Kitabı oxu: «Песни джиннов»

Şrift:

© Роман Михайлов, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum®

* * *

В основном это дневниковые записи, собранные за полтора года. Наверняка они будут интересны тем, кто ценит наши фильмы и спектакли и хочет заглянуть в «изнанку». Или еще кому-то. Или никому. Написать текст, который никому не интересен – забавная задача. Но, кажется, это все же не тот случай. Нет, точно не никому. Этот текст вызовет некий интерес у неких людей – это бесспорно. И хорошо. Этого достаточно, чтобы его опубликовать.

Это откровенное чувствование и размышление о музыке, ритме и впечатлении. Мой эстетический трактат. Пока есть смелость, надо публиковать. Хорошо, что пишется не от руки, а фрагментами на компе, и, более того, кусочки рассылаются друзьям. Было бы это записано на бумаге в одном экземпляре – уже давно бы сжег или зарыл при лунном свете, прошептав: «Такое нельзя показывать». Это слишком интимно. Но сейчас день, светит светлое небо в окне, и все вокруг намекают: «Только откровенные вещи и интересны в нашем мире». Все остальное уже рассказано. Да и это тоже уже рассказано. Ну и что? Повторю еще раз. Кому-нибудь оно покажется новым и удивительным.

Больше десяти лет назад я написал нечто, названное трактатом об узорах. Прошло еще два года и появился трактат о языках. И еще через два с половиной года – трактат о памяти и ритуалах. Эти три книги кого-то порадовали, случилось узнавание: люди писали, что в текстах много того, о чем они догадывались, но то ли страшились, то ли ленились высказать вслух. Недоумения эти тексты тоже вызвали немало, но так бывает всегда, нечему удивляться. Вообще говоря, это же так естественно для человека: записывать все, что он может помыслить на темы, которые его интересуют… Узоры, языки, ритуалы. А теперь ритм. Еще и музыка, и впечатление. Да, определенно это можно рассматривать как четвертую часть.

Сразу скажу. В конце есть «Сказка» – почти пьеса. Если кто-то захочет ставить на сцене, я буду лишь счастлив. Не надо спрашивать разрешения. Ставьте, если нравится. На самом деле, весь этот текст можно воспринимать как пьесу и раскладывать на разные голоса. Да, это пьеса! И пусть вас не смущает, что здесь нет разделения по ролям и привычной драматургической структуры. Все равно это пьеса. Не только «Сказка», но и сами «Песни джиннов». Кто-нибудь однажды осмелится и все это поставит. На черной сцене в желтом свете.

Итак. Узоры, языки, ритуалы, ритмы. Это все? Нет, есть еще кое-что, но сейчас не буду раскрывать, что именно.

Не-не, не подумайте, что я сходу начинаю с некой пафосности. Это вовсе не пафосность, а театральная привычка. Вывести в начале спектакля рассказчика, который предупредит или посмешит. Такой нелепый чел в куртке и шапке. Выходит и бубнит. Это было в моем спектакле тридцать лет назад, затем двадцать лет назад, десять лет назад и вот, в этом году. Одно и то же вступление. Дорогие друзья, читайте, негодуйте, радуйтесь. Как будет, так и будет. Однажды мы с вами попадем-таки в волшебную школу, и там уже все начнется по-настоящему.

Представьте гномика, который мчит по огненной земле под звуки из компьютерной игры восьмидесятых, забегает в свой домик, забирается под перину, закидывается подушками, застывает и засыпает. Вот! Этот текст – дневник его снов.

Нет-нет. Все очень серьезно.

Впечатления

Впечатления – это следы, оставленные кем-то или чем-то в сознании. Так обычно понимается. Что такое «сознание» и как в нем могут оказаться следы – лучше не уточнять, а то запутаемся. Когда кто-то скачет или кого-то волокут по заснеженной земле – получаются разные следы. В общем, следы – это то, что остается, и впечатления – то, что остается и даже удерживается в мыслях. Но мысли тут не обязательны. Впечатление можно не осмыслять, оно может вспыхивать или мерцать, не входя в мыслительный поток. Оно может сниться или появляться в болезненном бреду. В общем, впечатление – это некий остаток.

Вы можете восстановить свои старые впечатления от, скажем, кино? Ясно, что полноценно их восстановить не получится, но хоть как-то. Вам лет десять, вы сидите на диване, смотрите на экран. Там происходит нечто, и оно откладывается в вашем сознании, заставляет вглядываться. Оно может быть совсем неясным, непонятным, но почему-то оно всплывает, когда вы закрываете глаза и засыпаете. Попробуйте. Вы, скорее всего, наткнетесь на одну сложность: впечатления от кино не так просто отделить от впечатлений от мира вообще. Трудно понять, где вы видели странного человека с большим круглым лицом – в кино или у собственного подъезда. Или он вообще приснился, а в этой реальности его и не было. Но если приснился, то он тоже стал частью реального – его можно вспоминать, его жизнь можно домысливать. То, что в нас остается – гремучая смесь трудновыразимых образов и ощущений. Иногда человек там прячется: это его темное логово, заполненное призраками. Причем тут призраки? Об этом чуть позже.

