хоть какие-то корни «даже в самых затхлых древностях», как говорил Ницше. В случае с Хэйли именно прискорбная судьба предков, таких как Кунт Кинте, сделалась для него ядром того, что следует лелеять и любить независимо от того, насколько болезненным мог быть процесс открытия для себя всего этого. Жестокие факты переплетаются и сливаются с чем-то, что было благом (что типично для мифов), образуя причудливый узор, некую структуру, которой мы можем дорожить и называть чем-то своим. Мы можем дать определение психоанализу как поиску чьего-то мифа. И насколько исцеляющим будет такой миф для человека, который сможет найти его и жить с ним!

Этот миф о нашем прошлом, этот источник становится нашей точкой отсчета, которую мы можем (должны?) почитать. В отличие от «Летучего голландца», мифического корабля, который так никогда и не смог найти прибежища в каком-либо порту, мы обрели наше прошлое; это само по себе является гарантией того, что и в будущем мы всегда сможем найти для себя хоть какую-то гавань.

Мифы как празднества

«Жизнь в мифе – это празднество», – писал Томас Манн. Мифы, распространенные в различных сообществах, как правило, отличаются счастливым концом, оптимизмом и радостью, они воодушевляют нас на жизнь. С ними связаны дни праздников. Мы приветствуем друг друга словами «с Рождеством!» или «с Новым годом!» Дни празднеств, которые объединяют нас в карнавальные толпы, такие как Mardi Gras, отмечающийся в Новом Орлеане, странах Средиземноморья или Южной Америки и предшествующий Великому посту, – это время, расцвеченное яркими красками и мифическим волшебством. В эти дни позволено любить всех и предаваться стихии чувств, забываясь в ней. Страстная пятница и Пасха – это дни празднования вечного и потрясающего мифа о распятии Иисуса и воскрешении Христа, о Песахе как месте свершения Тайной вечери, где это все смешивается с торжеством заново рождающейся красоты расцветающих лилий и нежных ростков новой травы и других растений, всего того милого сердцу, что пробивается весной сквозь корку почвы.

Эти празднества столетиями порождали вокруг себя мифических героев, ставших вечными. Через них мы обретаем ощущение единства с глубоким прошлым и далеким будущим. Рождество – месса по Христу – оказалось со временем смешано с германскими и скандинавскими мифами различных североевропейских племен, в результате чего мы в качестве символа Рождества имеем рождественскую елку со сверкающей мишурой и разложенными вокруг нее подарками. Постепенные процессы срастания, поглощения и слияния мифов, имевших хождение только в конкретных местностях, с религиозными мифами придает праздничным дням эту ауру вечности. Миф о Рождестве является прототипом мифа о рождении героя, как пишет Отто Ранк, описывая маленького Иисуса, лежащего в люльке в хлеву, и волхвов, следующих за звездой на восток и приносящих дары. Данный миф дает нам понять, что мы тоже будем поступать мудро, если исполнимся духом – потребностью отдавать, дарить.

Ритуалы, церемонии – это прямые выражения мифов как во время праздников, так и в процессе совершения религиозных таинств. Миф – это повествование, а ритуал – например дарение подарков или крещение – это выражение мифа в реальном действе. Ритуалы и мифы задают реперные точки в мире, полном головокружительных перемен и разочарований³⁶. Миф может предшествовать ритуалу, как в случае с празднованием Святого Причастия, а иногда ритуал может зародиться раньше, как, например, в случае с триумфом команды San Francisco 49ers. И в том, и в другом случае одно порождает другое. Никакой субъект не может существовать как собственно субъект, будучи оторванным от общества с его мифами, независимо от того, является ли это общество объективной реальностью или субъективными воображаемыми конструкциями типа созданного Деборой королевства Ир³⁷.

В Европе миф какого-либо сообщества символизируют городские и сельские церкви и соборы. Они возвышаются над скоплениями домов, выстроенных впритык друг к другу, ибо этого требовали соображения безопасности, как собор в Шартре или Кельнский собор с его огромными шпилями. Стены этих сооружений снаружи поддерживаются выступающими опорами, а внутри расписаны картинами на мифические библейские сюжеты. Эти библейские мифы заставляют человека вглядываться в изображения, преклоняясь перед Всевышним и перед другими мифами христианства, которые все жители деревни или города знали наизусть. Церковь должны были видеть все – она была хранительницей сердца и духа сообщества, центральным символом, вокруг которого возникали и вращались все мифы.

В селениях Новой Англии также есть подобные всеохватывающие символы мифа местных сообществ. Путешествуя по Вермонту или Нью-Гэмпширу, попадая в центры тамошних городков, в обязательном порядке встречаешься с тем, что является общим. Большая лужайка или площадь, покрытая зеленой травой, с городской церковью, возвышающейся на одном из краев этой площади. Церковь выполнена в пуританском стиле и выкрашена в белый цвет, что отражает то вечное благословение, которое дано этому городку.

