Kitabı oxu: «Пальто до востребования»

Глава 1. Два номера

В ноябре две тысячи двадцать пятого года гардероб Дома культуры «Речник» оставался единственным помещением, где, по мнению Веры Кругловой, всё ещё зависело от человеческой аккуратности, а не от формулировки в служебной записке.

Она пришла без четверти восемь, сняла перчатки у служебного входа и сразу почувствовала, что за ночь в здании стало холоднее. Батареи едва теплились. В зрительном зале ещё вчера поставили два электрических обогревателя, но гардероб, как обычно, считался местом, где люди находятся недолго и могут потерпеть.

Вера отперла решётчатую стойку, включила верхний свет и поморщилась. Одна лампа загорелась сразу, вторая помигала и осталась тусклой. Два ряда пустых крючков вытянулись вдоль стен. На нижней перекладине висели плечики с маленькими номерными бирками, на стойке лежали жетоны, цифры на которых Вера каждую осень подновляла белой краской.

Она пересчитала их не потому, что сомневалась, а потому, что так начинала смену уже тридцать первый сезон. В сентябре исполнилось ровно тридцать лет, как она пришла сюда из закрытого швейного участка. Сама дата никого не заинтересовала. Марина Ильинична поздравила её с профессиональным праздником работников культуры, Лидия принесла пирог, а про Верины тридцать лет вспомнили только ближе к вечеру, когда понадобилось открыть старый шкаф.

В пятьдесят восемь лет странно было обижаться на то, что тебя не замечают, если ты сама приучила всех замечать лишь неполадки.

Вера прошла вдоль первого ряда, потом вдоль второго. У боковой двери в служебный коридор остановилась и проверила задвижку. Дверь была закрыта, ключ висел у неё на шнурке под стойкой. В обычные дни ею пользовались редко: Лидия приносила оттуда хозяйственные мелочи, артисты проходили к залу, если в вестибюле теснились зрители. Сегодня дверь наверняка станут дёргать каждые десять минут. На вечер назначили собрание о будущем «Речника», и городское объявление обещало «открытое обсуждение вариантов оптимизации площадей».

Слово «закрытие» в объявление не попало.

У стыка двух секций Вера снова увидела то, что заметила ещё вчера. После ремонта деревянной планки два крючка поставили на место, а номера над ними приклеили неправильно. Первый ряд заканчивался здесь сорок шестым, второй шёл навстречу и у стыка доходил до шестьдесят четвёртого. На свежей рейке теперь висели бумажные прямоугольники: над плечиками с маленькой биркой «46» было крупно написано «64», а над плечиками «64» — «46».

Вчера плотник заклеил бумажки сверху широкой прозрачной лентой, чтобы не отвалились. Получилось крепко и неверно.

Вера провела ногтем по краю ленты. Та не поддалась. Можно было взять нож, срезать всё и написать заново, но тогда на новой краске остались бы липкие полосы. К тому же маленькие бирки на плечиках были правильными, жетоны тоже. Нужно было лишь не хватать вещь по крупному номеру над крючком, а посмотреть на бирку, как она и всегда делала.

После собрания она принесёт из дома узкий малярный скотч и исправит всё аккуратно.

Вера достала рабочую тетрадь, открыла последнюю страницу и записала: «46/64 — заменить временные номера». Подчеркнула один раз. Этого было достаточно.

Она как раз ставила коробку с жетонами на место, когда в служебном коридоре звякнули ключи. Лидия Петровна Бурова вошла боком, прижимая к груди толстую папку.

— Руку не отморозила? — спросила она вместо приветствия. — У нас там окно опять не закрывается.

— Какое?

— Возле бывшей методической. Я его стулом подперла. До мастера доживёт.

— Стул окно не чинит.

— Зато сквозняк понимает намёк.

