Kitabı oxu: «Тень Одного Бога: Кровь и Плетение»

ПРОЛОГ

Пыль, поднятая далекими взрывами, кружила в лучах багрового заката, пробивавшиеся сквозь витражное окно тронного зала. Стекло, изображающее мимолётную историю королевства, мелко дребезжало в такт каждому новому удару. Воздух гудел, наполненный звуками битвы, пляской смерти за стенами замка. Грохот пушек, похожий на гнев великана, шипящие разряды сталкивающихся заклинаний, приглушенные крики, все это сливалось в оглушительную симфонию приближающегося конца. Альтеус стоял посреди зала, на подиуме перед своим троном. Его ладони сжимали резные ручки трона так, что кости побелели. Он был один. Как и подобает королю в час поражения. Его взгляд упал на предмет, лежащий на бархатной подушке у подножия трона. Древний амулет, «Слеза Амарнэля». Он был невзрачен - потускневшее серебро и магический камень, утратившийся блеск. Но от него исходила едва заметная вибрация, которую Альтеус чувствовал кожей.

— Они держатся, — прошептал он, вслушиваясь в отзвуки боя. — Мои солдаты. Рыцари. Маги. Они отдают жизни. А я стою здесь. В безопасности.

Очередной мощный взрыв заставил содрогнуться сами стены. С потолка посыпалась мелкая штукатурка, запачкав плечи его плаща. Где-то рядом, слишком близко, рухнула башня, грохот был оглушительным, словно стон самой земли. Альтеус оторвал взгляд от амулета и посмотрел на витраж. Сквозь лик самого себя изображенного на стекле, он увидел отблеск адского пламени, вырывавшийся в небо над городом.

— Нет, не в безопасности, — поправил он себя. — Никто не в безопасности. Пока я здесь прячусь, они умирают. И скоро враг будет здесь. И тогда умрут все. Все, кого я поклялся защищать.

Он медленно опустился на одно колено перед амулетом, его пальцы дрожали:

— Моргана говорила, что к нему нельзя прикасаться, — голос Альтеуса прозвучал громче, обращаясь к призракам прошлого в пустом зале. — Что цена его силы - это часть души того, кто его использует. Проклятие, а не дар!

Еще один крик, на этот раз не магии, а плоти и крови - яростный, полный отчаяния боевой клич его гвардии. Их было так мало. А враг… враг был бесчисленным, как рой саранчи.

— Какой смысл в целой душе, если она будет вечно гореть в аду воспоминаний о тех, кого не смогла спасти? — его шепот стал твердым, как сталь.

Перед его лицом возникли лица прошлого: старухи-булочницы, что всегда подкладывала ему в детстве лишнюю сладкую булку; дети, игравшие в маленькой улице деревушки; верный маршал короля - Бранд, а также его отец учивший его держать меч. Их лица, искаженные ужасом. Их кровь...

— Они - моя душа. Их жизнь - моя честь. Если я могу купить их завтрашний день ценою частицы души… Разве это не долг короля?

Грохот битвы приблизился. Теперь он слышал лязг мечей о камень и яростные крики на нижних ярусах замка. Время истекло. Он глубоко вздохнул. В его глазах погасла последняя искра сомнения. В них осталась только холодная, безжалостная решимость.

— Простите меня, мои поданные, — тихо сказал он. — Но я не позволю вам умереть...

Его рука уверенно протянулась вперед. Пальцы сомкнулись вокруг древнего металла. В ту же секунду ледяной огонь пронзил его жилы. Зал наполнился ослепительным светом, затмившим даже пожар за окном. Сила, древняя и безжалостная, хлынула в него, выжигая внутренности. Он вскрикнул от боли, но не отпустил амулет, а сжал его еще крепче. Когда свет угас, Альтеус стоял, преображенный. Глаза его горели тем же серебристым светом, что и артефакт в его руке. Боль уступила место всепоглощающей мощи. Он больше не был просто королем. Он стал орудием. Ценой своего покоя. Ценой души. Он повернулся к огромным дубовым дверям зала, за которыми уже слышался топот вражеских сапог и злобные возгласы.

— Хорошо, — тихо произнес Альтеус, и его голос звучал как скрежет камней. — Пришло время платить.

Свет был не просто ярким. Он был абсолютным. Он не слепил, он растворял. Стены, трон, расписной потолок, пляшущие тени от пожаров, все исчезло в ослепительной белизне. Звуки битвы стихли, словно кто-то вырвал штекер из розетки мироздания. Исчезла и боль от ожога артефактом. Вместо нее пришло ощущение невесомости, парения в безвременной пустоте. А потом пришли воспоминания. Не его воспоминания. Не воспоминания короля Альтеуса.

