Kitabı oxu: «Звери. История группы»
© Билык Р. В., текст, 2025
© Фото из личного архива Билык Р. В.
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Предисловие
Я литературу не очень люблю, если честно. Для меня это самый далекий вид искусства, даже опера меня с годами больше восхищает. Что-то в литературе давно меня расстроило, я не получил того откровения, тех эмоций, которых ожидал в юности. Почему-то у меня было больше надежд на писателей. Я им давал шанс, но осталась некая претензия и разочарование – хотя, может быть, больше к самому себе.
Каждому хочется увидеть себя в герое книги, иначе неинтересно читать. Первую автобиографию, «Дожди-пистолеты», я написал в 2006 году. Вторую, «Солнце за нас», – десять лет спустя. В 2025-м решил их перевыпустить, а заодно и дописать третью часть. Но мифы как жили, так и продолжают жить – книги ничего не изменили.
Никто не знает, кто я. Мы все не знаем, кто есть кто. Людям что известно? Только припевы песен «Всё, что тебя касается» и «Районы-кварталы». Нет, ок, там и куплеты тоже знают. Но это всё! А кто я такой? Кто? ТЫ знаешь? Нет. Вот и ответ на вопрос, для чего это все. Я пишу эту книгу, чтобы зафиксировать: я вот такой, я люблю это, не люблю это, это мне симпатично, а это противно. Всё так, а не как вы себе напридумали. Это документ. Любой человек всегда может взять книгу в руки: «Ага, вот человек свои мысли когда-то записал, а я их сейчас прочитаю». Это достоверно.
Я никогда не вел дневников или заметок в блокноте, потому что это палево. Это как к психологу сходить. Мне не важно, чтобы меня правильно поняли – мне важно просто показать, какой я есть. Помимо музыки во мне есть что-то еще. Я тоже хочу понять хотя бы что-то сам про себя. Я ведь сейчас это проговариваю, чего обычно никогда не делаю, а это анализ. Может, для этого я все и затеял, не знаю. Но когда я говорю об этом, вдруг появляется какой-то смысл, и я начинаю понимать, кто я, почему я поступаю так, а не иначе. Как-то все собирается – сам себя хотя бы начинаешь понимать.
«Из нас двоих я самый душный токсик», – это не шутка в песне, я правда душный. Я могу зарядить какую-то коляску-беседу и все. Уже все всё поняли, а я говорю: «Не-е-е-е, ты меня дослушай, не перебивай». – «Ром, да мы все поняли». – «Ничего вы не поняли, слушайте дальше». Я просто когда увлечен, могу долго одни и те же вещи говорить по кругу. Даже самые простые и понятные. Я, кстати, никогда не понимал, почему люди не бросают книгу и дочитывают ее, даже если им неинтересно. Но в этой, я надеюсь, вам не будет душно, и вы дочитаете.
Рома Зверь
Книга первая
«Дожди-пистолеты»
Лёха
Раньше было модно – обмен квартир. Мама моя увлекалась. Наверное, ей было прикольно переезжать из города в город, вот она все время и обменивалась. До сих пор не знаю зачем, это надо у нее спросить. Родился я в Таганроге, потом мы переехали в Дружковку, в Донецк, затем в Мариуполь, где прожили шесть лет. Там я окончил школу и проучился год в строительном. В Мариуполе у меня остался лучший друг Лёха Макаров.
Когда мне было пятнадцать лет, мы вернулись в Таганрог, такой вот круг получился. Мы возвращались втроем: мама, младший брат Паша и я. А еще у меня есть старший брат, и мы все трое – от разных отцов. У меня были не очень хорошие отношения с отцом младшего брата. Я его не любил, с ним не общался. Да и когда мы вернулись в Таганрог, мама с ним разошлась. А старший брат Эдик, когда еще учился на тракториста-комбайнера, поехал на практику в колхоз под Мариуполем, там женился и остался.
Мы ехали на автобусе. Ничего я себе такого не думал в тот момент. Вот приедем, я увижу друзей своих старых и буду с ними каждый день. Я ехал туда уже по привычке, потому что периодически приезжал в Таганрог. Я помню, что сразу пошел к Роме Иваненко, с которым мы еще в детский сад вместе ходили. А кличка у него была Иван.
– Я вернулся в Таганрог, все дела.
– Ну клево!
Они с приятелями к тому моменту начали музыкой увлекаться. Я тоже научился играть: где‐то за год до возвращения мама в Мариуполе гитару купила. До этого у меня была какая‐то убогая гитара, на которой нельзя было даже нажать струны, потому что они очень далеко от грифа были расположены. Вот мама и купила мне большую гитару «Концертная» львовского производства. Купила в магазине «Орбита», который находился рядом с моим домом на проспекте Металлургов.
– Чем занимаетесь?
– Да вот, – говорит Иван, – на гитарах бренчим.
– А я тоже умею. Типа бренчу.
– Круто! Мы тут группу создаем, будешь бас-гитаристом?
– Буду.
Дали мне гитару. Мол, покажи, как ты умеешь. Стали петь песни. Не помню какие, честно. Они посмотрели, послушали. Говорят, нечего тебе на басу играть, будешь на гитаре! А Иван стал играть на бас-гитаре. Вот так и началось наше творчество…
В доме, где жил Иван, по Итальянскому переулку, был чердак. Там мы и сделали место для репетиций. Была какая‐то стойка с тарелкой, барабан. Две акустические гитары – такие старые! В этой берлоге мы и сидели, репетировали, пили пиво. Тусили… Мы репетировали больше для себя. Песен у нас своих не было, нам интересно было понять, как это все делается. Мы брали какие‐то известные песни, начиная с «Кино», заканчивая «Алисой», и пытались воспроизвести: кто соло выучит, кто ритм подберет.
На самом деле мы еще с Лёхой в Мариуполе вовсю играли. Собирались ребята из его поселка, и мы играли разные песни. Дворовые, про Афган, Цоя, Розенбаума. Все подряд. Это было достаточно жизненным и героическим. Вино, пиво, девушки, пацаны – и мы с Лёхой в центре внимания, с двумя гитарами. Сидим, разные песни поем, здорово.
Я в Мариуполе год в строительном отучился, и к нам пришел новичок, который приехал с Урала, из города Красноуральска. Звали его Алексей. Это и был тот самый Лёха. Получилось, что он сел со мной за парту. И мы подружились. Сначала я его в гости пригласил, потом он меня. Это восьмой класс по-старому, а по-новому – девятый.
Учились на гитаре играть как все – один парень знал аккорды, показал. Я, правда, еще ходил в Мариуполе во Дворец металлургов на уроки к преподавателю. Но там надо было по нотам, мне это было неинтересно – играть Баха или Скарлатти. Поэтому я выучил аппликатуру, как ставить аккорды. По аккордам было интересно подбирать, узнавать, как и из чего песня строится. Последовательность аккордов, как пальцы надо переставлять, чтобы получалось. Перебор, бой. Вот так и учились, показывали друг другу. Если не знал какого‐то аккорда, можно было спросить у кого‐нибудь, как брать, как зажимать струны. А потом дома репетировать этот аккорд, пока не выйдет. Я все время дома сидел с гитарой. Я практически спал с ней, даже в туалет ходил. Зашел в туалет, сел. Гриф наверх, иначе она не помещалась. И так круто в туалете было играть! Там же эхо: у-у-у-у, гудела гитара. Здорово, как на концерте! Прямо как электрогитара! А Лёха играл на трубе – он учился в музыкальной школе еще в Красноуральске…
Лёха жил очень далеко, на окраине города, в поселке Горький. На трамвае нужно было минут пятьдесят ехать. И потом еще пешочком минут пятнадцать-двадцать. Это было очень далеко для города Мариуполя, который совсем не такой большой, как Москва. А я жил в районе проспекта Металлургов, около автовокзала. Там обитало несколько хулиганских авторитетов, не очень сильно криминальных, а таких… на уровне района. Поэтому меня не трогали – я, конечно же, знал, что нужно назвать несколько фамилий, кличек, чтобы от меня отстали. Такие вот были отношения.
После школы – либо к Лёхе, либо ко мне. Чаще всего ко мне, до меня было ближе. У меня был магнитофон, тогда только‐только появились такие модернизированные, под названием «Весна». Большой стоячий кассетник со встроенным микрофоном. И мы с Лёхой пели песни под гитару и записывали. Когда уезжала моя мама, мы оттягивались. Как у всех молодых людей случается праздник, когда родителей нет дома. Квартира свободна, можно делать все что хочешь – взрослая жизнь!
А мама очень часто уезжала. Она пыталась заниматься коммерцией. В Санкт-Петербурге почему‐то не было грецких орехов. Поэтому мама их покупала, ехала в Санкт-Петербург и продавала. Они там нереально дорого стоили. Мама часто уезжала с братом Пашей, и я оставался один. Мы с Лёхой брали выпить. Была такая водка в Мариуполе – «Гайдамацька», от слова «гайдамаки» – это казаки такие. Водка была разлита в бутылки, которые называли чебурашками. Не водочные, а лимонадные. Мы выпивали чуть больше половинки, а остальное выливали наутро в раковину, потому как больше не могли.
Мы не просто так бухали. Мы жарили картошку, рюмочки ставили, сервировали журнальный столик и сидели – культурно выпивали. Каждый раз мы записывали на магнитофон наши посиделки: как мы выпиваем, чокаемся, поем. Мы воображали, что у нас на этой вечеринке есть девушки. У меня была кошка Рита. И мы орали: «Эй, Ритка! Куда пошла? Иди сюда, что за дела?» Орали, хохотали, подзывали несуществующих девочек – в общем, взрослая жизнь! А потом слушали запись и смеялись над собой же. И конечно, записывали, как на гитарах играли. Это было очень кайфово, потому что из двух гитар получается музыка. Ритм-гитара играла гармонию, аккорды. А вторая – мелодию. И вместе было очень прикольно слушать. Пару раз соседи приходили ругаться, но мы просто замолкали и минут 10–15 на цыпочках ходили, чтобы не спалиться. И курили в форточку сигареты «Морэ». Такие длинные черные, в зеленой пачке, только‐только тогда появились. Ментоловые. Не было тогда никакой разницы – мужские или женские, курили все подряд. Круто! А еще мы с ним ходили под окна и собирали бычки от «Космоса», когда не было денег. Мы тогда только курить начинали. Покурим бычков больших – уау! Штырит! Голова кружится!
Лёха в то время познакомился с Юлей, с которой они впоследствии и поженились. Ну а я ни с кем особо не встречался. В доме напротив моей двенадцатиэтажки жили две сестрички. И мы со старшим братом Эдиком на пару за ними ухаживали. Эдик – за старшей, Светой, а я – за младшей, Инной. Она была очень красивая. Помню, я и Лёха за компанию воровали для них розы. Наш проспект Металлургов – две полосы движения, а посередине – аллея с розами. Немало мы с ним этих роз поотрезали! У меня тогда были коричневые штаны «бананы», в которых было много карманов. Пошиты они были из какой‐то болоньи, очень жесткой ткани. Там внизу был кармашек длинный, куда очень красиво помещался ножик. Перочинный, выкидуха. Такой – ты-дыщ-щ-щ-щ – нажимаешь на кнопочку, и вылетает лезвие. Ночью мы выходили на ту аллею. Мимо изредка проезжали «бобики» милицейские, потому что время (93–94-й годы) было неспокойное – улица на улицу, район на район. И каждый раз, когда «бобик» проезжал по проспекту, мы прятались в кусты с розами. Обкалывались шипами, все в царапинах были. И вот мы резали цветы, потом заходили к сестричкам на пятый этаж и клали под дверь. Огромную охапку. Нереальное количество роз, сколько могли унести в руках. Клали цветы и уходили…
А однажды мы с Лёхой легли на рельсы. Там проходило железнодорожное полотно. Металлургический завод недалеко от этого поселка был. Ходили составы, возили руду… И мы лежали на рельсах, девки визжали: «Дураки! Вставайте немедленно! У нас сейчас разрыв сердца будет!!!» А мы лежали на рельсах и бухали шампанское. Нам нравилось, что за нас переживают. А мы герои такие. Мы были абсолютно счастливы… Ну, мы сами, конечно, вставали. Но нам хотелось, чтобы нас подняли. Потому что мы не боимся ничего. Мы смелые ребята…
Вот так мы с Лёхой дружили, окончили девять классов средней школы. Потом я поступил в строительное училище там же, в Мариуполе, где отучился первый курс. А Лёха пошел учиться в музыкальное училище по классу трубы. Но даже когда мы поступили в разные училища, мы по-прежнему дружили. Мы все равно встречались, выпивали, играли на гитарах, приезжали к нему в район, там пацаны были. Он мне рассказывал какие‐то истории, как они там дрались. Поселок на поселок. В Мариуполе мы тогда с ним не замутили группу. Во-первых, не с кем было. Он чего‐то предлагал, у него же в музучилище много было знакомых. Но нам не до этого было. Мы просто песни играли. Даже это еще тогда плохо получалось. Гуляли, пили, учились. Мы к тому моменту еще не осмыслили, что можно группу делать. Да и сочинять я не пробовал тогда. И вот мы уехали в Таганрог, Лёха очень обижался на меня. Ради того, чтобы учиться со мной в одном училище, он, профессиональный трубач, перевелся из музыкального в строительное! «Я к тебе перешел, чтоб с тобой учиться. А ты уехал!» Но дружить мы так и не перестали. Никогда.
Амазонки
Учеба в училище – параллельная жизнь «чердачному» творчеству. В Мариуполе я поступил на первый курс строительного ПТУ. Специальность – отделочник-строитель или плиточник-отделочник, что‐то типа того. В Таганроге я перевелся в местное училище аналогичного профиля. Мы пришли с мамой, сдали документы в ПТУ-23, куда меня и приняли на второй курс.
Первое сентября. Я опоздал на торжественную линейку, на все эти праздничные дела. Прихожу в училище, занятия уже начались. Мне сказали, что я буду учиться в третьей группе. Стучусь в кабинет, открываю дверь, спрашиваю преподавателя: «Это третья группа?» Мне женщина отвечает: «Да, третья». Я смотрю на людей в аудитории и не вижу ни одного мальчика. Я растерялся. Закрыл дверь. Стою, думаю: вот глупость‐то какая! Подошел к вахтеру, спрашиваю: «Это пятнадцатый кабинет?» – «Пятнадцатый». Снова стучу, захожу: «Третья группа?» – «Да, третья». И уже все на меня с любопытством поглядывают, говорят: «Ты новенький, да?» «Да», – говорю и опять закрываю дверь. Я ничего не понимаю, я вижу в аудитории одних девушек!
В группе мариупольского училища, где я учился, были одни пацаны, и специальность наша называлась «плиточник-отделочник». А это что такое?! Как выяснилось, в Таганроге это называлось «плиточник-отделочник широкого профиля»: и маляр, и штукатур. То есть подразумевалась и отделка, и поклейка обоев. И оказалось, что по этой специальности в Таганрогском училище учатся одни девушки!
В третий раз я хлопнул дверью, стою и думаю, что теперь делать. И вдруг дверь открывается, выбегает весь этот класс, вся группа девок, и затаскивает меня в аудиторию. Кричат: «Ты к нам, ты к нам!» Я такой: «Извините, я ничего не знаю…» – «Да, к нам, к нам!» Преподаватель пытается их успокоить. А они его просто посылают: «Да иди ты! Мы щас сами во всем разберемся!» Я такой: «Да я в третью группу…» – «Это к нам! Круто, садись! Ты откуда попал?» Я сажусь за парту. Сижу и ничего не могу понять: почему одни девушки?! Я потом смирился. Правда, еще неделю не понимал, как я буду ходить по училищу. Как на меня будут смотреть пацаны? Мне это сначала не то что не понравилось, я просто был шокирован. Я-то учился среди парней, а тут одни девушки! Полная глупость, правда? Как такое может быть?
Я стеснялся всего: того, что я один среди девушек, что все училище практически смеется надо мной. Там учились, допустим, на сварщиков – на такие мужские профессии. А я же не могу им всем объяснить, что в Мариуполе со мной только пацаны учились. Как я это всему училищу мог объяснить? Никак. У меня была тридцать одна девушка в группе. А я один…
Недели через две-три они начали при мне на переменах рассказывать разные женские штуки, что с ними происходит. Я поначалу не знал, куда деться. Они просто меня не замечали, стали ко мне относиться не как к мужчине, а как к одному из этого большого женского коллектива. Меня это шокировало. Не то чтобы мне было обидно. Я все время очень удивлялся: как они могут при мне говорить разные вещи? Они между собой общались, а меня не брали в расчет. Не то чтобы они меня игнорировали, нет. Но они не относились ко мне как к мужчине. Потом уже, через год учебы, я ходил по коридорам училища, а вокруг меня все время было человек десять девушек из моей группы, и я уже был как принц или султан турецкий. Сначала все смеялись, что я учусь среди одних девчонок, а потом начали завидовать. Я шел в столовую, а вокруг одни девчонки!
Попробую их описать. Они все были разные. Были боевые, детдомовские девушки. Штук пять таких оторв. Они курили, пили, с пацанами тусили, в драках участвовали. Другие были такие, как сейчас называют, немного гламурные. Такие фифы из достаточно состоятельных семей. Они все время были очень сильно накрашены. Туши-помады. Какие‐то юбочки, кофточки. Все время какие‐то шмоточки, лаки для ногтей. В общем, типа ухоженные. Были еще совсем обычные девушки, как это и бывает. Такие незаметные серые мышки. И еще было несколько таких, которые переходили из одной тусовки в другую. Ни то ни сё. Вот такой у нас был состав разношерстный. Через год я уже ко всему этому привык.
С их стороны возникали какие‐то симпатии ко мне. Но когда их тридцать, особой конкуренции быть не могло. Для них всех я был Рома. И если одна пыталась как‐то заигрывать со мной, завязать серьезные отношения, в коллективе это сразу пресекалось. Да, они целовались со мной. Это была подростковая дружба, где все было можно. В том числе и заниматься сексом. По дружбе! По-другому и быть не могло. Потому что коллектив был достаточно мужской, как ни странно. Это были амазонки. У меня больше такого опыта не было в жизни никогда. Они были настоящей безумной стаей из шестнадцатилетних девчонок. Их боялись. И меня никто не мог обидеть. Эти девушки могли без проблем расцарапать лицо. У них парни – таганрожские дворовые авторитеты.
На 23 февраля они все вместе дарили мне один подарок. Наступало 8 Марта – и они опять мне дарили подарок, ведь я же один у них. И они прекрасно понимали, что я не мог дарить подарки каждой из тридцати одной. Поэтому подарок дарили мне. Ну что дарили… одеколон какой‐нибудь, открытку. Блок дорогих сигарет. Я помню, они в кафе отмечали 8 Марта, и я вместе с ними. Открыток не помню, но чего они мне там писали…
Потом наступила практика, и мы месяца на два-три поехали строить, отделывать какой‐то объект. Мы жили в вагончиках для строителей. Там были кухонька, раздевалка и, как в купе поезда, четыре лежачих места. Я переодевался с ними, они при мне раздевались. Я при них, они при мне. Нет, меня, конечно, возбуждало это все, но я уже не реагировал на них как на полуголых девушек. Это были просто мои боевые подруги, которые целовались со мной по пьяни, потом говорили: «Э, Ромка, да все нормально!»
Мои амазонки знали, что я играю. Я брал с собой гитару на практику в эти вагончики и играл им. Потом она мне понадобилась на чердаке, и девчонки привезли мне другую. Для амазонок я играл разные дворовые песни. Они так слушали! Бывало, что и плакали. Они меня за это все время кормили, поили. То есть вкус к популярности, надо полагать, у меня тогда еще был воспитан! Мне это очень нравилось: я играл песни про любовь, а девчонки плакали. Они все время просили меня петь. Я, конечно же, стеснялся. Будучи стеснительным молодым человеком, я не мог выпендриваться. Я не знал, как то, как это играть. Но все‐таки пел. А стеснялся я от такого количества людей, которые меня слушают. Все время был мандраж. Каждая песня – мандраж. Но я все равно пел. Иногда меня упрашивали, иногда сам играл. Но больше упрашивали… На той практике мы штукатурили девятиэтажный дом. Был обед, девчонки приносили самогон. После такого обеда штукатурилось очень плохо. Но я все равно вышел на красный диплом.
Я неплохо учился. Мне дали повышенный четвертый разряд после училища, хотя максимум при выпуске дают третий. Всего их шесть. Шестой дают по выслуге лет, когда человеку уже лет пятьдесят. А мне по выходу из училища присвоили уже четвертый. Я вообще пошел в строительный, потому что мне это нравилось. Пошел после девятого класса, не хотелось учиться одиннадцать лет – терять время. Я хотел окончить училище, после этого поступать в техникум или институт, учиться дальше. Так я получал и специальность, и среднее образование. Я подумал, что это будет разумнее – сначала в училище. Мне это нравилось: вот абсолютно голая стена, а потом она ровная, покрашенная. Мне нравилось мастерить, что‐то делать руками, преображать. Я и сейчас в Таганроге вижу дома, где я что‐то делал. Их, конечно, не так много. Обычные жилые дома, в них живут обыкновенные люди. Районы, кварталы…
К выпуску у нас образовалась группа. Мы нашли барабанщика. У нас был гитарист, я был второй гитарист, и мы нашли девушку-клавишницу. Ее звали Оля. Мы играли в основном какие‐то известные песни, начинали свои исполнять. Сначала писал Лёша Чёрный, потом песни начал писать я. В конце концов Лёша Чёрный ушел из группы – у него какие‐то дела были непонятные, все взрослели потихоньку. И я стал руководителем этого ансамбля, который носил название «Асимметрия», потому как в нем играли Лёша Чёрный и Рома Белый, то есть я, Рома Билык по кличке Белый. После того как Лёша Чёрный ушел, состав был такой: Иван на басу, я, барабанщик Зыка Сергей и клавишница Оля.
Появилась Оля вот как. Мы все искали кого‐то, кто умеет играть на фоно. И вот мама выяснила, что у ее подружки есть дочка, которая учится в музыкальной школе. Мы ее нашли, она тоже в центре жила. Пришли, послушали. Сказали: «Хочешь в группе играть?» Она такая: «В группе?» Не фифой была, но очень спокойная. Мы говорим: «Давай, давай! В группе на синтезаторе – это ведь круто!» На ионике, как тогда называли. Как у Чижа: «…и, конечно, ионика».
Я пытался с Олей роман завести, однажды мы целовались на море. Я даже песню после этого написал. Романтическую. Про море, про корабли, которые ждут какое‐то наше тепло… Уж такие я песни писал. Но что‐то у нас ничего не получилось, мы остались друзьями. Она все время была немного не здесь, не понимала, что происходит. Вся в себе, очень вялая. Не капризная, нет, а просто очень спокойная. В конце концов она покинула коллектив. Так что личной жизни у меня тогда особо и не было. Потому что все мои девочки и были этот амазонский коллектив.
Спустя несколько месяцев как я вернулся в Таганрог, мы отмечали мое шестнадцатилетие на ПМК – это сокращение от какой‐то передвижной механизированной колонны. Это был не промышленный район, а обыкновенный спальный, на выезде из города. Пятиэтажка. Окна мои выходили уже в поля. Мой дом встречает тебя первым на въезде в Таганрог со стороны Ростова. Мы переехали туда, а мой старый таганрожский двор из детства остался в центре.