Есть несколько образов-событий… И я никак не могу разобраться в памяти: видел ли их в кино или они произошли в привычной жизни. Соседи за столом что-то не поделили. И мужчина средних лет плеснул заварку из чайника на портрет умершего родственника, на фотографию в рамке на стене. Как я мог при этом присутствовать? С другой стороны, а что это за фильм? Человек на черно-белой фотографии – спокойный, налитой, уверенный. А тот сосед, что вылил заварку, видимо, разгневался. Направить гнев на кого-то из живых не хватило смелости, а на покойного – можно.

Второй фрагмент. Мой отец стоит у дерева и смотрит на наше окно. Льет дождь, он мокнет, но продолжает неподвижно стоять. Это явно не сюжет из фильма, он не мог попасть на экран, но вполне мог соединиться с чьим-то образом. Возможно, так стоял и смотрел на окно не мой отец, а некий персонаж, но в сознании этот персонаж стал именно им. И окно было, естественно, не наше, а чье-то еще. На фоне звучала трогательная музыка, как в фильмах конца семидесятых. Вы можете представить такую картину и поставить, к примеру, музыку Рыбникова. Одинокий человек стоит под дождем, где слезы, где дождь – непонятно, и играет что-то вроде: «Ветер весенний, ночной, принесет тебе вздох от меня».

Есть важное различие между просмотром фильмов тогда и сейчас. Тогда мы не могли их пересматривать по своему желанию. Сейчас же есть возможность пересмотреть любое кино, остановить, отмотать назад или вперед. А раньше мы могли смотреть лишь то, что показывается по телевизору, никак не влияя на содержание, не имея толком никакого выбора. Это было похоже на поток времени, в котором ты существуешь. Вернее, на три потока, потому что было три канала. Ты можешь выключить, включить, выбрать один из трех каналов, установить громкость – и все.

Правда, были редкие люди с видеомагнитофонами – можно сказать, зажиточные, по-своему воспринимавшие советскую действительность. У них наверняка было другое восприятие кино. Однажды меня кто-то спросил, что бы я сделал, если бы у меня оказался видеомагнитофон. Я почему-то ответил – прекрасно помню этот ответ – что останавливал бы фильмы и перерисовывал кадры в тетрадку. Зачем-то. Сейчас не просто понять, откуда возникло подобное желание, а оно естественно: это желание захватить проматываемые образы, сделать так, чтобы их можно было разглядывать.

Телевизор был чем-то вроде форточки в иной мир, порталом в то, что не имеет отношения к реальному. Никто не видел людей, что показывались там – да и более того, никто не знал никого, кто бы их видел. Наш бывший сосед дядя Саша иногда заходил к нам, спрашивал разрешения посмотреть телевизор, садился прямо на ковер, обхватывал колени и втыкал в мельтешащие картинки на экране почти не моргая.

У него была какая-то особая чувствительность: он мог выйти поутру во двор и заголосить как чайка.

Кстати, про чаек. Они залетали к нам во дворы, копались в мусорных баках, волокли клювами по асфальту целлофановые пакеты с красной жидкостью. Соседи говорили, что в море не осталось рыбы, поэтому чайки теперь и занимаются невесть чем, удивляя ворон и голубей. Все это – в тишине. Но иногда они болезненно вопили. Будто тишина скапливалась в них и вырывалась наружу отчаянным криком. И дядя Саша так же. Он смотрел телевизор с какой-то нездоровой жадностью, боясь пропустить важное послание. Сейчас-сейчас там произнесут нечто драгоценное, касающееся его сущности. Час-два, никто ничего не произносит, но вот-вот это случится. Спросят: «Дядя Саша, ты внимательно смотришь?» Да, внимательно. Это хорошо, ты молодец.

Зачем все это смотреть? Действительно, это было непонятно, но многие привыкали жить при включенном телевизоре. Уже чуть позже, в начале девяностых, подобная жизнь оказалась дорогим удовольствием: стало непросто оплачивать счета за электричество. Но, опять же, находились лазейки. Если счетчик располагался внутри квартиры, а не на общей лестничной клетке, на него, бывало, вешали магнит, и он переставал крутиться. Такое каралось огромными штрафами, и те, кто умудрялся так жить, годами хоронились от рыщущих контролеров. Главное – не открывать дверь абы кому, внимательно смотреть в глазок, если позвонили. И все, можно смотреть телевизор без ограничений.

Когда-то хотел написать рассказ о поселении типа нашего. Несколько дней подряд шел дождь и на месте двора образовалось озеро, ну или пруд – как угодно. Жители взглянули в отражение неба в воде и увидели там ангелов. Сколько оставалась вода во дворе, столько виделись ангелы. Кто-то из жителей сразу же пошел молиться, решил поменять свою жизнь, а у кого-то все осталось по-прежнему. Даже не помню, как собирался закончить этот рассказ. Дома вокруг были бы краями огромной чаши, а вода – ее содержимым. И люди старались словами не подтверждать, что они видят, а лишь поглядывали друг на друга, пытаясь убедиться, что это не их собственная галлюцинация.

За последние пару лет пересмотрел множество советских фильмов, особенно рижской киностудии, пытаясь прочувствовать ритмы. «Мираж», «Он, она и дети», «Сад с призраком», «Долгая дорога в дюнах» – все это я видел в детстве, и какие-то фрагменты этих фильмов слились со снами. Актерская пластика там совершенно особая, ее трудно представить в современном кино. Актер работает не со своей ролью, он работает с пространством вокруг себя, создавая некую ауру – эту ауру и цепляет камера. Если он не обращает внимания на пространство вокруг себя, то выпадает из кадра.

