Kitabı oxu: «Ихор»

© Роман Игнатьев, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

1

Морозный рассвет, туман.

В стекло постучали. Фома съежился на заднем сиденье, точно потревоженный паук. В окно просунулась бритая морда в фуражке. Фома стряхнул с себя невидимый пепел и взялся за ручку стеклоподъемника.

– Давно в овраге кукуешь?! – спросил капитан полиции.

– Ночью сорвался. Скользко, – ответил Фома.

Полицейский осмотрел потрепанный салон, шмыгнул носом и обернулся.

Грохотала колонна военной техники: бесконечная охряная многоножка тянулась на запад, к столице и дальше: там для нее приготовлено место, где настанет час разбиться на пульсирующие шматки и расползтись по черным углам. На бэтээрах сидели солдаты и смачно курили, то и дело поправляя автоматы.

Светало, и сквозь низкие облака пробивалось слепящее алебастровое солнце. На широком поле под обрывками туманной пелены высыхала земля, влажная и податливая.

Грузовик вытянул из кювета старенький «рено» и, отцепившись, уехал. Фома осмотрел машину – пара пустяковых вмятин – и сел за руль.

– А чего тут дрыхнул-то? – спросил капитан.

– Вспотел, потом знобило. Температура поднялась. Простудился.

– Бухой был? Или вещества принимаешь?!

– Не практикую и не употребляю, гражданин полицейский.

– Пластик давай, паспорт, все сюда!

Рассматривал долго; изучал худое лицо на фото, сравнивал с раздавшейся рожей напротив: волос меньше и землистый цвет лица. Вернул документы и проверил багажник, запаску, посветил фонариком в распахнутый бардачок и на днище машины.

– Ну-ну. – Полицейский цокнул языком и спросил: – В курсе, что можешь застрять в Костугае?

– Не хотелось бы.

– Вообще-то, приказ не впускать, – сморщился капитан, ожидая возражений. Но вдруг передумал, вырвал у Фомы паспорт и глянул на место рождения. – Здешний, что ли?

– Деда хоронить еду, – соврал Фома.

– В области неспокойно, так что береги башку и не дрыхни за рулем, – смягчился капитан и грохнул ладонью по крыше. – Кати отсюда!

Колонна все ползла, появились зенитные установки, им не было числа. Полицейский залез в служебный «форд», включил мигалку и поторопился вслед за техникой.

Фома со второй попытки завел машину – аккумулятор давно под замену – и свернул с обочины на пустое и мокрое от ночного дождя шоссе. Его «логан» разгонялся медленно, чертыхаясь пластиком гремучего салона. Впереди замаячил указатель «Костугай» – сто семьдесят шесть километров.

На Фому навалился невыносимый кашель; холод въелся в кожу и кости. Футболка промокла от пота, надо бы поменять. Фома выругался и свернул на АЗС. Порылся в сумке, нашел сухую майку и переоделся. Кожа покрылась мурашками, снова набросился кашель, Фома прослезился. Не от обиды или боли, просто таким неистовым и приставучим был этот кашель. Болезнь бралась за него всерьез. Хлебнув из термоса лимонного чая, он снова уселся за руль. Сентябрь ему не благоволил, после ночного ливня туман застлал дорогу.

2

Позади «логана» осталась помпезная въездная стела, украшенная голубями и торгашескими баркасами. Погода окончательно испоганилась, над дорожной лентой выстилалась беспробудная серь. Машина остановилась напротив кафе «Кормилец», где когда-то подавали крафтовое пиво, варившееся на заднем дворе. Внутри воняло чесноком и кислым тестом. За широким сосновым столом обедали дальнобойщики. Официантка Марина встретила Фому наглой улыбкой.

– Какие люди в Голливуде! Проездом иль погостить?

– Почем манты, Мариш?

– Извиняй, но мантов нету.

Фома сощурился, снял куртку и прошел в туалет. Справив нужду, он решил покурить, но вспомнил, что не покупал про запас, да и врачи ему запретили, угрожая раком легких. Фома плевал бы на них, но кашель по морозцу становился тяжелее. Он сполоснул усталое лицо, напечатал в мессенджере жене пару слов – «доехал, не волнуйся» – и вернулся к бездельничающей Марине.

– Чего ты тут? – спросила она.

– Дед у меня помер.

– На похороны приехал?

– Не, уж полгода как в гробу лежит.

– Наследство, значит, делить?

– Не, все не то. – Он помедлил и ответил: – Вообще-то, по работе.

Нутро его запросило коньяка. Выпьет, заснет за рулем и втемяшится в полированный зад какого-нибудь бедолаги. Или в столб, и башкой расшибет стекло, крови натечет – потом убирать замучаются. Такие скверные мысли да поутру. Фома встрепенулся.

– Вареники-то хоть есть? – спросил он.

– Ага, – кивнула Марина. – С картошечкой.

Вместе со слякотным воздухом дальнобой в кожаной куртке впустил в кафе пришлую псину, лохматую и костлявую. Она жалась к мужику и скулила. Дальнобой пнул пса в сторону Фомы и зыркнул так, словно прочитал его мысли и готов был ответить кулаками. Собак Фома любил с детства. Родители животину запрещали, и тогда они с пацанами смастерили шалаш на болоте и прикормили болтавшуюся в окрестностях дворнягу. Дворняга жила у них все лето, жрала сосиски, батон и макароны по-флотски. Пса кликали Вандам, и он отзывался. Возможно, у клокастого скитальца имелась тысяча имен и каждое он помнил и отвечал любому, кто эти имена изрекал.

Фома взглянул на тощую дворнягу, крутившуюся возле дальнобойщиков. Они громко спорили о диаметре шин, маршрутах, зарубежной политике. Один водила выудил из тарелки с борщом кусок костлявой свинины и бросил на пол. Собака с чавканьем сожрала подачку.

– Как дочурка? – спросил вдруг Фома, дожидаясь заказа.

– Только о папке и треплется. Но я ее хрена с два ему отдам! – Марина тяжело вздохнула, поправила передник. Ее свинцовое лицо иссохло, глаза неясного цвета словно провалились вглубь черепа. Она не была даже мимолетно привлекательной. Вещала тягуче и тоскливо: – Папке ее все мозги скоро отобьют, а он, дурень, радуется.

– Тиктак до сих пор дерется?!

– Не зови его так! – Она помрачнела.

Мужик в кожанке встал из-за стола, сунул в зубы сигарету и, проходя мимо пса, дал ему носком в бок. Дворняга взвизгнула.

– Приют собачий где тут у вас? – спросил Фома.

– Городская псарня на Высоцкого вроде есть. Хотя там умиральник, кормят чем попало. И в колхозе у Заруцкого, это на Сермяжках, за городом.

– Напиши, куда ехать.

Подоспели вареники. Фома запихнул в себя полпорции, откашлялся и побрел к выходу. Оставшиеся вареники отдал псу, приманил его и вывел на улицу. Мужик в кожанке спрыгнул с подножки своей «скании», закурил и поплелся в сортир. Фома почесал у дворняги за ухом, убедился, что не цапнет, и предложил прокатиться.

Распогодилось: сквозь тучи пробивалось робкое солнце, пусть сырость и выстуживала ноги. По шоссе промчался очередной полицейский кортеж, на сей раз в сторону города. Фома решил наказать живодера, подобрался к фуре и, вынув из кармана куртки мультитул, вспорол им шины грузовика. Дальнобой заметил и заорал матом, силясь догнать вандала и разбить камнями стекло удирающего «логана». Пес потявкивал на заднем сиденье и облизывался после сытного завтрака.

Центр Костугая Фома миновал быстро: ни пробок, ни долгих светофоров. Главная улица забита сталинками и хрущевками, новых построек днем с огнем, зато на каждом шагу золотые купола. Народ бродит смурной, будто что-то потерял да позабыл, что именно. Редкая молодежь глохнет в наушниках, чтобы не слышать заунывный гул провинциального города. А люди постарше торопятся завести мусорный разговор – им что бытовой будничный шум, что побыть наедине с собой – невыносимо! Машины уныло и вхолостую сигналят, лишь бы напомнить самим о себе, проснуться.

Фома свернул на гравийку, под колесами зашуршало. Пес по новоиспеченной кличке Буран залаял громче, ему звук шуршащих шин не нравился. Острова Сермяжные, где когда-то пыхтел стекольный завод, соединялись с материком узким дырявым мостиком. Фома прокрался по нему над рекой Выкшей и скатился по пологой горке к забору. Вышел, выпустил пса и осмотрелся. На том берегу среди сосен по линии вычищенного берега он увидел нагромождение серых юрт и новых изб, собранных из бруса; в загонах паслись козы, на лужайке пощипывали жухлую траву коровы. Играла струнная мелодия, о чем-то громко спорили две бабы, но слов Фома не разобрал. Перестав глазеть, Фома позвонил в звонок на заборе, позвал хозяина фермы. Скрипнула калитка, и возник высоченный патлатый парень в плаще поверх белой майки и семейников. Физиономия у Аркаши была вытянутая, нос с горбинкой, заячья губа и мощный кадык. Аркаша запахнулся, и Фому обдало тошнотворным застарелым запахом пота. Аркаша поправил покосившиеся очки и протянул узкую с длинными пальцами ладонь. Фома пожал, но Аркаша не ответил, и у первого создалось чувство, что он лапает труп.

– Ты кто такой? – спросил Аркаша.

– Пса привез. У вас питомник, говорят.

– Говорят – петухов доят. – Он хихикнул. – А кур больше не становится.

– Чего?

– Тот, что ли? – Аркаша кивнул в сторону Бурана, который лаял на птиц, скользящих над рекой. – И сколько дашь за приют? Нисколько?! Хера се! – Аркаша почесал немытые волосы. – Лады, пусть остается. Ничё собачатина вроде.

– Его Буран зовут.

– Угу. Бывай, – и пробубнил: – Заводят, бляха, а потом не знают, как сплавить.

Аркаша загнал пса на территорию фермы и заперся. Фома поехал в гостиницу.

3

На территорию фабрики впустили сразу: пропуск Фома оформил загодя. А вот у приемной просидел часа полтора, дожидаясь, когда отсовещаются. Наконец собрание завершилось, и сухощавый дед в строгом костюме позволил войти, сообщая на ходу:

– У нас тут текстильное производство, и то пара цехов. Если б госзаказ осваивали, металл плавили – оно, конечно, другое дело.

Старику принимать трудные решения – раз плюнуть, на посту более пятнадцати лет. Но все же он ерзал в своем широком и определенно мягком кресле. Тут вопрос уважения. Дед этого сонного паренька пахал на фабрике практически с рождения, его фотография прикноплена к доске почета перед проходной.

– Виктор Владимирович, у нас была договоренность. Ехал полдня. – Фома кашлянул, прочистил горло. – Отказ проще по телефону сообщить. Вы же обнадежили.

– Так и есть, так и есть, – кивнул старик, позвонил секретарю и попросил два кофе.

– Пару дней назад вам бы пригодились наши станки?

– И сейчас нужны. Только денег нет.

– А вчера имелись? Куда же они испарились за ночь? Вас ограбили?!

– Начинаете дерзить, юноша!

– Простите, но я расстроен. – Фома ослабил ворот рубашки и расстегнул пиджак. Секретарша принесла вонючий и приторный кофе.

– Коньячку, может? – спросил директор.

– За рулем я.

Виктор Владимирович понимающе кивнул и вытер побелевшие от капучино усы. Кабинет был скромный; на стене, сбоку от окна, висела репродукция Дейнеки «„Здоровый дух требует здорового тела“. К. Ворошилов». Напоминал мужчина Гагарина. Виктор Владимирович закурил, разогнал терпкий дым ладонью и указал на стену:

– Познакомился я как-то с Александром Александровичем на выставке в Брюсселе. Мне тогда восемнадцать исполнилось, с отцом-дипломатом напросился. Ничего мужик был, крепкий творец. Твоему деду, правда, картины его не нравились, мазней называл. – И после короткой паузы добавил, что на новые станки нет средств, только что заблокировали на совещании. Он-де был уверенный, а ему спонсоры шиш показали. И оттого страшно неприятно и хочется чем-то загладить вину.

– С дедом вы дружили, что ли? – спросил Фома.

– Ну не то чтобы прямо в десны лобызались. Суровый он у тебя, но последние деньки не бог весть как провел.

– На природе с людьми его возраста все лучше, чем в пыльной квартире.