Я пригласил друзей. Народу было человек десять. Конечно же, приехал Лёха из Мариуполя. Иван, все его знакомые, с которыми я уже поневоле подружился. Все они тусовали вместе, и я как бы к этой компании присоединился. И была как раз с этого двора на Итальянском девушка Юля. Шестнадцать лет. Мама куда‐то уехала, чтобы сын нормально отпраздновал. У нас была целая ночь. Мне, как это бывает, надарили какие‐то подарки ненужные, непонятные вещи. Например, набор стаканов каких‐то. Ну на фиг, а? Единственный подарок, что мне запомнился, это был блок сигарет Magna. Красная пачка такая. И мы всю ночь курили эти сигареты на балконе, после чего я эту «Магну» в жизни своей больше никогда не курил.
И вот я пытался к этой Юле как бы приставать. У нас была однокомнатная квартира, и был такой закуточек, туда вешалась занавеска, и получалась еще маленькая комнатка. Там, на кровати, я пробовал заигрывать с Юлей. Я пытался чего‐то там пощупать, поцеловаться… Ну как‐то так, по-обычному. Но в итоге с Юлей ничего не получилось. У нас с ней практически только ссоры и были. Я сейчас понимаю, что достаточно бессмысленные: я куда‐то не пришел, она не пришла… Кто‐то чего‐то сказал, я, она. Такое все – мелочи сплошные. И в конце концов мы разошлись. Ссоры не было серьезной, просто мы потом не здоровались. Скажем так, до этого мы целовались, а после – нет. В этом вся разница. Но все равно это тогда был некий статус: ты встречался с девушкой.
Рыбалка
Когда мы начали играть на чердаке, это была просто самодеятельность. Мы тусили в своей компании и бренчали для собственного удовольствия. А когда стали более профессионально заниматься, нашли репетиционную базу. Таганрог‐то небольшой город, все музыканты друг друга знали, вот нам и посоветовали одно место. База – слишком громко сказано. На самом деле это был какой‐то детский центр, клуб «Радуга» в районе, который называется Свобода. Там еще комбайновый завод рядом.
Там была комната, где играли разные ВИА. Стояли живые барабаны, «Амати» какие‐нибудь. Даже синтезатор был. Еще электрогитара, колонки. Все как у взрослых. И мы там начали репетировать. Тогда мы не думали, конечно, что будем какой‐то там супергруппой. Даже не мечтали, чтобы нас все знали. Мы просто хотели играть и чтобы у нас были свои слушатели.
Компания наша постепенно росла. Все происходило так: у меня периодически появлялась новая девушка, я ее приводил, они все сдруживались. Позднее я с ней ссорился, расставался, а она все равно оставалась в компании сама по себе. Я очень злился: «Что ты ходишь к моим друзьям?» – «А это теперь не только твои, но и мои друзья!» Некоторые девушки оставались, потом приходили уже с другими парнями. Я знакомился с ними, ни у кого претензий не было. Вот так вокруг нашей компании появлялись ребята и девушки, бывшие, не бывшие. Но мы, честно говоря, немногих пускали. Особенно ребят – третьи руки уже получались. Ладно девушка еще… тем более девушки в компании с девушками дружат. Мальчиков в компании они не делили. Мы этой компанией всегда обсуждали девчонок, которых я приводил. «Да она у тебя больная какая‐то!» – «Я знаю». – «Ну она выдала, конечно!» – «Ну да…» – «Слушай, а эта у тебя клеевая». – «Да, точно клеевая!»
После училища свободное время я проводил с Иваном. У него я дневал и ночевал. Мы каждый вечер в беседке у него собирались. Терли, в карты играли, музыку слушали. Семечки, анекдоты разные свежие, они ведь не отличаются в мире, во всех городах одинаковые. Я и сейчас‐то не помню новых, они тоже как семечки – смеешься и забываешь.
Как‐то 8 Марта мы переоделись с друзьями в женщин. Компания подобралась большая, и мы все вместе отмечали праздник у меня дома на ПМК. Решили, раз уж веселиться, так веселиться – и мы с Иваном переоделись в женское. Нас девочки нарядили, накрасили густо, нашли какой‐то парик. И нам захотелось, чтобы кто‐то это увидел, а то мы все ржем, нам прикольно, а поделиться не с кем. И мы решили выйти в таком виде из подъезда на улицу. К третьему этажу я одумался и сообразил: лучше этого не делать, потому что люди могут не понять и просто дать в лоб. Говорю: «Не, ребята, пошли назад!» А у меня ж каблуки… красавец! Мы поднимаемся по лестнице обратно на пятый этаж, домой. И тут как раз выходит мой сосед покурить. Восьмое марта, он подпитый. «Ой, девочки, а вы к кому такие красивые идете?» А я: «Да мы к Роме идем, знаете такого?» – «Ой, какие девчонки! Повезло пацану!» В общем, он так и не понял, что я и есть его сосед Рома. Он уже начал ухаживать за нами, так что мы быстренько позвонили в свою квартиру, забежали. Долго ржали. Вот так сосед в меня влюбился слегка…
Мы были старой закалки, пили портвейн. Самогон тоже был популярным напитком, мы его у бабулек покупали. С водкой. Традиция такая… Помню, мы отмечали шестнадцатилетие Ивана и забухались, напились наливкой так, что я три дня не мог выползти из его дома. И его мама держала нас с порога за шкирку: в одной руке он, в другой – я. За шкварники. И мы блевали дуэтом. Потом я упал, говорю: «Ваня, я пойду домой!» Его мама говорит: «Куда ты пойдешь? Ты видел себя в зеркало?!» А я рвался, когда они меня вдвоем держали: «Нет! Мне срочно надо домой! Меня ждет мама!» Ванина мама говорит: «Твоя мама тебя в таком виде не узнает!»
Много историй веселых было… Как‐то Иван где‐то нашел чемодан денег – советских рублей. Разные купюры: рубль, трояк, пятерка, червонец, четвертной. Целый чемодан денег, которые кто‐то не успел поменять в свое время, и эти деньги уже не ходили. Мы всю ночь сидели за круглым столом и играли в преферанс на эти деньги. Мы разделили сначала между собой, а потом на них играли. Сидели, курили. И еще у Вовкиного брата были настойки, наливки всеразличнейшие: на вишне, на малине, на дыне, на разных фруктах. В водку или спирт забрасывают фрукты и настаивают в десятилитровых баллонах. Мы сначала пили свое, потом оно закончилось. Мы облазили все шкафы, весь погреб, ничего не нашли. «Нет! – Вовчик говорит. – Точно где‐то есть!» А там, в доме, был такой проход к ванной – она была типа бассейна, вырыта и выложена плиткой. Там стоять можно было. В ванную вела дверь из коридора, мимо которой мы все время ходили. А рядом с дверью – такая кишка, где все эти баллоны с наливками и стояли! И кто‐то кричит: «Нашел! Они под носом стояли!» И мы давай оттуда сливать понемножку. В общем, мы всю ночь пили.
Баран принес пневматический пистолет, из которого шариком стрелять можно. Мы ставили пустые бутылки и по ним стреляли под утро… Мы очень много выпили этой наливки, и Вова все время кричал: «Приедет брат, он меня убьет!» А мы такие: «А давай туда воды подольем, он ничего и не заметит сразу!» – «Давай!» Потом полезли в этот бассейн. А Иван очень любит баню. Там температура была высокая – аж пар шел от воды. Помню, на стене висел градусник большой. Иван говорит: «А давай его засунем в воду!» А в воде – 80 градусов! Я кричу: «Черт! Да мы щас тут сваримся!» Вылезли мы, снова сели в преферанс играть, на бабло пачками. Очень кайфовая вечеринка была!
Таких историй было много в то время. Мы иногда выезжали на море с шашлыками, с самогоном. Пели песни под гитару. Ну, допустим, «Так вперед за цыганской звездой кочевой…» С закуской было все просто: все есть, все растет. Черешня, персики, абрикосы, грецкие орехи осенью. Идешь по улице в частном секторе мимо домиков, а на ней растут вишня, яблони, груши. Виноград лезет прямо из-за забора и сползает гроздьями по воротам. Идешь, рвешь, ешь. Ты мог пройти улицам по трем – и у тебя в руках уже здоровенный пакет с фруктами. Даже останавливаться не надо. Все есть – подножный корм. А вот с неподножным были проблемы.
У меня из параллельной группы в училище была девушка, танцовщица, занималась бальными танцами. Как‐то раз была очередная самодеятельность в училище, мы вместе все там выступали, а потом пошли на пляж: Чёрный, Иван с Наташей и эта девушка сумасшедшая. Она забежала домой, взяла бутылку самогона литровую. А тогда появились все эти «Сникерсы», «Баунти», и мы купили батончик «Натс». И на пляже этот литр самогона под один «Натс» уничтожали. У нас осталось порядком самогона, мы закопали его в песок, потому что больше не могли уже пить, типа обязательно сюда вернемся еще раз. А у нас барабанщик появился, очень хороший парень – Игорь из Тбилиси. И он чего‐то замечтался, выпивает и откусывает половину этого «Натса». И мы такие смотрим на него: «Игорь, что ты делаешь?! Мы чуть ли не по пол-орешка оттуда достаем, а ты?!» – «Ой, извините, я задумался…»
Вообще, на море мы ходили нечасто. Оно для местного жителя ничто. Это всем известный факт. Потому как к хорошему привыкают, к тому, что у тебя всегда под боком. Поэтому море для меня было таким местом, где можно было разве что развести вечером костерочек неподалеку от пляжа, бухануть и, может быть, изредка покупаться. За все лето можно раз-два побывать на море. Когда романтика всегда, романтики нет. Ты к этому привыкаешь. К красоте. И ее не замечаешь. Романтика была абсолютно в другом: бухануть, уехать куда‐нибудь, познакомиться с какой‐нибудь девушкой, поцеловаться. Что‐нибудь устроить. Найти денег. А еще замутить какой‐нибудь концерт.
В Мариуполе, когда я к Лёхе приезжал, мы ставили палатку у него во дворе, в саду. И в этой палатке пили. Нам было кайфово: костер разжигали, сосиски жарили. Его мама все время говорила: «Зайдите домой. Холодно!» А нам было классно. За романтикой мы ездили. Куда? В Танаис, например. Между Ростовом и Таганрогом есть такое древнее поселение. Там сейчас деревня, а вообще‐то там древние скифы жили. Чуть ли не амазонки. Реально. Там все время проводились раскопки, немцы приезжали, итальянцы. Летом собирались барды, художники. Все отребье, которое не хочет работать, а хочет тусить. Тогда это было круто. Мы ездили, знакомились с людьми, пили медовуху, дешевое вино. И были счастливы. Или выезжали компанией с палатками на пруд.
Море – не кайфово, а вот на рыбалку – это да. Но на нее не хватало времени. Постоянно был занят какими‐то делами. Как обычно: то деньги надо было зарабатывать, то учеба. Музыка. А рыбалка была очень редким событием. Идешь на выходных к морю на рыбзавод. С доночкой. Донка‐то это что такое? Это такой груз большой, леска и на ней крючка два-три. Ты раскручиваешь ее, забрасываешь. Без поплавка, без удилища. Она натянута, сидишь, смотришь, она дергается – клюет, и ты вытаскиваешь. Можно было наловить бычков, это рыба такая. Наловишь десятка четыре, пожаришь и ешь.
Однажды Иван, Лёша Чёрный и я, Рома Белый, решили пойти на утренний клев. Я приготовил удочки, рюкзак с едой. Мы решили собраться с вечера, пойти к бабушке Лёши Чёрного, которая жила у старого вокзала, переночевать и утром от нее уже на электричке поехать на рыбалку. Я собрался, говорю: «Мама, я поехал!» Пятое-десятое. А мама говорит: «Меня тоже сегодня не будет, так что бери обязательно ключи». «Хорошо», – говорю, а сам думаю: «Вот жалко‐то! Квартира пустая, а я на рыбалку». Но я очень люблю рыбалку, поэтому несильно расстроился. Я прихожу к Ивану: «Ну чё, давай до Чёрного, а от него к бабушке». Мы собрались, еды какой‐то набрали, шашлык: маринованное уже мясо, я сам приготовил все. И вот мы с большими рюкзаками с едой, с выпивкой, пошли. С собой удочки, донки, червяки, приманки – все, что надо. Вещи какие‐то старые, чтоб не жалко пачкать. А уже достаточно поздно, часов одиннадцать-двенадцать ночи.
Приходим на старый вокзал, где живет его бабушка. А у бабушки, надо сказать, был волшебный подвальчик. Погреб. Там у нее стояло два ящика старой водки, еще в чебурашках. На этикетках было написано «Русская водка». И пробки не завинчивающиеся были, а из алюминия, с козыречком. Как‐то она называется смешно, вроде «кепка». Старая водка, чуть ли не 1980-го года, брежневская. Мы частенько оттуда тягали эту водку. Бабушка лазала туда за соленьями, а эти ящики стояли в углу – стратегический запас. Она‐то не пила эту водку. И накануне мы были у нее, то ли помогали, то ли что, залезли в погреб и натырили этой водки. Лёша стучится типа: «Ба, это мы!» – «Какие еще мы?! Ночь на дворе, идите откуда пришли!» Он ее не предупредил, что мы придем. А может, она обиделась, что водку из погреба утащили. Короче, мы стоим и понимаем, что бабушка нас не пустит. Реально не пустит. Ночевать негде. На дворе ночь. Иван говорит: «Я домой не пойду! Что за глупость! Мы собрались, отпросились, а тут такой облом – прийти домой, лечь спать, и ничего не будет!» Ну вот и что делать?
Стояли, думали, куда идти. И я говорю: «У меня свободная квартира. Пойдем, поспим, а утром поедем на рыбалку». И мы такие радостные от старого вокзала пытаемся добраться до меня. Денег нет, троллейбусы не ходят, трамваи тоже. И мы идем пешком на край света, на ПМК. Идти достаточно долго, часа полтора-два. Мы идем по дороге, по улице Дзержинского. Такие радостные, нам прикольно. Мы в походе – в походе ко мне домой. Сейчас сядем, выпьем. По пути еще прикладываемся чуть-чуть. Так, чтобы для настроения – тонус не терять. Останавливаемся периодически возле колонок, пьем воду – запиваем водку.
И вдруг кто‐то из нас говорит: «Смотрите, троллейбус!» Мы видим какие‐то огни. Номер, естественно, неизвестно какой, но мы‐то знаем, что идти он может только в мою сторону. Мы выбегаем на дорогу, орем: «Остановите, пожалуйста!!!» Он подъезжает ближе, и мы видим большой ЗИЛ с кузовом. А на табличке, которая нам светила из темноты, написано: «Милиция». Это оказалась большая милицейская машина, на которой в кутузку отвозят. Милиция, прикинь! Мы – в кусты. Все разбежались в разные стороны. Я никого не могу найти. Машина спокойно себе проехала. Мы кое‐как собрались. Смеялись очень долго.
С горем пополам дошли до моей квартиры. Проголодались жутко, решили поесть. Пожарили шашлык на сковородке. Чёрный начал какое‐то блюдо готовить: он все, что у нас было – сыр, обрезки, какие‐то остатки чего‐то, колбасу, овощи, – покидал на вторую сковородку и засыпал сыром, соусами залил, майонезами. И назвал это блюдо «Асимметруха». Надо же было закусывать молодым организмам! Мы выпили, просидели до утра. Я помню прекрасно, у меня был магнитофон – кассетник «Весна». Чёрный тогда очень любил группу «Чайф». У него была кассета с песней «Внеплановый концерт на кухне». И вот мы эту песню на кухне, пьяные все, распевали до утра…
Рассвело. И мне все‐таки приспичило пойти на рыбалку. «Всё, встаем и идем на рыбалку!» – «Да ты на нас посмотри, чувак! Какая рыбалка?!» Но я все‐таки вытащил их из дома. «Ладно, никуда не поедем, пойдемте к ближнему морю, сядем там где‐нибудь!» А ближнее море – это северный район, там металлургический завод и море. Еще есть лодочная станция в Андреевской бухте. И там, у этой лодочной станции, мужики что‐то ловят. Тарана какого‐нибудь. И мы опять же пешком поперлись с удочками через весь город. Червяков потеряли. У нас в рюкзаке остается колбаса копченая и хлеб. Мы приходим, садимся. Пьяные-пьяные. Разматываем удочки. Червей нет. Я говорю: «А давайте на колбасу попробуем!» Я режу колбасу. Закидываем – не берет. Понимаем, что без червяков рыбалки не будет. Мы идем к мужикам. У нас осталось немного водки. Предлагаем бартер: «Мужики, давайте мы вам водки и колбасу, а вы нам червей?» Они, конечно, согласились, дали нам червей. Но у нас все равно ничего не получилось, рыба не клевала. Я, помню, там бросил удочку, в лом было тащить ее обратно.
Мы опять вернулись ко мне и легли спать. Вот так вот мы съездили на утренний клев. А! Еще один раз я на рыбалку сходил. Я ведь очень люблю рыбалку. Меня трясет, когда я подхожу к воде… Я рано утром решил пойти на рыбалку. Взял с собой донки, резинку. Резинка – это груз, резинка и леска с крючками. Как действует эта штука? Ты берешь за груз, накалываешь на крючки червяков и зашвыриваешь подальше. Все. Груз падает, крючки уходят в воду. Когда рыба клюет, ты просто тянешь за леску, резинка растягивается, ты вытаскиваешь рыбу, снимаешь с крючка, потом отпускаешь, и резинка снова оттягивает в воду всю эту конструкцию. Не надо все время забрасывать: просто вытащил, снял и отпустил. Очень удобная вещь.
Я рано утром забегаю к Ивану (он по пути на море живет), говорю: «Иван! Пойдем на рыбалку!» – «Чувак, какая рыбалка? Я сплю!» – «Ну и сиди дома, а я побежал!» И я прибегаю на рыбзавод, на стенку так называемую – это бетонные плиты в воде, уходящие вглубь. Они как бы очерчивают акваторию рыбзавода. Я прибегаю, а там сидят утренние сонные мужики. Посмотрели на парня, который так бодренько забежал. Мне же не терпится скорее забросить, что я и делаю: быстро все разматываю, насаживаю червяков на эту конструкцию, размахиваюсь и забрасываю. И эта штука летит и… улетает в море. Я забыл все соединить. У меня все улетело: в руках остался кусок резинки. Я стою и вижу: все, кабздец! Я постоял, пнул со злости банку с червями и пошел домой. Понимаешь, какая картина? Сидят мужики, а тут чувак радостный прибежал на море, зашвырнул удочку в воду, пнул банку и ушел. Мужики так посмотрели на меня: ну нормально парень порыбачил!
Я захожу опять к Ивану, говорю: «Долбаная рыбалка! Дай мне какую‐нибудь удочку!» Он такой сонный: «Что такое?» – «Да я свою, блин, выкинул!» Он мне потом рассказал: прибегает Рома такой радостный – пошли на рыбалку, убегает, прибегает через десять минут – дай удочку, я свою похерил. Рыбак, блин!
Вообще, в городе рыбалка была достаточно популярная вещь. Можно было сидеть на набережной возле яхт-клуба с удочкой и ловить бычка. Люди ходят по набережной, а ты сидишь и ловишь рыбу. Потом собрал удочку, пошел домой, накормил кошку. Не могу похвастаться каким‐то сказочным уловом. Сазана как‐то поймал на донку килограмма на полтора. Мы специально ездили на реку Миус, что впадает в Азовское море, и там ловили рыбу. На обычную удочку поплавочную я поймал рыбу под названием чехонь. Сантиметров тридцать с копейками. Она такая вытянутая, тощая, но жирная. Когда ее солишь, прямо жир течет.
Драки
Потихоньку о нашей группе «Асимметрия» стали узнавать в городе. Она уже вышла с чердака. Мы выступали на всяких самодеятельных концертах по случаю каких‐то праздников или политических мероприятий, выборов. Это поддерживал местный комитет по делам молодежи. Что играть, мы не знали, и как это делать – тоже. Я начал писать песни, когда из группы ушел Лёша Чёрный. Не было у нас с ребятами никакой конкуренции! Была просто идея, мечта играть вместе. Не было такого – сесть, прислушаться друг к другу, чтобы как‐то все зазвучало ритмичнее. Мы просто играли, кто как умел и как хотел. Что‐то из этого получалось. Лидером был я – приносил песню, мы ее кое‐как делали, я тогда не мог отследить и понять многих музыкальных вещей. Профессионализм в тех условиях не очень‐то и рос, заниматься особых возможностей не было.
В «Радуге» время было все расписано, так что чаще мы просто тусили – брали гитары и шли во Францию, так мы называли сквер в центре Таганрога. Почему мы не называли его Собачеевка или Урюпинск? Потому что Франция – это прекрасно! Богема, шарм. Там собирались неформалы – человек по пятьдесят-сто. А скверик очень маленький, открытый, с фонтанчиком. Там сходятся две главные улицы – Ленина и Греческая (раньше Интернациональная), где проститутки стояли. На пересечении этих улиц – парк Горького, а с краю – маленький скверик с фонтаном. Там все время было несколько гитар, девчонки, люди играли, пели песни. Ставили коробку для мелочи. Играли по очереди, менялись. Тусили, одним словом. На вырученные деньги брали вино и спускались к морю. Десять минут ходьбы. И там выпивали, терли, пели песни. Кто‐то с кем‐то крутил. Жгли костры. Утром расходились.
Часто туда приезжала милиция и винтила народ. Больше не по делу, а для отчетности – писали заявление о хулиганстве и просто отпускали. Все для галочки. Много было историй, когда забирали в милицию. Посидим в отделении полчасика – и на свободу с чистой совестью. Мы что‐то там подписывали типа «больше такого не повторится», и нас отпускали. Такая работа была у милиции. Меня там знали оч-ч-чень хорошо, не удивлялись новой встрече, здоровались даже. Один раз в колледж приходила бумага, но все как‐то замялось. Что такого? Ничего плохого в этом нет. Если б я украл там… Вот такой еще пример: шли мы как‐то из театра, обсуждали спектакль «Эзоп»: как этот Эзоп поступил, в чем мораль и т. п. Вдруг подъезжает милицейская машина, нас забирают. За что? Сказали, что мы громко ругаемся матом. Нас забрали, отвезли в кутузку, в отделение, написали заявление, рассказали два очень пошлых анекдота и отпустили. Вот так.
Вскоре после того случая нас вызвали с родителями в детскую комнату милиции. Меня и Ивана. Мы‐то взрослые люди практически, нам по шестнадцать-семнадцать лет. Но все равно вызвали, чтобы родители заплатили административный штраф и выслушали нотацию. И вот мы садимся в трамвай с мамами, они о чем‐то друг с другом трещат. Приезжаем, заходим в кабинет. Там сидит тетушка лет пятидесяти, такая вся правильная, в очках. Мымра. Мы сидим вчетвером напротив нее, и она начинает читать мораль: «Вы знаете, алкоголизм… все дела… а кем они вырастут? Почему не следите за своими детьми? Сегодня они ругались матом, а завтра они станут преступниками! Нужно следить за воспитанием детей! Как не стыдно!» Мы сидим, втыкаем. А напротив нас на стене висят разные агитационные плакаты типа «Мама, не пей!» И среди них один плакат здоровый: на черном фоне желтый цыпленок, а вместо лапок у него – два штопора. Мы переглянулись с Иваном, и у нас началась истерика. Мы начинаем давиться – ведь нельзя же смеяться. А мамы все поняли, тоже сидят и еле сдерживают смех, их тоже давит слегка. Мымра видит, что нам нехорошо, говорит: «Вам стыдно, ребята, да?» Ну и после этого мы, закрыв лица руками, мычим типа: «Да, да, нам так стыдно!» Она такая: «Выйдите, ребята!» Мы выбежали с диким хохотом на улицу, нам было стыдно туда возвращаться. Выходят мамы: «Что же вы делаете! Хоть бы дослушали до конца!» Мы заплатили какой‐то штраф и поехали по домам. Мама не грузила меня. Мама хорошая…
Меня вообще мало воспитывали. Мама говорила: «Это плохо, сынок, а это хорошо. А так лучше не делать». Воспитание в основном проходило на улице. Всем же понятно, что такое дружба, добро, зло. У нас была хорошая компания, мы все прекрасно понимали. А ссать в мыльницу в сортире первого в Таганроге казино – это не зло, это ребячество. Чтобы было весело, чтобы потом не выйти с ножом и кого‐нибудь не порезать. Я прекрасно понимал, что это плохо, но единственное зло я причинил умывальнику, это предмет неодушевленный. Убрать стул из-под друга – тоже не зло. Насыпать соседу в лимонад соли или перца – тоже не зло.