Фильмы рижской киностудии – это детские сны, темные и скучные. Но сны и должны быть скучными, иначе человек не отдохнет.

Когда-нибудь расскажу всю правду про Латвийскую ССР восьмидесятых. Ну как всю… Ту, что знаю.

Все это было похоже на кропотливую работу пожилого художника. Он брал нежные оттенки голубого, серого и светло-коричневого, без спешки смешивал, болтал кисточкой в литровой банке, наносил на холст – тихо-тихо, бережно-бережно. Под крики чаек, под взгляды моря, под шепот бездны, под замершие улыбки умерших соседей.

Белые журчащие барашки на волнах, пыль в воздухе, изображение в зеркале, разделенное на три части, все-все-все в предвкушении. Есть рядом невидимая сущность, она нас и обнимает.

Бабушка перебирает вещи в шкафу, перекладывает облигации, свои медали «Героя труда» (или медали за трудовую доблесть, забыл к своему стыду) и напевает песни Толкуновой. Полы деревянные, скрипучие, в дверях мутный глазок, в подвале старые велосипеды и бесконечные банки с вареньями и соленьями. Наступит зима – будем все это уплетать.

Прекрасно помню один июльский вечер 1983 года. Мы находимся около восьмого корпуса, вроде бы ничего не происходит, но воздух пропитан каким-то теплом и вниманием. Понимаю, что мне надо идти домой, бегу к своему подъезду, поднимаюсь на четвертый этаж, смотрю с балкона туда, откуда прибежал, и слышу легкий гул – гул существования. Это благодать, она окутывает всех нас. И это ощущение – не мое, оно общее. Все чувствуют это, но не знают, как выразить, просто неподвижно улыбаются.

Мне непросто об этом вспоминать, сразу начинает куда-то нести. А дальше там ведь начинается боль, совсем другие образы… Если когда-нибудь буду снимать это, придется каждый день реветь на площадке, к концу съемок снова не останется нервов.

Это звучит наивно, правда? Но ведь наивное звучание во многом и формирует культуру.

В складках одеяла можно разглядеть драконов. Или историю похищения возлюбленной из замка, с погоней за лодкой, идущей по ночной воде, с говорящей рекой, которая укрывает героев. Может, так и с детскими впечатлениями. Они надежно хранятся в памяти, а когда выходят наружу, вызывают со стороны лишь недоумение.

Еще раз. Впечатления от кино не так просто отделить от впечатлений вообще. Где это происходило? В кино, во сне или в воображении? Или это подслушанный и домысленный рассказ? Это нигде не происходило, но почему-то четко осталось в памяти.

11 мая мне приснилась «теория впечатления». Сначала это был старый двор, я плыл по нему, а цыган стоял рядом, улыбался и подбадривал. Затем весь двор покрылся туманом, и вся эта дымчатость показалась источником будущих впечатлений. Из нее можно лепить то, что произведет впечатление.

Эта дымчатость – субстанция, из которой будут построены впечатления от кино, литературы, живописи. И, возможно, все они заложены в том дне, во дворе детства. Вас впечатлил фильм? Он отчасти там уже был показан. Впечатлила картина? Она рисовалась тогда, внутри того тумана.

Ритм

В 1917 году появилась работа музыковеда Леонида Сабанеева «Ритм». Сначала там рассматриваются примитивные определения ритма вроде схем длительностей. Затем описывается желание уйти от временных искусств, и понять, что же такое ритм вообще. Приводятся разные идеи ритма как порядка, и в итоге автор выдает удивительное. Ритм – это принцип наименьшего действия в искусстве. Еще он пишет, что форма должна поглощаться содержанием, иначе «принцип ритма не воплотится». Там же появляется мысль: «То, что кажется источником стеснения, на самом деле оказывается источником красоты». Отсечение лишнего, проявление прекрасного через ритм…

Это же то, чем я занимался почти всю сознательную жизнь.

Эдгар Варез говорит о ритме как о скрепляющем принципе, о том, что не позволяет рассыпаться. Еще он писал о движущихся телах умных звуков как о составных частях пространственной музыки.

У него много интересных высказываний. Например, что шум субъективен – это звук, который кому-то не нравится. Еще он заметил интересную вещь: индийская мелодика, проигранная задом наперед, имеет плавное течение, практически такое же, как и при нормальном воспроизведении, и что восточным музыкантам западная музыка кажется не плавной, скачущей.

Интересное ведь замечание… Чем отличается западная музыка от восточной? Восточную можно проиграть в обратном порядке и она, по сути, останется собой, а западная вызовет недоумение.

А Джон Кейдж определяет ритм просто как отношения между отрезками времени.

Ни у кого нет такой чуткости к времени, как у музыкантов. И вряд ли кто-то докапывался до понятия ритма так, как Мессиан.

Он приводит десятки определений ритма и пытается нащупать нечто более тонкое, чем эти формулировки. Он блуждает между Бергсоном, Фомой Аквинским, магическими системами и индийскими теориями ритма.