Директор качнул седой головой и кому-то позвонил. Разговор закончился скоро, и, положив трубку, Виктор Владимирович попросил Фому съездить в дом престарелых. Им шкафы нужны для персонала, сушильные вешалки и вообще всякого по мелочи. Есть такое в производстве? Каталог рассматривал, вроде было.

Фома кивнул, допил кофе и ушел, толком не попрощавшись. Позвонил в машине жене Милане – она изучала очередной курс по 1Т. Объяснил, что не выгорело, что скоро вернется и обновит резюме. Пригорюнившись, она сочла необходимым дежурно поддержать мужа, выжав стандартные «не парься», «все наладится», «может, не уволят еще» и прочее. Фома знал, что уволят, ему намедни выпало последнее предупреждение.

Узкая дорожная лента петляла по сосновому бору. Асфальт был ровный, с разметкой. На пути возвышались вековечные деревья, они закрывали собой небо. Возник забор, выкрашенный совсем недавно синей краской. Табличку пансионата «Рябово» обновили лет пять назад, раньше ее не было. Фома давненько навещал деда, целая жизнь прошла. Клумбы запущены, на жухлой траве рыжели поздние яблоки. Фома приоткрыл окно, и в нос ударил приторно-прелый запах гниения. Усадьбу отреставрировали меценаты. Сначала из нее сделали ночлежку, а затем пансионат. Соединившее в себе эклектику и модерн, здание усадьбы вмещало около сотни стариков и дюжину персонала. Покатая крыша отливала золотом, в окнах, несмотря на день, горел свет. Фома оставил машину у неприметной постройки, показавшейся ему сараем. Прошел к центральному входу.

Фому встретили постояльцы, сидевшие на туристических стульях и укутанные в теплое тряпье. Они чиркали карандашами в скетчбуках. На крыльце пансионата свежевыбритый седеющий мужчина в рясе что-то декламировал вдохновенно. Фома посчитал слушателей – девять дам и один дедок. Оратор заметил Фому, но никак не среагировал и продолжил проповедь. Фома присел на большой камень, лежавший на скошенной траве. Вещал пастырь мутно, Фома не улавливал связи, но сослался на то, что слушал не с начала. Однако Фоме показалось странным, когда оратор выдал следующее: «…и быть вам каждому в силах стать собеседником мангыса¹, ибо мангыс не есть проклятие или наказание за грехи, не есть мытарство во благо кончины, но есть испытание ради перерождения каждого из вас. Наш владыка милостив и щедр, потому что честен с этим миром на протяжении веков! Станьте и вы честными с собой, и мангыс обратит ваши взоры в ту бездну, откуда вам не выбраться несчастными…». Фома с недоумением оглядел кивавших стариков. Проповедь кончилась, оратор спустился с крыльца и скрылся за усадьбой. Взревел мотоциклетный двигатель, и тут же блеснул люлькой «Урал». За «рогами» мотоцикла устроился сменивший рясу на косуху проповедник. Фома тронул за плечо престарелую даму и справился о сущности лектора. «А-а, – расплылась она в беззубой улыбке, – это отец Христофор, он готовит нас к праведной смерти».

Петра Петровича, заведующего пансионатом, Фома обнаружил на задворках периметра стоящим на краю высокой лестницы, упертой в столб. Снизу ему раздавала советы пара мужичков, но Петр от них отмахивался. Фома выкрикнул приветствие, обернулся один из советчиков и рявкнул:

– Чего надо?!

– Петр Петрович мне нужен, вот что.

– Занят он – не видишь?!

– Что там? – спросил Петр Петрович. Он был угловат, несмотря на выпирающее пузо, а лицо казалось волевым, но уставшим.

– Виктор Владимирович вам звонил насчет меня.

– Витька, старый хрен, вечно пригонит мне какой-нибудь геморрой. – Он спустился на несколько ступенек, сунул отвертку в карман. – Ты чей-то внук, что ли? Витька сказал, твой дед у нас содержался.

– Борис Захарыч Бессонов. Внук я его.

– Захарыча помню, только хоронили. Тебя – не помню. – Петр почти спустился на землю, но что-то его будто удерживало. – Видишь, камеру вешаем. Будем волков отслеживать, а то наглеть стали.

– Уделите минутку, Петр Петрович, – попросил Фома без надежды.

– Дед твой помер быстро, не мучился, – сказал он и все-таки ступил на землю. – А такой молодцеватый. Жалко старика. Всех жалко, но этот пожить бы мог. Не срослось.

– Мне б с вами о деле поговорить.

– Ну да. – И после паузы как будто очухался и затараторил: – Есть, значит, нужда в шкафах, там, стеллажах. Штук по пятьдесят надо. Это все на склад и в гараж. Мить, ты пришлешь пареньку список?

Бухгалтер хмыкнул и кивнул, попросил снабдить электронной почтой.

– Вспомнил! У Захарыча ж дневники остались. Родня забирать не стала. Ты-то глянешь?

Фома пожал плечами и согласился забрать, если только записей там не на контейнер. Петр Петрович заверил, что всего одна папка, а в ней три тетради. Сам он их не изучал, потому как неучтиво это, а вот родственники могут и полистать.

В затхлом уголке, занимаемом главбухом, Фома получил адрес электронной почты, техническое задание и папку с дедовскими тетрадями. Уходя, Фома спросил про священника. «Отец Христофор, – буднично пояснил главбух, – примиряет стариков со смертью. А на мотоцикле, потому что байкер, филиал „Ночных волков“».

На скамейке, под гудящими на ветру соснами, Фома отвинтил крышку термоса, налил чая и развернул бутерброд с колбасой и сыром. Он сделал глоток и закашлялся; приступ был долгий и выматывающий: лились слезы, лицо покраснело. Когда кашель утих, Фома шмыгнул носом и вытерся. Рядом возникла старуха в мышастом пальто. Она шла гордо, держа в руке трость. На шее у нее был повязан оранжевый шарф, а бельма сообщали о слепоте. Она повернулась к Фоме и проговорила: «Кашель дурной. Лечить такой нужно ихором». И поплыла дальше.

Фома съел обед и отдышался. Браться за дедовские рукописи не хотелось: он был уверен, что почерк там ужасный, ничего не разобрать. Все-таки открыл первую тетрадь. Фома сканировал текст, читая наискосок; удивил ровный, каллиграфический почерк. В первом томе Борис Захарович Бессонов рассказывал о детстве в селе, о коне Яшке, матери и отце, теплом молоке и побоях, которые ему и его друзьям учиняли старшеклассники. Потом юность, первая любовь и прочие, по мнению Фомы, банальности. Деда он любил, тот научил его водить машину, брал по грибы, возил на юг. В конце первого тома Борис Захарович вспоминает, как подарил внуку немецкий велосипед, и замечает, каким «лучезарным был Фомка, как улюлюкал и хлопал в ладоши». Мемуары не структурированные, без четкой последовательности, Фома назвал бы их гиперссыльными, потому что дед часто перескакивал с мысли на мысль, руководствуясь ассоциациями. Первую тетрадь Фома с облегчением закрыл и взялся за третью, но страницы пустовали – дед не успел ее начать. Тогда вторая.

Воспоминания Риты Раум. На память для внученьки

Фома прочел пару страниц откровенных жизнеописаний женщины, лишенной стеснительности. Во втором абзаце имелась такая зарисовка: «Мать моя была стервой и коровой. Не из злобы говорю – заявляю, как есть. Она выгоняла отца на двор и принимала мужиков, подобно Солохе. Пока я кряхтела на печи, играя с желудями, матка орала от пылающих причиндалов, что сношали ее на полу, скамье и столе. Ругалась нещадно, потом ей платили. Матка была курвой, но батя с ней не спорил и спокойно жрал с того самого опоганенного стола, притом причмокивая и с затаенной благодарностью…» Фома хохотнул и увлекся. Детство героини кончилось, когда ее выгнали в поле. Девка выросла и могла рожать. Ее собирались выдать за сына корчмаря, но батя уперся своими рогами, и спорили они с маткой сутки напролет, не замечая, как дитя замышляет побег. К слову, была она вовсе не Раум, а Харитка Сапрыкина, но от первой фамилии позже наотрез отказалась. Ей исполнилось восемнадцать, когда в город зашел отряд молодцеватых разбойников. Казака-красавца она заприметила сразу – чернобровый и усатый, похожий на черта, со злым и лукавым прищуром. Харитке примерещилось, будто она влюбилась.

Мемуары оборвались, и узнать о дальнейшей судьбе девчушки из пензенской деревни Фоме не удалось. Он убрал тетради в папку и задумался. Почерк дедовский – получается, записывал с ее слов. Стал писарем – значит особа произвела на него впечатление, потому что деда сложно было назвать человеком щедрым на комплименты и лесть. Фома не понимал: почему дед бросил писать ее историю, но взялся за свою? Повздорили или Харита умерла? Завибрировал мобильник, вызывала жена Милана с насущным вопросом цвета плитки в ванной комнате.

«Сабраж» – соленые огурцы – аптечная лавка – вестовой столб – военный врач – таинственная смерть – спонтанный договор – неминуемая гибель – сорвиголова в платье – побег

Не пошла бы она в подвал за солеными огурцами, если бы не Прохор, заставивший монетой спуститься ради гостя во владения голодных крыс. Их тут ловят с избытком, в капкан не все влезают, да приманивают не сыром, а семечками. Тока в проводах нет, колеблется свечной фонарь в тощих руках, будто за бортом начался шторм. Харита выпила спирта для храбрости, а потом с двумя мужиками разговоры разговаривала, да в койку так и не затащили. По весне она сбежала от черноусого красавца, который ее колотил и поил отравой, чтобы она оставалась бледной и беззащитной. Харита плевалась и хлестала его руками-плетьми, ее увесистое прикосновение оставляло отметки. Разбойник отвечал ей с неистовством, и, когда вошли в Пензу, она улизнула и скрылась у бывшего немца с фамилией Мельников, державшего травяную лавку. Старик пожалел, выдал жалованье и место за веником. Мела Харита каждый день по несколько часов, выносила мусор и терла тряпкой стекла. Устроилась в просторном доме Мельникова и сдружилась с его молодой женой, которая показала ей книги Дюма, научила складывать слоги и пользоваться хитростями природы для женской привлекательности. Харита хорошела: широкие бедра и заострившееся личико заставляли мужчин оборачиваться. И когда новая власть обобрала Мельникова, Хариту приютил Прохор, обещав щедрое вознаграждение и приятных клиентов. Но сегодня Харите не повезло: постоялец заведения «Сабраж» оказался ворчливым и немытым скупердяем.

Поправив ситцевое платье, она впотьмах нащупывает банку с огурцами и поднимается по крутой лестнице, напевая популярный мотивчик. За столом сидит и морщится гость, никуда не делся. Он берет банку и сует туда три пальца, выуживая огурец. Рядом с ним Харита толкует:

– Пристало вам пальцами рассол мутить? Вилку дам!

– Стой, не нужно. Налей лучше, – и он подталкивает стакан. Харита льет самогон, что гонит Прохор. Старик выпивает и хрустит огурцом. После говорит: – Раздеваться будешь? Мне уж пора, ожидают-с. Сымай платье!

– Не привыкла вот так сразу. Выпей да поешь, потом отмою тебя – а пока воды нагрею.

– Смердит от меня? Ха-х!

Он выпивает еще рюмку и глядит по сторонам. И комнатка эта в красных тонах кажется ему пошлой, и украшательства из перьев и цыганских деревянных статуэток – бутафорией. Ему становится тошно, и он снимает пиджак, затем рубашку, показывает шрам на спине.

– Красный какой, – говорит Харита.

– Черт один полоснул, усатый такой, рыжий. Точно демон в него вселился. Я помирать собрался, а потом ко мне херувим явился. Не шестикрылый, там больше было. Я ему – спасай, милый. А он просит договоренность с ним заключить. Согласился – а как не согласиться? Тогда он мне дыхание новое дал, а я ему души воровские собираю, служу и пресмыкаюсь.

– И часто он заходит к вам в гости, серафим этот? – спрашивает Харита.

– Каждую последнюю ночь месяца является. Попривык вроде, но все равно поджилки трясучка одолевает, внутри колеет все. – Старик стягивает штаны и садится на койку, манит к себе Хариту. – Сымай ситец-то, а то не поспеем.

– Я ж больше по разговорам, – волнуется Харита и выбегает из душной комнатки. Прохор ловит ее и отчитывает, просит вернуться к дорогому гостю, мол, из командиров он или вроде того, но красные такими кадрами не брезгуют.

– Кто ж?! – спрашивает Харита, вырываясь из Прохоровых лапищ.