Бывало, в городе люди выходили с ножом. Время такое было. Ростов, все знают, криминальный город, а Таганрог – милицейский. Но разницы никакой – милиция все держит вместо банд, вместо братков, как одна большая крыша. Но даже при милиции все равно бывали случаи. Вспышки насилия. И все сразу знали, по городу говорили. Типа того порезали, этого. Но просто так тоже не резали. Задолжал кому‐то, не на ту бабу напал, не на того пацана нарвался, кого‐то обидел. Повел себя некрасиво. Просто так не резали, только психи. Это было очень редко. В основном драки.
Я не был любителем подраться. Да и люди достаточно уважительно относились, с интересом. «О, ты на гитаре играешь!» – «Играю». – «Круто! А „белый снег – серый лед” сыграешь?» Обычные человеческие понятия. Музыканта трогать нельзя – такое было правило. И оно работало. Если ты сидишь с гитарой, тебя не тронут. Потому что ты поешь песни, вокруг тебя люди, они слушают, подпевают, радуются. Это авторитет. Если ты тронешь гитариста, то двадцать человек, которые сидели вокруг, скажут: «Ты не оборзел ли?» И тебя так отделают! Музыкант – это некий статус в обществе: тебя слушают люди. Эти люди могут за тебя постоять, даже если они не друзья твои. Поэтому гитариста никогда не будут трогать, это позорно. Все равно что подойти к ним и по очереди плюнуть каждому в лицо.
С ребятами из ПМК я не конфликтовал. Да я и не знал там никого. И знакомиться не хотел, у меня были свои друзья. Противостояние было между ребятами из разных районов, мы в этом старались не участвовать. Но когда приходится драться, надо драться. Драка проходит очень быстро. Буквально один удар трубой или палкой, и все, финиш. На этом твоя драка заканчивается. «Ты дрался?» – «Дрался!» – «А что помнишь?» – «Помню один удар». Вот и вся драка. Жесткие были драки. В основном район на район. На дискотеках. Я представлял район центра. Я же года через два после возвращения в Таганрог осенью переехал в центр, на улицу Фрунзе.
На дискотеках мы не играли, там совсем другой репертуар, нас это не очень привлекало. Есть в центре города место, называется «пятак» – огороженная площадка, залитая бетоном. Там сцена, на которой стоят колонки, плюс какая‐то простая светомузыка. И крутятся песни. Вход на «пятак» стоил рублей пять. Весь город съезжается вечером на дискотеку. Все танцуют на этом «пятаке». По краям стоят лавочки. Народ сидит, курит, что‐то выпивает. Возле самого «пятака» на площади тусуются люди: встречаются, расходятся. Некоторые приезжают на дискотеку не танцевать, а драться. Типа мужики не танцуют, они приезжают просто на разборки. Для начала драки нужен очень маленький повод. Например, если ты вдруг просто подойдешь к какой‐то незнакомой девушке, начнешь общаться и вдруг окажется, что это девушка тех парней. А они в принципе используют эту девушку как приманку, для того чтобы получить повод к драке. И начинается пиздиловка. Очень серьезная.
Мы так попали только один раз, совершенно случайно. Такая атмосфера! Я стою и понимаю, что никто не танцует. Все ждут, когда начнется. Они, конечно, танцуют, но практически на пределе, в ожидании. Все ожидают удара. И так озираются по сторонам – ничего еще не началось? Не, ничего, можно танцевать. И все ждут, откуда же в этот раз начнется волна. И начинается! Один на другого: «Ты откуда?» Подтягиваются друзья, постепенно, человек двадцать-тридцать. Начинают бузить. Мочилово начинается – район на район. Потом всех выгоняют наружу, и там уже вступают зрители, ожидавшие начала. Дискотека пустеет, девочки начинают визжать: «Перестаньте!» Некоторые девочки пытаются их разнять, часть остается на танцполе.
Большая драка длится полчаса, по-разному бывает. Потом потихонечку рассасывается, люди возвращаются на «пятак» и снова танцуют. Вот такая дискотека. Дрались до крови, бывало, разбивали головы. Менты никогда не вмешивались. Они просто в конце уже приходили, забирали несколько человек: кого отправляли в больницу, кого в отделение. Мочили друг друга серьезно: кастеты, цепи, трубы. Пару раз под раздачу попадал. Было дело. Просто когда несется такая волна, ничего ж непонятно. Получаешь свое, падаешь, встаешь – о, круто, подрался. А с кем дрался, не видно, не разберешь. Волна захлестывает. Идет толпа дерущаяся, кто‐то кого‐то зовет, к тебе подбегают: «А ты чё сидишь?! Получай!» И хрясь в пятачину!
Я ходил на дискотеку не драться, а танцевать. Танцевали под песни разные – It’s My Life Доктора Албана, Скутер, потом уже рейв пошел. Попсы откровенной не было. Рядом же Ростов – город, который всегда отличался музыкальной культурой, столица электронной музыки. Оттуда много разных групп вышло.
Как народ одевался на дискотеки, я не особо помню. Парни – рубашечки всевозможные, белые, черные, с золотом, воротничок стоечкой, с цепочкой. Они на рынках продавались, тут еще цепочка на воротнике. Или просто майки, треники, кроссовки. Пытались выглядеть «правильно». Обычные черные туфли, черные брюки, черная майка. Наряжались как могли, в общем. А девочки тем более, все, что было модно. Не то чтобы с шиком: мини-юбки, кофты – побольше секса и чтобы красиво.
Вообще, чтобы попасть под раздачу, не обязательно было идти на дискотеку. Бывало так: сидим в центре, на лавочке в парке. Подходят ребята. Типа сигаретку стрельнуть: «Привет, пацаны. А вы ваще откуда? С кого? Чё делаете тут?» Сначала по-доброму. Мы говорим: «Да мы из центра, здесь живем недалеко». – «Ну пойдем отойдем, поговорить надо…» И сразу понятно, что сейчас будет. Так спокойно говорят: «Пойдем поговорим». Все! Значит, нужно либо убегать, либо идти и драться. Мы чаще пытались как‐то замять. Когда начинаешь с человеком разговаривать, можно найти каких‐то общих знакомых, Таганрог‐то – город маленький, все друг друга знают. Даже если ты с другого района, можешь назвать пару кличек авторитетов с района, который против твоего, тогда есть шанс замять ситуацию: «Брат, а ты знаешь Васю Кривого?» – «Все нормально, братан. Извини». Я лично с такими авторитетами не общался. У нас была своя дружная компания, мы занимались музыкой, в этой криминальной волне не участвовали. Но так было везде.
Когда к Лёхе в Мариуполь приезжал – тоже. Один раз мы шли с ним по району Ильича. Там проходная металлургического завода и рядом кинотеатр с тиром, мы туда часто ездили. Кто больше выбьет – вроде соревнования, прикольно. Не было такого раньше – выбьешь пять фигур и получишь игрушку. Не додумались тогда еще. И вот мы с Лёхой зашли выпить чуть-чуть в кафешку. А кафешка – пивнушка банальная на три столика. Заходит чувак, смотрит на нас долго, подходит: «Пойдемте, ребята, выйдем». Лёха говорит: «Все, мы попали, сейчас нас будут рубить. Бабло забирать…» Мы подходим к официантке, спрашиваем, есть ли черный ход. Нет. И мы понимаем, что нужно выходить.
Мы посидели, причем что заказали, так и не выпили, от нервов. Вышли. Там еще один стоял. Они взрослее нас были. Два пацана: «А чего вы у нас тут делаете?..» – «Да вот сидим…» – говорим по-мирному. А они ни с того ни с сего: «А деньги?» – «Да у нас мало денег. Мы, конечно, можем дать, но так чтобы не все. Сами понимаете…» То есть мы не нарывались. И тут один из них дает мне в лицо. Сильный удар в скулу. Такой ты-ды-щ-щ-щ с призвуком, что в кость бьется. Второй Лёхе врезал. Деньги они так у нас и не взяли. Просто вломили слегонца и ушли.
Потом мы сидели с Лёхой, выпивали. Он орал матом: «Я их найду, я приду с ребятами!» Прошло потом месяца три-четыре. И когда я в очередной раз приехал в Мариуполь, он меня встретил на автовокзале и говорит: «Ромка, я разобрался! Помнишь, к нам приходили? Я разобрался…» Он молодец, собрал своих ребят, вычислил этих чуваков – они там, оказывается, все время паслись и у пацанов, которые послабее и помоложе, отбирали деньги. Лёха приехал туда вместе со взрослыми ребятами, у него был пистолет газовый, баллончик. Он практически один их «учил», а старшие стояли и смотрели. В общем, отомстил. То есть он не бросил все это дело, типа, ну избили и избили. Нет! Он тех чуваков наказал жестко: они уже встать не могли, когда надо было срочно сваливать, потому что милиция приехала.
Настя
Все произошло очень быстро. Года полтора, не больше. В городе было несколько коллективов, которые по местным меркам были достаточно известны. Их знали человек пятьсот. Группа «Апогей» была на тот момент самой известной в Таганроге. Ее знали даже в Ростове, где она периодически выступала. Много поклонников у них было, много девочек вокруг. И мы думали: «Да! Реально крутая группа!» Но проходит год, и мы становимся не то что конкурентами, а даже круче.
Это было очень удивительно для меня. Как‐то после концерта мы с ребятами идем на пляж и слышим, как две чуть поодаль идущие девушки болтают: «А я знаю Рому Белого!» – «Круто!» – «Да, он такой…» А мы чуть ли не в метре от них идем. И я слышу их разговор, смотрю на эту девочку и понимаю, что в первый раз в жизни ее вижу. А ведь город Таганрог настолько маленький, что почти все друг друга знают. И девушек, которые знают меня, я уж точно знаю. И мне очень приятно! Я подумал, вот он – миг настоящей славы! Про меня уже байки по городу расходятся.
Парни для этого и играют на гитарах – чтобы девчонкам нравиться. А зачем играл я… Я тогда не задумывался. Просто писались песни, просто хотелось петь, выступать на сцене. Я не собирался, выйдя на сцену, завоевывать девушек, которые сидят в зале. Потому что и без этого уже было круто. Что бы ты ни пел, это уже круто. Я пел, во что‐то верил, непонятное даже мне самому. Но во что‐то верил! В дух какой‐то. В песни. О чем песня, сам не понимал. Мне было круто их петь, они что‐то несли.
В Таганроге тогда было несколько групп, и они все соревновались: кто громче зарычит, кто круче, техничнее или смешнее сыграет. Все выпендривались, показывали себя с разных сторон. А я просто пел песни. И все это время ко мне приезжал мой друг Лёха. Он очень обижался на меня, когда я из Мариуполя уехал. Я часто приезжал к нему, а он ко мне, в Таганрог. Помню, поехал к нему Новый год встречать. Говорю маме:
– Я к Лёхе, в Мариуполь.
– Будь там аккуратней!
Она же видела меня с Лёхой много раз. И знает его замечательно. И Лёхина мама знает меня прекрасно. Знают они, что эти два человека – не разлей вода.
– Надолго?
– На два дня. На три – максимум.
Отметили мы Новый год в Мариуполе и так увлеклись, что я вернулся домой только через восемь дней. Это был первый и последний запой у меня в жизни. Организм больше не позволил такого – перепил по молодости.
Лёха часто приезжал, следил за всем, что у меня происходит. Даже на некоторых концертах в Таганроге он мне подыгрывал на трубе, он же профессиональный музыкант. Кстати, эта песня, которую мы тогда играли, будет на третьем альбоме. Чуть-чуть текст видоизменен, но песня та самая. Лёха приезжал и грустил: «Круто, у тебя музыка!» А я ему: «Лёха, ну какая музыка, тут болото, никакого выхода. Ничего больше». – «Да у меня в Мариуполе вообще ничего нет, меня никто не понимает. Мы сидим с гитарами, пытаемся группу сделать, но ничего не получается». Он в заводском районе тогда жил, Мариуполь – город работящий. Там культуры такой, как в Таганроге, нет. Богемы, которая ленится и ничего не делает, тоже нет. Лёхе очень нравилось в Таганроге, он говорил: «У вас тут круто. Друзья хорошие. Цивильно. Вроде выпивают, но при этом песни поют…» В общем, он очень грустил. Он там остался, а я тут. Ему казалось, что у меня тут круто. Но я понимал, что это тоже не круто. Ненамного лучше.
Музыкальные записи у нас были, но не студийные, а с концертов. По городу они практически не ходили. У одного известного в городе музыканта был бобинный магнитофон «Ростов». И он как‐то с пульта на концерте записал выступление всех групп, в том числе и нашей. И вот по вечерам мы слушали. Приходили к нему в гости, себе переписывали. Кое‐как по нашим поклонникам разошлось, но проще было прийти и вживую послушать. Кроме этой плохой записи с концерта ничего не было. Группа «Апогей» однажды ездила записываться в Ростов на какую‐то частную студию, и у них даже вроде был свой альбом. А у нас нет, завидно немного. У них как‐то все чистенько… Мы пробовали записаться сами, забивали электронные барабаны на машинке, живых не было. Было два микрофона «Электроника» с шапочкой…
Многие музыканты Таганрога, многие творческие люди работали сторожами в школах, в каких‐то конторах. И по вечерам в этих школах народ играл на гитарах, пел. Был в городе такой парень – Дима Селегин, музыкант. Он тоже был сторожем в школе. И у него там собиралась вся так называемая таганрожская музыкальная элита, начиная с людей тридцатилетних и заканчивая нами, семнадцатилетними пацанами. Конечно, все всё друг про друга знали, кто какие песни поет, что играет. Иван одно время тоже сторожем работал. В женской консультации! Изредка по вечерам мы собирались у него на работе, до утра выпивали, играли на гитарах в холле. Читали всевозможную литературу медицинскую, спускались в подвал, смотрели женские заспиртованные органы. Ну да, не очень приятно, конечно, было, но зато очень интересно. Практически изучили всю женскую анатомию. Мы там прикалывались. Наряжались в белые халаты.
Однажды очень смешной был случай. Просто отменнейший! Мы сильно выпили и заснули в кабинете у старшей медсестры. А когда поутру проснулись, консультация уже работала. Иван меня будит: «Рома, вставай! Нам кабздец!» Тут мама его заходит: «Вы чё тут лежите, быстро уходите!» Обычно мы без проблем оттуда сливались утром. Но в тот раз консультация‐то уже работала, народ сидит в коридорах! Я говорю:
– Как будем уходить?
– Надо надеть халаты, типа мы работаем здесь – аспиранты или еще кто!
– Давай!
Мы надеваем белые халаты, которые нашли в кабинете. Выходим. А от нас перегар – просто нереальный! Молодые парни в женской консультации, блин! Мы выходим, какая‐то женщина подходит и говорит:
– А Мария Ивановна уже принимает?
А Иван такой:
– Ее еще нет.
– А вы мне не подскажете, как ее найти?
Смотрю, Иван задумался, и говорю:
– Пройдите-ка, пожалуйста, в регистратуру!
Вот так. Слава богу, до консультирования пациенток не дошло! Она еще что‐то там стала выспрашивать, я говорю: «Это в регистратуру!» И мы потихонечку, по стеночке выходим на улицу и бежим в этих халатах к Ивану домой переодеваться. Было очень смешно, ржали очень долго. Мы пытались сделать умные лица, когда выходили из консультации, но как‐то не очень у нас получалось…
В нашей музыкально-артистической среде вращались еще разные девочки. Обычно они приходили из педлицея, педучилища или института. Любили поэзию, музыкантов, художников. И все время были проблемы у пацанов, потому что они на этих девушек западали, а те нередко переходили от одного к другому. Эти девушки сильно отличались от амазонок из училища – они слушали с умным видом, интеллигентные, нормальные девчонки. Это были музы, принцессы, и при этом они могли пить из горла. Муза, которая пьет из горла, – что еще нужно музыканту для счастья? Красивая девчонка и понимает тебя по-пацански. Еще и песни слушает твои. С одной такой у меня потом был роман.
Настя… Настя… Она была тусовщицей. Музой. Она была очень нежной. Пользовалась благородной, как мне тогда казалось, репутацией. Очень красивая, добрая, позитивная. Хиппи. Хипповая герла. Была вся в косичках. Она мне очень понравилась своим поведением, легкостью. Такая кошка добрая была…
Я помню, мы лежали в траве за зданием редакции газеты «Таганрогская правда», на лугу. Там еще был такой скос к морю. Мы легли на траву и начали целоваться. И я просто обалдел. Вот… Сразу влюбился безумно. Мы гуляли, я часто приводил ее домой. Говорю: «Мам, это Настя!» А с Настей еще ее ребенок был, мальчик маленький. Мама в шоке, глаза на лоб: «Господи! Рома, что ты делаешь?!» Ну как обычно…
Настя была ненамного старше меня, ей было года двадцать два – двадцать три. Можно сказать, что первый сексуальный опыт – взрослый, который я прекрасно помню, все ощущения, все эмоции – был с ней. Она была очень красивая. Худенькая. Загорелая. Она носила сарафаны, вся была в бусах, в фенечках из бисера. Волосы темные, выжженные слегка. Лицом похожа на модель, которая играла в «Последнем герое», – Инну Гомес. Только у Насти лицо было слегка более вытянутое и очень доброе. Она на кошку была похожа. Очень романтичная девочка. Все время мурлыкала. Фыр-р-р-р-р, фыр-р-р-р-р-р-р-р-р – вот так делала на ушко. Все время улыбалась. Выгибалась… кошка! Она меня наряжала в бусы. У меня были длинные волосы, и она заплетала мне косы. Фенечки, бусы дарила. Настоящая хипповая девочка на полном позитиве. То есть вся в облаках. Мне это так нравилось. Безумно. Такая была у меня девушка…
Мы гуляли, ходили босиком по городу. Дети цветов – так это называется. Два долбоеба. Тогда я не думал, что это странно, да мне и сейчас это нравится. Можно и по Москве так походить… Потом еще был момент, когда мы пришли ко мне домой. Почему‐то никого не было. И она начала ко мне в комнате приставать. Это было что‐то. У меня в голове эта картина до сих пор! У нее была очень длинная юбка в цветочках. Блузка и юбка… И она… В общем, так и села на меня, не снимая юбки…
С Настей мы как‐то поехали выступать на стадионе в городе Новошахтинске, куда съехались музыканты из разных городов. По случаю каких‐то выборов местных. Из Таганрога ехало два автобуса, в одном как бы тусовые ребята, просто молодежь города, они были все наши знакомые. А во втором автобусе мы – музыканты. С нами ехала тяжелая металлическая группа «Сакрум». Солистом у них был парень, которого звали Кэб. Он читал жесткий рэп типа Дельфина или Red Hot Chili Peppers. Чего‐то там тараторил та-та-та-та-та. Еще от Таганрога были «Асимметрия» и баянист Суса. Такой взрослый человек: ему лет тридцать с копейками было, когда нам по девятнадцать. И он как‐то залетел в Таганрог, ему очень понравился город, как и многим заблудшим поэтам и музыкантам. Он снимал в городе квартиру, а летом уезжал на юга, на моря – играл на улице и много денег зарабатывал. Он периодически то появлялся, то исчезал… Очень хороший музыкант был. Я иногда ему говорил:
– Суса, приходи к нам на концерт, подыграешь на своей гармошке.
– Да без проблем.
– Суса, хочешь песню послушать перед концертом, которую играть будем?
– А зачем?
И он приходил, звучала абсолютно незнакомая ему песня, а он подыгрывал с лету и очень в тему, без каких‐то излишеств, как будто долго репетировал с нами перед концертом.
У нас был обычный немецкий автобус, который по городу ездит. Мы веселые, все друг друга знаем, приезжаем в город. Там на стадионе стоит сцена, на ней какой‐то аппарат. По тем временам мне это казалось очень круто! Что‐то с чем‐то! И мы за сцену заезжаем, там еще ростовские музыканты приехали. И еще какие‐то совершенно неизвестные мне «гости из Москвы», как представил ведущий концерта, – танцевальный коллектив, где дурочка поет под фонограмму, и все. Не «Иванушки» какие‐нибудь, в общем. И вот публика собралась на этом стадионе. А стадион очень старый, по двум сторонам невысокие трибуны, лавки, а остальное – забор. Стадион – не стадион. Мы вылезли из автобуса, гитары начинаем настраивать – скоро выходить играть. Ведущий выбегает к нам, кричит: «Времени не хватает, давайте играть!»
А Настя меня нарядила: всяких фенек и цветочков понавешала – на руках, на ногах. Я оказался такой… как елочка новогодняя, весь сверкал и блестел. Рубашка и брюки все бисером расшиты, на шее нереальный пучок бус разной длины. Фенек было по локоть на каждой руке, в несколько слоев. Да, я не шучу – феньки в несколько слоев. В волосы Настя мне заплела какие-то бусинки. У меня тогда волосы длинные были, так что полголовы – в бусах. Такой настоящий хиппи. Да и песни у меня были такие… немного с народным уклоном. Достаточно простые, даже не про любовь, а просто про весну, которая пришла в город, спустившись вниз по тропе. Ручейки, бабочки…
И вот мы выходим, начинаем петь. А людей немного на стадионе – человек, может быть, восемьсот или тысяча, не больше. Но по тем нашим временам это было очень много. Люди пришли, потому что скучно было в городе: с колясками, с детьми. Мужики расстелили на поле газетки, сидят, выпивают. Хотят посмотреть диковинку. Мы спели всего пять песен. Люди хлопают. Я думаю: «О, круто!» А после нас выступали металлисты из группы «Сакрум». Я спустился со сцены, радостный такой, иду к автобусу. И тут подходят два здоровых пацана. Огромные такие.
– Ну, чувак, ваще, прикольно. Чёй‐то на тебе – дребедень какая‐то?
Настя подходит, говорит:
– Ром, пойдем!
– Подожди, тут ребята спрашивают. Ребята, это бусы.
– Бля, бусы в натуре! Во даешь, красава, бля! А чё ты так вырядился? Весь в блестяшках каких‐то?
– Ну это, понимаете… – И я с чистой душой стал объяснять, что это направление в музыке, стиль хиппи. Мы за мир, мы – дети цветов. Вся фигня. Настя первая поняла, что они не врубаются, и буквально уволокла меня в автобус, когда они уже пытались снять с меня все эти бусы на память. И когда мы уезжали с поля, в нас полетели стеклянные бутылки, банки, кто‐то с кем‐то хотел драться, за нами бежали, пытались на мотоциклах догнать. В общем, чем‐то мы им не понравились…
Мы ехали ночью обратно в Таганрог часов пять-шесть, такие радостные. Вина купили, у бабок самогона взяли. Нас отсутствие успеха вообще не расстроило. Как нам казалось, мы выступили замечательно. Нам главное было выступить, и мы выступили. Когда туда ехали, конкуренты были друг другу. А на обратном пути уже наоборот: вокалист «Сакрума» уже пел под баян вместе с Сусой «Соловьи, не тревожьте солдат». Мы остановились в поле – не то колесо пробилось, не то еще что‐то. Развели костер. Допили все, что осталось. Ну и остаток времени до Таганрога спали вповалочку в автобусе. Приехали, радостные, утром. Так мы съездили в Новошахтинск. Дети цветов, короче.