...Его звали Ким Док Хо. Он был привезён в Осаку, со своей семьей корейских пленников. Таких как он прозвали первое поколение “Зайнити”. Чужак в стране, считавшей его не своим, но никогда не принимавшей их до конца. Он помнил запах кимчи, который мать готовила в их маленькой квартирке, и насмешки одноклассников, дразнивших его «чосонджин». Он помнил, как отец, уставший после смены на заводе, учил его главному: «Работай вдвое лучше них. Будь честен. И никогда не забывай, кто ты». Альтеус застонал, пытаясь оттолкнуть нахлынувшие видения. Но они были сильнее.

...Он прожил долгую жизнь. Прожил, следуя завету отца. Построил маленький строительный бизнес, будучи упрямым, но честным мастером. Женился на японке, Юрико, которая видела в нем не «корейца», а просто человека. Он платил налоги, похоронил своих родителей, а потом и Юрико. Он видел, как меняется Япония, как он уже говорит на японском как на родном и с трудом понимает свой родной корейский. Он был своим и чужим одновременно, мостом между двумя мирами, который так и не был до конца построен.

Свет артефакта пульсировал в его руке, и с каждой пульсацией в Альтеуса вливалась еще одна жизнь. Он чувствовал боль в спине после долгого дня на стройке и тепло руки Юрико. Это была не просто память. Это было проживание заново.

...Смерть пришла к нему тихо, в возрасте восьмидесяти семи лет, во время посещения могилы его жены. От остановки сердца. Последней его мыслью была не страх, а сожаление, что он так и не съездил в Корею, на землю предков. И чувство глубокой, пронзительной усталости от вечной жизни меж двух берегов.

Воспоминание оборвалось так же внезапно, как и началось. Свет артефакта схлынул, втянувшись обратно в древний металл с тихим свистом. Но ничего не было прежним. Альтеус стоял на коленях, тяжело дыша. Слезы текли по его щекам, но он не обращал на них внимания. В его глазах, еще секунду назад горевших лишь королевской решимостью, теперь плескался целый океан чужой, прожитой жизни. Горечь и мудрость, тоска и любовь старого корейца из далекого мира стали его частью.

— Я... я был кем-то другим, — прошептал он, глядя на свои руки. Руки короля, державшие меч, но помнившие теперь и шершавость рукоятки строительного мастерка. — Я жил. И я умер.

Грохот битвы, вернувшийся с удвоенной силой, теперь звучал иначе. Раньше он слышал в нем угрозу своему королевству, своему трону. Теперь же он слышал в нем угрозу дому. Как когда-то угрожали его дому в Осаке предубеждения и ненависть. Угрозу простым людям, которые просто хотят жить, растить детей и быть счастливыми. Как хотел он сам в той, прошлой жизни. Его взгляд упал на «Слеза Амарнэля». Теперь он чувствовал его не просто как источник силы. Он чувствовал в нем отзвук той же тоски, тоски по дому, по принадлежности, по миру.

Он поднялся. Походка его была твердой, но иной. В ней была не только молодая ярость короля, но и неторопливая уверенность старого человека, знавшего цену жизни и потери.

— Цена души... — тихо произнес он, сжимая артефакт. Теперь он понимал это глубже. Он отдавал не абстрактную «часть души». Он отдавал часть той личности, которой был, Альтеуса, и впускал в себя другую, древнюю душу, чтобы они, сплетясь, стали чем-то большим. Двери тронного зала с грохотом распахнулись. На пороге стояли вражеские солдаты в черных доспехах, залитые кровью его стражей. Их глаза горели жаждой убийства. Альтеус встретил их взгляд. И в его глазах они увидели не страх и не ярость короля, прижатого к стене. Они увидели бездонную, холодную печаль восьмидесятисемилетнего старика, который уже однажды прошел через смерть и теперь смотрел на них как на мимолетную помеху на пути к миру. И древнюю, безжалостную мощь артефакта, подпитанную мудростью двух жизней.

— Вы пришли разрушить мой дом, — голос Альтеуса прозвучал на редкость спокойно, но каждый слог был отчеканен, как стальной клинок. — Во второй раз за один день... это уже слишком.