Таким образом, для жителей городов-государств Древнего мира и Средневековья изгнание представляло серьезную угрозу. Изгнанник оказывался вынужден оторваться от сердцевины своего мифа, отречься от нее – от той языковой и этической среды, в которую он до того был полностью погружен, от вен и артерий ее мифов, а значит, и от общества. Изгнание, как правило, означало разрушение психологического мира, ментальной жизни; изгнанник оказывался сломленным и подавленным разлукой с родиной. Однако в некоторых случаях изгнание могло пробуждать и прилив творческих сил, то, что можно назвать сублимацией, как это было с Данте или Макиавелли. Изгнание Данте из Флоренции заставило его в одиночестве испытать и заново открыть для себя свои мифы, на основе которых и появилась его замечательная поэма «Божественная комедия». А без изгнания Макиавелли его «Государь», скорее всего, никогда не был бы написан.

Наличие мифов, несущих в себе конструктивные основы, – это результат культивирования в гражданах потребности к сочувствию, особенно по отношению к странникам. Важнейшим шагом древнееврейской истории было принятие закона (в Книге Левита), гласившего: «Тебе следует судить странника [читайте: человека, несущего в себе иные мифы] по тем же законам, по которым ты судишь детей Израиля».

Наличие места, где тебя выслушают, где ты себя чувствуешь дома, является критически важным для мифа, поддерживающего наш здоровый мир. Многие наши пациенты на сеансах психоанализа открывают для себя то, что их проблемы, связанные с невротическими состояниями, объясняются тем, что у них никогда не было дома, в котором их бы выслушали. Рональд Лэйнг поведал о сессии со своей пятилетней пациенткой, которая все еще не умела говорить. Ее привели к нему родители, она проследовала в кабинет доктора и там уселась на пол в позе маленького Будды – как это описывал доктор Лэйнг. Он сел напротив нее в аналогичной позе. Затем она стала делать руками разные движения, и Лэйнг повторял за ней. Так прошел целый час – никто не проронил ни слова, они просто в тишине занимались тем, что можно назвать чем-то отдаленно похожим на танцы первобытных людей. По окончании часа они поднялись, и девочка ушла. Но после этого она заговорила со своими родителями. Он позднее узнал, что родители спросили ее, что происходило в кабинете, на что она огрызнулась: «Не ваше дело»³⁸.

Дети, которые отказываются говорить, могут тем самым показывать – как в вышеописанном случае, – что окружающая среда, в которой они были рождены, ощущается ими как враждебная, холодная и негостеприимная. Одна из реакций на это – отказ становиться частью этой среды через отказ говорить. Другие могут бесконечно сосать пальцы или делать еще что-то, показывающее, что им необходимо иметь что-то близкое, если и не дом, то домашнего любимца или куклу, в которых будут воплощены некие мифические смыслы.

Таковой является наша потребность в обществе, в доме, в котором мы будем ощущать, что принадлежим ему, в семье, в которой мы чувствуем себя защищенными и с которой мы ощущаем теснейшую связь. Без мифа, который делает ребенка частью некой общности, без дома, дающего теплоту и защиту, ребенок не будет развиваться в истинно человеческом духе. Как показал доктор Рене Шпиц еще несколько десятилетний тому назад, сироты, у которых никогда не было матери, часто стараются укрыться в углу своей кроватки, а в особо тяжелых случаях буквально умирают от отсутствия любви.

Наличие друзей и семьи, которую можно называть своей (неважно, в действительности или в своих фантазиях), – это не просто что-то желательное. Это необходимость для психологического, духовного и физического выживания. Мы все ищем, стремимся к коллективному мифу, призываем его дать нам точку опоры во вселенной, которая в противном случае становится хаосом.

Куда подевались все наши герои?

Миф о родине символизируется героем, на которого проецируются высшие цели общества. Без такого героя сообществу не хватает размаха, так как обычно он является душой этого сообщества. Для граждан необходимо равняться на героев для того, чтобы находить свои идеалы, обретать мужество и мудрость, связанные с их принадлежностью к этому обществу. «Общество должно изобрести способ, который позволил бы его гражданам чувствовать себя героями, – заявил Эрнст Беккер. – Это один из величайших вызовов двадцатого века»³⁹. Мы жаждем обрести своих героев как ролевые модели, задающие нам стандарты поведения, как этику, воплощенную в живом человеческом существе, подобном нам самим. Герой – это миф в действии.

Через механизмы проекции мы становимся все более похожими на нашего героя, как Готорн описал в своей повести «Великий каменный лик». Ее главный герой живет у подножья горы, скалистая вершина которой выглядит похожей на героический человеческий образ. Существовало предание о том, что однажды придет благородный человек, лицо которого будет иметь несомненное сходство с этим «великим каменным ликом». Главный герой повести Готорна всю свою жизнь делал добрые дела для своих односельчан, оглядываясь на «великий каменный лик», ожидая прихода того, кто будет похож на этот лик. Когда он уже стал стариком, окружавшие его люди, его соседи вдруг отчетливо осознали, что именно его лицо является подобием «великого каменного лика» на вершине горы.