Лидия положила папку на стойку. На ней был длинный серо-синий кардиган, который она носила на работе второй год. Тёмные манжеты к рукавам были связаны отдельно, плотной резинкой, и застёгивались изнутри на маленькие пуговицы. Лидия придумала это сама: рукава у светлых вещей пачкались быстро, а манжеты можно было снять и выстирать отдельно.

Правая манжета сегодня немного отвернулась. Лидия поймала её пальцами и застегнула свободную пуговицу.

— Вечером обе сниму, — сказала она. — На этой уже пыль полосой. Из кладовой вчера ящики таскали, будто там уголь.

— Не уголь, а история учреждения.

— История пылит не хуже.

Она раскрыла папку.

— Распишись, что получила новые лампы, три штуки.

— Одну мне поставили.

— Две ушли в малый зал.

— Тогда я получила одну.

Лидия подняла глаза.

— Вер, мы же свои. Лампы выданы на вестибюль и гардероб. Не заставляй меня из-за каждой колбы заводить международную переписку.

— Напиши: одна в гардероб, две в малый зал.

— Я для кого старалась, спрашивается?

Однако исправила. Вера расписалась рядом с единицей.

У дальней стены чуть отошла пластиковая табличка «За ценные вещи администрация ответственности не несёт». Лидия заметила её, ещё не закрыв папку.

— Держи.

Она прижала табличку ладонью, Вера достала из ящика кусок двусторонней ленты. Вместе они выровняли край. Лидия отступила, прищурилась.

— Левый угол выше.

— Полтора миллиметра.

— Вот потому у тебя всё и держится, что ты эти полтора миллиметра видишь.

Вера не ответила. Похвала была приятной, но слишком уж напоминала объяснение, почему ей можно поручать всё, кроме решений.

Лидия заметила перепутанные бумажные номера.

— Опять наши умельцы отличились?

— Я исправлю.

— Напиши поверх.

— Будет неряшливо.

— Значит, после собрания. Сейчас не до красоты.

Она сказала это без нажима, как хозяйственную очевидность, и ушла дальше с папкой.

К девяти в здание приехал оценщик.

Аркадий Ремезов оказался ниже, чем Вера представляла по телефону, и моложе большинства людей, которых в «Речнике» называли приезжими специалистами. На вид ему было около пятидесяти. Он принёс ноутбук, рулетку в жёстком футляре и две папки документов, а пальто повесил не в гардероб, а на спинку стула в бывшей методической комнате.

Там ему устроили временный кабинет. Из комнаты вынесли коробки с нотами, протёрли стол и оставили старый письменный набор, который прежде стоял в директорской: подставку для ручек, лоток и тяжёлый бронзовый пресс для бумаг. Пресс изображал невысокую волну с корабельным носом. У основания металл потемнел, одна грань была сбита.

Когда Вера принесла чайник, Ремезов как раз прижал этим прессом лист описи, чтобы тот не сворачивался после папки.

— Розетка одна, — предупредила она. — Если включите чайник, ноутбук лучше не трогать.

— Автомат выбьет?

— Иногда только розетка плавится.

Он посмотрел на неё, не сразу поняв, шутит она или нет.

— Спасибо. Обойдусь без чая.

В комнате уже были Марина Ильинична и Лидия. На подоконнике лежали старые фотографии и описания трёх предметов: серебристого кубка на тёмной подставке, бронзовых настольных часов и портсигара. Сами предметы оставались в витрине второго этажа: Ремезов осмотрел их там, не вынимая, а теперь сверял увиденное с документами.

Марина говорила быстро:

— Я ещё раз хотела бы уточнить, Аркадий Евгеньевич: речь не идёт о немедленной продаже. Нам требуется определить состояние и ориентировочную стоимость, чтобы учредитель мог рассматривать варианты.

— В задании это указано.

— Просто в городе уже говорят о распродаже.

— В городе могут говорить что угодно. Я фиксирую то, что мне предоставили.