– А то какая разница, пусть комиссар или сам вождь революции – ступай и делай все, что велит!

Тогда-то по мостовой дребезжит двуколка с мужчиной на борту. Он молится с закрытыми глазами, прикладывает книжицу к губам. Экипаж останавливается у «Сабража», мужчина, напоминающий вестовой столб, сваливается на грязную улицу и прогоняет попрошаек. Крепкая челюсть его скрыта густой бородой, на которой пропахано шрамом, будто метеорит вздыбил лесную глушь, да так все и оставил. И на груди у человека красный шрам от удара молнии. Одет в поношенный кожаный жакет; макушка поблескивает лысиной. Он врывается в бордель:

– Аверин где?! Ну, не томи, сутенер, а не то придушу!

– Глянь на себя да на меня, – ухмыляется Прохор, но посматривает на дубину в углу коридора, – мы ж здоровяки оба, до ночи биться будем. А ныне – ранний день. Ты откушай с дороги, я тебе кого приведу поласковее.

– Куда прыщ с козлиной бородой пошел баб мять?!

– В двадцать третьем он! – кричит с лестницы на второй этаж Харита. – Меня дожидается!

Громкий гость отталкивает Прохора и проворно взбирается по ступеням, будто танцует. Отворяет двадцать третий и хватает за уши сидящего в одних трусах Аверина, трясет его голову и брызжет слюной:

– Ах вот ты где, помет черепаший! Умудохался за тобой гоняться! Говори, куда барон подевался? Где этот рыжий тараканий ус?!

– Больно! Клим, отпусти! – верещит Аверин и сдается: – В Дальневосток утащился, атаману служить собирается! Правду говорю! В Даурии он, больше и знать ничего не хочу!

Клим отпускает и отряхивается, толкает подоспевшего Прохора и выговаривает ему:

– Возьми кого-нибудь на подмогу за порядком присматривать, а то самолично не справляешься! – И на девчонку смотрит, на платье и умудренное скитаниями личико. – Звать как?

– Хариткой все зовут.

– То греческое имя, благородное. А ты весела и радости полна?

Харите нравится его грубый говор, его зоркий голубой глаз, она краснеет и отвечает:

– Со мной не соскучишься, я частушки знаю. Спеть?

– Приходи вечером в «Яр», что в доме Якушева. Бывала? Ну так заходи, послушаю твои частушки, предложу, быть может, что-то. – И к Прохору: – Сколько козлиная борода оставил монет? Три тысячи? На вот. – Он отсчитывает, взяв из наплечной сумки, банкноты и сообщает Прохору, что сегодня Харита никому больше самогон не наливает. – И вот что, братец, заканчивай свое грязное дельце, коммунизм такое скоро не одобрит.

– Выискался моралист, – щелкает языком Прохор. Тогда Клим схватил его за горло и просит иначе: – Чтобы завтра всех девок разогнал, пес паршивый! Если проверю и не обрадуюсь – вспорю брюхо! Усвоил наказ?!

Прохор кивает и краснеет от удушья, а громадные руки его висят вдоль тулова и не смеют сжаться в кулаки. Клим, ослабив хватку, уходит, а Харитка следует за ним, но тот просит не торопиться и свидеться в «Яре» вечерком, часов в восемь. Харита обещает быть.

– И вот что, – говорит Клим, – нареку тебя Ритой, ну не в Греции же мы, в самом деле! А так выходит, будто харей какой-то обзываю. Бывай, ждать буду. Не придешь – не обижусь!

Двуколки на мостовой как ни бывало, но Клим шагает быстро и знает, куда держать путь. Рита провожает его взглядом и удивляется, какой все-таки громадный издали этот неожиданный человек.

* * *

К нему подходят солдаты в шинелях без погон и просят предъявить документ, удостоверяющий личность. Изучают дотошно, им не нравится его выбритое лицо и надменный лоб.

– Воевал? – спрашивает малец и сплевывает под ноги.

– Там указано, – кивает на трудовой список мужчина.

– Крейт, – говорит второй солдат вязко и придирчиво. – Немец, что ли?

– Под Танненбергом я, быть может, твоего старшего братца за шкирку из-под миномета вытащил, а потом зашивал полдня. Он у тебя немецких кровей?

– Но-но, поговори мне тут! У меня сестра! Русская!

– «Военный врач» там указано. Связывайтесь с начальством, если не верите.

– А чего Крейт? Поменяй! – дает совет солдат. – Стань Кротовым иль Кремневым. Во фамилия! – выставляет указательный палец. – Игорь Кремнев – чем не большевик!

– Пойду я, – отбирает трудовой Игорь фон Крейт и ступает в «Сабраж», где под вечер убраны столы и отмыт пол.

Прохор машет, мол, закрыты – переоценка ценностей! Игорь интересуется судьбой Аверина.

– Дался он вам всем! – сокрушается Прохор, и Игорь спрашивает о других «всех».

Прохор скрытничает, но за пятьсот рублей выдает образ и манеру поведения ворвавшегося в его обитель Клима. Что хотел от Аверина? Неизвестно, не поспел расслышать. Тогда Игорь расстегивает свою линялую болотного цвета шинель и, спустив со стола прибранный стул, садится и просит накормить и дать комнату.

– Рад бы, да не могу: ревизия! – разводит руками Прохор, но приносит самогон, квашеную капусту и картофелину.

Отужинав, Игорь благодарит хозяина и поднимается к Аверину, пробует дверь – не заперта. Постоялец покоится, зашторив заляпанные, в разводах окна. Руки на груди сложены, изо рта вываливается синий язык. Фон Крейт безуспешно ищет у горемыки пульс, зовет Прохора. Тот, явившись, пялится, как истукан, потом причитает и просит Игоря забрать труп и выбросить его в овраг к собакам. Затем кается, что дурные мысли ему нечистый в мозг засунул, и читает «Отче наш».

– Помер не больше часа назад, – сообщает фон Крейт. – Как врач говорю.

– Но никто сюда больше не являлся, – почему-то оправдывается Прохор, и хлопает по своему лбу, и предполагает, что сам преставился.

– Может, и сам. Так, где тот странный человек твоей девке встречу запланировал?

– «Яр», тут пару кварталов проехать – и будет, – сообщает Прохор.

Игорь жмет сутенеру руку и выходит, оставив того хлопотать в одиночестве и решать спор с совестью: идти ли в милицию или избавиться от проблемы втихомолку.

Вечером в ресторане «Яр» играет музыка: гармонисты и гитаристы, голосисто поет усатая пышная баба в парике. Народу вокруг негусто, все бывшие капиталисты, пропивают припрятанное; есть тут и Мельников – печальный друг Риты, у которого коммунисты забрали лавку, оставив лишь старый граммофон и канарейку. Молодая жена Мельникова сбежала в Петроград, и теперь бывший меценат и заядлый игрок в преферанс каждый вечер напивается в зюзю, проклиная революцию и мертвого царя.

Игорь заказывает водки и закуску из хлеба и двух кусков сахара, уплатив целое состояние. Притихнув в засаде, он высматривает того сановитого быка, что взбаламутил потаскуший курятник и вразумил хозяина борделя сочувствовать марксизму. Подобный человек выделится сразу, его угадывать не придется. Но сперва он примечает ситцевое платье, полушубок, снятый с чужого плеча, сапожки заграничного пошиба. Ожидает кого-то, поглядывает по сторонам. Дождавшись, она вскакивает, подает руку, и тот самый бык с «плешивой бородой» пожимает ее ладонь и усаживает за стол. Она-то помышляет, что здоровяк нацелился на ее возраст и красоту, но Игорь видит в этом человеке едкий умысел. Решает вмешаться: влезть нагло, по-мужицки, как если бы речь зашла о его двоюродной сестре, что собралась по малолетству сбежать с первым встречным моряком.

– Прошу без нервов!

Игорь садится третьим за стол и всматривается в голубые глаза Клима. Протягивает руку, тот настороженно пожимает. Рита глядит на незнакомца, ей все мужчины интересны, как экспонаты в музее, но есть особенные, что магнитят, и ей несказанно повезло – так думает Рита: за ее столом в захудалом кафешантане образовываются сразу два таких притяжения, и теперь ее разрывает на части. Игорь ревниво посматривает исподлобья и крутит в пальцах незажженную папиросу.

– Чем привлек вас, товарищ? – спрашивает Клим.

– Жакетик-то продай, а не то в застенки определят, скажут, спер с важного трупа. – И, цокнув, спрашивает: – Аверина знаешь? И я знаю. Мне информация нужна, помоги! Про Зипайло расспрашиваю – куда сбежал?

– Вообрази, что мы с Зипайло приятельствуем, – смеется Клим, – так что ж мне его выдавать?

– А он и мой друг, проведать хочу, – кривит рот Игорь.

– Видали таких друзей! Игорь, значит? Крейт? Служил?

– Штопал больше, – отвечает Игорь и чиркает спичкой о липкую поверхность стола. Усатая баба начинает выть романс, но солдаты в углу заведения ее стопорят и просят что-нибудь народное. Баба шепчется с музыкантами и затягивает «Вдоль по Питерской».

– Вы друзья, что ли? – интересуется Рита.

– В нынешнем бардаке не распознать, кто кому другом или волком приходится, – говорит Клим.

– Тебе Зипайло не товарищ, и мне тоже. Но передать ему послание надобно, почта не справится, тут устно вложить необходимо.

– С вранья-то дружбу зачинать – так себе перспектива, гражданин Игорь Крейт. Но времена темные, понять предостережение я всегда могу. Меня звать Клим Вавилов, будем теперь руку друг дружке жать да обниматься, если на безлюдье свидимся. – Клим гладит бороду и едва заметно проводит большим шершавым пальцем по шраму, что оставил борозду на подбородке. – А прекрасной даме я предлагал побыть хозяйкой в путешествии и вот жду решения.

– Ехать-то далеко? – спрашивает Рита и плотно смыкает губы, ее взгляд растерян.

– На Дальний Восток, милая. Там дикие края, но богатые. Когда предприятие мое выгорит – озолочу. Выкупаешься в шелках и мехах. Слово даю. А слово Клима Вавилова что-то да стоит!

– Не хорохорься, Клим, скажи новому знакомому: куда направляться нужно? Аверин разведчиком ходил при атамане, а тот в Чите засел. Зипайло с ним?

– Чего спрашиваешь, раз все тебе известно?! Дуришь? Спроси сам у Аверина! Ступай к нему в двадцать третий номер да задавай вопросы!

– Не выйдет, – докуривает Игорь и ввинчивает бычок в жестяную банку. – Отошел Аверин в мир иной. Придушил кто-то. Или сам задохнулся, что вряд ли.

– Болван! – рычит Клим и вскакивает, распрямляясь во весь свой громадный рост. – Не трепаться нам нужно, а деру давать!

Вваливаются в «Яр» милиционеры с винтовками, а вместе с ними разудалый капитан и раскрасневшийся напуганный Прохор, который тычет в Клима и второго, что сидит в шинели. Игорь шепчет Рите: «Медленно уходи, а не то загребут». И Рита шмыгает в уборную, а потом к пьяному Мельникову. Капитан приказывает арестовать двоих мужчин, Клим фырчит, но не сопротивляется. Игорь сует в нос милиционеру трудовой листок, тот отмахивается и вяжет подозреваемому руки. Их уводят, и вечер в «Яре» продолжается. Рита грустит, сидя на краешке стула, к ней подходит помятый официант и просит оплатить ужин, который заказал Клим. Рита мчится к выходу и пропадает на улице, смешавшись с темнотой; официант для проформы выходит на воздух и жалостливо вздыхает.

* * *

Их везут на подводе к заброшенному отделению вокзала и заводят внутрь гулкого пустого здания, велят спускаться в подвал и вопросов не задавать. Стемнело; конвоиры высвечивают фонарями хрустящие от битого стекла лестницы и поторапливают.

– Стрелять надумали? – все-таки спрашивает Клим, хлопает по сумке и вспоминает, что его люгер изъяли при обыске.

Остается один капитан и трое милиционеров – еще молодые, но видавшие и смерти, и горести, и с ними-то Климу квитаться совсем не хочется. Но понимает, что придется, иначе не выкрутиться. Игорь молчит, повинуясь тычкам в спину. Плененные встают у стенки. Конвоиры чего-то ждут; капитан шепчется с подопечными и уходит. Клим бросает ему вдогонку:

– Как же суд?! Мы никого не убивали! Доказывай, служака, так положено!