Герой несет в себе наши надежды и устремления, наши идеалы, наши убеждения. Наш герой – это наше собственное творение в самом глубоком смысле; он (или она) рожден нашим коллективным сознанием, как наш миф. Именно это делает героя столь важным: он отражает наше чувство собственной идентичности, из которого формируется наш собственный героизм. Когда была опубликована моя книга «Пауль Тиллих. Воспоминания о дружбе» (Paulus: Reminiscences of a Friendship), один обозреватель выразил свой острый критицизм по ее поводу на том основании, что я делаю Пауля Тиллиха героем. Это опасное дело в нашем двадцатом веке, продолжал этот критик, так как открывает дорогу к поклонению герою, к культу личности, что было продемонстрировано последователями Адольфа Гитлера, у которых почитание героя вылилось в демоническую одержимость. Некоторые могут с такими доводами согласиться, так как культ героя, насаждавшийся Гитлером, несомненно, привел к величайшим разрушительным последствиям, не имевшим аналогов в мировой истории. Но давайте не выплескивать с водой и ребенка. Во времена отсутствия героев, в 1990-е годы мы оказываемся не способными воплотить в жизнь собственный миф об общих целях и идеалах нашего общества.

Было время, когда Чарльз Линдберг был героем всех американцев, впрочем, как и всего цивилизованного мира. В 1927 году он наяву продемонстрировал вроде бы абсолютно элементарные человеческие качества – мужество и смелость, которые были необходимы для того, чтобы в одиночку пересечь Атлантический океан на хлипком самолете-биплане. Но в те дни такая отвага была великой. Линдберга встречали в парижском аэропорту десятки тысяч ликующих и восторженных парижан. Это событие доказало всему миру, что Америка эпохи джаза имеет свою душу, а не только свои саксофоны. В Нью-Йорке Линдберга осыпали бумажными серпантинами и шумно приветствовали уличными шествиями невиданного до того размаха. Он принимал все эти знаки восторга с застенчивой улыбкой молодого парня со Среднего Запада, воплощающего собой спокойное мужество и отвагу самого сердца Америки. Его аэроплан, ныне выставленный в Музее авиации и космонавтики в Вашингтоне, получил имя «Дух Сент-Луиса», но на самом деле он олицетворяет собой дух нас всех, из Миссури ли мы родом или нет. Мы подражали этому нашему герою, у множества столь же скромных мужчин и женщин, молодых и старых, выросла самооценка в результате своей идентификации с Линдбергом. Амелия Эрхарт с ее духом первооткрывательницы и стремлением к риску олицетворяла аналогичный феномен, ставший ориентиром для женщин. Линдберг и Эрхарт были носителями мифа об уединении, который все мы ищем в глубине наших сердец, который должен оказаться в центре и который состоит в стремлении стать героическими американцами, способными ставить и достигать великие цели с помощью упорства и храбрости. Мы все в глубине души ощущаем, что обладаем – или стремимся обладать – такой же степенью отваги и смелости, которую продемонстрировали Линдберг, Элеонора Рузвельт и некоторые другие⁴⁰.

Сопутствующей проблемой является то, что мы часто путаем знаменитостей с героями. Имеется вполне четкое и справедливое определение: «Знаменитость – это индивидуум, о котором знают, что он знаменит». Из рейтингов Нильсена, из страниц, посвященных общественной жизни, из трескучей и сверкающей рекламы, которую мы вынимаем из своих почтовых ящиков и которая просто-таки умоляет нас принять десять миллионов долларов из рук какого-то джентльмена, мы узнаем о «знаменитостях», которые раздают липовые обещания и приглашают принять участие в чем-то фальшивом. Но только очень немногих из них можно назвать истинными героями.

Мы в Америке, в русле движения, называемого «яппи», также часто путаем стремление к обретению своего героя с погоней за длинным рублем. Во время своей лекции в Калифорнийском университете в Беркли Айвен Боски (Ivan Boesky), миллиардер с Уолл-стрит, заработавший состояние игрой на бирже, являвшийся ролевой моделью для многих яппи 1980-х годов, заявил: «В жадности нет ничего плохого». После этой фразы зал заполнили воодушевленные и одобряющие аплодисменты, причем невозможно сказать, чего было в них больше – просто реакции на диковинную фразу или восхищения своим героем, поклонения ему. Но сейчас, когда пишется эта книга, Айвен Боски находится в тюрьме, отбывая срок за незаконные операции на рынке ценных бумаг и другую преступную деятельность на Уолл-стрит. Он не только сам угодил за решетку, но и потянул за собой целый ряд своих коллег. Интересно, что сейчас в своей камере чувствует Боски, когда вспоминает свое высказывание о жадности и о том, что «после завершения успешной сделки вы можете быть довольны собой».

Именно такие ложные герои придают стремлению иметь своего героя столь негативную коннотацию. Президент Рейган, как и целый ряд его соотечественников, вероятно, считал своим героем Оливера Норта, который очевидным образом нарушал законы в таких масштабах, которые до сих пор до конца не известны. Неудивительно, что сегодня число наших героев так мало.

Исследования, проводимые среди студентов, также обнаруживают крушение идеи героизации. Артур Ливайн провел такое исследование, о котором рассказал в книге «Когда гибнут мечты и герои». Он высказал следующие печальные мысли:

[Эта] информация среди прочего показывает, что сегодняшние студенты всецело захвачены материальными вопросами и проблемами, полны цинизма по отношению к обществу и к общественным институтам (включая и институт высшего образования), но весьма преуспели в получении обманными способами оценок, вполне с этим мирясь. И что еще более важно, все их устремления направлены только на себя, носят лично индивидуалистический, а не общественно-гуманитарный характер, отражая философию «я превыше всего», которой нация буквально пропиталась в последнее десятилетие⁴¹.