Ремезов не был груб. Он разговаривал так, словно заранее отделил работу от людей и не собирался разрешать им смешаться обратно.

Лидия взяла со стола лист, но он оказался прижат бронзовой волной.

— Это тоже учитывать? — спросила она.

— Пока оставьте всё как есть.

— Да он лет двадцать здесь лежит.

— Значит, ещё час полежит.

Вера поставила чайник у стены и вышла. Дверь оставалась открытой: в методическую заходила секретарь с описями, потом Марина, потом Лидия, потом молодой рабочий, который принёс дополнительный стол. Бронзовый пресс то стоял на листах, то оказывался возле ноутбука. Никто не обращал на него внимания. Тяжёлая вещь, полезная лишь потому, что бумага норовила свернуться.

К полудню в вестибюле стало шумно. Привезли складные стулья из библиотеки, хор пришёл на внеплановую репетицию, а кружок раннего развития выпустил детей на двадцать минут раньше. Вера принимала куртки, шапки, один мокрый шарф и пакет с обувью, который брать не полагалось, но оставлять у батареи было хуже.

Павел Корнеев пришёл после трёх.

Он не снял шапку, пока не подошёл к стойке, и держал под мышкой металлический футляр с инструментами.

— Куда тебя сегодня? — спросила Вера.

— Усилитель посмотреть. Он опять гудит.

— Лидия вызывала?

— Марина.

Ответ прозвучал так, словно это имело техническое значение.

Павел снял серое пальто. Ткань на локтях отливала чуть светлее, воротник был отполирован многими зимами. Вера узнала пальто прежде, чем взяла его в руки. В октябре Павел принёс его ей домой: оторвалась застёжка внутреннего кармана, цепляла подкладку и царапала запястье. Вера перенесла металлическую кнопку на три сантиметра выше, к груди. Заодно укрепила старую штопку под воротником, почти незаметную, пока воротник лежал ровно.

Перед тем как отдать работу, она сфотографировала обе детали для тетради: общий вид воротника и раскрытый внутренний карман с перенесённой застёжкой. Не ради Павла. Она в последние месяцы старалась записывать ремонты так, будто её работа заслуживала учёта не меньше хозяйственных ламп.

— Не тянет теперь? — спросила она.

— Что?

— Карман.

— Нет. Нормально.

От Павла это означало высокую оценку.

Вера взяла плечики с маленькой биркой «46», расправила пальто и повесила их на место под крупным бумажным номером «64». Потом отдала Павлу жетон сорок шесть.

— Не потеряй.

— Я в состоянии сохранить кусок фанеры.

— В прошлый раз ты его сдал вместе с отвёртками.

— Поэтому и сохранил.

Он ушёл к служебной лестнице. Вера отметила в тетради время прихода мастера, потому что Марина просила следить, сколько тот работает. Просьба была неприятная, но Павел вечно забывал оформить часы, а потом спорил об оплате.

Олег Ермолаев появился около половины пятого вместе с двумя женщинами из хора. На площади уже темнело. Двери вестибюля открывались часто, и холодный воздух проходил до стойки.

Олег снял слуховой аппарат, протёр его платком и снова устроил за ухом.

— В автобусе печка свистит, — сообщил он Вере. — Я полдороги думал, это аппарат.

— И что оказалось?

— Печка. Аппарат у меня свистит в другой тональности.

Его пальто было тёмно-серым, почти таким же по длине, как Павлово, и тоже свободным в плечах. При ярком свете их нельзя было назвать одинаковыми: у Олега ткань была темнее, пуговицы крупнее, воротник уже. Но сейчас одна лампа не горела, другая желтила, а в глубине гардероба оба пальто превращались в два тяжёлых серых силуэта.

Вера провела ладонью по воротнику Олегова пальто. Штопки не было. Внутренний карман застёгивался короткой молнией, а не на перенесённую кнопку.

Она взяла плечики с биркой «64» и повесила пальто под бумажным номером «46».