Потом, помню, был какой‐то праздник. Мы гуляли, шли компанией. Догулялись до глубокой ночи. Домой идти было уже нельзя, потому что там брат, мама, завалиться ночью домой с девушкой – я такого себе не позволял! И я решил пойти с Настей на дачу. У нас была дача, даже не за городом, а в районе Русское поле. Когда мы с ПМК переехали на Фрунзе, у мамы оставались какие‐то деньги, и она купила эту дачу чуть ли не за тысячу рублей – смешные цены. Я говорю: «Настя, а пойдем на дачу!» Купили бутылку «Кавказа». Троллейбусы уже не ходили, поэтому мы целеустремленно за часик дошли пешком. А участок там – шесть соток, все в клубнике и тюльпанах. Потому что бабушка, которая маме эту дачу продала, любила тюльпаны, а клубника сама разрослась, она ж такая тварь – лезет во все стороны, все обволакивая собой. Несколько фруктовых деревьев было: вишня, черешня, слива. И домик деревянный, небольшой, похожий на бытовку. Строительный вагончик. Маленькая кухня, предбанник и комната с кроватью. Выглядит все это достаточно плохо по меркам москвичей. Двери скрипучие, на фанере обои. Какие‐то стаканчики, полочки. Все самодельное практически.
Мы, немного пьяные, пришли рано утром на дачу. А там кровать… У меня коробка стояла со старыми вещами, мы нашли простыню, постелили на кровать, а сверху еще висели занавески, как у султанов – типа полога. И мы туда завалились и у-у-у-у… все случилось даже слишком быстро… Но этот раз я запомнил. Она была настоящая кошка. Настя… очень мягкая. Мне это очень понравилось… Потом она заснула. Я встал, собрал виноград, он тоже в саду рос. Принес виноград, оставшееся вино. Вино она не стала пить, мы попили чай. Виноград тоже никто так и не стал есть почему‐то. И она говорит: «Мне пора, надо бежать».
Я ее проводил… Буквально после этого она уехала. Так же внезапно исчезла, как и появилась. Я даже ездил ее искать. Есть такой поселок Петрушино под Таганрогом, еще километров пять-семь от Русского поля. Пригород. Я ездил туда, кто‐то дал мне адрес, где она живет с ребенком. Я нашел это место, но ее там не оказалось. Мне сказали, что она уехала к родственникам, а когда вернется – неизвестно. Больше я никогда ее не видел. Никогда… Это потом я узнал, что она встречалась не только со мной. Эта девчонка, конечно, сводила с ума полгорода. И у меня с ней был роман… Я догадывался о чем‐то, но узнал только потом. Да я и не думал об этом. Как можно об этом думать, когда счастлив? Когда ты влюблен, тебе же все равно. Как можно думать, что вот она вчера была с кем‐то еще? Глупость. Ну и что? Мне‐то кайфово. И когда однажды мне друг начал про какую‐то Настю рассказывать, я говорю:
– Погоди, а это не та Настя, которая…
– Та самая, – говорит.
– У-у-у-у-у, друг! Мы с тобой повязаны теперь!
Но у меня только позитив остался, никакой ревности. К ней нельзя было относиться иначе. Может, поэтому с такой нежностью и говорю о ней? Настя… Кошка…
Песни и соседки
Учиться нотам меня как в самом начале не прикалывало, так и потом, когда «Асимметрия» перестала быть «чердачной группой». Но мне было интересно общаться с людьми, у которых есть музыкальное образование. У меня были две хорошие подруги – студентки музучилища: Ираида и Оксана. Они были моими соседками по ЖАКТу – жилищно-арендному кооперативному товариществу. Это название вида жилья. Есть частный сектор, есть многоэтажки, есть дачи. А это ЖАКТ. Выглядит оно так. Допустим, вот улица, на которой до революции жили помещики, элита города. Здания там в основном одно-двухэтажные особнячки, как маленький-маленький Питер. И у каждого дома было свое подворье, где находилась конюшня, жили прислуга, повара. Когда пришла советская власть, всех раскулачили, уплотнили, и эти постройки внутри двориков стали приспосабливать под жилье. Основной дом тоже делили на квартиры с разными входами, и все потом достраивали себе по кусочку, отгораживались. Все очень хаотично. Во дворе была колонка с водой. Это сейчас начали проводить водопровод, все удобства. А раньше в конце двора стоял туалет, один на весь двор. И все это дело называлось ЖАКТами.
В какой части дома жил я, непонятно: в дореволюционной или в новой. Мы когда туда переехали с окраины, я сам пристроил кухню, вытягивал фундамент, стены, кровлю, комнату увеличил. Вылезаю я как‐то раз на крышу своего ЖАКТа, чтобы телевизионную антенну поправить, и вижу девушку из соседнего двора. Что‐то она там на улице делает, не то воду выливает, не то окна моет. Я кричу ей: «Привет!» Она улыбнулась, и я решил зайти. Мы познакомились, потом она ко мне зашла в гости. Темные-темные волосы. Свои. Не очень длинные и не очень короткие. Худенькая. Такая девушка-кокетка. Конечно, я начал с ней любезничать. Это была Оксана, которая снимала комнату во флигеле. А вторую комнату снимала Ираида. С ней я познакомился немного раньше, на какой‐то обычной тусне. Я не знал, что она туда переезжает, и очень обрадовался, когда она моей соседкой стала.
Я приходил к девчонкам в гости, помогал по хозяйству – прибить что‐нибудь, обои поклеить, кровать починить, какой‐то марафет навести. Я ж строитель. Кровать починить. Ну а что такого? Что‐то там упало, оторвалось, сломалось у кровати. «Рома, у меня опять сломалась кровать!» – «Что ты делаешь на этой кровати, Оксанка бессовестная?» И мы тусили. Чаще всего я у них зависал. Оксана готовила какие‐то супы, я капусту тушил, чебуреки делал. Я готовил хорошо, мог делать все что угодно. Шашлыки жарили во дворе, по вечерам пели песни. Хозяйка их флигеля сдавала студентам музучилища комнаты, потому что в каждой было по пианино. Ираида была старше и училась, кажется, уже на последнем курсе. А Оксана только‐только поступила. И вот они играли на пианино и пели всякие песни. Из «Мэри Поппинс», например, – такие девичьи песенки. Однажды я приволок гитару, и она практически у них поселилась. Был момент, что я и сам как будто к ним переехал. Ночевать оставался. Дом‐то рядом.
Внешне, конечно, мне больше Оксана нравилась. Мы крутили вещи небольшие. Ну как? Невинные, так, целовались. Я не замечал, чтобы у них была какая‐то конкуренция из-за меня. Может, она и была, но я не видел этого. Или не хотел видеть. Когда Лёха приезжал из Мариуполя в Таганрог, мы с ним вдвоем запуливались во флигель. И ему Оксанка очень нравилась. Но они просто улыбались друг другу, легкий флирт…
– Ну чего, – говорю, – Оксанка‐то крутая?
– Ну да, крутая.
– Ну так давай, замути темы какие‐нибудь!
– Да я уже женат…
А Ираида приехала из Горловки, она была спокойная, уравновешенная. Скажем, барышня XIX века. Она верующая была – пела при храме в Таганроге. Но могла и веселиться без проблем, когда не было поста. Она прекрасно знала, что я НЕверующий человек. И поэтому, наверное, ей было интересно со мной общаться, помочь мне, с ее точки зрения. Она мне доказывала на всяких примерах, что бог есть. Я не отрицал этого. Но я ей говорил: «Да, но я верю в себя». У меня другая философия. Она тоже не сопротивлялась. Я уважал ее мнение, а она – мое. И мы с этим нормально жили. Она окончила музучилище по специальности «дирижер-хоровик». Оксана тоже по этой специальности училась. Две абсолютно разные девушки. Что их связывало? Да ничего.
Особых тайн у меня от них не было. Они рассказывали мне всю дребедень, связанную с их молодыми людьми. И я сижу, уши вянут, уже не могу слушать. Какая‐то ревность была дружеская: что она мне про какого‐то парня тарахтит, когда Я здесь! Хотя чего ревновать, если мы друзья? Какие могут быть претензии? Но это объяснимо. Мужчины и женщины – они же разные. Что значит – «просто друзья»? Просто друзей не бывает. Это я только сейчас понял. Тогда я не знал, что дружбы между мужчиной и женщиной не может быть. Не может и все. Два разных пола. Как бы они ни хотели дружить друг с другом – не выйдет. Они смотрят друг на друга как на объект. Ничего с этим не поделать.
Были посиделки, я брал гитару, и мы начинали петь мои песни на два голоса, на три, они же хористки. Красота такая… Слова там были примерно такие:
Веселей зима. Вьюга веселей.
Береги меня от дурных вестей.
Тогда я в первый раз услышал, как люди поют в терцию. Мне очень нравилось. Я не знал, как это делается. Но я слушал и учился на слух. Профессионально петь научиться мне не хотелось. Мне просто показали, какие возможности могут быть у голоса, у музыки. Я так, на каком‐то своем уровне, учился у Ираиды. Как строить терцию, определял на слух, не по музыкальным законам, не по нотам. Я и сейчас смогу без проблем спеть в терцию. Как гитаре учишься во дворе, так и тут привыкаешь слышать, как правильно, а как нет.
У меня вообще песни на тот момент были достаточно мечтательные. Ничего не понять. Но я верил во все, что пел. Да и сейчас верю. Я так верил, так писал, так жил. Был максимализм, высокие фразы. Мир во всем мире… Очень непонятные, абстрактные вещи, но очень позитивные. «На твоем лице капли хрусталя». Почти ничего и не помню из того своего творчества.
Я тогда не знал, зачем пишется песня, почему. Хотел что‐то писать, но не знал причину. Поэтому я просто что‐то выдумывал, какие‐то наборы слов, которые звучали под музыку. Иногда слова попадались мудреные, которые я даже не всегда понимал. Но я писал, и мне нравилось. Я не старался кому‐то подражать, писал просто околесицу. Сидел и придумывал, шлифовал. Для меня тогда была важна не идея, не посыл от себя, а именно результат как достижение цели. А цель – песня. О смысле не задумывался вообще. Нужна ли она мне, людям? Интересно было само ремесло – как пишутся песни. Мне нужно было придумать куплет, музыку и чтобы это как‐то все вместе звучало.
Я писал песни, а стихи – никогда. Это было чуть ли еще не в Мариуполе, когда я решил написать песню на чужие стихи. Дома валялась книжка какого‐то советского поэта, который про какие‐ то ромашки писал, про поля, про Родину. Я открыл стих и ради прикола придумал музыку. Просто на готовый текст сочинил мелодию. У меня было несколько песен, для которых я сначала придумал музыку, а потом под нее написал слова. Я сидел, напевал что‐то, придумывал квадрат аккордов с мелодией, которая пришла мне в голову. И бормотал какие‐то слова под эту музыку, вообще не связанные друг с другом. «Ля-ля-ля… солнце… ветер… ля-ля-ля… хочется…» – фигню какую‐то. Мне просто жутко хотелось петь. «А-а-а вьюга… снежинки… ля-ля-ля вечность…» Ерунда полная! А потом я придумал песню, которая уже немного была со смыслом, но я все равно еще ничего не понимал.
Веселей зима, вьюга веселей.
Береги меня от дурных вестей.
Я ни к кому конкретно не обращался. Просто такая песня. Типа группа «Воскресенье», там же песни тоже ни о чем. Вот такую зимнюю песню написал тогда. Лирическую, романтическую.
На твоем лице капли хрусталя.
Уходя, оставь в письме холод января…
На чердак я свои песни не приносил. Эта уже в постчердачный период была написана. А вот для той песни Ираида потом дописала куплет, который очень органично туда лег. Вышло здорово. Мы пели эту песню с ней на два голоса.
Плач озябших свеч,
Наших встреч… что‐то… та-та-та…
Типа о том, что встречи сказочные были, и оставь тепло, уходя… Припевов тогда не было, были одни куплеты.
Мама, папа
Мама хорошая. Мама стерпела все. Она много терпела – всю мою жизнь. Всю мою юность. Пыталась как‐то влиять, хотела, конечно, лучшего для сына. Но по большому счету она не особо верила в то, что у меня что‐то получится с музыкой. Ну увлекается парень – хорошо! Играет на концертах – хорошо. Ходила даже на концерты, слушала.
Приходил я домой очень поздно. Бывало, тусил по три-четыре дня на каких‐то квартирах. С кем‐то пили, играли, ездили куда‐то. Были, конечно, скандалы, потому что я часто не предупреждал ее, что не вернусь ночевать. Мобильных телефонов же тогда не было. Домашнего телефона тоже. Так что приходилось приезжать домой и говорить, что уезжаю. Не всегда получалось… В последние года два моей жизни в Таганроге она уже смирилась, что я пропадаю, что у меня своя жизнь.
Один раз я пришел домой и не смог открыть дверь сам. Решил никого не беспокоить и лег прямо на пороге. А мама утром уходила на работу и не могла открыть дверь, потому что я под ней лежал и спал. Она меня, конечно, отодвинула, сказала: «Рома, иди спать!» А я: «Да я и так сплю, все нормально». – «Иди в кровать быстро!»
Но я редко позволял себе такое. Обычно просто не приходил. А зачем приходить, если ты плохо выглядишь? Лучше где‐то прийти в себя и вернуться нормальным человеком. Да, мама волновалась. Но под конец научилась не волноваться. Она воспитывала меня, а я воспитывал ее. Так получилось. Я же гордый был. Наглый, упрямый. Я все время думал, что если мне мама что‐то советует, это плохо, это неправильно. Она ничего не понимает. Поэтому я буду жить как хочу. Если мама хотела, чтобы я поступил в медицинский институт, стал доктором, я говорил, что не хочу и никогда не буду доктором, я буду строителем.
Мама всегда хотела только хорошего для меня. Но я с ней спорил и оказывался прав в конечном счете. Она хотела, чтобы я поступил в Ростовский строительный университет. Я туда подал документы, не поступил. Хотел подать документы в наш строительный колледж, но было уже поздно. Помню, пришел домой и говорю: «Ну что, доигралась? Хотела на своем настоять? Теперь меня даже в колледж не берут! Еще один год терять?» Она пошла в колледж, дала взятку, чтоб у меня приняли документы. Так получалось, что из ее советов для меня ничего хорошего не выходило. И я понял, что нужно действовать самому.
Насчет моих отношений с девушками – то же самое. Она привыкла. Понимала, что это все несерьезно. Нет, она пыталась, конечно, ладить с ними, улыбалась, здоровалась. Хорошо, что девушка есть. Некоторые ей нравились, некоторые нет. Она привыкала к тем, с которыми я более-менее долго общался. А с другими: «Ну Рома, ну кого ты опять себе нашел! Ты посмотри внимательнее, у тебя все впереди, столько еще будет девушек!» Высказывала замечания. Например, если девушка наглая. Критиковала не по красоте, а по поведению: «А кто она? А чем занимается?» – «Мам, я не знаю кто». – «Рома, ну надо же знать! Где она живет, где учится, кто у нее родители?» В провинции так. Но она в принципе никогда не высказывала мне претензий типа: «Вот это плохая девочка, не встречайся с ней!» Она хитро подходила. Если у меня была какая‐то проблема и я начинал что‐то ей рассказывать, она говорила: «Да-да, Рома, правильно. Я тоже так думаю». Она как‐то оберегала меня. Но все‐таки не уберегла, судя по городу Новороссийску… Позже расскажу.
Я скорее с Лёхой советовался, к нему приезжал часто с девочками, показывал их. Не то чтобы мы с ним подробно их обсуждали, пацаны же немногословные. «Ну как?» – «Порядок». – «Красавец!» У пацанов все проще, чем у девчонок. Типа: «Классная у тебя девка!» – «Ну да». И я все время к Лёхе приезжал с девушками и как бы у него спрашивал: вот я с ней хочу замутить серьезно… Девушке я говорил: «У меня есть лучший друг, поехали». Если она не соглашалась ехать, я все равно ехал. «Не хочешь – не надо, это твои проблемы». Дружба была важнее. А как иначе?
Я на маму не похож, я похож на папу. Мама развелась с папой, когда мне было лет семь. Когда я учился в классе четвертом, мы вообще уехали из Таганрога. И только когда в пятнадцать вернулся, я начал видеться с отцом. Он всегда жил в Таганроге. Я стал приезжать к нему в гости. Он давал мне какие‐то деньги, рублей пять-десять, но я отказывался, говорил: «Не надо!» Вообще, когда я жил в Таганроге, я реже с ним общался, чем потом, когда уехал. Непонятно… Я его плохо знал. Они расстались с мамой, когда я маленький совсем был, а вернулся достаточно взрослым. Я не понимал, как вести себя с отцом. Вроде отец, а человек чужой.
Мы никак не притирались друг к другу. Сидели, молчали. Общения такого не было: «Привет, как дела, папа?» Мужчины же молчаливые, они же не любят тереть попусту. Поэтому все так и происходило: «Привет – привет». Сидим, смотрим телик. Несколько раз ездили с ним на рыбалку. А о чем можно говорить с ним? Да ни о чем. О чем говорить с отцом? О своей жизни? А что о ней говорить? Он не видел моей жизни, я не видел его. Чем делиться? Как можно просить совета у достаточно незнакомого человека? Он мой отец формально. Мой законный природный отец. У меня не было на него никакой обиды. Я прекрасно понимал, что многие люди разводятся, семьи распадаются. Я это видел не раз. Я понимал, что так надо. Для меня это было нормой, ничего страшного.
Моими занятиями музыкой отец не то чтобы не интересовался… Он приходил периодически на концерты, но не более того. Пришел папа: «Привет – привет, салют – салют». Не сказать, что были холодные отношения, но и не сказать, что очень теплые. Я не знал, о чем с ним говорить. Какое‐то непреодолимое стеснение было. Я же вообще стеснительный на самом деле человек. Приезжаешь к нему в гости, пьешь чай, изредка выпиваешь. Все.
– Нормально?
– Нормально. Пока.
– Возьми денег.
– Не надо.
Почему не брал? Гордый, наверное, был. А что мне брать деньги у человека? Что, как плату за то, что он все эти годы был далеко? Или в этом будет тепло отцовское? Я понимаю, что он отец, но зачем деньги? Это совесть? Да, мне очень нужны были деньги, но я их не брал. Я выходил, шел и думал: «Черт! Почему я их не взял?» Иду и думаю: «Вот мне нужны же деньги, щас бы купил себе чего‐нибудь. Что же я их не взял?!» И каждый раз, когда снова приходил и отец пытался всучить деньги, я не брал. Все время отказывался. Но как только выходишь, ты тут же понимаешь, как они нужны. Но вот как‐то не бралось…
Меня не только папа не понимал. Меня и мама не понимала. Меня никто не понимал. Я изрисовал всю свою комнату, где тогда вместе с младшим братом жил. Гуашью от потолка до стен. Я любил рисовать. Мне хотелось, чтобы все было не так, как у всех. Там в комнате до сих пор все это осталось. Солнце большое… Я рисую плохо, потому что не умею. Рисую, что получается. Поэтому у меня все было в каких‐то разводах, все залито краской. Абстракция сплошная. Все очень ярко. Красное, зеленое, синее, черное, желтое. Все, какие были краски, все использовал. Коричневую, фиолетовую. «Весна», «Ледоколы уплывают, океаны остаются», «Не ходите, дети, в Африку гулять»… Картины больного воображения Романа Виталича.
Мама нормально к этим настенным художествам относилась. Лишь бы только наркотики не употреблял и не убили бы. Время такое было, опасное. Мальчик рисует на стенах – молодец. А что? Не ворует же. Брату пофиг было, что я все стены изрисовал. Он же маленький тогда был. Может, ему и обидно было, что ему самому нельзя на стенах рисовать. Не знаю. Я сначала нарисовал на стене солнце, а потом еще стены и потолок изрисовал. Встал на стул и изрисовал. У меня как‐то от этого солнца все пошло, пошло, как‐то растянулось на всю комнату, расползлось мое творчество.
Я для себя это делал, а перед кем хвастаться? Друзья придут, посмотрят: «О, чё ты наделал‐то!» Просто было интересно все это делать. Так кайфово – кисточкой мазать, какие‐то узоры выдумывать. Сначала я нашел банку с гуашью и решил попробовать. Стены были заштукатурены, но еще без обоев. Я решил на них нарисовать чего‐нибудь – все равно можно будет обоями заклеить. Потом кончилась краска, я пошел, купил еще и продолжил. Поучиться рисовать желание у меня возникало. Пробовал портреты, фигуру человека, но ничего не получалось. А Лёха из Мариуполя очень хорошо рисовал, у него дар был. Ручкой, карандашом, краской – чем угодно рисовал. А у меня не получалось. Конечно, было обидно – смотри, он рисует хорошо, а нигде не учился. А я не умею. Зато я на гитаре играл лучше, чем он…
Лёха очень часто приезжал ко мне. Расскажу, как мы с ним строили. Собрался я пристройкой к дому заняться, как вдруг приезжает Лёха. Я говорю: «Лёха, давай помогай!» – «Давай!» Но мы же старинные друзья, с полуслова понимаем друг друга. «Давай сначала чуть-чуть отметим твой приезд!» – говорю. Сели обедать, мама говорит: «Ну вот, собрались, опять пить будете?» А мама очень спокойно ко всему относилась, по-доброму. Мы выпили, и нас, естественно, повело. Потянуло на подвиги и великие дела.
Мы строили пристройку не из кирпича, а из шлакоблоков. Это такой большой серый кирпич с дырками. И у меня уже стены было выведено где‐то метр семьдесят, нужно было выше строить. Один я не справлялся, тяжело. И тут Лёха пригодился. Говорю: «Лёха, ты вовремя! Щас мы с тобой все тут достроим в два счета!» И мы начинаем. Давай! Неси раствор! Давай, шуруй! Подавай кирпич! Подаю!!!… И мы выстроили рядов пять… Но очень криво… У нас, конечно, был уровень, по которому мерить, отвес, все дела строительные. Но как‐то нас так покосило, что стена получилась выпуклой. Мама в шоке: «Что вы мне тут понастроили, алкоголики!» Я говорю: «Мама, я все щас исправлю, я все штукатуркой выровняю. Я ж строитель!» В общем, так стена выпуклой и осталась. Зато мы с Лёхой справились буквально за один вечер!
А еще я круто умел готовить! Девушки приходят и уходят, а кушать хочется всегда. Я не парился абсолютно, если девушка не умела. Даже в некотором роде это было прикольно. «Как, ты не умеешь готовить борщ?» Брал кастрюлю и варил сам. «Видишь, ничего сложного. Вот рыба, фаршированная гречкой, – это сложно. Чуть-чуть сложнее, но тоже ерунда!» Я, допустим, не пеку. Не умею. Я еду делаю. А кондитерствовать – это не мое. Абсолютно. Вареники леплю, а так чтобы торт какой‐то сложный забодяжить – это не ко мне.
Готовить я учился лет с пятнадцати. Не то чтобы мне интересно было, но мама на работе, а кушать хочется. Мама говорит: «Борщ в холодильнике. Картошку пожаришь, не маленький». Ну и так потихонечку. Сначала картошку почистишь, пожаришь. Потом чувствуешь, что не как у мамы, говно какое‐то. Мама приезжает, жарит картошку, и становится интересно:
– Мама, как ты готовишь картошку? Я чё‐то жарил, у меня невкусно.