– Рожи у вас холеные, тот вообще немец, – говорит капитан. – Мне расстрелять проще, чем волокиту зачинать. Задний ум подсказывает, что хлебну горюшка от вас, а мне в городе форсмажоры неудобны. Нам белочехов позарез хватило!

– Говорил – сними жакет! – шепчет Игорь. Затем уже орет во все горло: – Братцы, ну положите ружья, ну воевали ж вместе! Я был под Танненбергом, а вы?!

Сверху кричат, затем цокает по ступеням граната и обращается во взрывной хлопок, шарахающий по башке и ужасно слепящий. Но Клим ориентируется, подбирает ружье, выпавшее из рук милиционера, корчившегося на спине. Клим вгоняет патрон и стреляет ему в лицо, потом второму и находит в углу, рядом с дохлыми крысами, третьего. Паренек вот-вот встанет, но еще протирает глаза уцелевшей рукой, другую раскурочило взрывом. Клим перезаряжает и убивает его, забирает люгер, проверяет магазин и ступает наверх.

– Стой! Зачем убивать?! Сбежим – да и все! – кричит ему Игорь.

– Не, братец, то сволочь красная, ее искоренять надо, иначе житья не будет.

– Эсер, что ли?

– Вольный человек, – отвечает Клим и взбирается по ступеням, стреляя из люгера.

Игорь фон Крейт выходит чуть позже, удостоверившись в отсутствии пульса у каждого. Наверху лежит милиционер и окровавленный капитан на животе – Клим стрелял в спину. Теперь он курит и прикладывает к губам тонкую книжицу в черном переплете. Шепчет. Рядом с ним стоит Рита, на ней пальто и грубые сапоги; на голове ее не какая-нибудь шляпка, но вязаная теплая шапка, подбитая свалявшимся мехом.

– Жакет продам, – говорит Клим. – Но сначала тикать надо. Мы в сторону Читы поедем, потом к Маньчжурии. Но поезд нам заказан, искать будут – и найдут. Так что придется окольными. Доберемся до царских офицеров, полегче станет. Ты с нами?

– Убивать-то ты мастак, – мотая головой, сокрушается Игорь. – Куда сейчас двинем?

– На юго-восток, через леса и поля, в деревнях побираться будем. Деньги с каждым днем обесцениваются, так что закупим муки, сахара, спичек и лекарств. Коней из подводы возьмем.

– Их тут две штуки. И те хилые.

– Будет третий. Или тебе дормез подавай, ваше сиятельство? – Клим сплевывает, чешет шрам и продолжает: – Перевели дух? Ну, тогда прыгайте на коня да скачите за город. На юго-востоке будет деревенька Силки, там встретимся часа через три. Бери девку, сажай на лошадь.

– А если тебя схватят? – спрашивает Игорь.

Клим отмахивается, отвязывает коня от подводы и, оседлав, скачет вглубь города. Игорь справляется со второй кобылой и помогает Рите усесться, походя интересуется:

– Где гранату надыбала?

– Все сбережения спустила, у Прохора в загашнике нашлась. Вас выручить хотела. Они ж сюда полгорода свезли, тут гиблое место, призраки так и бродят, – отвечает Рита.

– Ну, боевая, пригодишься, – смеется Игорь и залезает на кобылу позади Риты, и так он ощущает ее ласковый и чуть кисловатый запах, смесь выскобленной с мылом кожи и пота. Покрутив кобылу, Игорь выбирает направление, пришпоривает. Кругом тьма и странные звуки из подворотен, гудит паровоз, вдалеке чадит заводская труба, вываливая в серое небо густой дым.

4

Подобный сон называют липким, но Фома не прочь окунуться глубже и побыть в нем подольше. Проснувшись, он осознал, что страшно замерз – тело вымокло от пота, футболку хоть выжимай. Поднялась температура. Фома переоделся, сменил постельное белье, любезно оставленное горничной в номере, и зажал под мышкой градусник.

Кашлял страшно, от слез покраснели глаза. Градусник показал тридцать семь и пять, ехать поутру невозможно, не осилит. Фома выпил таблетку парацетамола и попытался заснуть, но не смог. Включил телевизор, висевший в углу на кронштейне. Несмотря на простуду и хреновое самочувствие, ему захотелось секса. На «Культуре» мелькали кадры из фильма «Лоуренс Аравийский». Картинка была блеклая, и казалось, что Питер О’Тул щеголяет по снежной пустыне. Фома этот фильм не смотрел и сейчас тоже не собирался, к тому же верблюды его не возбуждали. Менялись каналы – мелькали цветные отблески на светлых обоях, отражения падали на кофейный стеклянный столик. Фома вылез из-под одеяла, по коже побежали мурашки; присел на подоконник, открыл форточку и рассмотрел трассу. Машин не много, но и не мало. Фонари светили тускло, и Фома, как ни щурился, так и не разобрал возраст тех пьяных парней, что шли, обнявшись, по краю тротуара.

Наткнулся наконец на старенький комедийный боевик «Конвоиры»². Середина фильма, и скоро – если память не изменяет – начнется эротическая сцена. Таблетка действовала, и Фому снова прошибал пот. Третьего комплекта белья у него нет, и потому Фома решил потеть, не кутаясь в одеяло, вытираясь жестким полотенцем и всячески обветриваясь. О жене он не вспоминал, зато думал о мемуарах неизвестной женщины, доверившей его деду подробности своей жизни. Их достоверность смущала Фому. Он сомневался, что девочка, жившая во времена Гражданской войны, могла дотянуть до сегодняшнего дня. Если в рассказе ей восемнадцать, то сейчас не меньше ста двадцати. Или они на пару с дедом сочиняли роман? Такого сюрприза от старика ждать не приходилось – не в его правилах: художку не уважал, только научные работы. Толстого и Достоевского знал, но хмыкал, когда их упоминали, а потом сообщал, что от смотрителей в метро пользы больше, чем от паршивых классиков. С дедом, разумеется, в спор не вступали, потому что он мог огреть утюгом, как случилось однажды, когда Фома заявил, что собрался изучать историю. Но вскоре передумал и очутился на экономическом факультете. Впрочем, с финансами он так и не поладил.

«Конвоиры» приближались к заветной сцене, но Фому потянуло в сон. Вдруг телик погас, и Фома проверил светильник – без тока. Фома вытерся полотенцем и приготовился провалиться в очередной сон, каким бы он ни был. Почти двадцать лет его преследовал один и тот же кошмар: сгорающая машина, ржущие от страха кони и полная безразличная луна. За стенкой послышалось какое-то шуршание. Слов Фома не различал, понадеявшись, что будет засыпать под чей-то бурный секс, но там стихли. Фома заснул и видел сны, но наутро вспоминать их не захотел.

5

На завтрак Фома съел омлет, запив его растворимым кофе. Простуда ушла, но оставила слабость. Рядом с ним обсасывал подгорелый тост беззубый старик в модной кепке. Он наклонил голову, пытаясь откусить, и кепка упала в тарелку с вареньем. Старикан отряхнул вещь так, будто она была в песке, а не в липком джеме, и снова нацепил на голову. К нему подсела улыбчивая девушка, вероятно внучка. Фома подслушивал, потому что она рассказывала о сказочном крае, где старику будет не одиноко. Назвала пансионат «Рябово», и Фома понял, что там-то он вчера и побывал. Старикан дожевал тост и соскреб ножом остатки варенья. На его кепке застыло клубничное пятно. Дедок кивнул, дав понять, что согласен.

В столовую ввалился мужчина: абсолютно безволосый и чересчур бледный. На шее его змеились обрывки татуировок. Фома не сразу его узнал и, когда определил в незнакомце старинного друга, вскочил и раскинул руки. Они сердечно обнялись.

– Прикатил и даже не позвонил! Вот говнюк! – сказал татуированный.

– Тиктак, ты чего такой бледный?!

– Я ж упырь, забыл, что ли?!

Они заржали и поспешно вышли.

Дед фыркнул и взглянул на девушку в последний раз перед тем, как допить свой цикорий и свалиться между столами с ишемическим ударом.

Тиктак рулил древней «субару», на отдраенной приборке которой можно было запросто разглядеть свое отражение. Тиктак лыбился и молчал, разгоняя движок.

– Как нашел меня? – спросил Фома.

– Марина доложила. Деда нет, и хату продали. Друганов у тебя тут только я. Значит, в гостишке. А выбор у нас небольшой.

– Ну, чисто Пуаро, – усмехнулся Фома и спросил: – Бабу завел? Тачка блестит.

– Не, для Юляши марафет.

– Часто видитесь?

– Марина не запрещает. Освобождаюсь – и забираю дочурку к себе. Ей девять – лучший возраст. Сообразительная, знаешь.

– Учится на отлично?

– Тройки по математике. Но мы подтянем.

Вышли у бывшего кинотеатра «Октябрь», классицистического здания с белыми колоннами, испещренными трещинами. Вывеска переменилась, превратившись в неоновый проспект с комичной надписью «KFC», что означало «Kostugay Fight Club». На входе топтались несколько верзил, приветственно кивнувших Тиктаку.

В фойе духота, а в зале теперь установлен ринг с бортами из прессованного сена. От ринга концентрическими кругами расходились ряды кресел, удобных на вид. Над ареной завис огромный монитор, а в углах бездельничали унылые прожекторы. Белое полотно, на котором лет сорок назад крутили «Неуловимых мстителей», задернуто багровыми драповыми тканями.

Тиктак позвал друга за стол, принес содовую и попросил у официантки что-нибудь перекусить.

– Чье королевство? – спросил Фома, осматриваясь.

– Болтают, что Дафур у столичных выкупил.

– Все сцепиться с ним хочешь?

Тиктак кивнул, хлебнул содовой и воззрился на Фому с подспудной тревогой. Спросил:

– Размышляю вот, раскрываться или нет? Но сначала скажи – как поживаешь? Женился?

– Есть такое, – признался Фома.

– И на свадьбу не позвал. Подлец!

– Узким кругом отмечали.

– Фотки в интернете видел. Жена ничего у тебя, красивая. Как зовут? Милана? Красивое имя, восточное.

– Цыганское – хочешь сказать?! Видишь, это карма! – усмехнулся Фома.

Официантка принесла тарелки с куриными сэндвичами и картошкой фри.

– Бляха, опять за старое! Выяснили же, что ты не при делах!

– Так точно, – кивнул Фома. – Только отец так и не поверил и пошел на принцип. Суд ему – одно. А батя, родной, мать его, человек, – другое!

– Винит тебя?

– Предал анафеме, отрекся! Нет у него больше сына. Общаемся по факту и по праздникам.

– Я своего папаню вообще не знаю, – сказал Тиктак. – Мамка сочиняла, что его отправили на Луну вместе с Гагариным.

– Помню. И там ему марсиане выдали новую жену и сделали своим королем.

– А я мелкий никак понять не мог, откуда, бляха, на Луне марсиане взялись?!

Они посмеялись. И после паузы Тиктак спросил:

– На фига женился-то? От большой любви?

– У нее дядька был шишкой в правительстве, мог устроить. Но его сшиб инфаркт. А у нас ипотека, кредиты. Мне от дедовской хаты пара сотен перепала – на ржавый «логан» только и хватило.

– За расчетом погнался – и пропустил хук в челюсть! – назидательно сказал Тиктак и, будто дирижер палочкой, поводил по воздуху недоеденным сэндвичем. – Грустный ты, а я тебя рассмешу. Хочешь?

Фома кивнул.

– Бегаю я, как обычно, в лесу, утро – туман, вокруг ни души. И – фигак, в пруду, том, что около неприведикамня, кто-то плавает. Сам знаешь, там места-то глухие, в воде змеи, грязь, никто там не купается. Я спрятался за деревом и наблюдаю. Волк плывет – натурально, как псина. Но крепкая, здоровая такая и седая, старость или что – не знаю. Отвлекаюсь я, значит, на телефон – пришло уведомление – и гляжу снова, а там из воды худущий высоченный белый человек выходит. В смысле, кожа у него как мел. И волков след простыл. Понял, к чему я?! И этот мужик отряхивается, точно собака, и шагает в лесную глушь. Я офигел и дал оттуда деру. Не знаю, может, экстремал какой, но волчара-то куда подевался? Говорю, в лесу нашем оборотень завелся.

– Что делать будешь? – спросил Фома серьезно.

– Поймать бы. Но позже, завтра дерусь.

– С кем?

– Чушок один. Ван Гог. Ему ухо оторвали, теперь понтуется.

– Я-то чем помогу? В смысле, с оборотнем твоим?

– Вдвоем оно сподручнее как-то, нет? – пожал плечами Тиктак и доел сэндвич.