Нашей целью в русле поисков мифов современного общества является заново ввести в жизнь основные принципы героического. Очень вдохновляюще было столкнуться с высказыванием директора одного из колледжей: «Я считаю, что учащимся нужны свои герои, и точка. Когда я общаюсь с ними, спрашиваю их снова и снова, кто для них является героем, то этот вопрос ставит их в тупик и выглядит для них странным»⁴².

Фридрих Ницше четко сформулировал нашу цель:

Смыслом всех ваших усилий тут, на земле, является то, чтобы Великий Человек мог появиться и жить среди вас – снова, и снова, и снова. Среди вас всегда должны быть люди, способные поднять вас до тех высот, которые вы в принципе способны достигнуть; именно это является той наградой, к которой вы стремитесь и которую жаждете. Только случайное появление на свет божий таких человеческих созданий может оправдать само ваше существование… А если вы сами не являетесь тем великим избранным, так станьте хотя бы «небольшим»! И таким образом вы поддержите тот святой огонь, из которого на землю может выйти гений⁴³.

Я сильно обеспокоен упадком гуманитарной науки, культуры и образования в Соединенных Штатах, ибо через все это учащиеся знакомятся с шедеврами западной литературы. Какой-то преподаватель английской литературы в одном из западных университетов сказал, что в его группе всего пять студентов, в то время как на выпускном курсе факультета компьютерных наук – три сотни. Похоже, что мы забыли заявление Макса Фриша: «Технология – это умение так обустроить мир, чтобы мы его вообще не чувствовали». Она – об ответе на вопрос «что?» о человеческом существовании, а не на вопрос «как?», по которому мы так изголодались. Об этом буквально кричат наши так и не прочитанные классические произведения, и богатства нашей истории, и литература всех прошлых веков, которая остается нетронутой. Но призыв к изучению мифов все еще слышен, правда, как очень слабый голос, во многих студенческих кампусах. Мартин Лютер Кинг – один из немногих истинных героев двадцатого века – осмелился мечтать, рисковал своим здоровьем и самой жизнью, посвятив себя борьбе за воплощение этой мечты в действительность.

Будучи студентом колледжа, я запомнил стихотворение, которое хотя и не относится к бессмертным поэтическим образцам, но было для меня вдохновляющим фактором, когда по вечерам я прогуливался по кампусу:

 
Держись за свою мечту!
В сердце своем сохраняй уголок,
Где могут укрыться и жить мечты,
Расти и цвести,
Где нет места сомненью и страху.
Крепко держись за свою мечту!
 

Исполнятся или нет мечты отдельного человека – это не главный вопрос, связанный с героем или героиней. Мы подражаем герою. Множество женщин и мужчин, старых и молодых, смелых и застенчивых, чувствуют, как их сердца бьются в триумфальном восторге, чувствуют, как растет их самооценка, когда, например, они ощущают себя Мартином Лютером Кингом, идентифицируя себя с ним. Как я считаю, Альберт Швейцер и мать Тереза для нас такие же герои, каким был Махатма Ганди за полстолетия до наших дней. Несмотря на то что мать Тереза не преуспела в облегчении страданий большинства жителей Калькутты, а Швейцер не смог победить или хотя бы уменьшить масштабы распространенности чумы в Африке, эти герои до сих пор светятся словно звезды на нашем мифическом небосводе. Ибо они дают нам величайший возможный дар, гарантию того, что в нашей вселенной есть люди, с которыми мы надеемся себя отождествить.

Наши герои несут в себе наши чаяния, идеалы, надежды и убеждения, так как они являются порождениями наших мифов. Мы создаем своего героя по мере того, как отождествляем себя с его (или ее) деяниями – в самом глубоком смысле. Таким образом, герой – порождение коллективного творчества – как наш собственный миф. Именно это делает героику столь важной: она отражает наше ощущение идентичности, все наши эмоции, наши мифы.

Восстановление героики – это центральная задача в деле как обретения старых мифов, так и создания мифов новых, которые будут вдохновлять нас на то, чтобы забыть о кокаине, героине, чтобы вырваться из депрессии, чтобы даже не задумываться о самоубийстве – через вдохновение, живущее в мифах, поднимающее нас над чисто земным, приземленным существованием. В девятнадцатом веке английская писательница Джордж Элиот таким образом рисовала образы героев, вдохновляющих будущие поколения, их «невидимого хора»:

 
О, если б я могла примкнуть к невидимому хору
Ушедших, но бессмертных тех, кто вновь живут
В умах облагороженных их жизнью, живут
В порывах сердца к щедрости,
В деяниях дерзновенной прямоты,
В презрении жалких целей, оканчивающихся собой,
В высоких мыслях, ночь пронзающих, как звезды,
С настойчивостью мягкой побуждают людей
Искать для жизни целей более широких.
Жить так – вот это рай:
Творить неумирающую музыку для мира⁴⁴.
 