— Ваш жетон.

— Шестьдесят четвёртый?

— Он самый.

Олег поднёс жетон ближе к очкам.

— Я в прошлый раз был семьдесят первый.

— Тот крючок занят детской курткой.

— Тогда всё правильно. Я сегодня закажу такси на восемнадцать двадцать пять. Если собрание затянут, уйду до конца.

— По плану оно в шесть закончится.

— Плановое время я слышал. Фактического пока никто не знает.

Он спрятал жетон в нагрудный карман рубашки и пошёл за хористами.

Вера посмотрела на два соседних крючка. Серые пальто висели почти на одном уровне. Под бумажной цифрой «64» — Павлово, на правильных плечиках сорок шесть. Под бумажной «46» — Олегово, на плечиках шестьдесят четыре.

Она ещё раз подумала, что нужно срезать неверные бумажки сейчас. Но из зала вышла Марина Ильинична.

Деловой жакет у неё был застёгнут неправильно, со сдвигом на одну пуговицу, а на ногах вместо туфель появились белые рабочие кроссовки. Так Марина выглядела к концу любого дня, когда ей предстояло убеждать людей, будто всё идёт по плану.

— Вера Андреевна, выручайте.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто помогите рассадить людей. Первые два ряда для сотрудников и представителей учредителя, дальше свободно. И проследите, чтобы проход не заставляли стульями.

— Я в гардеробе одна.

— До начала ещё двадцать минут. Лида подменит, если кто-то придёт.

— А когда будут говорить про сотрудников?

Марина отвела взгляд к стеклянным дверям.

— Сегодня обсуждаем здание в целом.

— Мы в нём не в целом работаем.

— Вера Андреевна, я понимаю вашу тревогу. Но пока никаких решений по штатному расписанию нет.

— А предварительные?

— Это разные расчёты. Они ещё не утверждены.

— Ясно.

На самом деле ясно не было. Уже неделю ходили разговоры, что второй этаж закроют, кружки расселят по школам, а часть работников переведут на половину ставки. Гардероб в безопасном крыле вроде бы оставался, но никто не сказал Вере, на сколько часов и месяцев.

Марина чуть понизила голос:

— Пожалуйста. Вы людей знаете, они вас послушают. Просто помогите рассадить.

Просто помочь означало уйти со своего места, найти дополнительные стулья, успокоить тех, кому не хватило первых рядов, и не задавать вопросов до тех пор, пока ответы уже ничего не изменят.

Вера взяла ключ от боковой двери.

— Хорошо. Только недолго.

— Спасибо. Я знала, что на вас можно положиться.

Марина поспешила в зал.

Вера закрыла тетрадь. Ей хотелось позвать директора обратно и спросить, почему на неё можно положиться, а рядом поставить нельзя. Но из коридора уже несли ещё шесть стульев, и один царапал стену металлической ножкой.

Она вышла из-за стойки.

В зале пахло мокрой одеждой, старым деревом и пылью от занавеса. Первые ряды быстро заполнялись. Вера пересаживала людей, освобождала проход, показывала, куда поставить складные стулья. Знакомые кивали ей и сразу просили о чём-нибудь ещё: придержать место, найти розетку, позвать Марину, передать записку руководителю хора.

Когда она вернулась в вестибюль, до начала оставалось несколько минут. У стойки стояла Лидия, а рядом Марина и Ремезов.

Оценщик держал папку под мышкой. Пальто он так и не надел, только обмотал шею шарфом: в зале было немногим теплее методической.

— Аркадий Евгеньевич, — говорила Марина, — может быть, не стоит сейчас употреблять слово «несоответствие»? Люди и так настроены нервно.

— На собрании я вообще не собирался обсуждать отдельные предметы.

— Но предварительно вы можете сказать, насколько всё серьёзно?

Ремезов посмотрел сначала на неё, потом на Лидию.