Фома кивнул и призадумался. Ответил, что останется в гостинице и посмотрит бой Тиктака.

– Поставить можешь, у нас тотализатор есть, – сообщил Тиктак и глянул через перила вниз на будку, что была и кассой, и бухгалтерией одновременно. – Коэффициент два к пяти, но поднять на пиво запросто.

– Сколько ставить?

– Не дрейфь, – заверил Тиктак, – этого безухого прыща я размотаю на раз-два, тиктак – и в дамки! – Он белозубо улыбался, дантист был у него что надо.

– Тима, ты уверен или бахвалишься? – Тиктак все-таки был Тимофеем Табачуком, но редко кто напоминал ему об этом. «Тима справится, Тима не из выпендрежников!»

Официантка забрала пустую посуду и заявила, что Тиктак победил в пяти последних боях. Что безухий не самый грозный соперник, но Тимоша их не недооценивает. Фома признался, что готов профукать пару тысяч, и вдруг спросил:

– Как там Света Поливанова поживает? Замужем, не в курсе?

Свету Поливанову он знал много лет, они встречались, когда учились в универе. После университета вроде бы разбежались, но как-то неуверенно. Света пыталась зацепиться в большом городе, но не срослось, и она вернулась в Костугай. Виделись Света с Фомой нечасто, но каждый раз бурно: ругались, трахались, ревели. У них была хрупкая любовь, как елочная игрушка; порыв ветра – и все вдребезги.

Отмолчавшись, Тиктак сказал, что два года назад Света умерла от сучьего ковида. Попала на ИВЛ, но не справилась. Задохнулась. Неужто никто не сообщил?

– На похоронах был? Где она лежит? – спросил потускневший Фома.

– Мы с ней редко общались. У нее сестра младшая. Наверняка она знает.

6

Фома ночевал в гостинице, оплатил еще двое суток по кредитке, забрал со стоянки машину и позвонил жене. «Да, милый. Я в тренажерке. Ну? Когда обратно?» – «Слушай, тут такое… в общем, дело есть… Я побуду еще немного». – «Чего?! А я как?! Важное что-то? По работе?» – «Точно. Надо бы дождаться одного человека, он директор компании». – «Начну ремонт. – Она споткнулась на беговой дорожке и выругалась, добавив, что еще чуть-чуть, и точно бы разбила нос. – Начну без тебя. Руки чешутся. Не пропадай там. Целую». – «И я тебя. Пока». Фома выдохнул так, будто отпросился у матери на выходные в поход. Собрался вбить в навигаторе адрес Светы, но не вспомнил. Придется плутать по памяти.

Дом Поливановых Фома нашел быстро, проехав вхолостую всего пару улочек кооператива. Буро-багровое строение с покатой крышей ограждалось прозрачным клетчатым заборчиком, во дворе торчала будка, и рядом с ней спала привязанная овчарка. На покатой крыше вместо флюгера вертелся космонавт. День был безветренный, и космонавт замер, устремляя взгляд куда-то на восток. Фома вдавливал звонок и уже решил, что ему не откроют. Зад машины выглядывал из-под навеса, облепленного плющом, и Фома предположил, что внутри все же кто-то есть. Оживилась кавказская овчарка, осмотрела Фому и зевнула; ей досаждало вылезшее из-за облаков солнце. Скрипнула входная дверь, вышла растрепанная темноволосая девушка. Ее футболка измялась, а бордовые спортивки растянуты на два размера. Девушка поправила круглые очки в красной оправе и уставилась на незваного гостя, призывая жестом собаку не дергаться.

– Тебе чего? – спросила она.

– Привет. Та ли ты девочка, что собирала ядовитые грибы и голосила, когда взрослые выбрасывали твои старания в мусорное ведро? Без бороды, может, да с вьющимися волосами и узнала бы? Или линзы ни к черту?

– Ты мои линзы не трожь, утырок! Собаку спущу!

– Герда лет сто как помереть уж должна, а все стережет, – улыбнулся Фома.

– Бессонов?! Бес, сволота! Как же ты раздобрел, блин! Заходи, чего стоишь! – Она открыла ворота и впустила старого знакомого. – Чай, кофе? Ты на машине? Коньяк есть.

Герда проводила их ленивым взглядом и уложила голову на лапы. Облизнулась. Приближалось время обеда.

В гостиную они не пошли. Полина бегло бросила, что приходил клининг и отдраил там все мама не горюй. Больше она туда не суется. Диваны и кресла закрыла целлофаном, как и широкий резной стол со стульями. Пользуется она только кухней и своей комнатой на втором этаже – там много солнца и легче дышится.

– После смерти Светы мне здесь неуютно, – сказала Полина. – Ты, кстати, чего на похороны не явился? У вас же любовь-морковь была, пока ты не чокнулся и не послал все к чертовой матери.

Фома не ответил.

Они уселись на кухонных стульях, плотно обхватывающих спину. Было довольно удобно, и Фома подумал, что неплохо бы обзавестись такими же. Спустя секунду он вспомнил, что Милана уже заказала авторские стулья по бешеной цене.

Полина разливала по чашкам чай:

– Света мучилась страшно! Я тоже отболела: повалялась с температуркой, нюх потеряла, слабость сшибала жуткая. Знаешь, после ковида я как будто головой трахнулась. Мозги набекрень. И Светина смерть еще. В общем, жизнь резко изменилась. Как говорится, существовать – значит изменяться, изменяться – значит взрослеть, а взрослеть – значит бесконечно создавать себя. Бергсон херни не скажет.

– Я не знаю, кто такой Бергсон, – признался Фома.

– А мог бы просто кивнуть и сменить тему. Теперь я думаю, что ты тупое, неотесанное быдло без целей, надежд и мечты. – Полина улыбалась и хлебала чай из большой кружки с изображением Дарта Вейдера. Она сидела на стуле, поджав одну ногу и обнимая колено второй.

– И кто он такой, этот Бресон?

– Брессон – это французский динозавр. Он снимал скучные фильмы про священников, браконьеров и партизан. А Бергсон – это философ, ставивший жизнь выше всего на свете, выше духа и выше материи. Жизнь возводится в неприкосновенный Абсолют, и она есть Космос, точнее, его часть. Но я не про Гагарина, тут понятие более широкое.

– Ничего не понятно.

– Всегда мне это нравилось в тебе, бес, – она подковырнула ножом горячий хлеб из тостера, намазала его маслом – оно сразу начало таять – и уложила несколько кусков колбасы. – Подкупало, что не стыдишься быть идиотом. Завидная черта. Дурацкая в плане самопрезентации, конечно, но искренняя.

– Не зови меня бесом. Звучит по-детски, как в дурацком фильме каком-то.

– Ты будто потух, – проигнорировав просьбу, заметила Полина. – Неужели так начинают стареть?

– У нас шесть лет разницы, не преувеличивай. – И после некоторой паузы он спросил, где похоронена Света.

>>>

Пока Полина выгоняла из-под навеса свой «Крайслер 300», у крыльца материализовался человек, Фоме уже знакомый. На сей раз он был не в трусах, а в джинсах, но плащ так же расстегнут и болтался, как на вешалке. Аркаша харкнул и позвал Полину, причем окликнул по-хозяйски, деловито: «Поля, ведьмочка моя, куда ты намылилась?!»

Полина заперла ворота и схватила Аркашу за волосы. Он взвыл и припал на колено. Поля чмокнула свою ладонь и приложила ее к Аркашиному лбу: «Иди с миром, полудурок. И приходи только тогда, когда я тебя позову!» Аркаша как бы кивнул, и Полина выпустила его. Тявкнула Герда, но тут же успокоилась. Вскоре «крайслер» уехал, и Аркаша поднялся на обе ноги, отряхнулся и швырнул в овчарку мелкий камушек, скорее от обиды, чем со злости.

Под припекающим солнцем сохли свежие кресты, пестрели пластмассовые цветы на могилах, которых было не счесть. Полина встала у холмика, заваленного фальшивыми гвоздиками. Улыбаясь, с мраморного памятника на них смотрела Поливанова Светлана. Фома закашлял, но унял приступ и утер выступившие слезы.

– Почему все-таки на похороны не приехал? Струсил? – спросила Полина.

– Я не знал. Только вчера Тиктак просветил.

Они простояли так минут десять, ничего не говоря. Солнце жарило в спину, Фома вспотел, устал и рассердился, но на что или кого именно – так и не понял. Полина переминалась поблизости и не торопила. Фома не вспоминал об их со Светой отношениях: сексе, мечтах, ссорах. Почему-то он обдумывал мемуары Харитки. Фантазия его разыгралась, он додумывал ее историю. Харитка уехала с тем бравым разбойником, но куда? И вышло у них что-нибудь или нет? Быть может, ее усатого красавца зарубили шашкой в какой-нибудь пьянке? А бедную девчонку отдали красным? Или в бордель? Света по-прежнему улыбалась Фоме. Еще не меньше века она будет улыбаться каждому встречному. Завибрировал телефон – сообщение от Тиктака. «Бой назначен. 20:30. И не забудь поставить – отобьется».

– Ну что, пошли? – ожила Полина.

– Стыдно, но почему-то я не скорблю, – сказал Фома.

– Потому что у тебя другая баба. С кем трахаешься – та к сердцу и ближе!

В машине Полина рассказала о второй сестре, с которой ей не довелось встретиться, потому что та умерла раньше ее рождения.

– Ирина. О ней маманя вспоминала редко. Честно говоря, даже фоток не осталось. Словно Ира стала фамильным проклятием. У нее был рак мозга. У ребенка, блин!

– Жесть какая-то, – ляпнул Фома и осекся, но Полина спросила: – В смысле?

Пришлось объясняться.

– Семейство ваше: Ирина, Света, мама, батек – никого больше нет. Ты, выходит, одна осталась.

Полина поморщилась. Да, она последняя Поливанова. И новых членов фамилии, судя по всему, не предвидится, не предвидится.

За поворотом, вынырнув из-за соснового бора, возникли высокий забор и распахнутые ворота с вывеской «Их засаг хууль». Тут же мелким шрифтом перевод: «Закон великой власти». На въезде топтались вооруженные боевики; черепа этих смуглых мерценариев были выскоблены, на грудь спадали нечесаные бороды. Поля показала паспорт, объяснила, что она фотограф и завтра будет снимать свадьбу молодоженов. Наемники кивали и ухмылялись, потом проверили багажник с фотооборудованием и пропустили.

– Секта Дафура? – шепотом спросил Фома. – Не хило разросся его тщедушный хуторок!

– Хуторок! Ха-ха! Сомон-Ясак, вообще-то. Отдельная административная единица! Так что будь вежливым, бес. – Она запнулась и спешно добавила: – Сорри! Просто помалкивай и прекрати на всех таращиться.

– Зачем мы сюда притащились, если свадьба у тебя завтра?

– Надо кое-какие мелочи обсудить, но по телефону неудобно. Фотки с примерами показать. – Она припарковалась. – Я профессионал. Причем недешевый. Хватит ныть, я мигом.

>>>

Поселок Сомон-Ясак зачинался на остатках леспромхоза, землю которого выкупил Дафур. Все постройки и коммуникации тоже вошли в лот, так что на первых порах было где разместиться. Дафур организовал совет из шестерых уважаемых в городе и, что важнее, самом поселке людей. Каждый из них занимался направлением, способствовавшим процветанию Сомона. Вливались сюда и восточные инвестиции, Сомон-Ясак выигрывал международные гранты и разрастался, забирая новые земли.

В поселке протекала речушка, из нее пил местный скот. Фермеры разбили плантации на земле, занимаемой раньше лесами. В центре поселка без постамента возвышался гранитный, выкрашенный в черную краску памятник азиатскому воину – жестокому, но справедливому хуну³ в овечьей шубе. На окраинах поселка пустовали два субургана⁴, нужные, скорее, для привлечения паназиатского капитала. В Сомон-Ясаке выстроили современную школу, детский сад и Дом творчества. Наладили солнечные батареи и небольшую торфяную котельную. Торф добывался свеженьким заводом, собранным за месяц на цыганских болотах; Дафур отнял землю у тамошних баронов. Наконец, всего пару лет назад Сомон-Ясак осмелился связаться с военными и попросил арендовать законсервированную военную часть, наблюдавшую тридцать лет назад за притихшим небом. Спустя год волокиты Дафур получил разрешение и освоил забытые просторы, приспособив их под склады для зерна и овощей, выращиваемых в теплицах поселка.