Мифы и мораль: убийство в Центральном парке

Бесплодие нашей культуры в отношении того, что касается этических ценностей, вытекает из отсутствия мифов, что означает, что у многих из нас нет веры, чтобы жить. Так как мифы передаются в основном через семью, которая является для нас тем элементом общества, где мы впервые в жизни сталкиваемся с мифами, то следует особо внимательно изучить случай, произошедший летом 1986 года в Центральном парке, когда девятнадцатилетний Роберт Чемберс-младший задушил восемнадцатилетнюю Дженнифер Доун Левин⁴⁵.

И он, и она были из обеспеченных семей, учились в лучших частных средних школах и имели возможность приобщаться к богатой культуре Нью-Йорка. И его, и ее семья были неполными – в обоих случаях родители были в разводе; и он, и она получали все, кроме того, что действительно важно, – надежной семейной жизни. Ни у Дженнифер, ни у Роберта не было глубоких чувств к своим родителям. Они также не испытывали социализирующего воздействия религии или не имели каких-либо этических обязательств, которые придают мифическую силу человеческим решениям. В вечер убийства они сидели в своих компаниях в баре. Они жили в условиях сексуальной свободы и, скорее всего, пресытились ею. Итак, они отправились в Центральный парк, чтобы «перепихнуться». Потом он утверждал, что она попыталась откусить его пенис, поэтому он задушил девушку ее же лифчиком.

Джоан Фаррелл, манхэттенский частный детектив, чья дочь окончила ту же школу, что Роберт и Дженнифер, заявила в связи с этим преступлением:

Я в большей степени обвиняю родителей, а не владельцев бара, в том, что случилось с этими детьми… Огромному числу подобных им детей позволяется очень многое, при этом никто их не учит относиться ко всему этому с уважением… Действительно, значительно проще сунуть им двадцать долларов и пожелать «хороших выходных». Я считаю, что тут кроется самая основная причина того падения поколения, к которому принадлежит моя дочь.

Доктор Рой Гринкер, психиатр из Чикаго, так сказал об этом преступлении: «Деньги не являются корнем всего зла, но они есть корень возможности родителей отстраниться от своих детей – и физически, и психологически».

Комментируя это дикое убийство, доктор Бернис Берг, психолог Банковской школы на Манхэттене, говорит:

Когда родители проводят 90 % своего времени в погоне за такими деньгами, которые они, скорее всего, окажутся не в состоянии даже потратить, а только 5 % своего времени – со своей семьей, то ценности такого рода передаются детям. Эти ценности говорят, что семья не есть что-то важное. Что важно – это делать деньги, иметь деньги и тратить деньги.

Владелец бара, в который часто захаживали эти двое и из которого вместе ушли в вечер убийства, говорит об огромной потребности этих молодых людей и их друзей в том, чтобы обниматься или просто быть рядом с тем, для кого ты небезразличен и кто демонстрирует это.

Эти молодые юноша и девушка были – в несколько мифическом смысле – бездомными. «Миф охраняет и укрепляет мораль», – как провозгласил Малиновский, поэтому если нет мифов, то не будет и морали. У Роберта и Дженнифер не было ни малейшего представления о мифах и об этике – даже просто для того, чтобы восставать против них. Они были бездомными не в буквальном смысле, не с финансовой точки зрения, а духовно и психологически. Трюизмом будет сказать, что они выросли в «мифическом вакууме», а потому были лишены этических корней. Когда Роберт Чемберс воспроизводил сцену убийства, он повторял фразу: «Я хотел пойти домой, я хотел пойти домой», в чем заключался высокий пафос. Но с точки зрения мифа у него не было дома. Сквозь поток «объяснений» этого убийства можно услышать пронзительный протест против связанной с отсутствием мифов безысходности и духовного бесплодия, против «бездомности» в нашем обществе⁴⁶.

В своей книге «Любовь и воля»⁴⁷ я утверждаю, что за волей стоит желание. Это не означает, что все, что индивидуум пожелает, становится целью, к которой он с решимостью стремится; это значит, что глубинные уровни мотивации человека должны включать в себя человеческие желания, неважно, называть ли их «стремлением», «тоскливой тягой», «страстным желанием» или как-либо еще. В противном случае желание является чем-то привнесенным извне и никогда не перерастает в конкретные действия. У нас должна быть убежденность для того, чтобы волевой акт мог стать эффективным. «Желание» относится к той части человеческого сознания, которая включает в себя надежды, стремление, воображение, веру – все, что связано с врожденной мерой чувств, которые и порождают мотивацию. Это выражается в убежденности, которая требуется, например, от всех претендентов на членство в Обществе анонимных алкоголиков: они должны всем своим существом желать избавиться от пристрастия.

Желания, устремления, тоска, мифотворчество – все эти виды деятельности человеческого сознания носят центральный характер, как и во все времена, и обучение принятию решений или регламентирующие правила, которые не учитывают их, обречены на провал. Желания и надежды происходят непосредственно из мечтаний и мифотворчества. «Ответственность начинается с мечтаний»⁴⁸, – напоминает нам поэт Делмор Шварц. Мы можем, пусть менее поэтично, но еще более решительно сказать, что в мифах берут начало и этика, и устремления. Один очень мудрый человек сказал: «Мне все равно, кто пишет для общества законы, до тех пор, пока я могу творить для него мифы».