Серебристый свет снова вспыхнул вокруг его сжатой в кулак руки, но на этот раз это был не ослепляющий взрыв, а собранное, сконцентрированное сияние. Сияние защиты. Сияние того, кто знает, что именно он защищает. И враги, видевшие до этого лишь отчаяние, впервые за всю битву почувствовали леденящий душу страх. И тогда тени у их ног начали сгущаться. Они стекались из всех углов зала, сплетаясь в единую, неестественную черноту, которая поглощала даже отсветы пожаров за окнами. Из этой тьмы, медленно и бесшумно, поднялась фигура. Высокий, искаженный силуэт, лишенный черт, но от которого веяло леденящей душу пустотой и древней ненавистью. Это была не просто плоть и кровь - это была сама Тень, принявшая форму.

Силуэт поднял руку - сгусток живой тьмы. Из его ладони вырвался вихрь черного пламени, бесшумный и холодный. Он не горел, а пожирал: свет факелов гас, камень под ним трескался и рассыпался в пыль, сама материя искажалась и исчезала в его воронке. Альтеус встретил атаку. Он выбросил вперед руку с артефактом, и серебристый свет вспыхнул перед ним щитом. Две силы, рвущая в клочья материю, тьма и нерушимая воля к защите, столкнулись в центре тронного зала с оглушительным тишиной, которая была громче любого взрыва. Они замерли в хрупком, смертоносном равновесии: с одной стороны - король, в чьей душе сплелись судьбы двух жизней, а в руке пылала мощь древнего артефакта. С другой - воплощение тьмы, безликий посланник гибели.

И в этот миг, когда решалась судьба королевства...

1 ГЛАВА «ЗАБЛУДШАЯ ДУША»

Ветер, пахнущий солью и городской пылью, гулял между рядами каменных стел. Здесь, на кладбище в пригороде Осаки, всегда было тихо, словно шумный мегаполис боялся потревожить вечный сон своих обитателей. Ким Док Хо стоял на коленях перед одной из могил, его костлявые пальцы с нежностью поправляли букет белых хризантем в гранитной вазе. На черной плите было выбито два имени: его собственное, пока еще не отмеченное датой смерти, и имя, от которого до сих пор сжималось сердце - Ким Юрико. Его жена. Его Юрико. Она ушла три года назад, но боль была такой же острой, как в первый день, просто он научился с ней жить, как учатся жить с ампутированной конечностью.

— Юрико, — прошептал он по-корейски, хотя на могиле ее имя было выбито японскими иероглифами. Словно даже в её смерти оставался мост между двумя его мирами. — Прости, что не был на прошлой неделе. Спина подвела... опять.

Он помолился, сложив ладони. Не по буддийским канонам и не так, как учили в синтоистском храме. Он просто мысленно разговаривал с ней, как делал это каждое утро за завтраком на протяжении пятидесяти с лишним лет. Рассказывал о том что цены на рис снова поднялись, и о своем упрямом желании однажды все-таки поехать в Сеул, чтобы посмотреть, как выглядит земля его предков. Ветер шевелил седые пряди его волос. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло ее лицо, не такое, каким оно было в конце, изможденное болезнью, а улыбающееся, молодое, каким он увидел его впервые на фабрике. Японская девушка, которая не отворачивалась от «Зайнити», а с любопытством смотрела на него и однажды предложила разделить ланч.

— Док Хо-сан, ты слишком много работаешь, — словно донесся до него ее голос сквозь шелест листвы. — Ты должен отдыхать.

— Отдыхать? — мысленно усмехнулся он. — Скоро отдохну. Скоро и навсегда.

Он открыл глаза, и взгляд его упал на его собственное имя, выбитое рядом с её. Пустая дата смерти ждала его, как расписание поезда, на который он уже купил билет. В восемьдесят семь лет он чувствовал это каждой костью, каждым уставшим суставом. Не страх, а та самая «пронзительная усталость от вечной жизни меж двух берегов», что стала его спутником. Он тяжело поднялся, опираясь на могильную плиту, и глухо дряхнул. Спина отзывалась тупой болью, наследие долгих лет с молотком в руках.

— Скоро, Юрико, — сказал он вслух, гладя ладонью холодный камень. — Скоро я приду к тебе. Но сначала... сначала я должен выполнить одно обещание.

Он поклонился могиле, долгим, почтительным поклоном, повернулся и медленно, неторопливой, шаркающей походкой пошел по гравийной дорожке к выходу. Его старая, согбенная фигура казалась еще более одинокой на фоне бесконечных рядов безмолвных камней. Он не знал, что это его последний визит. Что через несколько дней его сердце, исчерпав свой лимит стойкости, остановится во сне.