Дафур не пускал в свою вотчину сетевиков, доверив торговлю местным; так в поселке появились цирюльни и швальни, скорняки и торговые лавки. На берегу пыхтела гидростанция; пристань встречала и провожала рыболовецкие судна, промышлявшие не только на Выкше, но и в притоках и на озерах. В больницах трудились лучшие врачи региона, переметнувшиеся сюда из-за климата и солидной зарплаты. Выстроенный Дафуром Город Солнца обходился без пятен и множился, насчитывая уже две с половиной тысячи душ, что составляло примерно три с половиной процента от населения Костугая. Омрачали Дафура только две вещи: невозможность дальнейшей экспансии и вытекавшая отсюда затянувшаяся грызня с крепостью соседнего берега, где правили братья Заруцкие.

>>>

Полина попросила подождать и нырнула в юрту, украшенную на вершине красным флажком, слабо трепыхавшимся на ветру. Потом Фома узнает, что это жилище невесты. Пока он коротал время, к нему подкрался горбатый паренек и врезал ногой по заднице. Врезал не сильно, но от испуга Фома вскрикнул и озверел. Горбатый дико заржал и ломанулся в проем между жилищами, оборачиваясь на Фому, пустившегося в погоню. Они петляли и оббегали гулявших кур, пока горбатый не споткнулся о выпирающий из земли корень и не угодил мордой в лужу. Фома, потный и злой, приложил его носком туфли, горбун взвизгнул. Фома лупил его и не замечал обступивших их людей, как и квадратного кряжистого мужчину, пробравшегося сквозь толпу и оттолкнувшего обидчика от болезного коротышки.

– Чего творишь, скотина?! – крикнул мужчина; черная мантия его развевалась, как плащ.

Фома вышел из транса и осмотрелся. Поняв, что натворил, он куце извинился и помог горбуну подняться. Тот хихикал и потешался, даже не отряхнулся от грязи, протер лишь глазенки и был таков.

К Фоме подбежала Полина, сомоновцы вяло разбрелись по своим делам. Дафур ждал объяснений, безмолвие затягивалось. Ворота Сомон-Ясака встретили нового гостя – сине-белый УАЗ с проблесковыми огнями, но без сигналов. Дафур отмахнулся от Фомы и направился к полиции.

– Что ты тут устроил, дебил?! – зашипела Полина.

– Горбатый урод меня пнул.

– Местный сумасшедший, на него всем похер!

– Мне-то откуда знать?!

– И сразу ногами херачить! Ты в своем уме?!

Не ответив, Фома посмотрел в спину уходящего мужчины. Спросил:

– Дафур, что ли?

– Что ли, придурок, – фыркнула Полина и поволокла Фому за собой, как мамаша тащит нашкодившего школьника.

Дафур и полицейский спорили, Фома на них почти не смотрел. Но тут капитан полиции заметил его и, перебив Дафура, крикнул: «Эй, Фома! Ты, что ли?!» Извинившись, капитан резво обогнул колодец и сердечно обнял Фому. «Тема Дюков! Ты растолстел, брат!» – сказал Фома, обрадовавшись. «А-а, всё бабы виноваты. Раскормили! Какими судьбами у нас?» – «Ты на службе? Не отвлекаю?» – «Черт. – Он призадумался, посмотрел на Дафура, к которому присоединилась странная женщина, укутанная в фиолетовый палантин. – Вообще-то, тут работенка, да. Но ты подожди меня, а? Чутка совсем, я тут быстро». – «Даже не знаю». – «Я знаю. Сегодня у Тиктака бой. Виделся с ним? Ну конечно, вы ж не разлей вода. Короче, закончу дела, и поедем в клуб. Бахнем вискарика, поболеем за друга». – Артем Дюков хохотал и хлопал Фому по плечу. Светлые кудри прилипли к потному лбу, и Артем нервически промачивал его носовым платком. «Убили кого?» – мотнул Фома в сторону терявшего терпение Дафура. «Ш-ш, потом расскажу. Ну что, ждешь?» Фома попытался найти взглядом Полину, но не вышло. Ушла, решил он, и согласился подождать друга.

– Кто-то скот травит, – сообщил Артем, пока они выезжали на его служебном «патриоте» из поселка. – И вообще-то, я следак, а не опер и на такую ерунду бы никогда не дернулся. Но тут два человека откинулись, трагедия. Пришлось брать тачку и мчать к его святейшеству Дафуру. Видал, чего они отгрохали? Городище целый, какие-то Врата Эдема! – Он посмеялся и сменил тему: – Чего в Костугай-то прикатил? Соскучился по местам юности?

– По работе приехал. – И снова в нем проснулся навязчивый кашель.

– Бронхит? Пастилочку дать? – предложил Дюков.

– Лучше пулю в лоб, – без тени иронии попросил Фома.

– Пули у нас подотчетные, брат, – и, подождав, когда другу полегчает, продолжил: – разборки, короче. У Дафура и Заруцких. Заруцкие на Сермяжках себе ферму отгрохали, картошку выращивают, морковку и травку всякую. Я уж не суюсь, мне геморрой противопоказан. Что растят – то на нужды пансионата стариковского отдают. В общем, Дафур предъявляет права на острова, твердит, мол, купил его вместе с леспромхозовской землей, документы в нос тычет. В суде, правда, в подлинности бумажек сомневаются. Дафур и пакостит, братья Заруцкие отвечают. Но до смертного греха еще не доходило. В этот раз придется запариться.

Фома задал мучивший его последний час вопрос:

– Тём, скажи, откуда у Дафура власть и бабки?

– А хрен его знает! – крикнул Артем, припарковался напротив клуба и закурил. – Видал женщину рядом с Дафуром? Лысая и страшная такая. Она у него вроде шаманки, будущее видит. Говорят, она подсказывает, где деньги найти, куда вложить и что купить. Местность эту для поселка тоже она насоветовала. Ванга эта уверена, что травит скот Аркадий Заруцкий, и бормочет что-то про длинную цепь и заговор. Ну, понял? Сумасшедшая! Правда, Дафур так не думает, в рот смотрит и к шепоту прислушивается. Веришь в мистику? И я не верю. Пошли бухать!

В клубе громыхала музыка, стелился запрещенный кальянный туман. Фома поставил пять тысяч на Тиктака, и они с Дюковым устроились на балконе. Вид на арену открывался идеальный. Под яркими софитами желтели стога сена, вокруг них толпились предвкушавшие представление зрители. Тема тараторил про тренды, про UFC и моду на бои без правил. Раньше пацаны мечтали стать футболистами, играть за «Реал», сокрушался Дюков. А теперь дерутся и борются, им не дает покоя слава Хабиба и Коннора. Фома назвал Порье и Адесанью, и Дюков закивал, соглашаясь, но заметил, что эти бойцы хоть и великие, но мальчишки замечают только то, что блестит. И тут он вспомнил несколько вызовов на подростковые драки, один паренек даже погиб – сердце остановилось после броска через бедро. Убийца – недалекий прыщавый болван – нынче мотает срок в колонии для несовершеннолетних.

Соперник Тиктака выглядел устрашающе: коренастый, безухий и злобный. Но ему хватило трех пропущенных джебов, чтобы уйти в нокдаун. Во втором раунде Тиктак завершил бой, нокаутировав лже Ван Гога мощным апперкотом. Фоме выдали выигрыш, и часть пришлась на инвестиции в крепкий алкоголь – парни отмечали победу и спонтанную встречу.

Их завлекали две надушенные люксовым парфюмом проститутки. Фома сглотнул, по его телу прошла дрожь, возникла легкая эрекция. Но Артем грубо их прогнал и попросил больше не соваться.

– Прикиньте, у меня маньяк завелся, – весело сказал Артем. – Два трупа. Оба – бомжи какие-то. Но бомжи на редкость здоровые. Одного нашли неделю назад. Второй позавчера всплыл. Буквально, бляха, из Выкши выловили недалеко от «Комналуна».

– С фига ли маньяк-то сразу?! – спросил Фома.

– Почерк, бляха! Сам посуди: бомжи, одного возраста – примерно сорок – сорок пять, здоровое бычье. Чудеса.

– Чего ты к их здоровью прицепился? – возмутился Тиктак.

– Это не я, это патологоанатомы. Вскрыли и охерели! Только вот не все органы на месте были. – Артем сделал театральную паузу, выпил и продолжил: – У обоих причем. Первый – без селезенки. Второй – без печени.

– Оборотень! Та сволочь лесная! Помнишь, я тебе рассказывал?! – спросил Тиктак.

– Ага. Удавила, вырвала органы, потом аккуратненько зашила и в речку бросила? Какой щепетильный у тебя оборотень получается! Нет, братец, тут человек орудовал, причем умелый и наглый.

– Следствие зашло в тупик? – съязвил Фома.

– Тупик – это птица такая, видал? Твоя рожа на нее похожа. – Они посмеялись, и тогда Артем ни с того ни сего сказал: – Дафур помнит, как ты его родственничка спалил. Знаю, что ты там ни при чем, но вождь босоногих думает иначе. Интересовался сегодня – ты это был в поселке или он обознался. Я посоветовал ему жить сегодняшним днем и мечтать о светлом будущем. Но ты имей в виду, братец.

Троица курила на крыльце клуба: Фома ловил запах сигарет и поскуливал, Тиктак был к табаку равнодушен, зато Артем смолил от души, футболя пустую банку из-под пива. Рядом с ними образовалась компания из шести недовольных и агрессивных парней, разодетых в худи и поигрывавших цепями. Парни городили, что центр – их территория и за проход нужно платить. Дюков, сдерживая смех, тыкал пальцем на свои погоны, но пацаны игнорировали послание. Тогда Тиктак оттеснил капитана полиции и скрутил заднее сальто, встав на ноги. И спросил: кто может так же? Зазвенели цепи и встревоженные голоса. Тиктак полез в карман спортивной сумки и вытащил потертую Библию. Вытянув ее, как крест перед вурдалаком, он заговорил нараспев: «Если Иисус способен воскресить, то и умертвить способен. И не убоится Иисус никого из смертных, никого из властных и мздоимцев! Нет предела для Иисусовых чудес и стараний! Как и для страданий, какими бы трудными они не были! И только одного боится Иисус – демона из реки Ахерон, что восстал и ныне бродит по миру, собирая души и зубы грешников. Иисус знал, как отличить злой дух! Но демон был хитрее и, когда ему грозила кара Божья, оборачивался задним манером и становился всесильным и невидимым!» Он замолк, и один из парней замахнулся на него цепью, но Тиктак поднырнул под его руку, выбил оружие и ладонью припечатал по носу так, что хлынула кровь. Другие переглянулись. Тиктак закончил тираду: «И стал демон человеком». Парни пошептались и попятились, растворяясь в ночи. Промчалась с шумом пожарная машина. Вдалеке именинники запускали сиротливые фейерверки. Фома и Дюков хохотали вместе с охранниками клуба, вышедшими перекурить. Тиктак убрал Библию и тоже посмеялся. «Что это было, Тима?!» – спросил Фома. «Ничего особенного, – усмехнулся Тима, – Евангелие от Тик-така. Хватит ржать, вызывай такси». Фома хотел остаться в гостинице, и располагалась она неподалеку, поэтому он решил пойти пешком. Дюков сел за руль, предложил Тиктаку подвезти его, но тот отказался, заметив, что товарищ капитан вдрабадан. Дюков отмахнулся, поманил пальцем знакомую проститутку, посовещался с ней и кивнул в салон служебного «патриота», предлагая совместное продолжение пятничного вечера.

7

Фоме звонил суровый человек: «Фома Бессонов? Меня зовут Константин. Тебе нужно сегодня съездить в пансионат „Рябово“! Возьми тетради с записями, которые вел дед. Я приеду через час». – «Зачем? И кто вы?» – «Тебя хочет видеть Рита Евгеньевна, фамилия ее Раум, но, возможно, ты читал записи и там она Сапрыкина». – «Реально?! Она жива?» – «Жива и хочет с тобой говорить. Будь готов через час». – «Я живу в гостинице…» – «„Березка“, знаю я», – гавкнул в трубку и оборвал вызов Константин.

В пансионат его отвез Заруцкий-старший, тот самый псевдопоп, внушавший грешным старушкам про милость неведомого мангыса. Весь путь он молчал и хмурился, с недоверием поглядывая на пассажира.