— Я обнаружил не одно расхождение, как предполагалось утром. Их три. Существенных.

Лидия медленно закрыла хозяйственную папку.

— Существенных в каком смысле?

— В том, что предоставленные предметы не соответствуют части прежних описаний и фотографий.

— Может, описания старые, составлены кое-как. У нас раньше половину бумаг от руки писали.

— Может. Поэтому я и не делаю выводов на ходу.

— То есть никакой пропажи вы не установили?

— Я не устанавливаю пропажи. Я фиксирую расхождения. Завтра утром оформлю замечания письменно и передам заказчику.

Марина сжала губы.

— До утра нельзя ещё раз всё сверить?

— Сверяйте. Только ничего не меняйте в предоставленном комплекте.

Он сказал это негромко, но так, что продолжать разговор было неудобно. Потом кивнул и ушёл в зал.

Вера проводила его взглядом. Слово «три» осталось в вестибюле, хотя дверь за Ремезовым уже закрылась. Три ошибки в старых бумагах могли оказаться обычной запущенностью. Три неверных описания тоже. Но Лидия смотрела ему вслед слишком неподвижно, забыв поправить отвернувшуюся тёмную манжету.

Из зала донёсся шум отодвигаемых стульев. Марина поспешила за оценщиком.

— Начинаем через минуту. Лидия Петровна, документы потом.

Они остались вдвоём.

— Что он нашёл? — спросила Вера.

Лидия очнулась и сунула папку под локоть.

— Увидим. Эти специалисты любят сначала напугать, потом уточнить.

— Он не похож на человека, который пугает ради удовольствия.

— А я и не говорю ради удовольствия. У каждого своя работа.

Она потёрла большим пальцем край манжеты и снова посмотрела на закрытую дверь зала.

— Ничего, Вер. До утра многое ещё можно привести в приличный вид.

Глава 2. Собрание

Лидия произнесла это тем тоном, каким обычно обещала к утру заменить перегоревшую лампу или найти недостающие саморезы. Вера хотела уточнить, что именно та собирается приводить в приличный вид, но в зале за микрофоном дважды постучали пальцем.

— Проверка, раз, раз, — сказал Павел Корнеев. — Работает. Только близко не наклоняйтесь — свистеть будет.

— Вот видишь, — Лидия поправила манжету. — Без нас ни одно собрание не начнётся.

Она первой пошла в зал.

Часы над гардеробом показывали без двух минут пять. Вера вернулась за стойку, проверила, лежит ли на месте тетрадь, и только тогда заметила, что держит ключ от боковой двери в кулаке. Металл успел нагреться. Она повесила ключ на гвоздик под стойкой и посмотрела на серые пальто у стыка секций.

Исправить номера ещё можно было. Снять прозрачную ленту, поменять бумажки местами, прижать как следует. Две минуты, если никто не подойдёт. Но из зала уже потянулся голос Марины Ильиничны:

— Уважаемые коллеги, участники коллективов, жители города…

Вера оставила ножницы в ящике.

Марина начала ровно в пять. Это само по себе должно было внушать надежду, но надежда в зале быстро уступила место словам «варианты», «этапы» и «оптимизация». Они шли одно за другим, ничего не обещая и ничего пока не отнимая.

Вера стояла в дверях, чтобы видеть и зал, и гардероб. На сцене за длинным столом сидели Марина, представитель городского отдела культуры, Ремезов и женщина из управления имуществом, имени которой Вера не расслышала. Павел устроился сбоку у усилителя. Он держал локоть на колене и время от времени поворачивал ручку громкости, когда кто-нибудь начинал говорить не в микрофон, а поверх него.

— Рассматривается сохранение основной деятельности учреждения при сокращении неэффективно используемых площадей, — сказала Марина.

В третьем ряду кто-то спросил:

— Это каких именно?

— Сейчас речь идёт о вариантах.

— У нас кружок на втором этаже. Это неэффективная площадь?