Монологи Мессиана – удивительный текст. Он говорит, что птицы лучше поют на рассвете и закате, потому что вдохновляются цветами неба.

Когда впервые услышал Мессиана, показалось, что это хтонический Шнитке. Музыка очень кинематографична, она звучит будто за кадром. На экране происходит нечто.

Хотя никакого экрана и нет. Есть мозаики из цветных камешков, раскрашенное время.

(У Бергсона возникает время-как-время и время-как-пространство, он прислушивается к чистой и пространственной длительности, пытаясь понять, что ближе восприятию. Время как тик-так.)

Ритм – то, что не дает рассыпаться бытию.

(Компоненты ритма по Мессиану. Порядки таких понятий как: долгота, интенсивность, высота, тембр, рельеф, пауза… У него пустоты внутри текста согласуются с музыкальной тишиной. Дальше он устанавливает странный закон ритмичности, связанный с периодичностью, необратимостью и симметрией.)

(Необратимые ритмы повсюду.)

Что еще интересно. Он считал, что музыкальная культура, если не вся, то мелодическая, была заложена до человека, в мире птиц. Истоки всех мелодий – там. Человек понемногу раскрывает то, что чувствуют птицы.

(Послушал десять раз «Праздник прекрасных вод».)

Было Нечто, что разделилось на музыку и язык. Там был ритм как принцип.

«Звуковые облака», «звуковая пыль» Мессиана могут быть найдены в кино. «Облака образов», «образная пыль». Они отличаются прозрачностью, плотностью, интенсивностью.

(Итак, «облака образов» и «образная пыль»… Из них склеиваются сны. Есть еще кое-что. Когда ныряешь под воду, но оставляешь глаза открытыми. Внеобразная глубинность. Из этих трех вещей и складываются сновидения.)

У Дьёрдя Лигети есть описание детского сна. Он в своей комнате, но не может пробраться к кровати из-за множества слоев плотной паутины. Все облеплено насекомыми, все колышется и меняется. Этот сон сильно на него повлиял. Мне представляется, что это был не совсем сон. Лучше назвать данное состояние визионерским выбросом. Такое случается. Комната, в которой человек спит или проводит много времени, остается привычной, но заполняется невесть чем.

Странными гостями, мерцающими существами, светящимися кузнечиками, мотыльками и медузами вместо люстр. Со мной случилось нечто похожее в 2012 году в Принстоне. Спустя пару лет случайно наткнулся на копию увиденного, листая творчество пациентов психиатрических больниц. Как будто мы находились в одном месте, в одно время, смотрели на эту живность у потолка одними глазами.

Есть у Лигети композиции, похожие на шелест насекомых, с пробивающимися голосами невесть кого. Хор дрожащих мелких существ.

Конец августа

15 августа проснулся ночью от своего крика, а сон был такой. Старая квартира, стою у дивана, слышу, что зашли люди, выхожу в коридор – это кто-то незнакомый. Они проходят, располагаются, меня не видят. И тут понимаю, что я для них – как призрак.

Там еще был странный эпизод с новогодним поздравлением от одноклассника. Он прислал видео, будто в данную минуту он с друзьями смотрит мой фильм, и тем самым поздравляет меня – от этого поздравления стало почему-то жутко. Весь день думал, что же там было жуткого, даже настолько жуткого, что вызвало пробившийся наружу крик.

Что случилось со мной в августе – не могу пока осмыслить. Кажется, я надорвался. Что случилось, действительно? Да просто ежедневная работа над нашим сериалом привела к новым состояниям. Каждая секунда работы была пропущена через психику, и в итоге это случилось.

26 августа

Меня положили под капельницу и влили нечто янтарного цвета, сказали, что сначала качнет в другую сторону, а затем начнется «подъемчик». Вернулся из больницы домой, замолк и съежился. Пролежал так непонятно сколько. А затем пошагал по квартире, быстрым шагом туда-сюда, и так раз сто.

29 августа

Была свадьба, мне стало плохо, я поднялся по горке и направился в сторону.

Шел вдоль реки, по солнцу до метро. Оказался в бочке для квашеной капусты, сверху захлопнули крышку. У метро совсем вскрыло, показалось, что это невозможные пейзажи, и добраться до дома не получится. Стал спрашивать дорогу у всех подряд.

Также показалось, что меня отзеркалили. И иду по дороге не я – идет мое отражение в зеркале. Дома завернулся в одеяло и уснул.

Кажется, что я в доме детства, лежу в квартире на четвертом этаже под треугольной люстрой, дальше – железная дорога. Электричка так далеко, а я слышу ее так хорошо – это удивительно. Все слегка дрожит и ожидает. Как у Лигети: хор дрожащих существ, только он собран не из насекомых, а из хрусталя в серванте, из механизмов электричек, из стеклышек на люстре.

31 августа

Случилась затяжная паническая атака, часа на четыре. Если бы встретил в литературе подобное описание, не пережив этого сам, отнесся бы со смесью сочувствия и недоверия. Похоже на падение в бездонный колодец. Цепляться за стенки можно, но руки соскальзывают – там негде прятаться, а человек прячется почти всегда, он прячется в своей привычности, отделенной от внешнего потока. «Ничего страшного не происходит» – прозвучало внутри, и более того, показалось, что в этом состоянии содержатся драгоценные фрагменты. Можно коснуться своей души. Всякую новую чувствительность можно использовать для поиска благодати.