Расположились они в просторной гостиной на втором этаже пансионата; в углах устроены два камина, обрамленные малахитом, на потолке лепнина. Стены выкрашены в светло-зеленый, цвет умиротворяющий, такой, должно быть, используют в психлечебницах. Фома сел на неудобный стул, стоявший напротив широкого кресла, в котором восседала Рита Евгеньевна Раум. Она была одета в черное платье, на плечи наброшен оранжевый шарф; платиновые волосы аккуратно убраны в хвост, открывая величественное лицо. Костя, которого все называли Христофор, исчез: поцеловал Рите сморщенную тыльную сторону ладони и был таков. Рита долго всматривалась слепыми глазами в гостя. Фома вспомнил ее – пару дней назад в парке пансионата она прошла мимо и пожелала ему вылечиться ихором.

Спрашивать о сути встречи он не торопился, просто ждал первого хода с ее стороны.

– Вот что, – сказала Рита твердо. – Борис был человеком надежным. Он согласился помогать мне с воспоминаниями, и мы что-то написали. Но это лишь часть. Мне же хочется рассказать все. Борис умер, и я очень горевала: такого собеседника еще поискать. Ты любил своего деда?

– Я не был на его похоронах, а на деньги с проданной квартиры купил вонючий драндулет, – ответил вдруг Фома и продолжил: – Дед научил меня водить и рыбачить, благодаря ему я полюбил историю, но почему-то не стал поступать на исторический и теперь страшно жалею.

– Говорлив, – заключила Рита.

– Совсем нет! – возразил Фома. – Скромный, даже робкий. Я не болтаю попусту. Сейчас вырвалось что-то. Сам не пойму, зачем так распустился.

– Счастлив в браке?

– Женился по расчету, но просчитался, – сказал Фома.

– И с работой не задалось?

– Что я тут делаю вообще?! Нужны дедовские тетради? Забирайте!

– Ты заменишь деда. Встречаемся каждый день, кроме пятницы и выходных. Христофор иногда будет просматривать, что ты там намалевал. Почерк у тебя сносный или как курица лапой?

– Ноутбук сгодится? Я быстро печатаю, – пробубнил Фома, но приготовился отказаться.

– Сойдет. Только храни копии, если пропадет – ты потеряешь работу.

– За работу платят, – сказал Фома и поднялся с неудобного стула.

Рита приподняла голову, почуяв, что гость встал, и жестом усадила его обратно. Фома подчинился.

– Плата будет. Ты поселишься в моей квартире на Соловьином Ручье. И второе – станешь получать пятьдесят тысяч еженедельно. Исчезнут записи – прощай, синекура!

Фома не знал, что такое синекура, но перспектива легких денег его охмелила.

– Пожмем руки, – сказала Рита и протянула кисть, тонкую, словно птичья лапка, – и на том подтвердим наш контракт.

Фома колебался, но все-таки ответил. Рита кивнула и пожелала начать завтра в два часа дня. Время встречи всегда будет одно и то же. Если Рите изменит здоровье, Фому предупредят.

– Разрешите вопрос, – сказал Фома перед уходом. Рита кивком дала ему разрешение. – Зачем вам мемуары? Вы же не актриса, не политик или популярная певица.

– Откуда ты знаешь? – спросила Рита и добавила: – Просто делай свою работу и не изрекай глупостей. Сверх этого я от тебя ничего не требую.

– Еще вопрос. Деду вы платили? В чем подвох вообще?! Почему я?

– Борис отказался от денег. Подвоха нет, но работа непростая. – Она взяла короткую паузу, и Фома закашлялся. Рита продолжила, перебивая проявление его недуга: – Побудь в Костугае, передохни. Ихор спасет тебя, да только его заслужить нужно. Я буду наблюдать и затем решу.

Успокоив приступ, Фома спросил:

– Что такое ихор?

– Бальзам лечебный. – Вдруг каркнула: – Уходи! Завтра, все завтра!

Константин Христофор Заруцкий ждал его внизу. Предложил подвезти до города, и Фома согласился. По радио играл старый русский рок. Фома не сдержался и все-таки спросил: «Почему вас называют Христофором?» – «После автокатастрофы я крестился и получил божье имя Христофор». – «Вы священник?» – «Не совсем». – «Я слышал вашу проповедь. Такому ведь не учат в семинариях?» Христофор нашелся и ответил, что вера и религия – вещи разные, что многим нужно прощение и все в таком духе. Высадив Фому возле гостиницы, Христофор вручил ему ключи от квартиры, записку с адресом и напоследок сообщил, что к Рите Евгеньевне придется добираться самому.

>>>

Раньше дрались с цыганскими пацанами, Фома нередко получал фингалы и однажды сломал зуб. Цыганские всегда огребали, но возвращались. Вражда длилась и грубела, но причин ее никто назвать не мог. Иногда Фоме казалось, что все они играют в какую-то старую игру, чьи правила забыты и потеряны, а новые никак не выдумываются. В игре рдели задор и боль.

Однажды игры закончились.

Кучерявый семнадцатилетний Бахти задирался, а во время танцев стал подкатывать к Свете. С ним не связывались – болтали, что сам барон его крестный и всячески того опекает. Барон служил в Афгане и Чечне, но чем он там занимался – никто не знал. Поэтому в героизм приходилось верить на слово. И Бахти прослыл главным слушателем и транслятором историй барона. В плату за лояльность барон снабдил Бахти баклажановой «шахой» и допотопным «макаровым». Оружие Бахти вынимал из кобуры регулярно, раздражая вспыльчивых пацанов.

Тогда Фома круто заболел, и дед три дня сбивал ему жар и делал компрессы. Когда температура спала, Фома встретил приятелей, поведавших ему о том, как Бахти хватал Свету за грудь и прижимал в клубе к стене. Света отбивалась, за нее вступились одноклассники, но Бахти вынул ПМ, и все разбежались. Их сложно винить, думал Фома, он бы тоже не стал подставляться ради чужой девки. Через день Фома, набравшийся сил, отправился в цыганский поселок в одиночку, никому ничего не сказав. Он намеревался испугать и намекнуть.

Старая баклажановая «шаха» стояла на задворках поселка возле повалившегося забора. Стемнело, в окнах дома горел электрический свет. Фома прокрался к машине и выломал лючок бензобака. Отвинтил крышку. В нос ударил запах бензина, и Фома зажмурился, чихнул в руку так, что получился писк. Потом он просунул в бак заготовленный отрезок ткани и вытянул обратно. Промокла в бензине. Поменяв стороной ткань, он просунул другой конец и поджег. Не успев дождаться, когда огонь побежит по тряпице, Фома дал деру. Взрыв настиг его в лесу на пути к шоссе.

Выяснилось, что его как будто кто-то видел. Дали смутный портрет. Пришли к Фоме и еще к дюжине парней с его района. Мотив все-таки обнаружился у Фомы, и менты хоть и утюжили его, но без фанатизма, словно убийство цыганского подростка не такое уж тяжкое преступление. Фома узнал о гибели Бахти в кабинете следователя, но ничем себя не выдал. Оказалось, что в тот день Бахти рассорился со своей девчонкой и куда-то пропал на весь день. Фома, конечно, в салон «шахи» не заглядывал. Следствие прервалось, когда в Костугае начались бандитские разборки. Цыганского барона застрелили прямо во дворе многоквартирного дома. Фому отпустили, решив, что цыганенок стал жертвой конкурирующей группировки, но предупредили, чтобы из страны ни шагу. Он и не собирался. Только собственный отец Фоме не поверил и приговорил к вечному остракизму. Срок длится до сих пор.

>>>

Новый четырехэтажный дом, выстроенный посреди двора и замкнутый хрущевками, он нашел сразу. Адрес на табличке и на листке блокнота совпадал – проезд генерала Лавра Корнилова, д. 10, к. 5. Парковка закрытая, и Фома пристроил машину в соседнем дворике, подперев ею старый раскидистый клен.

Войдя в просторную квартиру, Фома распахнул окна. Мебели по минимуму – диван в гостиной и журнальный столик. Книги лежали на полу. В спальне рядом с кроватью ютился сиротливый платяной шкаф. На кухне простенький гарнитур и базовая посуда; чистая ванная комната без изысков – душ да раковина с унитазом. Фома разложил вещи, вышел на застекленную лоджию и вдохнул глубоко и счастливо, он чувствовал себя здесь как дома.

Черный дилижанс – трудности с переправой – рыбья личность – сор из избы – человек в пенсне

В Силках Игорь и Рита напрашиваются пересидеть к одинокому деду; тот чертыхается, чадит табаком и заваривает чай. Продает им съестное, мяса не жалеет, но просит рассчитываться «николаевскими», потому как веры в новое правительство у него нет никакой. Игорь же только рад, он мыслит в противовес, ему от старых банкнот только наплечную сумку жжет, так она и легче станет, и на душе покойнее. Рита играет с котятами, уже не слепыми, бойкими и кусачими. Проходит больше трех часов, а Клима все нет; дед предлагает остаться на ночь, но кровать одна, спать на ней придется валетом. И постельное одно, зато стираное. Рита соглашается сразу, ей привычно с мужиками бок о бок, а вот Игорь мнется, но сон смаривает и его. Дед не задает вопросов, бурчит про мглистые времена и пересчитывает банкноты. Рита засыпает и в дреме обнимает Игоря; на ней грубая суконная рубашка и шаровары, а Игорь лег как есть, не укрывшись одеялом, и замерз бы, если бы Рита машинально его ночью не укутала.

Поутру в деревне гремит экипаж, Игорь прилипает к замызганному окошку и видит черный дилижанс, запряженный парой молодых коней. Правят экипажем двое в тулупах и шапках, только один высокий, тонкий и юный, а второй краснощекий толстый весельчак: он хохочет и дает щелбан юнцу. Спрыгивает наземь и обнимает мышастого коня, гладит нос вороного и кричит кому-то в салон дилижанса. Оттуда выбирается Клим и распрямляет затекшие ноги; кожаный жакет он сменил на овечий полушубок и напялил на лысину шерстяную кепку.

– Под Сызранью разверзся ад, – объясняет Клим, пока они грузят в багаж дилижанса купленный у деда провиант, – красные паразиты ударили по чехам и по царской армии, причем удачно, Чойджал⁵ их забери! Эта парочка, – он показывает на юного и весельчака, – вовремя унесла ноги, прихватив транспорт. Какой-то богатей из Америки решил поколесить путешественником промеж фронтов, дома не сиделось идиоту! Франта убили, толстяк по фамилии Риго сам видел.

– Три часа минули еще вчера, – говорит Игорь и укутывается в шинель: утром подморозило, изо рта идет пар, а в лужах хрустит тонкий лед.

Деревенские не высовываются, только гостеприимный дед машет на прощание, будто провожает своих сыновей на фронт. Усевшись в карете, Игорь присвистывает, Рита тоже довольна – не такого удобства она ждала от неожиданного путешествия. Клим мусолит папиросу и командует извозчикам, чтоб шли:

– Парочка мятежная! Вы спаслись от смерти и теперь отдадите должок самому Богу, кем бы он ни был. Ведь это он натолкнул ваши души на мой пытливый глаз! Встретились, разве бывает так в сказках? Только в правде и жизни непредсказуемой. Правьте, любезные отроки, нам потребно тысячи верст одолеть.

– Куда править, Клим? – спрашивает с акцентом молодой Патрик Лингр, двадцать три часа назад видевший себя на кладбище.

– На Саратов, до паромной переправы. С краснобаями уговорюсь. И вот что, устанешь – смело кличь, заменю на вожжах. Нам же в одном котелке бурлиться. – Клим подмигивает Игорю и Рите, которые краснеют и помалкивают; хоть ночь и прошла без ласк и томных речей, но притянуло их шибко, и оба это сознавали.

Диковинный черный дилижанс трогается и выходит из деревни, которая только просыпается и мигом забывает про странных гостей, будто их принес ночной морок или ядовитый болотный туман.

* * *

Тянутся посеревшие от дождя и гнилой травы балки, всхолмленные равнины перетекают из одной в другую, и на горло дню наступает сребрящаяся звездами ночь. Звонкий воздух стягивает кожу ознобом, в горле саднит, и мерзнут уши. Полная луна пригоняет со степей свирепый ветер, который наваливается на карету и норовит свалить ее в очередной овраг. Тогда кучер – чех Патрик – забирает вправо и оставляет озябших, но распаренных коней и одну кобылу, идущую на привязи, под голыми тополиными ветвями; они хлещут лошадей по мордам, те взбрыкивают и норовят уйти. Помогает проворный словак Риго, отводит экипаж в низовье балки, и на время все затихает.