— Я не называла конкретных помещений.

— Так назовите.

Женщина из управления имуществом открыла перед собой папку. Представитель отдела культуры сделал вид, что ему нужно срочно записать дату. Марина выдержала паузу.

— Техническое состояние второго этажа требует отдельных решений. До завершения обследования говорить о полном режиме эксплуатации преждевременно.

— А отопление мы тогда зачем оплачиваем? — раздалось справа.

— Именно поэтому и обсуждаем оптимизацию расходов.

Слово вернулось на своё место, ничего не объяснив.

Вера взглянула на Лидию. Та сидела у прохода, положив хозяйственную папку на колени. Если её и тревожили три расхождения, по лицу этого уже нельзя было понять. Она наклонилась к уборщице Зое Семёновне, что-то тихо сказала и показала глазами на незакрытую форточку. Зоя встала.

Всё продолжало работать. В этом Лидия была права: пока один человек говорил о неэффективных площадях, другой шёл закрывать форточку, чтобы не дуло детям в первом ряду.

Марина переключила слайд. На экране появилась схема здания, разделённая на зелёную, жёлтую и серую части.

— В качестве базового рассматривается сохранение зрительного зала, помещений первого этажа и части кружковых комнат. Отдельные направления могут быть временно размещены на других муниципальных площадках.

— На каких? — спросил руководитель танцевального коллектива.

— Перечень уточняется.

— То есть никаких пока нет.

— Переговоры ведутся.

Вера хорошо знала этот голос Марины. Таким голосом директор сообщала перед концертом, что костюмы будут доставлены, хотя машина ещё не выехала. Иногда костюмы действительно доставляли. Иногда Вера до полуночи отпаривала то, что привезли вместо них.

На экране внизу таблицы виднелись цифры, слишком мелкие из дверей. Марина быстро перевела слайд. Вера успела заметить только три столбца и тёмную строку под ними. На мгновение ей показалось, что в последнем столбце сумма была почти вдвое меньше первой, но проверить она не успела. О штатах директор не сказала ни слова.

Ремезов сидел неподвижно, сцепив пальцы поверх папки. Его пригласили, очевидно, ради имущества, но пока вопросы задавали о батареях, детских кружках и тарифах. Оценка вещей существовала где-то рядом с разговором, как ведро под протекающей крышей: все знали, зачем оно стоит, однако смотреть туда не хотели.

Минут через двадцать женщина из управления имуществом объяснила, что любое решение по отдельным предметам будет приниматься после проверки их статуса, учёта и допустимого порядка распоряжения.

— Так вы продавать будете или нет? — спросил мужчина с заднего ряда.

— В отношении части имущества рассматриваются разные способы дальнейшего использования, — ответила она.

— Опять варианты.

— Потому что до завершения проверки конкретное решение было бы преждевременным.

— А оценщик тогда зачем?

Ремезов подвинул к себе микрофон.

— Чтобы определить стоимость тех предметов, которые предоставлены на оценку, и зафиксировать существенные обстоятельства, влияющие на неё.

— Вы уже определили?

— Работа не закончена.

— Но вы всё тут дёшево посчитаете, а потом скажете, что содержать невыгодно, — произнёс Павел от усилителя.

В зале зашевелились. Марина повернула голову.

— Павел Викторович, вопросы после выступлений.

— Я вопрос и задаю. Почему мой станок записали почти как металлолом?

Ремезов посмотрел на него без раздражения, но и без желания сделать вид, будто не понял.

— Ваш станок не включён в муниципальную опись.

— А цену вы ему назвали.

— По вашей просьбе. Предварительно.

— За такую цену сейчас один двигатель не купишь.

— Тогда не продавайте.

Несколько человек обернулись на Павла. Он встал, оставив ладонь на спинке стула.

— Мне его вывозить велят, потому что склад освобождают. Покупатель предлагает ровно то, что услышал от вас. Очень удобно получается.