– А как ты жарил?
А сам смотрю – у нее даже порезана картошка не так.
– А как ты так режешь?
– Ну смотри: берешь картофелину, и так, так…
– А! Понятно!
Второй раз попробовал – вроде лучше. А сколько масла? Когда солить: до или после? Так, потихонечку. Потом борщ. «Рома, иди помоги почисть картошку». Чищу картошку, а сам смотрю, что она делает. Зажарку, потом бульон какой‐то, капусту… Весь процесс виден, и ты просто смотришь и учишься. Раз в неделю ты видишь, как мама готовит борщ. Ну и все. Потом то же самое делаешь, когда никого нет. А вообще, создавать что‐то новое, готовое к употреблению было очень интересно для меня тогда. Да и сейчас. В строительное я пошел тоже из-за этого. Интересно было, как из чего‐то получается что‐то, чем люди потом пользуются. Или автослесарем – то же самое: ты берешь сломанную вещь, чинишь или меняешь какие‐то детали. Интересно было что‐то делать своими руками.
Да и с музыкой все по такому же принципу. Было интересно придумать что‐то свое. Потихонечку. Я сначала много чужих песен перепел, только потом понял, как строится все. То есть это сейчас я говорю, что песни могут строиться из чего‐то. А тогда я не понимал, я просто знал, что это так и так, припев, куплет. Начал замечать, что много песен однотипных, построенных по общему принципу, а по какому, понять тогда не мог. Видел, что за этим аккордом будет вот этот, а потом вот тот, потому что это определенный стиль. Я понимал, что такое мажор, минор. Ну и так потихонечку из того, что я переслушал много песен, уже мог определить. Песня играет, а я мог назвать аккорды.
Мне нравилось носить совершенно разные вещи, менять стиль. Пиджаки, спортивный костюм «Адидас». Были у меня штаны, которые я придумал сам: сделал эскиз, где и сколько карманов, нашел материал – вельвет. Мне девушка одна шила, она училась на швею. Раскроила, прострочила, примерки делала. Сам я переделывал много вещей, начиная с каких‐то маек, заканчивая куртками. Вещей было мало в продаже нормальных, магазинов фирменных не было. Был обычный вещевой рынок, где продавались спортивные костюмы, брюки черные классические, джинсы «Левис» турецкого производства. Ничего такого мне носить не хотелось, поэтому приходилось самому что‐то выдумывать.
Лучшим другом в этом деле был секонд-хенд. У нас в городе их было два – один очень хороший, там вещи были дебильные-предебильные! Я такие люблю. Например, жилетки прикольные, рубашки, майки со странными надписями, интересными рисунками. Вытертые кожаные пиджаки. У меня была майка совершенно дикого цвета. Я сам делал: брал обычную футболку и размазывал по ней хлорный отбеливатель с помощью кисточки или брызгалки. Она получалась в разводах, даже буквы можно было так писать. Безрукавка с изображением инь и ян. Была еще у меня очень смешная розовая майка, на ней нарисованы два оленя из какого‐то мультика, которые что‐то друг другу говорят. Из хенда же был и берет, рубаха с какими‐то рукавами, как у принца. Апаш называется. С воротником стоячим, с завязочками. Был у меня подаренный кем‐то самодельный ремешок из военной бляхи, чуть ли не зоновский. Весь в клепках каких‐то, рисунках.
Нет, я каким‐то модником в компании не считался. Но ведь одежда – это еще одна возможность выразить себя. Каждый одевался так, как хотел и мог. Была мода на вещи, которые продаются на рынке. Что привозили из Турции челноки, то и было. Все заражались этим. Одно время были модны черные куртки из легкого, слегка прорезиненного материала, который блестел. Все ходили в этих куртках. А до этого – свитера с вышивками. Орел какой‐нибудь – вьетнамские дела. Есть же мода провинциальная, которая никакого отношения к столичной, а уж тем более мировой не имеет. Какая‐то полутурецкая-полународная, она живет по своим законам. Если привозят на рынок какой‐то товар, то волей-неволей его начинают все носить, он начинает нравиться. «Ой, наверное, это все сейчас носят». И все покупают. Рубашки с воротничком-стоечкой. Куртки дутые. Кроссовки и спортивные штаны – обязательно. Они тоже менялись: одно время было модно, чтобы по бокам на клепках могли расстегиваться. Короче, что привозилось в город, то и модно.
А еще было модно сережку в ухе носить. Даже я проколол, когда на ПМК еще жил. Мне как раз Наташа, девушка Ивана, пробивала ухо. С какой‐то подругой. Помню, они мне долго терли одеколоном ухо, чтобы не чувствовать боли. И иглой пробили. Был жуткий треск – хрясь! Вставили серебряную с крестиком сережку. Она вскоре загноилась, мне было лень ее вертеть туда-сюда и одеколоном смачивать. Я два дня поделал все это, потом подумал: да ну ее! И она у меня заросла моментально. А так все ребята вокруг ходили с сережкой, обязательно в левом ухе. Я помню, это было очень всем важно: если в левом – нормальный пацан.
Художественное и театральное
Вгруппе «Асимметрия» мы особо не думали о том, чтобы повышать свой профессионализм. Да и как его повышать‐то было? Репетировать возможностей мало, постоянно в группе проблемы с составом: кто уйдет, кто придет. Все же стали взрослеть потихонечку, кто работать пошел, кто женился. К тому же концертов практически не было, мы играли на каких‐то хипповых тусах и вечеринках.
Была девчонка, которую каким‐то боком занесло из Хабаровска. Она жила в однокомнатной квартире, и все ходили к ней тусить. Смотрели фильмы, музыку слушали. Сидеть на полу, пить вино – круто, да? Смотрели The Doors – и концерт, и фильм… Дженис Джоплин, фильмчики, фенечки, штучки. Хипповые люди, цветочки-бабочки. Не металлисты-сатанисты-рэперы. Такие легкие люди – сидеть на крыше и пить вино, поехать в лес с палатками, играть в странные игры: сесть в круг и что‐то говорить друг другу. Природа – наше все. Девочки делали веночки из цветочков для нас, мальчиков. Коммуна чокнутых людей. Та Настя была из этой тусы. Она исчезла, а народ остался. Это была скорее околомузыкальная туса. В ней люди интересовались не только музыкой, но и книгами, фильмами, театром, живописью.
С одним приятелем я даже решил за компанию поступать в театральный. Звали его Игорь, он встречался с девушкой по прозвищу Малая. У Игоря кличка была – Люми. Он был очень веселый парень, длинные волосы, рюкзак из джинсов старых. Это сейчас появились модные фирменные рюкзаки такого типа, а тогда это был просто самодельный джинсовый рюкзак. Брючины зашил, веревку вставил, пацифик нарисовал – и красавела!
Поехали мы с Люми поступать в Новочеркасск, в филиал Ярославского драмтеатра. Мы, вообще‐то, сначала хотели поступать в Ростовский педагогический университет на худграф. Художники, блин… После училища у меня не было никаких планов учиться дальше на строителя, мне было достаточно. Глобальной идеи стать Великим Строителем у меня не было. К тому же я окунулся во всю эту творческую тусовку. Игорь сказал: «Поехали!» Ну а мне‐то что? Мы приехали, а там Ростовское художественное училище имени Грекова, люди туда поступали после художественных школ. И я рисую на уровне ребенка лет восьми. Кружочки какие‐то. Абстракция. Ракету нарисовать, заляпать ее краской – вот у меня такая картина… Мы приехали, нам поставили какие‐то предметы под натюрморт. Я так и нарисовал – все кривое, закрасил краской жирно, не поскупился. Мы сдали работы. Там сразу, часа через два, уже говорят результаты. Наших фамилий, разумеется, среди поступивших не было. Там, когда работы собирали, уже все понятно с нами было. Так мы и вышли из училища: два непризнанных художника – два красавца, феньки по локоть. Игорь говорит: «Ну и пошли вы все в жопу! Мы все равно художники! Не поняли вы ничего!»
Рядом с пригородным вокзалом в Ростове течет Дон. Мы купили какие‐то сладкие булки, лимонад «Буратино» – он тогда уже продавался в пластиковых бутылках. Вышли на набережную, сели на пирсе, свесили ноги в речку. Сожрали булки, запили «Буратино», посмотрели на воду. Потом сели в электричку и вернулись в Таганрог. И после этого Игорь говорит: «А давай поступать в театральное. Верное дело! У меня там есть знакомый, говорит, легко поступать, там же одни девушки». Нет, мы не из-за девушек поехали. Просто нетрудно поступить, когда пацанов не хватает. Надо же кому‐то играть мужские роли. «Принимают практически так! – говорит. – А потом можно в Москву перевестись!» Мы чуток поготовились. Я учил какую‐то басню, но как‐то у меня дело не шло. Я у Игоря спрашиваю: «А можно я не всю басню буду учить?» – «Да хрен с ним! Учи полбасни. Приедем, покривляемся. Споешь песню на гитаре, там таких любят!»
Мы купили билеты, сидим на вокзале, ждем поезд. И вдруг у меня начинает сильно болеть живот. Я говорю: «Чего‐то мне плохо, пойдем в медпункт». Мы приходим в медпункт, доктор кладет меня на кушеточку, осматривает: тут болит, тут болит. «Дружок, по ходу, у тебя аппендицит». Она вызывает скорую, и тут подъезжает наш поезд. Я такой: «А может, я поеду?» – «Не, чувак, давай в больницу». Меня привозят в больницу, бреют и кладут на операционный стол. Прямо сразу. Игорь говорит: «Я поеду к твоей маме сказать, что тебя в больницу забрали!» Они сразу решили мне аппендицит вырезать!
Общий наркоз мне нельзя было делать, так как я и ел, и пил. Это когда ты два дня лежишь, ничего не ешь, тебя подготавливают, общий наркоз делают. А тут сказали: нельзя. И мне сделали просто местный наркоз. Обкололи кожу вокруг, заморозили ее, разрезали – я не почувствовал. Ощущал, что что‐то там происходит, и все. А внутренности‐то заморозить невозможно! И мне на живую резали аппендицит. Я очень сильно ругался матом. Я прямо орал. «Отпустите меня! Я же вас потом порежу всех! Что вы со мной делаете?! Как вам не жалко меня?! Да вы просто изверги! Подонки!..» Они все это слушали, понятное дело. Потом меня вывезли на каталке из операционной. Я в бреду каком‐то. Мне еще потом вкололи морфия, чтобы не так плохо было. Повезли в палату. В коридоре, как во сне, увидел маму с Игорем…
Лежал я потом три недели в больнице. Ко мне все приходили, все друзья, девочки, вся моя компания. И когда мне стало полегче, я начал потихонечку ходить, они стали собираться внизу, под окнами, на траве. За больницей был небольшой парк – трава, деревья, лавки. Там на траве они сидели с гитарами. Я изредка, раз в день, выходил к ним с палочкой, чтобы не нажимать на больную сторону. Спускался, и мы там сидели, пели песни. А потом на обходе как‐то доктор говорит: «Как чувствуешь себя?» «Да ничего, – говорю. – Выпивать можно?» «В профилактических целях коньячку грамм по тридцать в день даже полезно». И тут я говорю своим: «Девчонки! Мне можно коньяк!» Они мне принесли бутылку коньяка «Белый аист». Я лежал в палате с мужиками. У кого нога отрезана, кого только готовят к операции – хирургия, короче. Говорю: «Мужики, у меня есть бутылка коньяка!» Мы ее тут же раздавили, раз – и нету. На следующий день пришла жена одного мужичка из нашей палаты. А он ей говорит: «Слушай, мне доктор прописал коньяк в малых дозах». И она принесла ему бутылку. Мы и эту бутылочку – хлоп! Все мужики по очереди своим женам сказали: «Доктор прописал. О-бя-за-тель-но!» Так мы выпивали в больнице…
Тогда девушки постоянной у меня не было, так что приходили все подружки. Они что‐то типа шефства надо мной взяли, приносили разные нужные мелочи. У меня под койкой лежала гитара. А под окнами ребята сидели, у них тоже была одна. Короче, еще одно место тусни для нашей компании появилось. В обед, когда докторов не было, я в палате на гитаре дрынкал. Врачи не ругались, они же знали, что я типа музыкант. Бывало, вечерком медсестры заглядывали: «Рома, поиграй». И Рома играл в коридорчике… А в больнице скучно было, и мне принесли книжку. Тур Хейердал «Путешествие на „Кон-Тики“». И вот я лежал и читал, как мужики построили плот и поплыли на нем через океан. Одним из этих мужиков и был тот самый Хейердал. Мне понравилось.
Строительный колледж
Из-за операции я так никуда и не поступил после училища. Год гулял, нигде не учился. Потом захотел поступить в Строительную академию в Ростове, но понял, что там сложно, нужны деньги. И решил пойти в наш строительный колледж таганрожский. Поступив, я сообразил, что из него можно что‐нибудь полезное вытащить – для себя, для группы. Я уже первого сентября пристально смотрел на колонки и аппаратуру: что там есть и что из этого можно придумать, выжать. Там были колонки, усилитель, пара микрофонов и разломанная барабанная установка, которая где‐то на складе валялась еще с 1970-х годов, когда были ВИА и все это для них покупалось.
Я решил воспользоваться положением и потихонечку у дирекции колледжа стал выпрашивать все это, а также деньги на новую аппаратуру. Я стал профоргом – руководителем тамошней профсоюзной организации. Никто не хотел заниматься всякими бумагами, а на Рому можно было все спихнуть. Чем не комсомольский работник? Вообще‐то, я еще застал последний год существования комсомольской организации, но смысла туда вступать уже не было. Нас, конечно, предупредили: если хотите, можете вступить. Но зачем? Пионером был, а вот комсомольцем не довелось. Хотя многие поступали, вероятно, им прикольно было. А у меня были дела поважнее: то девчонка, то гитара.
Как профорг колледжа я занимался сбором членских взносов. Это матответственность, у меня и настоящая печать была. Я даже ездил в Ростов-на-Дону в областной центр строительного профсоюза – на какие‐то совещания. Защита прав студентов и все такое! Примитивные какие‐то проблемы: трудные ученики и т. п. Общественная деятельность – начиная субботниками, закачивая какими‐то конкурсами, самодеятельностью, дискотеками. Жизнь колледжа, в общем. Я всем этим рулил. Так само получилось: сначала я стал поднимать аппаратуру в колледже, смотрят – инициативный парень, ну и закрутилось.
Я вел КВН, был капитаном команды нашего колледжа. Мы придумывали шутки, открывали Первое сентября, проводили последний звонок, День учителя. Во всех праздниках, мероприятиях принимала участие моя команда. Вот так я стал профоргом, занимался общественной деятельностью. И у меня достаточно неплохо получалось, я в колледже стал авторитетом, выбил себе отдельный кабинет. Мы хранили там аппаратуру, ценные вещи, кассетники, магнитофоны, колонки. Документы профсоюзные. Мы там все время собирались, что‐то делали: стенгазеты выпускали, с кавээнщиками номера придумывали. У меня одного был ключ от этой комнаты. Многие учителя сначала очень недоверчиво к этому отнеслись, сопротивлялись. Особенно вахтеры – пускать народ в семь вечера, когда колледж уже закрыт? Я брал у директора колледжа бумагу с его подписью, специальное разрешение, добивался, чтобы нас туда пускали.
Я даже был диджеем на дискотеке колледжа. У меня было три магнитофона с компакт-дисками, я что‐то микшировал – песня заканчивается, я другой магнитофон включаю. Я не пел своих песен на мероприятиях в колледже, я понимал, что это не та аудитория, там это никому не нужно. Я пел там, где это было нужно, уместно, а в колледже просто репетировал.
Среди студенток колледжа я особой популярностью как парень-музыкант не пользовался. К тому времени у меня уже не было полноценной группы. Мы все остались друзьями, но в «Асимметрии» уже сменился состав. На тот момент я уже был скорее легендой: «О, у этого человека была группа „Асимметрия“!» Помню один случай в колледже. Подошла ко мне девушка с подколом: «Дай мне автограф. Ты станешь знаменитым, а я этот автограф продам». А я с полной уверенностью, ни капли сомнения: «Да без проблем!» И расчеркиваюсь размашисто на бумажке из тетрадки. «Храни!» – говорю. Мы посмеялись и разошлись…
Мои одногруппники были года на три меня моложе, но я все равно с ними дружил. Они знали, кто я такой, знали мою группу «Асимметрия». Но не было такого, чтобы «во, звезда пошла!» Они очень хорошо ко мне относились, уважали. Учителя тоже нормально воспринимали тот факт, что я довольно известный персонаж в городе. Они же взрослые люди. Таганрог – город маленький, но мало кто знает, что есть группы. Их не крутят по радио, не показывают по телевизору. Их как бы нет. Их знают человек пятьсот молодежи, которые увлекаются музыкой, и все. Поэтому люди знали, конечно, что есть «Асимметрия», что я репетирую, но не более того.
В колледже я попал в группу, где были две девочки, а остальные – пацаны. Студенты колледжа отличались от учеников училища, они были взрослее и, так сказать, цивилизованнее. Вокруг было больше каких‐то увлечений – можно было на дискотеку пойти, а можно в кружке позаниматься, плюс больше чертили, учились. Студенчество…
Обычный мой день начинался так. Утро. Что‐нибудь поесть. Что есть? Да какой там семейный завтрак! У меня никогда не было семейных завтраков, обедов и ужинов. Маме некогда было, я не требовал, младший брат не просил. Мама тогда работала продавцом в магазине на рынке, а до этого – таксистом, даже была автогонщиком когда‐то. Ну вот, утром чего‐то поешь, если успеваешь. Потом собираешь пакет полиэтиленовый, туда тетрадки, учебники – и подмышку. Когда было черчение, брал тубус для ватманов, но частенько без него ходил, просто чертежи в пакет засовывал. Заходишь во двор колледжа, стоишь, куришь с пацанами. Все здороваются, трут о том, что было. Я курил «Союз-Аполлон» в белой мягкой пачке. Потом идешь на первую пару, на вторую. Дальше большая перемена, идешь в столовую. Ее, кстати, при мне стали делать в колледже, потому что мы давили на руководство. До этого приходила бабушка с тележкой пирожков на большую перемену. Весь колледж высыпал во двор и покупал эти пирожки с какой‐нибудь водой сладкой. Дальше мы либо оставались на следующую пару, либо уходили на море купаться. А вечером я шел в свою компанию – к Ивану. Посидим на квартире, побренчим, попоем. Если девушка была, то с ней…
В колледже даже разборки были цивилизованнее. Если у кого‐то возникали конфликты, все ждали большую перемену. За школой стояло отдельное здание, где были актовый и спортзал, а за ним у забора было место для разборок. Выходили двое, за ними шли остальные поглазеть или морально поддержать. Из-за девчонок дрались редко, я даже не припомню такого. Поводы были разные: кто‐то кого‐то задел, что‐то сказал. «Все, за спортзалом встречаемся!» Все время были такие походы за спортзал. Народ стоит, курит на большой перемене возле туалетов. Вдруг идут двое. Проносится шепоток: «О, щас будет, щас будет!» И все идут смотреть. Все сбегались, но никто никогда не вмешивался, дрались один на один. Обычно хватало пары ударов. Лежачего бить нельзя. Девушки разбирались просто, из-за сплетен. Мне было бы неприятно, если б я узнал, что девушки из-за меня рожи друг другу бьют. Я не тщеславный в этом смысле… Из парней явных врагов у меня не было. Были люди, которых я недолюбливал, но вообще я же мирный человек. Я не любил конфликты, проблемы, разборки. Да и повода не было.
С черчением у меня все было отлично. У нас была о-о-очень хорошая преподавательница по этому предмету. Каждая строительная группа (я учился на ПГС – Строительство промышленных и гражданских сооружений) делилась на две части, и у каждой был свой преподаватель по черчению. Деление было по банальному принципу – по алфавиту: от «А» до «К» и с «М» до «Я». Поскольку моя фамилия начинается на «Б», я был в первой группе, и у нас был замечательный педагог по черчению. Анна, отчества не помню. Очень хорошая женщина, милая, добрая. В классе стояли кульманы – чертежные доски, прикрепленные к парте. И так получалось, что преподавательница никого из нас за этими кульманами не видела. Сидит впереди, что‐то там себе рассказывает, какие‐то параметры, стандарты, размеры, ГОСТы, все эти штуки, а видит только доски, из-за которых только изредка кто‐то выглядывает. Мы, конечно, этим нещадно пользовались и выпивали прямо на уроках. Она, конечно, все понимала, но была доброй, за что ей, конечно, большое спасибо. А у другой группы была совершенно жуткая мегера! Истеричка, орала на них. По-другому не бывает: если где‐то есть хороший человек, то где‐то обязательно будет плохой.
Вот еще один случай. Есть такой предмет у строителей, называется геодезия. Это когда на улице стоят те самые странные люди с какими‐то треногами и что‐то смотрят. Они измеряют площадь земли, уровень с нулевой отметки. Есть нулевой уровень – такой абсолютный ноль, который тянется с Балтийского моря. Есть такой термин строительный – репер. Мы очень смеялись, когда изучали. На домах обычно есть пятачок металлический и как бы крючок для одежды, типа носик – это и есть репер, отметка от нулевого уровня. От Балтийского моря его тянул еще Пётр Первый. И когда строительная площадка разрабатывается, смотрят, сколько там выше грунта, сколько ниже. Решают, сколько грунта нужно вывезти или добавить, чтобы правильно котлован вырыть. Это геодезия. Глазом ты эти десять сантиметров и не заметишь, а дом потом косой будет. Для этого, грубо говоря, геодезия и существует. Есть для этого два прибора: теодолит и нивелир. И вот практика, мы этими приборами что‐то измеряли. Азимуты какие‐то. Ужас! У меня по геодезии трояк был.
У нас в районе Русское поле есть улица Чехова. Там пустырь заброшенный напротив школы размером с футбольное поле. Какие‐то кусты росли, свалка стихийная, а вокруг частные дома. Мы приносили туда треноги, ставили приборы, а в них – все вверх ногами. Прикольно, смотришь на девушку – она вверх ногами, а юбка не падает. А так хочется, чтобы она упала! Но она не падала… И вот мы измеряли, все вручную. Бабушки и какие‐то прохожие все время спрашивали: «А что здесь будет строиться?» А мы все время врали им по-жесткому: «Церковь новую будем строить!» – «Ах, молодцы какие! А то у нас в районе только две церкви. Далеко приходится ездить!» Бабушкам говорили, что будем строить церковь, а людям помоложе так и заявляли: «Тут, вообще‐то, будет новый Диснейленд. Луна-парк. Очень модный. Вот иностранцы скоро приедут, мы для них площадку рассчитываем». Те радовались, велись. А мы ж строители! Все кричат – ну, настоящая стройка! Люди наивные. А мы чувствовали себя такими богами строительства. «Да, это моя работа, это мой стиль. Мне сказали – Диснейленд, я и строю». С таким видом – как настоящие работяги.
У нас был предмет в колледже, экономика производства, кажется. Я увидел преподавательницу и стал с ней как‐то заигрывать. Она была молоденькой, только пришла в колледж. Красивая девушка, круглые черты лица, нос картошкой… Ей было лет двадцать пять, а я был достаточно взрослый человек, лет девятнадцать! Группа у нас была пацанская, сплоченная. Мы ходили паровозиком на переменах, в общем, как дураки себя вели, расслабленно. Помню, на первой паре мы все говорили про завтрак – мол, кто‐то не выспался, не поел. И она: «А я тоже не успела позавтракать». А мы сразу: «А давайте мы принесем плитку, сковородку и яичницу вам пожарим!» Ну что с нас возьмешь – пацаны… И реально притащили, все сделали.