Глава 4. Миф и память

Едва я закончил рукопись, как меня осенило: вот что значит жить с мифом и что значит жить без него… человек, который думает, что он сможет прожить без мифа или вне мифа, является исключением. Тогда он напоминает существо, лишенное корней, не имеющее подлинной связи ни с прошлым, ни с жизнью предков, которая продолжается внутри нас, ни с современным человеческим обществом… Подобная игрушка его ума никогда не задевает внимания его жизненно важных центров.

К. Г. Юнг⁴⁹

Адриенн – женщина в возрасте под тридцать – на самых первых сеансах психотерапии несколько раз заявляла, что ее постоянно посещает мысль о самоубийстве. Она все время думает о том, чтобы броситься в реку или под грузовик. Но после того как я обратил ее внимание на то, что если она действительно хочет сделать что-то в подобном духе, то, несомненно, может, она перестала навязчиво об этом говорить. Но у нее сохранилась манера приходить на каждый последующий сеанс в расстроенных чувствах по любому поводу, повторяя почти каждый раз: «Я сейчас в самом тяжелом кризисе за всю свою жизнь!»

Словосочетание «я не могу» десятками раз произносилось ею на каждом сеансе; когда я пытался давать какие-то свои интерпретации, она раздраженно реагировала на них коротким «нет». Казалось, что только ее гнев и дает ей силу жить. Я про себя подумал, что такое поведение «по жизни» до сих пор сходило ей с рук, потому что она была женщина поразительной красоты. Картина ее невроза была очевидной: тяга к разрушению. Но как нам подобрать ключ к нему?

Одну из первых сессий она начала, заявив: «Я не знаю, будет ли этот час для меня каким-то лечением. Я в шоке». Она немного порыдала, а затем ноющим голосом поведала, что ее бойфренд снял квартиру, которая была для нее слишком мала. Он отказался слушать ее, поэтому она сейчас вся такая опустошенная. Затем она обратилась ко мне: «Ну, вы скажете хоть что-нибудь?.. Кто-то же должен разнести все это в клочья».

Я выразил свое согласие с этим. Я спросил ее, осознает ли она, каким тоном она обо всем этом рассказала? «Нет». И помнит ли она, что на прошлом сеансе она уже говорила, что с нее хватит, мол, она уже натерпелась от этого парня, и что она думает о том, чтобы порвать с ним? «Нет». Я также обратил ее внимание на то, что на каждом сеансе она рассказывает мне одну и ту же историю, только с различными действующими лицами. Я сказал ей, что вообще не понимаю, зачем она в принципе обратилась к психотерапевту; может быть, просто для того, чтобы найти, кому поплакаться в жилетку?

Это несколько освежило атмосферу, но с точки зрения продвижения к какому-либо терапевтическому результату мы не сделали ни шага. Тогда я попросил ее рассказать мне о каких-нибудь воспоминаниях из самого раннего детства. Она вспомнила два. Первое было связано с ее больным дедушкой, который находился при смерти; его рвало чем-то желтым. «Я полностью осознавала то, что бессильна что-либо предпринять».

Второе воспоминание имело непосредственное отношение к происходившему на наших сеансах:

Я – маленькая девочка – играла с мамой. Я изображала больного ребенка, а она утешала меня, перепеленывала, ну и все такое. Частью этой игры было то, что каждый раз, когда она что-то делала, я должна была говорить: «Нет, это не помогает». Мне очень нравилась эта игра.

Ну кто бы сомневался, что ей это нравилось! Она же всю свою жизнь играла в эту игру, а в данный момент играет в нее со мной. Первое воспоминание носило вполне отчетливый вспомогательный характер: она была бессильна сделать что-либо для своего деда, что дало ей представление о том, что она будет в таком же бессилии идти по жизни, будучи неспособной как-то влиять на окружающих ее людей.

А вот второе воспоминание имело более непосредственное отношение к делу: «Я – травмированный ребенок, и я должна демонстрировать, что никто не может мне помочь». Вот это и было тем мифом, который задавал модель ее поведения всю ее жизнь до текущего момента; это и представляло собой отличную отправную точку для дальнейшей терапии. Когда я указал ей на это, она, наконец, почувствовала под ногами почву, и мы получили возможность продвигаться дальше с некоторыми проблесками надежды на успех.

Как мы видим на примере этой пассивной и озлобленной женщины, бесконечная игра которой нацелена на доказательство того, что ей не может помочь и целый мир, мифы, живущие в каждом конкретном индивидууме, можно распознать в подобных воспоминаниях раннего детства, в которых эти мифы уже абсолютно четко отражены. Это не означает, что какое-то воспоминание имеет в центре реально произошедшее событие – мы никогда не сможем узнать, случилось что-то или нет. Более того, совершенно все равно, о реальном событии данное воспоминание или о выдуманном. Вообще говоря, сам пациент не может быть уверен, на самом деле что-то произошло или это результат мечтаний, сновидений, игры воображения. Это та же самая проблема, с которой столкнулся Фрейд, когда развивал свои теории детской сексуальности на основе тех «воспоминаний», которыми делились с ним изнасилованные своими отцами пациентки – женщины викторианской эпохи. Поначалу Фрейд воспринимал эти «откровения» как имевшие место факты, но затем, к своему неудовольствию, начал подозревать, что многое было мифами, а не тем, что случилось на самом деле. Но истории имели одинаково большое значение как мифы о ребенке, подавляемом высокомерным отцом из той же викторианской эпохи, воспринимавшим свою убежденность в том, что ребенок должен исполнять все его желания, как нечто совершенно естественное. Подобные рассказы действительно важны как мифы, и такого рода процесс создания мифа вокруг некоторого события – реального или воображаемого – является существенным моментом⁵⁰.