Можно дотронуться до своей души! Как дотрагиваются до чего-то выставленной вперед рукой в темной комнате.

Через два дня повторилось нечто похожее. Как только положил голову на подушку, почувствовал дрожь в теле, лицо начало сводить, появилось не просто беспокойство. Нечто подцепило сознание и прикрепило его на нитку, как на поводок. Казалось бы, можно мыслить, как раньше, но нет. Меня держат и отводят в сторону, возвращают в болезненный поток.

Обычное равновесие, к которому привыкаешь и которое не замечаешь, пропадает. Ты оказываешься на качелях, смотришь глазами на дрожащий воздух и не знаешь, куда тебя качнет, какой волной накроет.

Показалось, что смотрю мультфильм, как кто-то выгуливает луну.

В такие моменты в памяти вспыхивают странные фрагменты. Они совсем не яркие, их даже сложно назвать событиями. Скорее некие случайные взгляды, собранные проживания.

Даже не знаю, сколько мне лет, мы с мамой идем вдоль нашего дома, в окнах – зимнее ожидание праздника, бумажные снежинки приклеены к стеклам, мерцающий свет и… Это же было в том самом сне, где одноклассник рассказал о праздновании Нового года, из-за чего я закричал. Я так четко вижу все это и не могу объяснить, что за глубинное Нечто там присутствует.

Или лес. Деревья неважны, важна почва, она вздутая, похожая на пузырьки, прижатые друг к другу. Мое тело подвешено в воздухе, некая сила опускает и поднимает его, подводя лицо близко к земле, и от прикосновений возникают легкие вспышки паники. Каждое прикосновение – возвращение в прошлое, этот мох – метафизика вообще, кладовка причин. Трогать все это болезненно.

Насколько же там по-другому работает память… Но об этом чуть позже.

Восприятие музыки в этих состояниях совсем иное. Раздражительность сменяется давящей необходимостью, возникает ответственность за прослушивание. Нельзя слушать что угодно: музыка становится способна разъедать.

В этих состояниях почему-то по кругу слушал две композиции: Moby – «A Case for Shame» и «Latika’s theme» Рахмана.

Но самым-самым оказался «Mittwochs-Gruss» Штокхаузена. Даже непонятно, чем эта композиция так приворожила и заставила переслушивать себя день за днем.

4 сентября

Прошлись с Пашей Додоновым по вечернему городу, сказал ему, что очень хочу уснуть, но без колес, а просто вспомнив, как люди обычно засыпают. У меня сбита нервная система, и я разучился засыпать. Еще мне почему-то больно обсуждать музыку.

Стоял на Невском и качался, как тростник. Паша вызвал мне такси до дома.

Но в эту ночь я не смог уснуть, хотя и не спал до этого уже… сколько? Непонятно сколько.

Ходил по комнате и повторял про себя, что хочу снова научиться засыпать, как все люди, как было всегда. Лег и уснул – как этого добиться?

Интернет завален видосами о том, как снять панические атаки. Покрути рукой, повинти ногой, поморгай, подыши, спой песню. Говорят, кто-то ложится на землю и ест песок.

5 сентября

О. отвезла меня в лес, мы остановились в домике без электричества, развели костер, я искупался в озере. Мы сидели напротив друг друга у костра и ничего толком не говорили, а я думал, что люблю ее больше своей души. Удивительно, но я смог там уснуть ночью. Сознание потянуло в усталость, свернулся улиткой и уснул.

14 сентября

Две недели панических атак. Они приходят ночью, примерно в два часа, и будто стоят в дверях и ждут, когда наброситься, как мелкие собачки. Подкрадываются и кусают. У меня дрожат губы, горит лицо, волны выбрасывают в беспокойное бодрствование, подхожу к черному окну, там ничего не происходит.

В конце второй недели все это настолько надоело, что, когда пришли собачки и загорелось лицо, я устало прошептал: «Это опять вы…» – и даже не открыл глаза.

Н. сказал, что скоро атаки исчезнут, надо подождать еще немного. Н. помогал эти дни, рассказывал всякое о стрессе – я ничего не запомнил, по итогам наших бесед сложилось впечатление о нервном теле как колючей ауре, которая легко рвется.

Весь сентябрь я пытался выйти «оттуда».

В начале октября начал смотреть лекции Штокхаузена и задавать вопросы Олегу о теории музыки. Все из-за этих состояний. Мы встретились в кафе с Олегом и Наташей, они достали телефон с установленным пианино и за полчаса объяснили октавы, лады, тональности. То, что я понял, можно свести к простому описанию. Классическая музыка строится как дыхание. Есть зона приятного звучания, в нее возвращается слышимое после того, как блуждает. Эта зона уютна, в ней успокаивается слух. Вдох и выдох реализуются малыми путешествиями с возвращениями в понятное и привычное. Тоника притягивает и поглаживает восприятие – можно сказать, убаюкивает. Так устроены тысячи произведений, так устроено кино, так устроена литература. Через пульсацию иного и привычного.

Привычное может не быть чистым возвращением, как в «Тристане и Изольде» Вагнера, на него можно намекать, приближаться к нему или вообще лишь поглядывать в его сторону.