Я не помню, как к ней подкатил. Наверное, как старший в группе. Она достаточно мягко со мной общалась, но вот когда злилась, становилась агрессивной, и это мне очень нравилось. Казалось, что это проявление особого внимания к моей персоне. Наказание со стороны учительницы уже чувствуется как флирт. Однажды я отважился пригласить ее сходить вечерком в театр. Вот так взял и подошел на перемене: «Раз уж у нас с вами конфликт…» Она говорит: «Что ж, давайте, Билык, сходим». Она называла меня по фамилии и, конечно, на «вы».
Мы смотрели какой‐то чеховский спектакль в нашем же чеховском театре. Кажется, «Лес». Не, «Лес» – Островского… Стоп! Все не то! Мы комедию смотрели. Мы смотрели что‐то там «…в кровати»… или «в постели». Комедия какая‐то, я не помню названия. Я жил недалеко от театра, просто пошел в кассу и купил на ближайший спектакль два билета. Для меня совершенно не принципиально было, на какой спектакль. Не было у меня цели ее соблазнить, мне просто интересно было. В театр с учительницей! Это же главные эротические фантазии парня: стюардессы, медсестры и учительницы. Классика жанра!
Мы сходили в театр, и я вызвался проводить даму домой. «Вы где живете?» – «Я живу там‐то». – «Давайте я вас провожу». – «Давайте, Билык». А она хохочет, веселая такая, что‐то расспрашивает. Я проводил. Она пригласила к себе. Я зашел, посмотрел квартиру. Она налила чай. Я спросил: «Вы одна живете?» – «Да, одна». Мы просто попили чай и по-прежнему остались на «вы». Минут сорок посидели, и я такой: «Ну, мне пора. До свидания, спасибо за чай».
В другой раз мне что‐то по учебе надо было, реферат написать, может, и я попросил ее помочь. Ну как – повод? Просто прикольно было. Мы общались достаточно много на людях, она не ставила себя выше, типа она взрослее и умнее. Мы были на равных… А потом перешли на «ты». Как‐то просто: «Давайте перейдем на „ты“». Вроде она предложила. У меня не было необходимости скрывать наши отношения от одноклассников. Я нормально отшучивался. Мы общались, встречались. Она познакомила меня со своими друзьями. Сначала мы к ним в гости сходили, потом они к ней пришли. Эти люди нормально ко мне относились. Я ведь был достаточно взрослым человеком. Конечно же, город маленький, через третьих, четвертых знакомых знали друг друга. Они знали, кто я…
Мы стали чаще встречаться. Я приезжал к ней домой, мы смотрели кино, ходили в кафе. Потом я начал оставаться у нее дома. Не помню, кто стал инициатором. Оно ведь как‐то само происходит. Уже поздно, засиделись допоздна. Смысла уже ехать домой нет. Я остался в другой комнате. Утро, чай. Все нормально. Я сначала несколько раз так оставался, без всего такого. Она ехала на работу, а я – на учебу. Выходили вместе и ждали разные маршрутки. Но все равно в конце концов колледж начал гудеть. Языком болтать. Я не пытался никому рот закрывать, пусть говорят. Я же ничего плохого не делал. Может, у нее и были проблемы с дирекцией колледжа, но все потрещали-потрещали, да и успокоились. Нормальный парень, нормальная девушка. Ничего страшного в наших отношениях не было.
Литературный клуб
Сначала мои песни были достаточно мечтательные. Ничего не понять. Я так верил, так писал, так жил. А потом наступил день, когда я познакомился с Витей Бондаревым. Это случилось на каком‐то концерте. Помню, там были две старые колонки, усилитель допотопный, два микрофона. Мероприятие было неформальным и называлось «Снеговики не умирают», в актовом зале Дома учителя на улице Ленина. Зал – мест на триста. Выступали различные группы таганрожские, певцы под гитару, барды. «Асимметрия» там играла в усеченном составе, аппарата было мало: барабан один, две акустические гитары, два микрофона.
После концерта Витя Бондарев подошел: «О, ты прикольно поешь, давай встретимся, посидим, чего‐то придумаем». Вот так мы с ним и познакомились. Причем вот что интересно. В Таганроге, как и в любом городе нашей страны, есть улица Ленина. Это такой местный Бродвей. И с раннего вечера до поздней ночи люди ходят сначала по одной стороне улицы, потом переходят на другую сторону и идут в обратном направлении. Точно так же гуляли и мы. Можно было встретить незнакомого человека и узнать его, потому что ты видел его уже раза три, пока ходил туда-сюда.
И вот я часто видел человека, который похож на Юрия Шевчука. В косухе, кожаных джинсах, казаках. Длинные волосы, очки с квадратными стеклами. И я думал: ну и тип! Только потом, спустя полгода, я познакомился с этим типом, и им оказался Витя Бондарев. Смешно было: он тоже из той тусни, только более взрослой. Витя старше меня лет на пять, благодаря ему я узнал старшее поколение творческих людей. И вот оно как раз меня очень не любило. Не потому, что проблема поколений, нет. Это касалось, как я сейчас понимаю, обычных вещей: девочки, внимание, борзость, мечты, стремления, работа… Моторчик. Была неприязнь со стороны старших, которые до сих пор сидят в жопе. Сейчас приезжаешь в город, видишь этих людей. Ничего не изменилось! А Витя – поэт. Вместе с ним уже получились песни гораздо жестче, музыка стала тяжелее. Уже пошли песни вроде «Америки нет». Бондарев не то чтобы жесткий, но фатальный немного был, безысходный. Поэтому и песни стали тяжелее, и бусы мои исчезли.
Никакой творческой ревности к Бондареву не было. Никакой обиды. Просто мы экспериментировали, мне было интересно все новое. Мне было о-о-чень интересно на чужой текст написать музыку, и я же еще выбирал тексты. Не на все подряд писал. Что мне нравилось, на то я и сочинял музыку и пел. Я даже не думал, что это текст Вити, потому что мне казалось, будто он мой – так в него въедаешься, придумываешь музыку, начинаешь любить и просто поешь как свое. Тогда и мыслей не было таких, о ревности к чему‐то. Потому что все было кайфово делать. Кайфово было играть, кайфово петь. Сочинять, слушать, как другие что‐то сочиняют. У меня не было какого‐то разделения – мои слова, не мои. Вот человек, который врубается, общается, помогает мне. И мы делимся чем‐то. Вот он приносит тексты, а я пишу музыку. И мы что‐то делаем, пытаемся найти общий язык. Вот я читаю, понимаю, что написано как бы не об этом, а я понимаю, о чем. Мне было интересно, как у другого человека работает мысль, чтобы вот эти слова взять, так их связать, срифмовать. И так здорово получается. Вот это да! Я так не могу… Я думал, что я ТАК никогда не напишу. Так и не написал никогда. Потому что у меня голова по-другому работает.
Я научился открываться. Я могу написать очень сложный текст, который будет восприниматься как пятьсот тайных смыслов, хотя на самом деле это околесица. Я написал полную ерунду. Но этим мне совсем не хочется заниматься, неинтересно, ведь люди поймут тебя вообще не так. А хочется, чтобы понимали правильно. Важно, что ты говоришь и зачем ты это говоришь. Вот в чем смысл. А играть в кошки-мышки не хочется, это бессмысленная трата времени. Простой язык – самый сильный, он сразу доходит до человека. Я понимаю, когда ты написал двадцать, а еще лучше тридцать хороших песен, понятных, доступных, четких, у которых есть идея, цель. Вот тогда ты можешь повыпендриваться. В то время я не понимал, зачем песни пишутся, а сейчас понимаю. В чем смысл песни? Для чего она существует? Почему песни люди пишут? Почему другие люди их слушают? А когда я это понял, стало очень просто. Как барьер преодолел.
Невозможно написать хорошую песню по расчету, даже если ты умный человек. Очень тяжело открыться и заговорить тем языком, которым ты разговариваешь в жизни. Потому что на бумаге можно спрятаться всегда. Можно всех запутать, самому спрятаться за непонятными словами и сидеть тихо радоваться. Это страх. И эти люди – трусы. «Я-то знаю, что в этом слове у меня это, а в том – то, но я никому не скажу! Понимайте как хотите». А тогда зачем ты пишешь песню? Для чего? Самовыражаться не так нужно. Ты человек, ты хочешь, чтобы тебя знали, какой ты есть. Чтобы тебя любили за то, что ты такой. Обман себя, обман людей? Двойной. Невозможно стать другим человеком. Нет, можно все заменить и потом всю оставшуюся жизнь маяться – меня не так поняли. А всем уже будет неинтересно, что ты не такой, какой в песне. Потому что тебя будут воспринимать вот таким – странным, загадочным. Или наоборот – очень глупым и примитивным.
Витя работал на овощной базе в Таганроге, и я частенько приходил к нему в гости. У него было несколько дворовых собак, которые бегали по территории. Мы сидели с ним в каптерке, что‐то придумывали, общались, он меня угощал капустой или яблоками. Терки разные, что происходит, кто с кем, кто где. О музыке. Он мне начал показывать, какая музыка есть, какую он слушает, просвещал меня. Дал мне послушать кассеты Rage Against the Machine, Sonic Youth, Einsturzende Neubauten. И мы сидели в каптерке, пили чай и ходили по этой овощной базе: у него обход был, помню, раз в три часа. И мы обходили, пешочком гуляли. Он мне показывал, чего где. Где капуста, где морковка. Так мы с ним общались, песни разные придумывали. Он показывал тексты. «Вот, классная тема есть, надо придумывать». – «Круто! Давай!» И я придумывал музыку на его слова.
Мы сами пытались устраивать какие‐то мероприятия. Витя организовал литературный клуб, который находился в детской библиотеке на улице Фрунзе, рядом с моим домом. Раз в две недели, вечером в пятницу, там собирались поэты. Сначала их было человек шесть, а потом половина всей музыкальной тусы города туда пришла. Потому что делать было нечего, концертов нет, разговаривать не с кем, квартир, где можно потусить и на гитарах побренчать, мало. Поэтому все ломанулись в этот литклуб. И Витя Бондарев его вел. Они даже выпускали альманах клуба. Я тоже приходил туда, пел песни, а стихов у меня не было, я их не писал. Я писал сразу песни – играешь на гитаре, напеваешь и запоминаешь. Мне не надо записывать. Я и сейчас так запоминаю, мелодия в голове сидит. Тем более если ты ее сочинил и она доступная, без премудростей. Это же всегда просто. Она въедается в мозги, ее невозможно просто забыть. Вот так и тогда было. Просто сочинял, пел ее дома. И привыкал. Это как стих выучить наизусть, ты же его читаешь для этого много раз.
А вообще в клубе была скукотища. Стихи разбирали, Витя очень любил Бродского, читал английских поэтов 70-х годов… Там был мальчик лет одиннадцати – самый талантливый из них, хорошие стихи писал. Настоящий поэт. Был не от мира сего, но при этом очень чутко замечал какие‐то вещи. Поэт, одним словом. В конце концов стало ясно, что всем хотелось большего, чем стихи. И Витя мне говорит: «Приходи!» – «Витя, что я там буду делать?» – «Приходи, споешь несколько песен». Я пришел, спел, и так постепенно литературный клуб превратился в литературно-музыкальный. Начали приходить люди с гитарами: и древние таганрожские барды – «ах, Таганрог мой, Таганрог», и самые оторванные панки. Альтернативы клубу не было, и под конец там собиралось человек по сто пятьдесят. Все выходили курить, потому что это детская библиотека. Приезжали люди из Ростова, со всей области, из Краснодара, клуб становился известным за пределами города, легендарным. Потому что ничего другого не было. Хоть это…
В большом читальном зале убирали все столы, привозили аппаратуру, барабаны, электрогитары. Я там очень стеснялся выступать. На меня смотрят люди, чуть ли не в рот заглядывают. «Рома, спой!» – «Да не буду!» – «Давай!» – «Ну нет…» – «Хорош выпендриваться‐то!» И я садился с гитарой, минуту мог держать аккорд, чтобы начать петь. Все уже: «Ну, блин, давай уже, а!» – «Щас!» Вот, и потом начинаю петь, пою, уже все как в тумане. Главное – спеть. В конце все хлопают. «Ну и слава богу», – думаю. Тяжело… Когда ты с группой, то выходишь: «Здрасьте!», и все такие: «А-а-а-а-а-а!» А вот так просто одному выйти и спеть…
Про наш литклуб даже таганрожский Пятый канал сюжет снимал. Мы придумали какие‐то декорации. В одном зале тогда шел ремонт, стояли леса. Стены обшарпанные. И мы плюшевую игрушку без головы посадили на эти леса, фонарь поставили. Такой вот креатив. И вот снимали с Бондаревым передачу про таганрожские таланты, но это не взяли, сказали – очень мрачно. Слишком откровенно. Без этого – «ах, Таганрог мой, Таганрог, ах, как все зашибись». Мы не знали, что надо гладенько, и стали жертвами цензуры!
Деньги
Я тогда даже не думал, что можно зарабатывать музыкой на жизнь. Подозревал, что это возможно, но мне больше всего хотелось просто попробовать себя и показать людям, на что способен, а что дальше – посмотрим. В лучшем случае нам оплачивали проезд до места концерта, если он проводился в другом городе. Стипендии не хватало ни на что. Приходилось подрабатывать.
В Таганроге я ни разу не получал деньги за выступление. Мелочь, которую нам кидали в коробку, когда мы играли во Франции, – не в счет. Я все время пытался найти деньги, чтобы куда‐то с девушкой пойти. Мне казалось, что на свидание нельзя приходить без денег. Скорее всего, страх отсутствия денег и был моим главным комплексом. Все остальное – фигня, а деньги – это реальная проблема.
Все совпало. В колледже напряги, заканчивал третий курс, были проблемы с девушкой. И я решил бросить колледж. К тому моменту я уже не ходил туда недели две. Стипендия была очень маленькая, меня задолбал этот колледж. Преподаватели докапывались все время: то курсовые не принимали, то начертил что‐то неправильно. У меня к тому же еще с профсоюзной деятельностью мало времени было, чтобы заниматься учебой. И я решил забить на все и бросил колледж. Без разговоров. Я пришел и сказал: «Все, отчисляйте меня, я больше не буду учиться. Я устал». Никто мне ничего не сказал.
Я решил пойти работать. Все лето проработал на центральном рынке грузчиком, развозил воду на телеге по торговым точкам, напитки в двухлитровых пластиковых бутылках. Потом я работал продавцом аудиокассет. Были тогда пиратские торговые точки-прилавочки, где продавались левые кассеты без обложек. У меня в ассортименте было пять альбомов с обложками – типа фирменные, с фотографией, а остальные – просто с надписью на ребре например, «Ирина Аллегрова». И на принтере синим цветом напечатан список песен. У меня там был магнитофон, и каждому покупателю, который хотел послушать, я ставил кассету, перематывал. Люди слушали, покупали. Был продавцом музыки, в общем.
Еще я работал сторожем в одной конторе. Называлась она ООО «Экология», напротив центрального рынка, занималась озеленением города. Там еще трактора стояли. Я сидел в сторожке за окошком с решеткой. Замдиректора этого предприятия торговал 646-м растворителем. Он мне сказал: «Ром, тут, короче, есть растворитель. Тебе ночью постучат, сунут десять рублей, а ты просто отдашь бутылку». Я говорю: «Да без проблем!» И я заступил на дежурство. У меня были с собой магнитофон, несколько кассет любимых, гитара, кипятильник, баночка чая, картошка… Мне тогда дали послушать кассету Rage Against the Machine. Не то альбом назывался Revolver, не то песня там такая была. Я слушал в сторожке эти кассеты, писал песни. У меня была гитара. Был кипятильник. Не спать было очень легко. Потому что в то время никто не спал по ночам. Мы все тусили, чем‐то занимались. Спали до двух дня. И вот в первое же мое дежурство постучали в окошко. Я говорю: «Чё надо?» – «Как что? 646-й!» Я посмотрел по сторонам, увидел ящичек, а там растворитель. Мужик сунул мне десятку, я отдал ему бутылку, и он ушел. Так за ночь пришло человек пятнадцать. За месяц работы я понял, что можно зарабатывать деньги.
Я стал каждый вечер потихонечку приторговывать и своим растворителем. Мне было очень страшно, что меня засекут. Я покупал растворитель на рынке напротив за семь рублей, приносил на работу бутылочек пять и за ночь без проблем их продавал. Навар у меня был рублей пятнадцать за ночь. Хорошие деньги – можно было купить несколько бутылок вина, сигарет, и выпить, и закусить. Я аккуратно заходил в ворота, озирался. Во дворе какие‐то рабочие: «Рома, привет!» А у меня пакет как будто с едой, но там еще бутылки с растворителем. Я ужасно боялся, что они зазвенят. И вот я шел по двору к сторожке со своим товаром. А поутру я должен был сдавать замдиректора все деньги, которые наторговал за ночь. К утру в ящичке обычно лежало рублей двести.
По-разному деньги я тогда доставал. Мы уже в Мариуполе с Лёхой как‐то суетились, подрабатывали. Летом на молокозаводе работали, пустые бутылки складывали в ящики. Были ящики не пластмассовые, а из проволоки, и мы ставили туда бутылки. Нам молоко за это давали. И мы напивались молоком, с собой брали. Иногда вытаскивали слишком много молока, тетки в цехе говорили: «Да берите, ребята, сколько можете». Ну, берите, так берите – и мы через забор ящики с этим молоком. А потом на ближайший рынок. Коммерция тогда зарождалась, и мы бабулькам тамошним сбагривали это молоко в три раза дешевле. Они у нас с удовольствием его покупали, а нам все деньги какие‐то.
Еще была подработка – шабашки, я же строитель. Мы летом после второго курса с Валерой Крахмалюком работали. И с Василием, не помню, как его фамилия. Валерка был такой суетной, все время нам работу находил. Как‐то раз приходит и говорит: «Я тут нашел детский садик. Они просят сделать ремонт, предлагают деньги, им надо побелить, подмазать, подштукатурить». Я говорю: «Круто! Давай!» Мы достали пылесос, насадку типа пульверизатора. Закупили шпатели, мел, алебастр, раствор, песок – все, что надо. И засели в этом садике недели на три. Сначала походили по кабинетам с умным видом – надо ж сказать цену, определить объем работ. Нас пригласили к директору садика. Мы, такие деловые, ходим по помещениям, стучим шпателем по стенам: «Так, тут отвалится, здесь отвалится!» Я подцепил штукатурку, бац! Такой кусок отвалился. Директор в крик: «Ты что делаешь?!» А я ему: «Все равно бы отвалилось рано или поздно!»
Принялись мы за работу. Детсадовский плотник соорудил нам леса, которые жутко качались! Садик располагался в очень старом особняке, потолок в ужасном состоянии – аж дранка была видна. Дранка – это набивалась на деревянный потолок щепка деревянная, такие реечки крест-накрест, чтобы раствор прилипал. Вместо арматуры. Дерево и раствор – вещи несовместимые друг с другом. И вот мы потолок поколупали, все посыпалось. Говорим: «Чувак! Это другие деньги!» – «Как другие?!» – «Да ты посмотри сам! Мы, конечно, можем замазать на соплях, но дети попрыгают, и все отвалится!» В общем, мы сошлись на цене и втроем решили работать.
Приходили утром. Первая наша настоящая работа! И весь особняк – наш! Валера сразу сказал: «Надо сюда девчонок водить!» – «Валера, где мы их найдем?!» – «Найдем! Вася, у тебя есть девчонки?» Вася очень веселым человеком был. И мы начали работать над потолком. Уже и гвозди прибивали, арматура была старая, и алебастр туда засовывали, все что можно – все сваливалось на хрен. Уже отчаялись и не рады были, что взялись! На хрена надо, сейчас бы купались, тусили! Короче, решили набить беспорядочно в потолок гвоздей и опутать проволокой, чтоб с нее раствор не падал. Развели мел, банку залили в пульверизатор, но не идет – все забилось. Продуваем. Без толку! Надо цедить. Мел‐то природный, с кусочками, не как мука. Достали марлю. Валера говорит: «Марля тоже много пропускает. Нужны чулки. И где будем брать?» Мы – к мамам: «Мамы! Дайте чулок!» Мы набрали чулок. Очень много их понадобилось. Белим, белим, одним слоем мало – видны пятна штукатурки. Мы полностью были белые: волосы, одежда, лицо. Как в мультике, когда волк из «Ну, погоди!» бегал по музею. Вот мы такими были…
У нас был кипятильник, мы заваривали чай, и тогда только‐только появилась лапша одноразовая. Быстрого приготовления. Не помню, как называлась, но еще не «Доширак». Стоила она рубль восемьдесят. Тогда «Дошираком» и не пахло! Мы с таким наслаждением ее хавали! Изредка к нам приходили друзья, мы болтали, магнитофон слушали, сборник старой зарубежной эстрады, жуткое диско. Мы стояли на строительных лесах и подпевали: «Вуле ву, вуле ву, вуле ву, дансе…» Потом ходили на море купаться… Потом закончили, получили гонорар. Часть денег от гонорара за ремонт садика я отдал маме, часть оставил себе. Не было ничего романтичнее, чем прийти к друзьям и объявить: «Я сегодня угощаю!» Купить вина, закуски, шпротов, пельменей.
Я не упускал возможности заработать. Один раз даже в тюрьму загремел по глупости. На сбыте фальшивой валюты. Влип… Канун Нового года, тридцать первое число. День. Витя Бондарев, мой друг и соавтор, пришел ко мне домой – новых текстов наприносил. Мы посидели, о музыке поговорили, и я пошел его проводить. А там рядом есть треугольник, где пересекаются улицы Фрунзе и Гоголевского, водители это место Бермудами прозвали, и я там точно чуть не пропал. Подходит к нам какой‐то кавказец, говорит: «Ребята, у меня тут дойчмарки, надо поменять». Витя отвечает: «Иди да поменяй, что ты к нам пристал?» – «На рынке только один чувак меняет дойчмарки, а я с ним поссорился – денег задолжал. Если сам появлюсь, меня в порошок сотрут». Витя говорит: «Что‐то мне неохота. Рома, иди, заработаешь денег». Там было двести марок, кавказец сколько‐то обещал, не помню. И вот он показывает на какого‐то чувака и говорит:
– Он поменяет. А я тебя на остановке подожду.
Я подхожу:
– А можно дойчмарки поменять?
– А сколько?
– Двести.
– Ну заходи.
Там ларек. Я захожу, даю ему деньги, он на них долго смотрит. Неожиданно подходит второй, тоже смотрит на купюры. И вдруг достает удостоверение: «Милиция, пройдемте». – «Куда?!» – «В отделение». И меня повели… Фальшивые деньги! Я в шоке, ничего не могу понять, иду как послушный гражданин. А Витя, видать, что‐то заподозрил. Он подходит к тому чуваку и хватает его за грудки: «Где мой товарищ?!» Тот типа: «Ничего не знаю!» И тут Витя видит, как меня уводят в ментовку. Он подошел, узнал, в чем проблема, и тут же пошел рассказать моей маме. Из ментовки на рынке меня повезли в третье городское отделение милиции на допрос. Там сидел человек в штатском. Лысый, очки нелепые какие‐то. «Ну рассказывай, где взял, сколько осталось?» – «На остановке подошел какой‐то хмырь…» – и рассказал я ему всю историю. Он меня послушал, покивал головой и говорит: «Рассказывай сказки!»