Для памяти нужны мифы

Память зависит главным образом от мифов. Происходит некое событие – в реальном мире или в воображении, – которое отображается в нашем сознании; в своей памяти мы изо дня в день придаем ему различные формы – как глине, и вскоре из этого события мы создаем миф. Затем этот миф сохраняется в нашей памяти в качестве примера того, как поступать в похожих ситуациях в будущем. Миф сообщает нам об истории событий, происходивших непосредственно с пациентом, не слишком много, но он достаточно детально говорит о той личности, в которой сложились эти воспоминания, ибо этот конкретный человек переосмысливает данное событие, придает ему форму, расцвечивает какие-то его моменты и добавляет детали. И мы получаем откровенную картину личности этого человека, его жизненной позиции, общего отношения к жизни. Как бы сказал Сартр, «миф – это поведение трансцендентности».

Миф рождается в детских усилиях найти смысл в том странном, что этот ребенок лично испытывает и переживает. Миф выстраивает эти переживания в нечто упорядоченное, объединяя и то, и это в нечто единое. Он является размышлением о том, что же в результате всего этого получается. Миф исходит из потребности человеческого разума в единстве и взращивается в творческих процессах памяти. Для ребенка рождение своего мифа – это облегчение (в большей или меньшей степени). Очень часто случается так, что миф является единственным, на что детская психика может опереться; и независимо от того, болезненно этот миф воспринимается или нет, он будет причинять боль в меньшей степени, чем событие, случившееся в реальности. Мифы оказывают успокаивающее боль действие, даже если – или мы можем сказать: скорее если – они повествуют о весьма жестоких вещах. Как написала поэтесса Сьюзэн Мусгрейв:

 
Ты ведь заперт
в жизни,
которую ты выбрал,
чтобы помнить⁵¹.
 

Выбор обычно бывает бессознательным, но оказывается тем не менее эффективным.

Детские воспоминания человека, например, второго или третьего года его жизни – это как максимум событие-другое, в то время как тысяча других вещей, случившихся с ним в это же время, просто забывается. Младенца кормят три раза в день, 365 раз в году укладывают на ночь спать, но он все это забывает, запоминая только что-то одно. Поэтому воспоминания никак не завязаны на частоту повторения одних и тех же событий – и правда, мы больше всего склонны забывать вещи, которые делаем чаще всего, например, то, как мы встаем с постели по утрам. Память должна иметь какое-то особое значение, нести в себе какой-то важный смысл для маленькой девочки или мальчика.

В вышеприведенном примере с Адриенн в ее памяти запечатлелись два события. Время добавило красок, а миф оказался подкрепленным мотивом «несчастливого детства». Вскоре эти воспоминания приобрели у нее форму мифа, которым она через двадцать пять лет поделилась со мною – своим психоаналитиком. Адриенн проживала свой вторичный миф, сложившийся на базе пережитого ухода из жизни ее деда («я бессильна сделать что-то со своими жизненными проблемами»), но ее первичный миф состоял в том, что она получала удовлетворение от того, что не давала миру себе помогать. Таким образом, она продолжала всю свою жизнь играть в ту же игру, в которую играла со своей матерью («Я отчаянно нуждаюсь, но мир совершенно бессилен и не может ничего для меня сделать»).

В какой-то момент этот миф внедрился в подсознание и приобрел уже такое звучание: «Какое упоение от ощущения своей власти я испытываю, когда демонстрирую, что мир не в состоянии помочь мне, а на самом деле я сама так строю свою жизнь, чтобы никто не мог мне помочь!» Она научилась получать удовольствие от того, что говорила другим людям (в данном случае своему психоаналитику): «Нет, это не помогает». Подобное отрицание своих сил парадоксальным образом давало ей ощущение собственного господства над теми, кто ее окружал, над ее мирком, хотя объективно это все носило деструктивный характер.

Память – странный феномен, который становится еще более странным, когда его рассматриваешь в отношениях с мифами. В американских колледжах и университетах на занятиях по психологии студентов обычно учат тому, что нужно рассматривать память как что-то похожее на компьютерный файл, на хранилище, в которое мы ежедневно заносим информацию о том, что с нами происходит. После этого мы «сохраняем» эти файлы с воспоминаниями для того, чтобы по мере необходимости к ним обращаться. В колледжах нас учат, что «законы» памяти – это новизна, яркость и частота⁵². То есть мы должны извлекать нечто из памяти в той мере, в какой это нечто было частым и ярким и насколько недавно случилось.

Ничто не может быть столь далеким от истины. Все тесты, сопутствующие курсам психологии, направлены на запоминание бессмысленных сочетаний букв, слогов – у вас хорошая память, если вы можете наизусть заучить ту бессмыслицу, которую преподаватель написал на классной доске. Книжный червь, интеллектуальный робот, конечно, найдет эти «законы» созданными словно по его заказу. Но креативно мыслящие студенты часто считают такие тесты оскорбительными, потому что знают (или по крайней мере подозревают) что это все не что иное, как ерунда и бессмыслица.