— Покупатель при разговоре не присутствовал, — сказал Ремезов. — Если вы сообщили ему мою предварительную оценку, это было ваше решение.

— Я сообщил, потому что думал, вы считаете оборудование, а не ржавчину по весу.

— Я учёл состояние, комплектность и возможность использования.

— Он рабочий.

— После ремонта, которого пока не было.

Павел шагнул к столу. Усилитель без его руки тихо загудел.

— Там подшипник заменить. Это не ремонт станка, это расходник.

— Тогда замените и закажите отдельную оценку.

— За какие деньги?

Ремезов помолчал.

— Это уже не вопрос ко мне.

Фраза была справедливой и потому прозвучала хуже грубости.

Марина подняла ладонь.

— Давайте не смешивать частные обстоятельства Павла Викторовича с повесткой собрания.

— Так вы сами всё смешали, — сказал Павел. — Мой станок третий год у вас стоит, потому что я здесь оборудование чиню. Теперь помещение понадобилось, и он вдруг всем мешает.

— Он хранится временно и принадлежит вам, — отчётливо произнёс Ремезов. — Именно поэтому его нельзя включить в перечень имущества учреждения. Ни для повышения общей стоимости, ни для продажи, ни для списания. Если вы спорите с моей оценкой вашей вещи, оформляйте это отдельно.

— Я ничего вам не разрешал продавать.

— Я и не утверждал обратного.

— Зато цену уже растащили по городу.

— Павел Викторович, — вмешалась Марина, — сядьте, пожалуйста.

Он смотрел на Ремезова ещё несколько секунд. Потом резко развернулся и задел стул. Тот ударился ножкой о пол.

Вера знала Павла с тех времён, когда он приходил к отцу после смены и ждал в мастерской, пока Виктор закончит работу. Он не умел спорить тихо, особенно если речь заходила о деньгах. От этого чужим людям казалось, что он угрожает, хотя чаще он просто не находил следующей фразы.

Теперь следующая фраза нашлась.

— Вы сначала с тем, что вам дали, разберитесь, — сказал Павел. — А потом моё оценивайте.

Вера увидела, как Лидия подняла голову.

Ремезов закрыл папку.

— Именно этим я и занимаюсь.

Павел сел. Марина объявила, что частные вопросы будут рассмотрены после собрания, и предоставила слово представителю отдела культуры. Тот начал говорить о доступности услуг для населения.

Вера вернулась в гардероб. В зале стало душно, а у стойки по-прежнему тянуло холодом. Она расправила тетрадь и записала на полях: «После собрания — номера 46/64». Для верности обвела дважды.

Около без четверти шесть в вестибюль вышел Олег Ермолаев. Слуховой аппарат у него едва заметно посвистывал; Олег прикрыл ухо ладонью, убавил настройку и достал телефон.

— Закончили? — спросила Вера.

— Репетицию — да. Собрание, судя по голосам, ещё только разминается.

Через плечо у него висела потёртая сумка с нотами. Олег надел очки, открыл приложение такси и стал нажимать на экран осторожно, будто каждая кнопка могла изменить маршрут без предупреждения.

— Вы же заказывали на двадцать пять, — напомнила Вера.

— Предварительно. Проверяю, всё ли в силе. Заказ стоит на восемнадцать двадцать пять плюс-минус три минуты. Но эти три минуты они считают своими, а не моими.

— Автобус в сорок.

— На автобусе я потом час буду слышать двигатель вместо хора. И сумку некуда поставить.

Он показал экран, хотя Вера не собиралась проверять заказ.

— Заказ на месте. Водителя пока не назначили.

— До двадцати пяти ещё больше получаса.

— Мне наверху папку собрать. И с Сергеем Палычем ноты сверить, если он не ушёл.

Олег убрал телефон.

Из зала донеслось: «До конца финансового года». Кто-то ответил сразу с двух мест. Олег поморщился и поправил аппарат.