Тот самый день. Последним, что он почувствовал, была не боль, а тихое облегчение. Глухая, ноющая боль в спине, тяжесть в костях, тупая тоска в сердце, все это растворилось, словно его наконец отпустили из тисков. Сознание Ким Док Хо уплыло, как бумажный кораблик по течению, и погрузилось в безмятежную пустоту. А потом он снова обрел форму. Не физическую, а скорее ощущение себя. Он стоял, вернее, парил в пространстве, залитом мягким, золотистым светом. Ни солнца, ни неба, лишь бесконечное, успокаивающее сияние, обволакивающее его, как теплая вода. Воздух (если это был воздух) был чист и свеж, и им было легко дышать. «Рай?» — первая мысль была лишена удивления, лишь смиренным принятием. Он прожил честную жизнь. Он заслужил покой. Перед ним, словно сотканный из самого света, возник мужчина. На вид его ровесник, морщинистое лицо, седые волосы, собранные в неопрятный пучок. Но от него исходила энергия, которая заставила бы позавидовать любого двадцатилетнего юношу. Это была сила не мышц, а самой жизни, бьющая через край, не знающая усталости и тления. Его глаза, цвета летнего неба, смотрели на Ким Док Хо с выражением, в котором смешались легкая досада и искреннее сожаление.

— Приветствую тебя, Ким Док Хо, — голос старика был бархатным и глубоким, он вибрировал в самой основе этого светлого мира — Прошу прощения за... неловкую ситуацию.

Ким Док Хо молча смотрел на него. Гнев, растерянность, страх - ничего этого он не чувствовал. Лишь спокойную, почти отстраненную ясность.

— Ты... бог? — спросил он просто. Вопрос прозвучал так, будто он спрашивал о погоде. Старик усмехнулся, и вокруг него заплясали искорки света.

— Можно и так сказать. Смотритель. Архитектор. Один из многих. Суть не в имени. Суть в том, — он вздохнул, и свет вокруг на мгновение померк, — что произошла досадная, поистине нелепая ошибка. Сбой в бесконечном уравнении бытия. Твоя смерть, Док Хо-сан, была... несвоевременной. Ты должен был прожить еще три года, два месяца и пятнадцать дней.

Ким Док Хо не дрогнул. Он не думал о потерянных годах, о невыполненных делах. Одна мысль заполнила его всецело.

— Юрико, — произнес он. — Моя жена. Она здесь? Отведи меня к ней, прошу...

В глазах божественного старика мелькнула тень. Он покачал головой, и жест этот был полон безмерной, древней печали.

— Это... невозможно, — сказал он мягко. — Видишь ли, твоя

преждевременная смерть стала тем самым камнем, что вызвал лавину. Твоя судьба, твой путь, сплетенный с судьбами других... он был грубо обрублен.

Ты не просто умер не вовремя. Ты выпал из «Плетения». Твоя душа... она больше не привязана ни к одной из предначертанных ей реальностей. Ни к Раю, ни к Аду.

Он сделал паузу, глядя на Ким Док Хо с нескрываемым сочувствием.

— Ты, Ким Док Хо, стал тем, что мы называем «Заблудшей Душой». Пылинкой в глазу Бога. Ошибкой, которую нужно исправить.

Ким Док Хо слушал, и странное спокойствие не покидало его. Он не разозлился. Что проку в гневе на бога? Он просто чувствовал леденящую пустоту. Ни рая. Ни Юрико. Лишь вечное блуждание между мирами.

— Что же будет теперь? — тихо спросил он. — Я буду просто... парить здесь?

— О, нет, — старик покачал головой, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — Ошибки исправляют. А для заблудших душ... для них мы находим новый якорь. Новую точку привязки. Пусть и в чужом для тебя мире.

Он сделал паузу, словно подбирая слова, которые смог бы понять смертный.

— Ты начнешь все сначала, Ким Док Хо. В новом мире. Он... иной. Там нет ни Осаки, ни Кореи, о которой ты тосковал. Там правят иные законы, иные народы. Ты получишь новое тело. Новое имя. Новую судьбу. Абсолютно всё будет новым.

Ким Док Хо молчал, впитывая эту информацию. Мысль о новом рождении, о новой жизни после восьмидесяти семи лет усталости казалась не благословением, а новым испытанием.

— И это... не против правил? — спросил он, вспоминая слова о «Плетении» и «судьбоносном плане».