Насколько абсурден такой подход к памяти! Насколько глубоко ошибочно представление о том, что в человеческой памяти никак не учитывается значимость или смысл для данного индивидуума запомненного им события. Эрнест Шехтель в своей классической работе «О памяти и детской амнезии» заявил: «Память никогда не бывает обезличенной [то есть никогда не бывает бессмысленной], а основывается на значимости для данного конкретного человека».

Адлер и воспоминания раннего детства

Альфред Адлер раньше других отцов-основателей психоанализа увидел важность воспоминаний из раннего детства. Будучи проницательным и скромным человеком, он был одарен необычайной чувствительностью к детям. Как один из первых ведущих психотерапевтов он – через Адольфа Майера, переведшего одну из самых первых книг Адлера – оказал влияние на Гарри Стэка Салливана, который учился у Майера психиатрии. Адлер работал вместе с Фрейдом на протяжении первого десятилетия двадцатого века, но в 1913 году прервал это сотрудничество и основал собственную школу, центральным моментом которой он сделал социальный аспект мифов. Он утверждал, что причиной неврозов является дефицит «социального интереса», таким образом получается, что невротики – это индивидуумы, изолированные от своих собратьев – других человеческих существ. Психологические проблемы не могут быть решены, пока у пациента не возникнет развитое чувство интереса к обществу, чувство его ответственности по отношению к своему социуму. Этим самым Адлер встает в радикальную оппозицию к тем, кто проповедовал исключительность любви к самому себе. Он предпочитал рассуждать о чувстве собственного достоинства, или честности, или, используя свой специальный термин, «общественном интересе». Он также категорически возражал против тех методов психотерапии, которые основывались на придании чрезмерного значения независимости и эгоцентризму. Он был столь же критически настроен по отношению к самовлюбленному нарциссическому представлению о себе, как Белла⁵³ или Макинтайр. Возможно, причина, по которой его концепции так часто упускали из виду в процессе развития психотерапии в Америке, заключается в том, что это все не соответствует нашему американскому упоенному нарциссизму и эгоцентризму. Адлер был активным социалистом, так же как и Вильгельм Райх, и в противоположность Фрейду он всем сердцем и всей душой был погружен в политику.

Адлер создал и развил свою концепцию «направляющих фантазий», являющихся фактически синонимом мифа, чему послужила основой его выдающаяся способность к работе именно с детьми. Эта концепция подчеркивает значение какого-то важнейшего события, произошедшего с человеком в самом раннем детстве и отложившегося в его памяти. Это событие – неважно, имело ли оно место в реальности или только в воображении – превращается в миф, которым человек руководствуется, выстраивая свой образ жизни. Человек обращается к своему «руководящему и направляющему вымыслу», который выступает в роли его тайного мифа, во все последующие годы своей жизни фактически сверяясь с ним. Индивидуум познает и ощущает себя через этот миф – как Чарльз ощущал себя «сатаной» или та актриса – «Афиной» (см. главу 2). Именно поэтому на втором-третьем сеансе психоанализа Адлер всегда задавал пациенту следующий вопрос: «Что вы помните из своего самого раннего детства? Расскажите об этом». Он считал, что в человеческой памяти «не существует случайных или малозначимых воспоминаний, а процесс запоминания никоим образом не может быть сравниваем с фотографированием»⁵⁴.

Обращаясь к литературе – письменному хранилищу памяти – мы видим то, как некоторые замечательные поэты описывали данную функцию этой способности. «В этом смысл памяти», – сказал Т. С. Элиот в конце поэмы «Легкое головокружение» (Little Gidding):

 
Такова и память:
для освобождения
отказа от любви не надо,
нужно расширение
ее за рамки страсти,
только так придет свобода
от прошлых и от будущих обид⁵⁵.
 

Память может освободить нас от стремлений и от привязанностей к чему-то дурному. Память – это наше внутреннее убежище, внутри которого мы позволяем нашему воображению свободно странствовать, где нас осеняют новые и временами прекрасные идеи, где мы видим славное будущее, заставляющее нас трепетать. Невозможно разделить память и миф, но это утверждение я никогда не слышал ни на каких курсах по психологии. По Данте, память может из прошлого сделать любой миф, любую историю, любую надежду (см. главу 9). Данте верил, что память может – через миф – привести нас к Богу.

Память – это мать творчества. Это миф, над которым стоит задуматься, так как именно в памяти человек сохраняет свои серьезные переживания, ярчайшие зрелища и критические события и наслаждается ими. Именно в памяти эти драгоценные впечатления сами складываются в мифы, которые рассказывают нам историю. Мы говорим, что «идеи приходят к нам во сне», а когда мы просыпаемся, мы можем ощутить озарение, которое снизошло на нас как божественный дар. И кто скажет, что это не так? Мнемозина (или «память») – это богиня, которая складывает воедино собираемый нами материал; с ней совершаются новые открытия, пишутся поэмы, она вдохновляет нас на новые великие книги и полотна, которые переживут века.