Повезли меня в суд на старом вокзале. Завели. Вышла заспанная тетка, подписала бумагу. Суд был без следствия, быстрый. Дали мне десять суток. Привезли меня в следственный изолятор, посадили в камеру. Вечер. В камере сидели люди какие‐то. Камера бетонная, в углу стоит выварка. Это такая громадная жестяная кастрюля, как серое ведро. В таких раньше вываривали белье. У нас это был туалет. Рукомойничек стоял, деревянные нары в два этажа. Две большие батареи – типа отопление через все камеры проходило. Я в чем был, в том в эту камеру и сел.
Там были мужики лет по сорок, бывалые – кражи, взломы, грабежи, разбой. Мокрушников не было, таких сажали в другую контору. «Садись, – говорят. – За что?» Я говорю: «Вот такая история…» Они послушали, между собой посмеялись, типа ерунда. «Выпустят через десять суток. Успокойся!» А один сказал, что если по окончании десяти суток тебя выпустят на волю и у входа будет воронок стоять, то сразу заберут, повезут опять в суд, напишут еще десять суток – и опять в камеру. Это означает, что они не успели разобраться, концы найти. И все эти десять суток я сидел и думал, будет ли стоять воронок, когда выйду?
За взятку мама передала мне лекарства – таблетки от головной боли и температуры – и еду. Кормили там очень странно. Каждый день брали из одной камеры несколько заключенных, и они шли на кухню, откуда еду развозят по всем СИЗО. И вот они возвращались с кастрюлей, с бидоном, выгружали, и их опять закрывали в камере. А сержант уже сам раздавал. Кормили холодным супом, в нем плавало несколько картофелин, вареный лук кусочками. В общем, абсолютно безвкусные помои. Через день не пойми какая каша, плюс четвертинка хлеба. Еще кипяток давали. А в маминой передаче были сало, яйца, колбаса, сахар, соль, чай. Все сокамерники мои радовались: «О, чувак, нормально, поедим!» – «Конечно поедим!» А как же иначе – сидим в одной камере!
Очень хотелось курить. Потом, как я выяснил, мама положила много сигарет и еды, но сержант все это забрал себе, оставив продуктов по минимуму. Но несколько таблеток от головной боли все же передал. На Новый год сержант дал нам по сигарете «Прима» на человека в каждую камеру. Мы сидели, курили и радовались. Мы слышали какие‐то салюты, фейерверки… Так мы потом и Рождество встретили… Было очень холодно, и люди по очереди грелись у батарей. Спать было не на чем, очень жестко и неудобно. Там, где батарея проходила в соседнюю камеру, люди расковыряли цемент, и рука могла пролазить в соседнюю камеру. И мы все время перестукивались, у кого что есть. Есть табак – они нам. Мы им чайку. Табак заворачивали в газеты. Там я научился скручивать из газеты самокрутки.
Десять дней я так и прожил. Зарос кругом, жаргона наслушался. Например, выварка, которая стояла в углу, называлась «фаныч». Выводят меня из камеры, а я думаю: ну все, капец, сейчас воронок у входа – и по новой. Открываю дверь, жмурюсь от солнца. А там мама стоит, Витя Бондарев, Иван, все меня встречают. Я вышел, начали обниматься, целоваться, пошли домой. Я им рассказывал про свою тюремную жизнь, они смеялись, потому что я говорил на жутком языке – просто за гранью! То есть все, что меня там окружало, я мог назвать зэковским жаргонным словом. Например, скалки – это решетки. Я долго не мог отвыкнуть от этого базара…
А потом однажды ко мне зашел в гости человек, который сидел со мной в этой камере. Такой плотный взрослый мужик с усами. Цыган, кажется. Завалился с двумя размалеванными телками лет по тридцать: «Рома, привет!» Мама в шоке: «Рома, кто это???» «А это, мама, – говорю, – мой сокамерник». И он такой: «Пойдем, буханем в ресторан, я откинулся. Бабло есть!» Я как‐то смог культурно отмазаться, типа занят, чтобы не обижать человека. И он точно так же с этими девахами урулил. Вот такой Новый год.
Богема
Среди музыкальной элиты города группа «Асимметрия» не пользовалась популярностью. В каждом городе есть такая богема: поэты, художники, музыканты, барды. Тусовка людей, которая передвигается из квартиры в квартиру, чаще всего съемную. В Таганроге всегда было много иногородних, которые приезжали и оставались навсегда. Город располагал к себе и очень затягивал. Эти люди практически нигде не работали, тусили все время, жили на деньги друзей. Они занимались искусством: писали песни, стихи, книги.
Богема часто выходила на центральные улицы города или на ту же Францию, пела песни под гитару с коробкой для мелочи. Вокруг них всегда были девчонки, ребята. Но нас они не признавали. Наверное, мы не казались достойными их общества. Мы не понимали, что у них там происходит. Мы делали то, что делали. Я, конечно, участвовал в богемной жизни, просто приходил, тусовался. Пил вино, пел песни. Возможно, там какие‐то свои расклады были. К тому же у нас была конкуренция с самой известной группой Таганрога, с группой «Апогей».
Таганрог – город очень маленький. Даже если ты встретил незнакомого человека, через пять минут ты понимаешь, что он твой родственник. Это немного Одесса, только чеховская. Таганрог – один из самых волшебных городов мира. Чехова читали? Рассказы короткие? Пьесы? За 150 лет тут ничего не изменилось. Абсолютно. Все, что Чехов описывал в своих рассказах самых известных – ну, там, «Ионыч», к примеру, «Человек в футляре», – так и есть. Это чистая правда, такие люди там до сих пор и живут. Чехов – гений. Он ничего не выдумывал, просто описывал то, что видел. Чехов…
Мы с Валерой Крахмалюком снимали фильм про Таганрог для слета студентов в Москве и всерьез увлеклись Чеховым. Дом Чехова, библиотека Чехова, гимназия Чехова. Театр Чехова, куда он приходил спектакли смотреть. Короче, все – Чехова. Везде в Таганроге. Мы стали интересоваться – что он, зачем, как писал. Стали читать его рассказы смешные, пьесы. Ходили по улицам с камерой и снимали репортажи. Например, «Человек в футляре» был реальным персонажем, учителем в гимназии, только Чехов немного сгустил краски. Он потом в своих дневниках рассказал, что взял образ этого человека. Тот действительно ходил в черном, в шарфе, с зонтиком. Но он, оказывается, не был жмотом – все свои деньги завещал гимназии, где преподавал. А буквально напротив, на улице Чехова, стоит Дом архитектора, где жил доктор, с которого он взял образ Ионыча.
Мы сначала ходили, смотрели, узнавали. Потом стали его книги читать. Записки, мемуары. Когда Чехов был студентом, у него было очень мало денег. Отец его выгнал. Отец торговал сахаром, маслом подсолнечным, крупой, чаем – бакалейная лавка у него была. Только отец Чехова был слегонца крейзи. Однажды в бидон с подсолнечным маслом попала крыса, так он чуть ли не крестный ход с этим бидоном устроил, чтобы там заразы не было. После этого у него никто не покупал подсолнечное масло.
Когда Чехову хотелось есть, он приходил в столовую, брал себе чай за полкопейки и сидел с газеткой. Дожидался, что кто‐то уходит, быстренько пересаживался за освободившийся стол, закрывался газетой и доедал. Очень стеснялся, но есть‐то хотелось… Чехов очень хотел быть модным, но денег было мало. Он ходил все время в театр на спектакли. Однажды в город на гастроли приехала какая‐то итальянская оперная звезда. А наш таганрожский оперный театр, к слову, построен как мини-Ла Скала. Чехов не пропускал ни одного ее выступления и все время носил кроваво-красный галстук, точь-в‐точь цвета платья этой певицы. В общем, очень модненьким фраером он был. И когда он уехал врачом из Таганрога на Сахалин, прислал в город много книг, чтобы там сделали библиотеку, – из этого собрания и выросла городская библиотека. Местные чиновники его очень звали приехать, а он отвечал, что не приедет в Таганрог, пока там не сделают канализацию, потому что там все текло по каналам. В Таганрог Чехов так и не вернулся… Он любил и не любил свой город. Одновременно. Но больше скорее недолюбливал все‐таки. Из-за людей, что там живут. И люди эти не изменились. Живут точно такие же. Богема, блин…
Витя Бондарев был моим старшим товарищем, и мы многое пытались делать для Таганрога, для творчества. Были за идею, за искусство. Иногда он передавал какие‐то сплетни, слухи обо мне. Интриг особых не было, меня просто поливали грязью. Что это за странный парень, который в искусстве ничего не рубит? Мы, богема, искусство знаем, много книжек прочитали, пластинок прослушали, а этот – нет. Слишком простой. В другой компании его назвали бы лошком, а у них я был простаком. Кто этот самозванец? Откуда ты вылез, мальчик?!
Мне наплевать было на все. Я жил своей жизнью. А они своим тесным мирком не воспринимали меня как творческую личность. Я прекрасно понимал, что я не такой, как они. Но я уже тогда заметил, что среди людей есть конкуренция, и среди творческих – особенно. Я тогда задумался: что же они все‐таки делят, эти люди? Значит, и мне придется за это «что‐то» бороться? За что точно, я не понимал, но бороться уже начинал. Может быть, даже за этих девочек… То есть специально я девочек не уводил. Некоторые сами уходили. Одной из них и была та самая Настя.
Таганрожцы неплохие, в принципе, люди. Только вот какая‐то мелочность в них присутствует. Такое болотце. Делать ничего не надо. Лень. Языком потрепать. Я много видел провинциальных городов, но они не такие… Каждый библиотекарь считает Таганрог культурной столицей юга России. Они все такие пафосные. Пафос! Не знаю, может, потому, что там Чехов родился. Они все будто очень интеллигентные, образованные, а на деле половина просто лоботрясы и лентяи. При этом все хотят иметь деньги, это отличительная черта таганрожцев. Разморенные, еле двигаются. Там даже трамваи медленно едут! Правда-правда! Некуда спешить. При этом таганрожцы достаточно добрые люди – если постучишься во двор, тебе всегда дадут стакан воды. Но это во всех провинциальных городах… Или не во всех? Все друг про друга всё знают, трещат. Какие были чиновники при Чехове, такие и остались. Балы устраивают во дворце, симфонический оркестр сидит из десяти человек. В художественном салоне видел фото: «Хулиганов и дам с собачками просьба не беспокоить». Все в таком духе. Город потихонечку, конечно, меняется, но это никогда не исчезнет.
Я чувствую Таганрог родным. Конечно, чувствую. Особенно когда иду по местам своей боевой славы. Но спустя пару часов я погружаюсь в ту атмосферу прежней жизни, и мне становится плохо. Потому что ничего не происходит. И не произойдет, что самое страшное. Ничего. Каждый раз вечером мы собирались, выпивали, играли на гитарах, слушали музыку. Каждый день одно и то же, ничего нового. Как по схеме.
В то же время что‐то особенное в Таганроге есть, что заманивает приезжих. Судьбы у людей абсолютно разные, но они появляются в этом городе и остаются навсегда. И поневоле они находят людей из этой тусни, которые не как все. Их же очень легко найти. Мы собирались в центре города. По пятьдесят человек, сидели и пели в сквере. Было очень легко познакомиться, раз – и ты уже в компании. Ты просто приходишь на другой день туда же, а они там же сидят. Тебе говорят: «Садись, брат. Вот тебе вино». Нет никаких проблем. Но лично я всегда мечтал свалить из города. Я хотел попробовать себя.
Только мы стали там немного популярны, как я понял, что дальше ничего не будет, нет возможностей развиваться. Нужно обязательно поехать в Москву и попробовать себя там. Хотя бы попробовать, чтобы раз и навсегда убедиться, тем ли я в жизни занимаюсь или нет. У меня в голове эта идея сидела года два, но я не мог уехать, потому что должен был окончить колледж. Хотел быть уверен: если я приеду в Москву и что‐то пойдет не так, у меня будет профессия и я не потеряюсь. Но я ехал в Москву петь, а не строить. Как это будет, я не знал. Думал, приеду в Москву, посмотрю какие‐то каталоги, поузнаю, где какие продюсерские центры, и буду обращаться туда. Я так себе это представлял.
Моим приятелям было все равно. Типа: «Ну-ну, Рома, езжай». Местные не любят, когда кто‐то уезжает из города. «Давай, посмотрим, когда вернешься». Некоторые уезжали, некоторые возвращались, а многие даже не пытались.
– Ой, а этот ездил в Москву. Купил блок сигарет «Житан».
– Уау! Круто! А чего ездил‐то?
– Да он во ВГИК поступал.
– И чё, поступил?
– Нет. В следующем году опять поедет.
– Ну-ну.
Или те, что возвращались:
– Да чё тебе сказать? Москва – такой город, ничего интересного.
Люди, которые там не пригодились, не смогли себя реализовать, сразу оправдывались, типа: «Москва – говно. Мне и здесь кайфово. Меня здесь любят двадцать человек. Принесут всегда выпить, покушать. Здесь я и буду тусить. Мне здесь удобно». Потому что делать‐то ничего не надо.
Был друг у Вити Бондарева – Валера Полиенко. Он мутил с одной группой, я им тоже помогал, на гитаре подыгрывал. Коллектив назывался «Тату». А потом Валера уехал в Москву, поступил во ВГИК на режиссерский и стал писать песни для той самой группы t.A.T.u. Может быть, после нескольких поездок в Таганрог Валера и предложил им такое название? Валера иногда приезжал в Таганрог, а у нас были концерты, и он их приходил поснимать. Конечно, если сейчас посмотреть, уписаться можно.
Благодаря бондаревскому литклубу у меня появились новые поклонники, от 18 до 35. Поклонниц у меня тогда было не так уж много. Я даже не знал, как они выглядят, по большому счету. Концерты были полузапрещенные, там не до поклонниц. Как и сейчас. Я практически не вижу людей, которые приходят на концерты. Такого не было, чтобы девочки ждали у служебного входа. Так что у меня скорее были слушательницы, а не поклонницы. Одним нравился я, другим – песни. Некоторым просто нравилось, что я известный в каких‐то кругах.
Своим статусом я не пользовался. Если я видел, что человек – болван, мог поставить его на место. Я мог запросто сказать это. Вокруг было много левых, чужих людей, я очень не люблю таких. И сейчас. Для меня было очень странно, когда приходил человек: «Я из Краснодара. Там есть богатый чувак, который может записать вас на студии, вот мой телефон». Я говорю: «Спасибо, до свидания». Я брал телефон и выбрасывал его в мусор. Мне очень страшно было, я не хотел рядом с собой таких людей. Сторонних. Я не знал их. Я не хотел быть никому обязанным. Я знал, что если этот человек мне поможет, то я буду ему должен. Лучше отказать сразу.
Я не был ни от кого зависим. Хотел – приходил, хотел – уходил. У меня не было обязательств. Ни перед кем. Но не было и никакого развития, перспектив. Только амбиции. Я в Москву собирался уехать. Но даже в Москве я не собирался быть никому обязанным. Я знал, что еду делать свое дело. Как устроен шоу-бизнес, я понятия не имел. Думал, что примерно как в Таганроге: ты приезжаешь, поешь песни, тебя кто‐то замечает, ты собираешь группу единомышленников. Просишься в клуб поиграть, тебя бесплатно берут. Понравилось – зовут снова, уже в клуб побольше. Потом предложения сыграть на каком‐нибудь фестивальчике, потому что твоя музыка стала известна. Откуда мне было знать, как на самом деле?
Света
Проходит год, как я решил уйти из колледжа, а меня все еще не отчисляют, документы не присылают. Однажды является мой одногруппник Валера Крахмалюк: «Рома, там в колледже какой‐то региональный слет намечается, выбирают лучших студентов, которые потом от Госстроя поедут на Всероссийский слет в Москву. Просят написать гимн Таганрогского строительного колледжа от Южного региона». Я такой: «Да без проблем!» И написал гимн. Музыку взял из одной своей старой песни, текст сочинил про колледж, про строительство. Гимн строителей. В Краснодар съехались студенты строительных колледжей и институтов из всех городов Южного региона: Ставрополя, Краснодара, Новочеркасска, Ростова-на-Дону, Таганрога, Новороссийска. От каждого города – по три студента, которые показывали свои программы: визитную карточку, песни, конкурс на профзнания.
В нашем колледже тоже выбрали трех лучших. Но один парень заболел, и меня попросили поехать вместо него. А заодно и спеть. Я пришел к директору, она: «Так и так, очень ответственное мероприятие, надо съездить». Я такой: «Ну я ведь отчислен». – «А я тебя восстановлю, все документы оформлю. И вообще, возвращайся». Я возвращаюсь, меня восстанавливают. И от Таганрога мы едем втроем: Валера Крахмалюк, девушка Маша и я.
В Краснодаре было жюри, они выбирали команду: приехало человек тридцать, а им надо было отобрать десять самых талантливых студентов для Москвы. Из таганрожской делегации выбрали меня и Валеру. Мы возвращаемся в колледж, и директор нам сообщает: «Дорогие друзья, вы поедете в Москву на слет студентов, а после него полетите в Болгарию!» Такой у них был приз всем лучшим. Мы очень обрадовались. Принялись готовиться, начали тот самый фильм снимать про Таганрог и Чехова. У нас было два видеомагнитофона, на которых мы монтировали фильм, звук подкладывали. Такой цирк! Но мы должны были на Всероссийский слет представить материалы о Таганроге.
Команда Южного региона встретилась в Новороссийске. Мы два дня знакомились, готовились, чтобы потом в Москву на этот слет отправиться. Нам директор дала деньги и сказала купить еще какой‐то сувенир от Таганрога. Типа статуэтки Петра Первого (основателя Таганрога), чтобы в Москве подарить дирекции мероприятия. Еще командировочные выдали, деньги на билеты. Мы с Валерой поехали. И там я увидел ее…
Приятная девушка, веселая. На майке у нее был значок с ее именем – Света. Было очень удобно, потому что, когда знакомятся, трудно запомнить, как всех зовут. А у нее был значок. Какое первое впечатление… она такая… такая девушка. Есть такие девушки, они немного более хозяйственные и следят за порядком, уютом. Вот ехали мы в поезде двое суток – она сидела в купе, на голове у нее было полотенце замотано. То есть как дома: тапочки, халатик. Есть такие девушки, которые в любой ситуации чувствуют себя по-домашнему. У них есть свои любимые вещи, косметичка, какая‐то кофточка специально для поезда. Она такая… внимательная, следит за всем. Есть, конечно, люди в этом плане совершенно сумасшедшие, уже за гранью разумного: у них пять специальных пластиковых колбочек для соли, ложечка, специально в салфетку завернутая. Они чересчур педантичные. А есть приятные. Вот Света была из категории приятных. Просто у нее было все как у девочек. Девочка.
Тогда я не мог никого из компании выделить, было много людей, человек двенадцать, кажется. Я не был заводилой. Там они все общались – новороссийская команда была больше всех. От каждого города по одному-два представителя, а их было, кажется, четыре. Они как‐то свободно общались, знакомились, а я был немного в стороне. Я больше слушал, смотрел – кто, что, как. Мы все время смеялись, шутили, рассказывали истории. На гитаре играли и пели песни. Учили Гимн строителей Южного региона, приветствие, готовили визитную карточку.
Ехали мы долго, почти двое суток. Были забастовки шахтеров, поезд часто останавливался. Мы выходили на улицу с гитарой. Прикольно было, но мы волновались, что опаздываем на открытие слета. В конце концов, конечно же, опоздали. Мы приехали в Москву, а потом на электричке – в поселок. Станция называлась Полушкино, это я помню прекрасно. Мы вышли из электрички и сфотографировались у этой надписи. Там была база отдыха Госстроя России, на входе висела растяжка «Ребята, здесь будет клево!», и мы тоже под ней сфотографировались. Сразу выскочили какие‐то организаторы: «О! Южный регион! Приехали! Наконец‐то, заждались. У нас уже открытие было…»
Нас поселили, мы зашли в корпуса, быстренько помылись, переоделись. Были отдельные корпуса для мальчиков и для девочек. Шесть ребят в одной палате и сколько‐то там девчат в другой. Как в пионерлагере. Повели нас в актовый зал: «Давайте вашу программу, визитную карточку». А все ведь уже прошло накануне – открытие, поднятие флагов, начало слета. Теперь просто в актовом зале люди сидели на оргсобрании. Но так как мы опоздали, то выступили перед началом следующего дня, типа: «Здрасьте, это мы, Южный регион…» Спели гимн, все нас поддержали, хлопали. И то, что мы опоздавшие… Люди из Владивостока приехали, не опоздали, а мы вот из-за шахтеров припозднились.
Фильм о Таганроге, который мы с Валерой снимали, мы отдали организаторам, это ведь не входило в обязательную общую программу. Там работала такая организация – Российский Союз Молодежи. Они оказались достаточно хорошими массовиками-затейниками, устраивали разные прикольные игры, не детские, а забавные, с намеком на самоуправление. У нас на слете были майки с бобром. Бобер – он же строитель!
Закончился первый день. Девочки к себе, мальчики к себе. Никаких парочек сразу не было. Мы же только что приехали! Потом они в гости к ним стали ходить. К тому же вокруг было много разных людей очень интересных, со всей страны. Так весело было! Все поют, пять гитар собираются, поют на два голоса, три. Круто! Но я не был среди этих пяти гитар – не то чтобы стеснялся, но понимал, что они поют, вот и хорошо. Придет мое время, и я спою. Куда торопиться? Я знал, что я крут, чего мне лезть. Ребята пели гимны своих команд и вообще все подряд, что модно тогда было. Например, «Ляписа Трубецкого» – «Ау». «Я тебя все равно найду-у-у…» – все выли. И тогда я потихонечку начал со Светой общаться. Понравилась она мне. Я уже в поезде обратил на нее внимание; чувствую, какие‐то симпатии возникли. Там были другие, более боевые девчонки. Была такая Женя из Геленджика – своя в доску, хохотушка. А Света – нет. Она не очень‐то участвовала во всех этих делах. Может, понимала, что не поедет в Болгарию после слета. Может, ей было грустно расставаться: все поедут, а она домой? Хотя нет, грустной она не была, скорее, наоборот, веселой.
Стали потихонечку завязывать отношения, шутки, заигрывания. «Ой, а давай шампанское с клубникой вечером? Как в кино. Романтика, пойдем в лес…» Ну, шутки шутками… Мы пытались достать клубнику. А на дворе май, рановато для клубники‐то! Я зашел к ней в палату, а она говорит: «Рома, у меня кое-что есть, смотри!» И достает клубнику с шампанским. Я думаю: «Вот это да! Круто!» Остальные девчонки куда‐то ушли… Мы выпили шампанское, съели клубнику, а потом гуляли до утра… Сексом все не закончилось, да не очень‐то и хотелось по большому счету. Есть такие моменты, когда ты очень сильно в человека влюбляешься, и у тебя даже мыслей таких нет, о сексе. Это пошло, грязно. Я люблю этого человека. Как я могу притронуться к ней? На самом деле. Это благоговение. Потому что так человека любишь… Я даже никак ЭТО не представлял. Мы целовались, но у меня не было цели с ней переспать. А о чем Света думала, я не знаю, что у нее там было в голове… Откуда я могу знать?