Тоника – это узнавание «своего». Неудивительно, что именно те состояния спровоцировали интерес в музыкальной структуре. В тех состояниях не получается вернуться в «свое», из-за этого и возникает паника. То, что привычно, о чем не задумываешься обычно, становится зыбким – к примеру, дыхание или движение по памяти.

Связь восприятия музыки и тонкости дыхания – вот, что пытался разглядеть «там».

Дворец пионеров

Сейчас нужно перескочить на рассказ о К. Так вышло, что в сентябре я много общался с людьми прилично старше себя. С Н. и К., например. Они помогали.

Вот что К. рассказал о своем ученичестве. Три этапа или фрагмента.

К. в самой юности заинтересовался химией и пошел в кружок в Дворец пионеров.

Преподавал там студент химического факультета. Они сдружились с К., и этот студент – вскоре, к слову, отчисленный и исчезнувший – раскрыл необычный подход к реакциям и соединениям. Так К. узнал об алхимии, о философском камне, о преобразовании вещей.

Вторым знаковым моментом оказалась поездка в трамвае. К. было около пятнадцати лет, он сел в трамвай, на заднее сиденье, и поехал по центру Ленинграда. То ли он возвращался с кружка, то ли наоборот, ехал в сторону Дворца пионеров. На одной из остановок зашла строгая женщина в пальто и платке. Она села рядом с К., взяла рукой его мизинец и принялась его тереть. После этого она стала раскачиваться в ритм движения трамвая, покачивая при этом и К. Она вышла так же тихо и неприметно, как и зашла, на одной из остановок. А когда К. покинул трамвай, он понял, что изменилось его восприятие.

Комсомольцев тех лет отправляли на многочисленные стройки, и не только стройки: было много комсомольской работы, но работать санитаром, выносить нечистоты за немощными, никто не хотел. К. отправили в качестве повинности на Валаам, там находился дом инвалидов, известный как «лагерь» – поселение с сотнями искалеченных войной людей. Нужна особая вовлеченность, чтобы описывать те видимые страдания, звуки и запахи. Это похоже на другую ступень человеческого существования, выше или ниже привычной – не знаю, но нужно иметь глубокое сострадание, или наоборот, безразличие, чтобы находиться изо дня в день в этом внутреннем вопле.

Одним днем старшина подозвал К. и сказал, что есть «объект» и хорошо бы на нем поработать. Оказалось, что одним из тамошних обитателей был бывший военный, без рук и без ног – его держали в отдалении от остальных, помещали в сетку, натянутую на обруч, и вешали на дерево. Его-то и назвал старшина «объектом». Там было три сплетенных дуба, и свет особым образом проникал к нему сквозь густую листву. Тело его дурно пахло, а его физические страдания даже сложно представить. Если при ампутации одной конечности возникают неслыханные фантомные боли, сводящие с ума, что говорить про состояние, когда человек остался почти без тела.

К. согласился ухаживать за этим подвешенным человеком. Работа не то, что неприятная – с ней невозможно справиться, если не отбросить всякую брезгливость. А дальше должно было что-то произойти, и оно произошло… К. услышал шепот, и этот шепот стал заполняющим весь слух, он исходил от этого человека. В общем, это был бурятский шаман, потерявший во время войны руки и ноги, он и стал главным учителем К.

За четыре месяца общения К. изменился полностью, даже телесно иссушился, его мировоззрение стало иным. Шаман давал знаки и задания, не только шепотом, но и с помощью жестов, используя обрубки рук. Это могло быть наставление смотреть на заходящее солнце определенным образом или найти камень. Они много читали книги из библиотеки тех мест, то ли монастырской, то ли светской. К. нужно было внимательно перечитывать фрагменты текстов, запоминать их. В итоге К. прошел через шаманскую инициацию, породившую «видение вещей».

«Мировоззрение» – интересное слово. Можно родиться и проживать теплое советское детство, заинтересоваться полетами жуков, записаться в химический кружок в Дом пионеров, затем, следуя комсомольским заданиям, пройти шаманские инициации и получить иное мировоззрение.

С К. мы странно общались. Сказал ему как-то, что меня никогда не интересовала материя, в плане смешивания жидкостей или понимания движения или течения. Не могу представить, что серьезно отношусь к каким-нибудь колбам, смесям и порошкам. Ртуть, золото и застывшая вода. Лаборанты, повара, специи, едкие запахи, хлорка, ампулы и все такое.

К. представил программу, что мне надо делать, чтобы избавиться от панических атак и восстановить нервы. Там были своеобразные физические упражнения, упорядочивание образа жизни и вообще. К примеру, надо было принимать первую еду спустя час и сорок минут после пробуждения, практиковать напряжение и расслабление мышц и тому подобное. Когда только открываю глаза, следует не вскакивать, а совершать движения ногами и руками, а затем подниматься через кувырок назад.

К. спросил, как я засыпаю. Верно ли, что бегу вдоль железной дороги, поглядываю на лес слева, сворачиваю к речке, поднимаюсь на возвышенность и прыгаю в воду, оказываясь во сне? Нет, совсем не так. Он посоветовал попробовать засыпать, находясь в засмоленной лодке, уплывающей в открытое море.