— Вы останетесь? — спросил он.

— Мне одежду выдавать.

— Это я понимаю. Само здание останется?

— Если бы я знала.

— Значит, и вам не сказали.

— Мне сказали, что рассматриваются варианты.

— Тогда всё серьёзно.

Он произнёс это без усмешки. Подхватил сумку снизу и направился к служебной лестнице, которой хористы пользовались, когда не хотели проходить через зал.

Вера посмотрела ему вслед. По ступеням он поднимался медленно, придерживаясь за перила. Правое ухо, где стоял аппарат, было обращено к стене, и шаги наверху он, вероятно, различал хуже. Она подумала, что надо бы включить свет на лестничной площадке, но там уже горела одна из двух ламп.

Без десяти шесть Ремезов вышел из зала. В руках у него были папка и очки. Он остановился у стойки, протёр линзы краем шарфа и спросил:

— Боковая дверь в служебный коридор открыта?

— Закрыта. Вам в методическую?

— Да. Хочу закончить записи, пока не начали выдавать всё сразу.

Вера сняла ключ с гвоздика.

— Через зал ближе.

— Там вопросы.

Как раз в этот момент из-за двери крикнули:

— Аркадий Евгеньевич, вы по часам ничего не сказали!

Ремезов надел очки.

— Вот именно.

Вера отперла боковую дверь гардероба и выпустила его в служебный коридор. Оттуда до методической было меньше минуты: по коридору мимо кладовой, затем вверх по служебной лестнице, к старому стенду с фотографиями речников.

— Закрыть за вами?

— Я потом через главный выйду.

— Пальто у вас не в гардеробе.

— Помню. Оно в комнате.

Он пошёл по коридору, прижимая папку к боку. Вера закрыла дверь, но не заперла: сотрудники ещё ходили между помещениями. На часах было без девяти шесть.

В зале тем временем заговорили о передаче кружков. Марина повторяла, что окончательных решений нет. Люди слышали в этой фразе каждый своё: одни — надежду, другие — подтверждение худшего.

Вера выдала две детские куртки женщине, которая решила уйти раньше, потом нашла шапку под лавкой. Мальчик уверял, что шапка не его, пока мать не показала пришитую изнутри фамилию.

В шесть собрание не закончилось.

Наоборот, к дверям подошли ещё четверо. Они опоздали, потому что автобус с Заречной улицы задержался. Тяжёлая створка в зал тёрла по полу и сама не держалась: доводчик сняли неделю назад, новый ещё не поставили.

— Вера Андреевна! — позвала Марина изнутри. — Помогите, пожалуйста, дверь придержать. Там стулья у прохода.

Вера оглянулась на гардероб. Никого у стойки не было.

Часы показывали пять минут седьмого.

Она вышла, упёрлась плечом в створку и стала пропускать опоздавших. Один мужчина тащил складной стул, женщина за ним отряхивала с рукавов мокрый снег. Из зала просили закрыть дверь, потому что тянуло. Снаружи просили не закрывать, пока все не войдут.

Лидия появилась из-за спины Веры. Хозяйственную папку она оставила на стуле у прохода. В руке у неё была сложенная в несколько раз серая салфетка в синюю клетку — одна из тех, что пачками лежали в кладовой.

— В гардеробе батарея опять холодная? — спросила Лидия.

— С утра еле тёплая.

— Я посмотрю, вентиль не зажали. А то ночью прихватит.

— Боковая дверь открыта, — сказала Вера. — Только не запирай. Ремезов через коридор ушёл.

— Знаю.

Лидия не пошла к стойке через вестибюль. Она свернула в узкий проход вдоль правой стены зала. В конце прохода служебная дверь выводила в тот же коридор, куда Вера недавно выпустила Ремезова. Оттуда Лидия могла войти в гардероб через боковую дверь, минуя стойку.