Слет шел, все знакомились больше и больше, веселее и веселее. Неделя пролетела быстро, и наступил последний день. Все не очень‐то унывали, потому что летели в Болгарию. Света не успела сделать заграничный паспорт, поэтому возвращалась домой. Мы с Валерой тоже не успевали, но каким‐то чудом нам их выдали чуть ли не за день до отъезда. И вот торжественный спуск флага, линейка, и нас всех повезли на автобусах в Москву на экскурсию. Перед самолетом у нас было часов пять – шел дождь, ужасный холод, я простыл даже. Нас привезли и сказали: «Вот Красная площадь!» Я вижу Спасскую башню и… Так, стоп! Почему она такая маленькая?! Захожу на Красную площадь – почему она такая маленькая?! Почему все маленькое? Потом я понял: в телевизоре просто красота, там все больше, лучше и красивее. Я немножко огорчился. И вот мы гуляли по площади, по Охотному ряду. Фотографировались. Москва мне тогда до фонаря была. Я расставался с любимым человеком… Мы были все время вместе, целовались. Шампанское с клубникой… Мы ездили по Москве – два грустных человека. Я и она. Она в Новороссийск, а мы все летим в Болгарию. Вот так…
Полетели мы в Болгарию. Тогда еще можно было курить в самолетах, и после взлета все закурили. Стюардесса сказала: «Ну-ка быстро прекратите!» Реально ничего не было видно в салоне. Многие первый раз летели на самолете, и я в том числе. Круто! И страшно. Все эти «А-а-а-а-а-а…» – воздушные ямы. Меня учила какая‐то девушка, что нужно рот держать открытым. Типа она летала, она знает. Либо что‐то жевать, либо глотать, чтобы уши не закладывало. Карамельку, жвачку.
Мы прилетели, обрадовались. Золотые пески. Круто! Поселили нас в какую‐то гостиницу. Не то чтобы совсем плохая, просто от моря далековато. Но нам все было по кайфу. Я жил в номере с Валерой и Лёхой из Ростова. Мы ездили в Варну, бродили по городу, покупали сувениры, масло из лепестков роз. В море я вообще не купался, я ведь на море вырос – что оно мне? Черное море соленое. Азовское море пресное, потому что в него впадает Дон. Я в бассейне купался.
Под вечер мы брали ракию – местный алкогольный напиток. Он очень крепкий и вкусный, из слив, винограда. Нам очень нравилось. Приносили чуваки канистры пластмассовые, разливали из бочек. И вот мы пили эту ракию, а вечером спускались на дискотЭку. Танцы, ривьеры. Дискотеки возле моря, открытые, закрытые. От наших отличались тем, что там все цивильно было. Бары. Побережье. Казино. Весело! Все свои вокруг, студенты, все уже друг друга знают, и мы такой вот большой шоблой, человек сто пятьдесят, перлись на дискотеку. Под конец нашего отдыха возле нашей гостиницы висели объявления: «Дорогие русские друзья, приходите к нам на дискотеку!» Местным барам было выгодно.
О Свете я не забывал. Меня, конечно, отпускало периодически, я знал, что после Болгарии сразу помчусь к ней в гости. Мы так и договорились, что обязательно встретимся. На местных девушек мы просто смотрели, обсуждали: «Смотри, какие сиськи!» – «Ну да, прикольно!» Не более того. Но мы вообще‐то их мало видели, больше в номере зависали с гитарами. Старший руководитель в наш с Валерой номер хотел приставить людей, чтобы следили за порядком. К нам ходили все. Мы потом повесили такую надпись на двери: «Бар „Три обезьяны“: вход только с алкоголем».
А еще мы с Валерой потратили деньги, которые нам директор дала на подарок московским организаторам от Южного региона. Тогда нам дали еще денег и сказали: купите в Москве что‐нибудь похожее. А мы в Болгарии, остается два дня, все свои деньги потрачены на сувениры, дискотеки, домой алкоголя невиданного, типа джина, привезти. Такого же не было, тем более в провинции. И Валера говорит: «Давай эти деньги поделим пополам и протренькаем. Скажем, что подарок купили и подарили». По большому счету все эти кассеты и сувениры из Таганрога никому не нужны были. Вот мы эти деньги поделили и добили.
Вернулись в Таганрог. На следующий день пошли в колледж, отчитались за поездку, чеки всякие отдали, за командировку, билеты. «Ну как?» – «Все нормально, все всем понравилось». – «Хулиганили?» – «Нет, не хулиганили…» Хотя наши фамилии в Болгарии знали все! Крахмалюк! Билык! Но никаких претензий, жалоб в колледж не прислали. Все обошлось. Когда я вернулся домой, пошел с бутылкой джина к своим подругам – Ираиде и Оксане. «Девчонки, я прилетел из Болгарии!» – «Ромка, молодец!» Про Свету я им ничего тогда не рассказал. Не рассказал, что я влюбился.
Культурная жизнь
Ябыл весь на эмоциях и сразу написал Свете письмо. И она тут же ответила. Боялась, что я забыл про нее в Болгарии. Сказала, что все время слушает кассету с записью моих песен и спит в моей рубашке, которую я ей подарил. Приглашала меня с Валерой в гости. Сказала, что мама ее скептически выслушала рассказ про слет, про меня, сказав, что дружбы и любви на расстоянии не бывает.
От новороссийской команды в Болгарию ездила еще девушка по имени Ира. Вернувшись из Болгарии, она наплела Свете, как я пил всю дорогу и пытался заходы к ней делать. Никаких заходов там быть не могло. Это просто такая девушка… из тех, которые завидуют подружке из-за парня и начинают говорить про него всякие гадости. Наверное, да, я бухал. Как же тут не бухать‐то? Потом мне эта Ира письмо написала, полное выпендрежа. Я не ответил, конечно.
И началась у нас переписка со Светой. Она здоровалась так: «Привет, мой любимый пациент!», а подписывалась как «Твой лечащий врач». Я же в Москве после слета сильно простудился из-за погоды, и она меня пыталась лечить. Почта работала фигово. Когда письма запаздывали, мы друг на друга дулись, подозревали, что все – любви конец. Мы постоянно планировали приехать друг к другу в гости, но случались какие‐то глупости: я ждал, когда она мне телеграмму вышлет с «официальным приглашением» в гости, она ждала телеграмму с датой, когда я смогу приехать.
К Свете часто приезжала Ксюха из Краснодара, наша общая подруга по слету. Однажды они мне прислали письмо на двоих – вместе его написали. Вот так и было. Света шлет мне письма, я – ей. Длинные бумажные письма. Она – про свою жизнь, про учебу в Индустриальном техникуме, общественную деятельность, театральный кружок, подружек. Я о чем… о жизни своей тоже. О том, что я Ираиду замуж выдал. У нее никого не было, отец в Москве, она одна в Таганроге. И она позвала меня свидетелем на свадьбу. Я был вместо мамы, папы, всех родственников. У меня тогда волосы были длинные, сам в пиджаке, галстуке и руки в кольцах – такой вот свидетель. Отпраздновали свадьбу.
В Таганроге я продолжал заниматься музыкой. Музыкантов профессиональных практически не было, иногда нарывались на людей совершенно неадекватных. Был у нас барабанщик Зыка – из таких. Мы выступали на многодневном фестивале в ДК комбайнового завода. Там было много молодых групп, а в конце каждого дня играла более-менее известная команда – вроде хедлайнера. «Асимметрия» должна была закрывать фестиваль. Этот Зыка психанул и минут за двадцать до выступления куда‐то слился. Ему все не нравилось, все идиоты, он один знает, как надо. А сам ничего не может сделать. Но мы с ним играли, потому что не было замены. Не хватало барабанщиков, басистов, гитаристов. Все, кто играл, были взаимозаменяемы. Школ барабанных не было, гитарных тоже. В музучилище народ профессионально играл, но это был джаз. Чему могут научить в музучилище? Нотам. Но рока там нет.
Когда «Асимметрия» немного подраспалась, мы решили организовать свою творческую группу, в которую входили Дима Рябов, Витя Бондарев и я. Назвали ее «Белый шум», как радиоволны шумят. Потом на афишах по городу так и было написано: «Творческая группа „Белый шум“ представляет». Мы делали акустические концерты, электронные эксперименты, арт-перформансы. Пытались организовывать какие‐то мероприятия в городе, чтобы люди приходили, чтобы им не было скучно.
Мы были достаточно известными людьми в городе, у нас был свой слушатель, в том числе подрастающее молодое поколение, ребята, которым по шестнадцать-семнадцать лет. У нас были цены на билеты по три рубля, теми еще деньгами. Это были, конечно, символические суммы, но такие, чтобы мы могли оплатить аренду помещения, в котором проводили концерты, и еще оставалось на вино и сигареты. Бухгалтерии никакой не было, все очень просто. Есть Дом учителя на 200 мест. Зал практически всегда пуст. Кроме того, что там коммунисты проводят свои собрания, ничего не происходит. Подходишь к директору и говоришь: «Вот мы хотели бы провести концерт». – «А что это за концерт?» – «Ну мы тут тихонечко, ничего вам не попортим, акустический концерт, можно?» – «Ну можно». Вот и все.
Билеты мы печатали на ксероксе. Развешивали афиши, и обычно в день концерта все приходили и покупали билеты. Сидела бабушка в окошечке и продавала. Конечно, процентов пятьдесят проходило бесплатно, потому что это все были знакомые. Остальная половина платила за вход, посмотреть, что же там такое происходит. Изредка мы куда‐то выезжали, только без всякой организации – когда приехал, тогда и играешь. Выступали все подряд, кто‐то лучше играл, кто‐то хуже. На местные радиостанции мы не успели толком выйти, они только появлялись.
Тогда у «Асимметрии» случился концерт, на который приехал Лёха из Мариуполя. Он разучил пару наших песен на трубе и тоже с нами играл. Поскольку с гитаристами был напряг, я пригласил дружественных музыкантов. Один из них, по кличке Бугай, играл на басу. Барабанщиком был Зыка. Даже Иван пришел на концерт, мы его позвали на сцену из зала. Вот такой концерт. Лёха играл с нами только один раз и после концерта оставил трубу. Хотел ее продать, как и хороший усилитель, который для этого мне привез. Но ничего не вышло.
Потом пару раз, когда Лёха приезжал в Таганрог, мы выходили во двор, и он начинал на трубе играть. Какой‐нибудь «Турецкий марш». Это, конечно, было ужасно, он к тому моменту уже перестал заниматься. Еще, я помню, трубили весело, когда Лёха женился. Я был свидетелем у него на свадьбе. Отгуляли свадьбу и на второй день поехали к его знакомому Виталику. Он жил в центре на Кировской площади, рядом с моим проспектом Металлургов. А мы пьяные были, сделали привал на газончике, не доходя до дома Виталика. А у Лёхи зачем‐то труба была в кофре. Он кофр раскрыл и стал на трубе всякую шнягу играть, а мы с Юлей бегали, кричали прохожим: «А у нас свадьба!» И нам кидали в кофр какие‐то деньги. И вот так минут пятнадцать мы трубили, после чего пришел Виталик, и мы отправились дальше. Лёха тоже что‐то пытался мутить у себя, но ничего так и не замутилось. Мариуполь – город рабочий. Это не Таганрог со своей богемой.
Вот я Свете все свои дела и описывал. Рассказывал про концерты, передряги в колледже… Короче, про жизнь свою, а она мне – про свою.
«мой любимый будущий муж…»
Седьмое ноября, вечер. Я лежу на диване. Вдруг звонок в дверь. Открываю – стоят двое. Света с Ксюхой из Краснодара, нашей подружкой по слету. У меня шок, и первая мысль в голове: где они будут ночевать?! Что делать? Куда бечь? Они такие:
– Привет, что не пускаешь?
– Извините, извините…
– А мы решили тебе сюрприз сделать!
– Круто! – говорю, а сам не знаю, что делать.
Вышла мама:
– Здравствуйте, девочки!
Мама нормально отреагировала. Она все время была такая демократичная. Мы выпили за приезд, а потом поехали к отцу домой и почему‐то тусили там, хотя места там было меньше. Он нам там поляну накрыл. И на следующий день девчонки уехали. В тот день я сделал Свете предложение руки и сердца.
Мы ехали в трамвае… Там все и произошло. Мы обменялись кольцами. Она мне подарила колечко со змеей, я же Змея по гороскопу. Кольцо в виде змеи, обвивающей палец несколько раз. А я подарил кольцо, которое из Болгарии привез специально для Светы. Ее кольцо было женское, но я его как надел тогда, так и никогда не снимал. Света называла его «обручальное кольцо». Я не относился к этому как к какому‐то сверхважному шагу.
Впереди представлялась, конечно, свадьба! А как иначе? Просто у меня такое настроение было – «как порядочный джентльмен». Для меня не было такой проблемы, типа свадьба – это серьезно, совместная жизнь – такая ответственность, что‐то сверхъестественное. Легко. Света вскоре прислала из дома письмо: «Привет, мой любимый будущий муж!» Своих родителей она теперь называла не иначе как «твоя теща», «твой тесть». «Теща» сначала, конечно, скептически отнеслась к будущей свадьбе. Она убеждала дочь, что я никогда не откажусь от музыки ради нее. А Света подписала мне фото: «Роме от Лёлека. Я тебя люблю, хоть ты мне и не веришь. Честно». Она себя Лёлеком называла, как в мультфильме «Лёлек и Болек»…
На Рождество я поехал в Новороссийск и опять же с Ксенией. Она была как сваха. Она была подругой классной, не мешала, а как раз наоборот, с ней было удобнее. Она сглаживала какую‐то неловкость, была нашим буфером. Мне нравилось, что Ксения была рядом. И, наверное, Свете тоже. Потому что… порой не к Свете подойдешь что‐то спросишь, а к Ксюше. Она была просто нашим со Светой общим верным другом. Ксюша, конечно, знала о моих чувствах к Свете. У Светы был младший брат, совсем малой. И вот мы вчетвером гуляли: Света с братом, Ксения и я. Она показывала нам Новороссийск. Мы ходили в порт, лазали по городу. Понравился город, горы – я гор не видел до этого. Море мне тоже понравилось, оно было чистым. Порт, корабли. Круто! Акватория. Там же самая крупная естественная акватория в мире. Не искусственная, а природная.
Новороссийск расположен на холмах, на одном из них район, где стоят бывшие дачи, оборудованные под постоянное жилье. Из-за того, что все по склонам оврагов, дома там необычной архитектуры. Смотришь спереди – нормальный дом, а сзади – резко становится двухэтажным из-за скоса. А на противоположной стороне оврага – другой такой же дом других хозяев. И одна скальная порода, земли там нет, ее туда специально привозят.
В Новороссийске было очень тепло, я ходил в пиджаке. Мы жили у Светы дома, познакомились с родителями. Папа – бывший моряк, большой такой дядька. Обычный, самый простой. Мама более интеллигентная… очечки, плотная такая.
Я зашел в комнату Светы. Что тут скажешь – комната настоящей девочки. У нее висело несколько плакатов. С Мадонной, кажется, врать не буду, не помню. Зеркало, конечно, большое. Шкатулочки, где колечки, бусики. Помады, разные штучки. На шкафу тоже куча безделушек, игрушки мягкие, но их было немного. Все интересно было, везде позаглядывать, посмотреть. Она ведь тоже строителем была. Я говорю: «Ну покажи мне свои чертежи». Интересно же, как у них в колледже, конспекты там.
Вещи, гардероб – тоже прикольно: «Ой, а вот в этой майке ты была тогда‐то!» – «Да, в этой майке…» Ну да, видишь, такая ерунда, но как трогательно. У Светы были короткие юбки. Как девочка она одевалась: какие‐то кофточки, юбочки. Без какого‐то определенного стиля. Одежду не могу вспомнить, как ни странно. Почему так происходит? Не понимаю. Она рыжая была. У нее были слегка выгоревшие волосы. И зеленые глаза. Я был влюбленный…
Рождество. Мы стояли ночью на балконе второго этажа, пили шампанское, смотрели на звезды и болтали о разных вещах. Медведицу искали. Романтика за гранью. На ней тогда была короткая шуба. Не то из лисы, не то из другого зверя какого‐то. Она была такая рыже-серо-белая. Она все время в ней была… В шубе, в мини-юбке, хотя было достаточно холодно. И какая‐то маечка на ней… Что носят девочки? Топик? Вот так она ходила. Со вкусом одевалась. Скажем, гламурно по местным меркам. Достаточно пестро, необычно. У нее были зеленые тени. Зеленые-зеленые глаза…
Обязательно каблуки. Ходила на разных: и на высоких, и на низких. Она сама была не очень высокая. Причем она была даже не худенькая, в теле. Мне как раз тогда нравились более плотненькие девушки. Не толстые, нет… ну мне нравилось. Худая – тоже хорошо. Блондинка, брюнетка, крашеная – без разницы. У меня не было тогда определенного «своего» типа. Потом я уже начал задумываться, с какими девушками я был, а тогда мне было все равно. Позднее уже я опытным путем выяснил формулу моей девушки.
Света себя украшала: сережки, колечки. Были заколочки в виде бабочек, как зажим. Она забирала волосы с лица и закалывала пряди назад. Мне не очень нравилось почему‐то, но я никогда ей этого не говорил. Здорово было, когда просто распущенные волосы. А она как‐то их назад делала или по краям.
Говорили мы с ней в основном о колледже. Она в строительном училась, тоже на ПГСе (промышленно-гражданское строительство), как и я. Тоже чертила, я ей помогал. Она тоже мне что‐то подсказывала по профессии. Это как два музыканта встретятся – и давай о гитарах тереть, фиг остановишь. Так что мы о профессиональных вещах говорили частенько. Но чаще говорила она. Я не стеснялся, мне просто незачем было.
Света лишь один раз приезжала одна в Таганрог. Я повел ее в гости к Ивану в беседку, где все тусили. Познакомил с ребятами: с Иваном, Наташей, Вовчиком и другими. Они такие: «Так это то, куда ты ездишь?» Достаточно спокойно встретили ее, потому что я часто приходил в компанию с разными девушками. Типа, ну что сразу‐то лезть обниматься-целоваться, поглядим, как с ней завяжется. А Света просто посмотрела на моих товарищей. С Ираидой и Оксаной я Свету тогда так и не познакомил, как‐то не сложилось. Но они знали, что я езжу все время в Новороссийск. Говорили: «Круто, молодец, влюбился». Как девочки еще могут сказать? Света меня заочно к Оксане ревновала, даже в письме как‐то написала. Я переписал ей на память видеокассету с какой‐то нашей вечеринкой, и там я с Оксаной заигрываю. Света очень расстроилась, хотя поводов к ревности у нее было ноль. С Оксанкой мы были просто друзьями.
А потом я начал ездить к Свете очень часто. Когда раз в неделю, когда раз в две. На автобусе туда невозможно было ехать из-за гор, а на поезде часов десять. Я приезжал на выходные, ведь я тогда и учился, и работал. Ехал и все время много курил, особенно на подъезде. Я мог ночь не спать, меня колбасило. Мне представлялось, как я сейчас приеду, мы опять встретимся… Она меня встречала на вокзале несколько раз, потом я сам уже находил дорогу до ее дома. Уже выучил, как ехать и на чем… Помню, поезд подъезжал. Я выходил. Она уже стояла на перроне. Она все время разговаривала по телефону, у нее тогда уже был мобильник. Сотовый. Это был 1999 год, у нее был «Эриксон» такой квадратный, большой. Это ж порт, понятно, что там уже не проблема была мобильный достать. Кроме того, она пыталась устроиться в новороссийский «Билайн», работала на испытательном сроке, но что‐то у нее не срослось. Я часто ей звонил. Приходил на переговорный пункт и названивал ей по ночам домой и на мобильный.
Она встречала меня, мы гуляли, ходили по разным местам. Потом приходили к ней домой, родители нас встречали. Мы ездили на рынок, они нас вдвоем посылали. Там был такой магазин конфискованного алкоголя, греческого, и цены были очень низкие. И вот мы покупали алкоголь, арбузы. Маме по хозяйству: мясо, картошку… Света умела торговаться, знала, что почем. Я перед каждой поездкой собирал деньги, а там их сливал. Деньги можно было всегда потратить на что угодно: пойти в кафе, забуриться куда‐нибудь. Всю стипендию я отвозил туда, в Новороссийск.
После рынка мы возвращались домой. У них во дворе стоял стол, за которым мы по вечерам все время сидели. Светин папа работал на КамАЗе и рассказывал истории, шоферские байки. А мы сидели, слушали. «Ну, – думал я, – неплохие у меня будут родители!» Мечты… Они нормально ко мне относились. Не знаю, конечно, в качестве кого они меня воспринимали – вот молодой человек приезжает, вроде намерения серьезные. Думаю, раз посылали на рынок, значит, все‐таки дружелюбно были настроены! Теплые были отношения. Хотя Света писала мне, что проблемы с родителями у нее из-за меня все‐таки были.
Однажды мы со Светой решили встретиться в Ростове. Я туда поехал на какой‐то съезд профсоюзных деятелей от колледжа. К тому же Валера нашел там нехилую шабашку: трехкомнатную квартиру, в которой нужно было полностью сделать косметический ремонт. И мы в письмах со Светой договорились, что она ко мне приедет в Ростов. Она сказала родителям, что у нее там семинар, и обманным путем приехала ко мне на один день. Ночевали мы в этой квартире, которую ремонтировали… Тогда еще было солнечное затмение, я прекрасно помню! 1999 год.
Родители Светы узнали об обмане. Письма от меня она получала на почтовый ящик бабушки (со своим какие‐то напряги были). А я сдуру написал прямо на конверте «До встречи в Ростове» или что‐то типа того. И едва Света за порог, бабка прибежала к родителям и наябедничала. Света потом мне писала, что по возвращении из Ростова ей устроили жуткий скандал. Отец обозвал ее чуть ли не проституткой, а мать сказала, что после такого Света упала в ее глазах, раз по первому требованию сорвалась и помчалась ко мне. Но я все же думаю, что она преувеличивает.
Девочки вообще любят все преувеличивать. Поиграть в дочки-матери, точнее – в сыночки-матери. «Мой дорогой, только надевай шапку, повязывай шарфик», «Не делай ничего с собой такого, я буду переживать». Ну да, я не спорю, приятно про шарфик. Просто это бывает гипертрофированно, что ли… «Ой, я так переживаю, лишь бы ничего с собой не сделал». Что я могу такого с собой сделать? Ну то, что я пил, – да. Неадекватное поведение? Так ведь все парни в этом возрасте неадекватны. Почему‐то так принято, что вроде как мальчики – дурачки. Глупые. Могут себе навредить, напиться, упасть, подраться. Поступок плохой совершить. Ага. Я приезжаю без предупреждения, без звонков – здравствуй, Света, я приехал. Нормально. А для девочек это не очень нормально, я считаю. Девочка так не приедет, она по-другому мыслит. Она думает: а если никого дома нет? И если поедет, то всю дорогу будет думать: есть кто, нет? Париться. А мальчик и не подумает. Приедет, а там закрыто. Блин, а чё закрыто? Странно! Не подумал, что так может быть. Ну ок.
У Светиного папы была гитара. Мама расспрашивала меня про мою музыку, папа слушал мою кассету, даже на свою работу, на автобазу носил. Была одна песня про Питер и про моряков с текстом Вити Бондарева. А папа Светы очень любил Питер, учился там в мореходке, ему песня очень нравилась. Он давал мне гитару, и я ее часто пел. Уже и Света, и мама ее сидели: «Э! Опять эта песня…» Там второй куплет заканчивался такими словами: «Твой ангел, пойманный бушлатом моряка, прибитый к небесам адмиралтейской шпилькой…» Очень в стиле Бондарева. Потом я приехал в Питер, и мне сказали, что ангел не на адмиралтейском шпиле, а на Петропавловке. А на Адмиралтействе – кораблик. Но на это никто не обращал внимания. Просто красиво звучало. Однажды Светин папа подарил мне морскую звезду засушенную. Я ее привез и папе своему подарил. Не знаю, может, это он мне сказал папе передать? Не помню. Человек он хороший был.
Pulsuz fraqment bitdi.