Еще К. рассказал о встречах с Гаврилиным и Шнитке, показал недавние записи в блокноте. Учитель ему когда-то дал наставление детально и тщательно все описывать, все ощущения, особенно в состояниях, близких к смерти. И сейчас, когда он готовился умереть, вернее, как он говорил, «отделиться от физической оболочки», нужно было записывать все аккуратно и правдиво. Также он сказал одну пугающую вещь, или не говорил, а она сама услышалась… Он собирается нырнуть в орнамент, находящийся рядом с Колпино. Прозвучало это жутковато.

Увидел сон, он пронесся в восприятии как «самый интересный сон вообще». А когда проснулся, весь сюжет сходу расплескался, кроме пары образов. Что там было? Какое-то приключение, мы крались, пытались найти клад, там были фургончики бродячего фокусника со световой сигнализацией – когда к ним приближался кто-либо, чтобы похитить тайны, пространство заливалось мягко-красным светом. Там была какая-то древняя семья, хранившая заговоры, еще кришнаиты, лестницы, и процесс познания как рождение. Но полноценно описать сюжет никак не получается, весь этот «самый интересный сон» превратился в разрозненные пятна.

Случаются ведь состояния «общего понимания», похожие на сновидческие озарения. На привычном человеческом языке это крайне сложно выразить, как и описать причудливый сон, построенный не на образах, а на ощущениях. Да если даже и на образах… эти образы могут иметь значение лишь для смотрящего, а при пересказе они превращаются в абсурд.

25 сентября

Увидел удивительный сон. Будто апокалипсис. Мир, как существовал раньше, начал распадаться – возможно, так выглядит ядерный взрыв, но в замедленном видении. Мне удалось взлететь и посмотреть на происходящее сверху. И тут появилось нечто совсем скрытое, как цветок, который таился и ждал мгновение, когда распуститься. Или словно Божественное присутствие снова вернулось в мир. Прозвучал голос, но внутри, а не извне: «Мое имя: Аминь. Аминь. Аминь». И все. И проснулся. Под сильнейшим впечатлением.

Октябрь

Итак, весь сентябрь я пытался выйти «оттуда», мне помогали.

13 октября

Вечером был показ фильма. После него подошел бритоголовый парень в спортивной одежде и сказал, что записывает мультики со своими плюшевыми игрушками, говорит за них разными голосами. Он спросил, можно ли ему в следующий раз прийти с игрушечным медведем и нас с ним сфотографировать.

У нас в фильме четыре главные роли. Есть примерно месяц, чтобы найти актеров.

Когда вы начинаете делать кино, вы садитесь вместе с оператором и художниками за стол и прикидываете ответы на общие вопросы. Как будет двигаться камера? Какая крупность изображения допустима? Вы заглядываете в будущее, в момент, когда фильм снят и нужно приступать к монтажу, представляете очередность кадров, сочетания цветов, ритм повествования. Иногда эти обсуждения повторяются день за днем и занимают месяц или два. Ваша задача – расслышать и освоить некий киноязык, на котором будет рассказана история.

К примеру, первый кадр. Взгляд сначала скользит по смятой скатерти, затем переходит на перекрещенные руки, лежащие на столе, и темно-пепельные волосы. Голова спрятана, лица не видно, кто-то дремлет и не знает, что за ним подглядывают. Он может пробудиться от вопля за стеной или звука упавшей капли. Когда он пробудится, растерянно повертит головой. Тут-то мы его и разглядим. Получится простое и понятное задание главного героя.

Возникает естественный вопрос: а кто смотрит на этого человека? Чей взгляд передает камера и принимает зритель? Возможно, это некий невидимый дух, парящий по комнате и подсматривающий за жизнью персонажей. Или ангел. Это тоже можно обыграть. Сонный взгляд перемещается по сторонам, затем натыкается на нас, зрачки расширяются, глаза дергаются. Как будто он что-то или кого-то разглядел – сквозь пленки и наслоения на мгновение предстали силуэты тех, кто за ним наблюдает.

При написании текста встают похожие вопросы. Как только мы начинаем прорисовывать персонажа, сразу же всплывает вопрос: а кто мы такие, что имеем столь детальное представление о его жизни? Если, конечно, мы описываем этого персонажа в третьем лице. Он встал и пошел. Откуда мы знаем, что он встал и пошел? Там ведь в комнате никого больше нет. Или есть? Там есть мы – люди, занимающиеся описанием чужой жизни. Мы находимся в комнате вместе с ним.

Нет, все равно ничего не понятно. Мы достаем героя из своего воображения? Населяем мир вокруг него какими-то персонажами, выдумываем ему жизненные обстоятельства и перипетии? Зачем этим заниматься, если мы можем вести все повествование от первого лица и четко заявить, что мы – это мы, не воображаемые, а здешние, с полной палитрой чувств и страстей, с достоверным опытом и идеями.

Возможно, что-то нас стесняет, появляется некая неловкость. Не хочется обозначать так прямолинейно себя как себя. Лучше предъявить кого-то другого, наделить его собственным видением и сразу всех предупредить, что «он» – это не «я», у него своя жизнь, а совпадения с тем, что есть у «меня», объясняются просто: ведь «я» о нем рассказываю и то, что не могу разузнать, домысливаю, исходя из того, что сам проживал.