— Нет, — бог покачал головой, и свет вокруг него утвердительно вспыхнул. — В этом и заключается исправление. Твоя душа, лишенная старой привязки, будет накрепко вплетена в новую реальность. Она станет ее частью. Ты будешь подчиняться ее законам, рождаться и умирать по ее правилам. В этом нет нарушения. Это... компенсация. Восстановление баланса.

Старик посмотрел на него с нескрываемой виной в своих бездонных глазах

— Я вновь прошу у тебя прощения за эту нелепость. Ты прожил достойную жизнь и заслужил покой рядом с той, кого любил. Но я могу предложить тебе лишь это. И даю тебе слово - когда ты проживешь свою новую жизнь в том мире, и когда твой срок там подойдет к концу... мы встретимся вновь. Здесь же. И на этот раз я лично провожу тебя к Юрико. Это обещание.

Слова повисли в сияющем воздухе. Обещание. Не рай здесь и сейчас, но гарантия покоя в будущем. Цена — целая жизнь, которую предстояло прожить заново. Ким Док Хо закрыл глаза. Он вспомнил лицо Юрико. Ее улыбку. Ее просьбу не надрываться на работе. Теперь ему предстояло снова трудиться. Проходить путь взросления, познания, потерь и надежд. Мысль об этом была истощающей. Но иного выхода не было. Вечное блуждание в небытии или новая жизнь с конечной, ясной целью. Он медленно кивнул, открыв глаза. В них не было восторга, лишь та же старая, знакомая решимость, что вела его всю жизнь, делать то, что должно.

— Хорошо, — тихо сказал Ким Док Хо. — Я согласен. Я проживу эту жизнь.

Божественный старик улыбнулся, и на этот раз его улыбка была полна тепла и облегчения.

— Спасибо тебе. Будь храбр, Ким Док Хо. И забудь это имя. Тебя ждёт много новых приключений!

Золотистый свет вокруг сгустился, закружился вихрем и поглотил одинокую фигуру старого корейца. Последнее, что он почувствовал, было не давление нового мира, а легкое, почти невесомое толкание, будто его душа, наконец, нашла свою новую орбиту.

Золотистое свечение, в котором растворилось его сознание, стало рассеиваться, как туман на утреннем солнце. Оно сменилось не грубой материей, а потоком странных, приглушенных ощущений. Холодный воздух коснулся его кожи, заставив все его существо содрогнуться. Он почувствовал этот ветерок, первый в его новой жизни. Он открыл глаза. Вернее, попытался. Веки были тяжелыми, словно сделаны из свинца, а мир перед ними плыл в мутном, расплывчатом мареве. Свет резал незрелые зрачки, и все вокруг было окрашено в размытые пятна тусклого цвета. Но он мог разглядеть два силуэта. Они склонились над ним, большие, нечеткие, заслоняющие собой источник света. Один был чуть выше, другой более изящнее. От них исходило тепло, и слышался нежный, убаюкивающий гул - звук голосов, доносившийся сквозь воздух, лишенный слов, но полный эмоций. И тогда осознание ударило его с простой и ясной силой. Оно пришло не как воспоминание, а как фундаментальное знание, вшитое в саму душу. «Я только что родился». Мысль была тихой, лишенной паники, лишь констатацией факта. Воспоминания о боге, о золотом свете и обещании были еще свежи, словно яркий сон, который не успел померкнуть. Он лежал в пеленках, беспомощный, с трудом фокусируя зрение на двух расплывчатых фигурах. Они что-то говорили ему, их голоса звучали как самая нежная музыка. «А эти двое... — его внутренний голос, голос Ким Док Хо, прозвучал в глубине его нового, детского сознания. — Наверное... это мои родители». В его сердце, старом и уставшем, которое теперь билось в такт с этим новым, маленьким телом, не возникло ни радости, ни любви. Лишь тихая, всепонимающая печаль и чувство долга. Он смотрел на эти два мутных силуэта - на женщину, чье тепло он чувствовал сильнее всего, и на мужчину, что стоял рядом, и мысленно, из глубин своей прежней жизни, дал им обещание. «Я буду жить. Я проживу эту жизнь для вас. И для того, чтобы однажды... вернуться к тебе, Юрико». Затем детский инстинкт пересилил мудрость старого человека. Его веки сомкнулись, и он погрузился в глубокий, безмятежный сон новорожденного, унося с собой в сны эхо двух прожитых жизней и тяжесть данного самому себе слова