Просыпается Клим и зовет чехов выспаться, сам сгребает под мышку грубое одеяло и лезет на дрожжи. Сменившись, Клим раскуривает скрученную папиросу и насвистывает кабацкую песенку; в дубровнике мелькает лисий хвост, орет заплутавшая птица. Подсаживается заспанный Игорь и спрашивает табаку, потом говорит:

– Что же ты за человек такой, Клим Вавилов? Мутный какой-то, непонятный.

– Про то же самое и тебя выспросить могу, да не стану, потому как у каждой мечущейся души ныне вопросов и забот выше, чем вершины Эльбруса, и потому любой кумекающий какую-то тайну да хранит.

– У тебя что за тайна? Кого преследуешь, раз с Авериным знался?

– Погляди на меня – ну кого я могу преследовать?! Прост, как крестьянский плуг. Но ищу одного паразита, который украл мою вещь. Сильно я рассердился и хочу вещичку вернуть.

– Дорогая, что ли?

– Бесценная, Игорь. Бесценная! О подробностях умолчу, ну на кой тебе знать? Но вернуть намерен твердо, пойду до конца.

– Стоит того, чтобы в разгар пожара лезть в самое пекло?

Клим отплевывается от табака и говорит:

– Подарю тебе словарь толковый, глянешь там значение слова «бесценный». Усвоил? То-то же. Но я-то тебя спрашивать не стану, зачем Аверина замучил и почему тащишься в такую даль – мне оно параллельной линией чертится, да и крепче спать буду. Но ты смотри в оба – путь долгий. – И, успокоив разволновавшуюся кобылку, продолжает: – Девка-то загляденье, наблюдай за ней смело – я не претендую. Стирала бы да готовила, большего и не требую. – Пауза. – Со мной посидишь иль в тепло?

– Про какое тогда предприятие ты пел Рите? Озолотить собирался? – спрашивает Игорь.

– Обманывать я не умею, ты усвой и это. Вот заберу вещь – и в Маньчжурию. Настрою продовольственные караваны из Китая в Петроград и Москву, стану первым кулем из всех мешочников.

– Ох, фантазер, – цокает Игорь и спускается обратно в тепло закрытой от ветра кареты. А воет будь здоров, и только низина скрадывает порывы и сдерживает стихию поодаль от экипажа.

С рассветом стихия утомляется, всходит холодное солнце, при нем веселее хлопочется. Рита ставит на костер котелок, варит кофе и суп из курятины, Риго и Лингр все еще спят, а Клим забирается на дерево и читает свою тонкую книжицу в кожаном переплете. Игорь спрашивает: «Чего читаешь? Да еще в такой диковинной манере?» Клим отмалчивается и шевелит губами, будто молится или учит наизусть. Игорь отстает от него и помогает с завтраком Рите, заодно расспрашивая о жизненных мелочах, о прошлом. Рита наливается краской и отвечает невпопад, но ей с Игорем радостно, и путешествие кажется совсем не трудным, как приключения Дон Кихота. За горизонтом, где-то далеко-далеко грохочет батарея, но ее отзвук не мешает странникам припасть к мискам наваристого бульона.

– Чудное варево, ты не зря отправилась с нами, мон шери, – говорит Клим, – этим супом можно выходить сто тысяч больных.

– Ну уж не преувеличивай, дорогой Клим. Кстати, как по батюшке? – спрашивает Рита.

– Нету отца у меня, сам родился и вырос.

– Не бывать так, – вклинивается весельчак Марек Риго. – Сами не родятся. Мать нужна. Отец.

– Тумана нагоняет, чтобы позу принять загадочную, – отмахивается ложкой Игорь, прожевывая курицу.

– Прагматичный ты немец, Крейт. А есть ли у тебя приставочка, которая сразу франтом делает? Сдается мне, ты у нас баронских кровей, – говорит Клим.

– Есть отец, нет отца – какая разница? Нам тысячи верст топать, пора двигаться, – сворачивается Игорь и грузит посуду в багаж.

– А вы куда путь держите? Тоже в Маньчжурию? – спрашивает Рита у белочехов.

– Патрик едет во Владисток… Владстовок. Ну, поняли. На корабль – и домой. А я к брату в Никовск-на-Амуре, – говорит Марек. Патрик молчит и убирает конскую кормежку.

– Tempus abire!⁶ – командует Клим, садится на отдохнувшую кобылу и едет вперед, пробуя дорогу на ладность и находя объезды, когда грязи становится по колено.

Проехав очередную одолеваемую сонным параличом деревню, погоняв озлобленных собак и выменяв на спички краюху сала, экипаж набредает на кисло-зеленый пруд, подернутый тиной; на воде недвижимо покачивается одетый в гимнастерку и галифе мужской труп, руки его разбросаны, как у звезды, и лицо в дно смотрит, подставив неласковому солнцу затылок. Прошли бы мимо, только б Рита перекрестилась да прочитала чуть слышно молитву Богородице, но отвалилось заднее колесо и карета накренилась набок.

Клим снимает полушубок и засучивает рукава – берется за ремонт и обещает управиться за полчаса. Набухли густые тучи, небо вот-вот разразится ливнем, и на помощь Климу приходит молчун Патрик. Скучая, весельчак Марек травит Рите анекдоты, но вскоре упирается взглядом в дрейфующий труп и подыскивает длинную ветку, а не найдя, ломает от ближайшего деревца. «Чего творишь?!» – спрашивает Игорь. «Рыбачу, ясно же!» – отвечает Марек. Он водит кривой палкой по стеклянной воде и, кроша лед, оставляет на зеленой глади черные полосы; подцепляет наконец труп и тянет к берегу. «У него сумка!» – докладывает Марек, осматривая чужие вещи. Затем переворачивает раздувшееся от воды тело и видит на лице его рогатую маску, походящую на драконью рожу, но со свиным пятаком и тремя людскими глазами. Марек ругается на родном языке и кликает Клима. Марек тянет его за рукав и указывает на маску; Клим снимает ее с трупа – вместо лица одно иссиня-черное пятно – и протирает тряпицей. «Керамическая, – шепчет Клим и прижимает маску к груди. – Рано ты обнаружился, Эрлик-хан⁷, не ждал я тебя». Клим прячет находку в сумку и продолжает починку колеса. Игорь возвращается – он отходил рассмотреть, куда ведет дорога, – и сообщает, что впереди пустыри да болота. Рита ему расскажет потом, она-то подсмотрела за Климом, но допытаться побоялась: было в движениях Клима сакральное почтение и даже трепет.

Проезжают несколько крупных поселений, не скрываясь от красных патрулей. Те иногда расспрашивают и требуют предъявить документы; у Клима есть легенда, и на третий повтор она звучит внятно и без заковырок: родительский дом хотят посетить он и брат с женой – Игорь и Рита. Живет их мать в краях, принадлежащих пока что врагу, близ Омска, но Клим и его брат твердо намерены мать вывезти на благостную землю новой страны. Ему не верят, мол, фамилии разнятся, но Клим подхватывает сомнения и сообщает, что брат от другого отца, который был немцем, а в войну Игорь от него отрекся, сам Клим от второго папки – Вавилова Аркадия, которого Китобоем кличут, слыхали? Нет?! Как же! В Архангельске его суденышко набирало столько рыбы, что вся страна кормилась. Отправьте депешу да расспросите, но вот сам Вавилов Аркадий Макарыч вам не ответит, потому как помер три года назад, и теперь осталась его вдова. С вдовой можете связаться! Но обычно к этому слову Климу верят и гонят прочь, чтобы не мешался под ногами, поверхностно осматривают вещи и пускают путников на самотек.

Однако попался раз дотошный дядька, в Петровске, когда дилижанс остановился надолго, привлек много ненужного внимания и приманил заковыристую власть. В Климовы россказни не поверил, лапшу на уши, говорит, мне вешаете: рожи белые, холеные, экипаж богатый и кони свежие. С документами у Клима неувязка, будто поддельные, а те двое белочехов – отдельный разговор! Их бы взять да к стенке, а не трепаться попусту. Клим цокнул и разумел, что выбора-то нет, и дал взятку, но было мало. Предложил драгоценный камень, когда они остались в кабинете партийного человека тет-а-тет. Рубин, сиявший, что глаза крысы-альбиноса. «По рукам», – предложил краснобай; скрепили сделку рукопожатием. «Но вот что, – сказал Клим, улыбаясь, – коли обдурить меня надумал, знай, что я вернусь и выпотрошу тебя. Усвоил?» – «Угрожать мне будешь?! Паразит! Засранец!» – «Побереги краску для товарища Ленина. Мы обменялись рукопожатием, или слово партийца нынче не дороже царских фантиков?» – «Еще как котируется мое слово, так что вали отсюда!» Клим так и сделал.

Экипаж проходит еще полдня и прибывает в Саратов, шумливый, тесный, но не слишком столичный; тут глянуть раз-другой в стороны, да все на сетчатке и отложится. Клим выбрал место за городом. Разбить палатки велел, искать ночлег слишком муторно, сниматься придется раньше. Ночью Клим идет на переправу говорить с главным под звездами, которых, к слову, совсем не видать – небо затянуто перламутровой дымкой днем и так же ночью, будто мир целлофаном укутали. А ночью знобко, и Клим поеживается. К нему прибивается Игорь, сует папиросу, тот отказывается. «Со мной пойдешь?» – спрашивает Клим. «Прослежу, а то больно ты скользкий тип». – «Вот Фома неверующий». – «То проверка праведных намерений, и не более того».

Станция Увек принимала нынче не так чтобы много народу: времена не предполагали путешествий, а самые бойкие ходили за пропитанием да еще по разной нужде. У берега еще не промерзшей Волги набивает в себя вагоны и людей паром, сооруженный на дальних берегах Ньюкасла. Ночью мужики не слишком болтливы, хотя в людской круговерти все равно жужжит, как в осином гнезде. Ругаются казаки, не разобрать чьи и откуда, но эта порода часто в брань лезет, пусть и воспитанны и приличны на первый взгляд. Клим и фон Крейт протискиваются, толкаются в человечьем нагромождении, вдыхают разные запахи, и чеснока, и кислого пота, духов с флердоранжем, но больше дегтя и костерного душка. Пробившись к постовым, они спрашивают о главном и находят неказистого мужика с плешью и рваной губой; мужик делает пометки в документах на планшете и знать никого не хочет. Но Клим разрушает его идиллию просьбой: «Перевези нас, братец, на ту сторону вместе с вагонами. Я не обижу». – «Днем приходите, чтоб такие вопросы решать». – «Не хотелось бы медлить, а паром вот-вот уйдет. Давай и мы с ним тоже!» Мужик смотрит на двоих просителей и цокает, пихает в крупные лошадиные зубы спичку и спрашивает: «От вождя удираете?» Железом скрежещут погружаемые на паром вагоны, кто-то орет, чтобы отошел, а то зашибет, про тросы спрашивает – крепко ли? Дите чье-то под ногами вертится, напевает песенку про глупого бычка. «А если и так, – влезает Игорь, – какое тебе дело-то? Скажи, сколько заплатить». – «Ага, вот оно как. Купить надумали, – говорит мужик и выплевывает спичку. – Не отвезу я вас, не просите. Пусть и не выдам, но помогать точно не стану: поймают и приговорят. А моя хата с краю». – «Будь ты человеком, с нами барышня едет и двое юнцов», – настаивает Игорь, а Клим уже отчаялся, отошел и зажигает спичку. «Не, хлопцы, не пропущу. Пойдите отсюда, а то красных натравлю». И он куда-то уходит, еле шаркая ботами. «Переговорщик, итить твою!» – теперь сплевывает Клим. «Нормальный дядька, видно же. Чего упрямится?» – сокрушается Игорь. «А-а, курва», – отмахивается его попутчик.

Собираются уходить, но за локоть Игоря подхватывает паренек, тот самый, что песенку про бычка пел; не такой уж и малец, лет двенадцать. «А бабу его выходите – он и пропустит», – заявляет он. «Чего несешь?!» – замахивается на него Клим, но Игорь просит мальца просветить, о чем речь. «Его жина – хворая, – объясняет парень, утирая чумазыми пальцами сопли, – а чего она такая – пес знает. Вот Матвей и нюнькает. Только грызлись они, да это вшивое дело. Помочь бы, и уплывете». – «Живет Матвей где?» – спрашивает Игорь. «Покажу». – «Сам-то кто такой? Откуда знаешь?» – «Так сын я, но не дядь Матвея, а жинки евоной. Ну, попехали».

Покосившийся, но пристойный домик в один этаж на краю поселка, внутри горят стеариновые свечи. Ни собак, ни кошек в округе, только чье-то переломанное коромысло покоится в овраге, да печки кое-где чадят антрацитом.