Введение главного героя – это всегда ответственность. Его нужно представить в чуть более ярком свете, чем тот, что там реально сияет, необходимо вызвать симпатию к нему у незнакомого зрителя или читателя. Иначе никто не сможет дочитать текст до конца, всем будут безразличны его ощущения.

(В окне огромный лысый человек в черной куртке неподвижно стоит и смотрит на падающие листья. Черное на желтом выглядит как флаг неведомой страны. Он похож то ли на бандита, то ли на заблудившегося карапуза. Очаровался осенью и застыл.

Сейчас придет в себя, разгонится и взлетит над нашими пятиэтажками, как воздушный шар.)

17 октября

Мы закончили съемки «Путешествия». Последнюю сцену снимали ночью в поезде. А когда утром вернулись по своим домам, оказалось, что почти у всей группы химический ожог. Тот, кто готовил поезд, пропитал там все хлоркой. У нас чесались лица, руки, слезились глаза – в общем, было не очень приятно, мы держали головы под струями воды и спрашивали друг у друга подтверждения, что происходит одно и то же. К вечеру все прошло. Мы сняли удивительный фильм, и, видимо, фильм не захотел нас безболезненно отпускать, хотел сниматься дальше, поэтому все так и сложилось.

21 октября

Сегодня во сне читал свою новую книгу. Во сне крайне редко получается читать строчку за строчкой, иногда удается лишь выхватывать области текста, как при проблемах со зрением, когда расплываются края. Там было про Брюса Ли и некоего Пипу. Читал и недоумевал, как такое можно написать.

Сегодня произошло нечто странное. Я должен был лететь, приехал в аэропорт, нас посадили в автобусы, довезли до самолета, но не выпустили, а повезли обратно, затолкали всех в терминал и сказали, что поступил некий сигнал. Рейс отложили – на пару часов для начала. Зачем-то я сказал, что не полечу, вышел из той зоны, где все ждали, сел на такси и уехал. Ехал и думал, что это глупость. Надо было подождать и полететь, а теперь так. А небо было необычайно тихим. Бирюзовые краски и пририсованные трубы с застывшим дымом, золотистые дорожки из огоньков. Кто-то взял кисточку, смешал самые точные оттенки, провел по небу, а затем приблизился ко мне, сидящему в этой машине, и пояснил: это была лишь очередная паника, как в сентябре. Уже октябрь, а ты еще в тех болезненных ощущениях. Самолет сломался – самолет починят, нужно было лишь подождать. Необходимо уснуть, проснуться и омыть лицо.

А если только джиннам разрешается смотреть прямо в камеру? Джиннам и тем, кто их замечает. Потому что за камерой тоже джинн – мы смотрим на происходящее его глазами.

22 октября

Джиннов много. Некоторые обитают на пустырях. Кого-то из них порабощают с помощью воткнутой иголки. Вообще, истории джиннов часто связаны с властью. Кто кого поработил, кто кому навредил.

Не надо ходить оголенными полями, лучше искать другие дороги до дома. А то там ютятся джинны – заметят, прицепятся. И не убежать, и не отмахнуться.

Итак, мы вводим в повествование джиннов, обитающих там, где звучит музыка. Они «разбираются» в музыке лучше людей? У них ведь иная органика. Если человеческая музыка строится на дыхании, то… Каким образом устроено восприятие музыки джиннами? Джиннам не нужно прогонять через себя воздух, чтобы существовать, поэтому все человеческие ритмы, возвращения, пульсации, могут быть им непонятны.

(По Ницше искусство приходит из сновидения и опьянения. Искусство приходит из дыма и дождя. К небу и от неба.)

В гипотезах лингвистической относительности типа Сепира-Уорфа, можно заменить «язык» на «театр» или «ритуал». Получится ритуальная относительность. Влияние театра на мышление. Даже такой простой момент как длительность литургии может говорить о терпимости, о восприятии времени, об ожидании, о протяжности внутри сознания.

А «кино» сюда пока что не подходит. Кино занимается слишком разорванными впечатлениями.

Кино как туман, оседающий на сознании.

Смотреть кино так же тяжело, как засыпать – нельзя позволять мыслям затаскивать себя в свои подворотни.

30 октября

По улице худой ребенок вез изрисованного фломастерами розового демона больше своего роста на тележке. Вся эта нелепая конструкция шаталась и как не падала – непонятно. Я снова в Индии.

Улицы залиты ядреными цветами: ядовито-салатовым, пылающими оттенками оранжевого. Тут дома и одежда как гирлянды, все вызывающе цветастое, а иногда и даже кислотное, как длинная и долгая галлюцинация. Для ярких кадров художникам не надо красить стену в красный цвет – уже все покрасили без них, и еще зафактурили, по всей стране, приходи и снимай. У нас совсем не так. У нас все спрятанное, притаившееся, у нас если вылезешь наружу излишне ярко, тебя сметет сама стихия, а люди поддерживающе покивают, типа не стоило так. А здесь птицы орут, все мельтешит, рисуется, все бытие хочет оказаться замеченным. И еще воздух плотный и видимый глазами, нет необходимости запускать дым-машину, все и без того пропитано. Воздух со специями и благовониями, и надо все это так снимать, чтобы запах виделся глазами.

Pulsuz fraqment bitdi.

5,0
5 qiymət
6,58 ₼