Kitabı oxu: «Вечный праздник Баюна»

Пролог

Мороз выбелил стёкла павильона № 12 «Новогоднее чудо», скрыв внутренность непрозрачным ледяным узором. Внутри, в кромешной тьме после закрытия пахло хвоей, мандаринами, воском от свечей. И здесь ощущалась горьковатая обида, кислинка невыплаканных слёз.

На прилавке лежали клубки желаний. Невзрачные, сморщенные. Одна, перевязанная красной ниткой, в ней слышался детский смех. Другая, тёмная и липкая, издавала едва слышный скрип – звук сломанной игрушки.

Женский голос, хрипловатый, будто простуженный морозом, нарушил тишину. Он ворчал сам себе, как делают это все старьёвщики, перебирая свой скарб.

– Пустое… Всё пустое… Блестит, да не греет. Хотят сиюминутного. Щелчок – и готово. Чудо из коробки. Ни глубины, ни жертвы. На что это годится? На подложку для следующего желанья. Одноразовое.

Тени в углу, за заваленным рулонами плотной бумаги, зашевелились. Не от сквозняка. Они сгустились, стали бархатистыми, поглотившими и без того скудный свет от уличного фонаря. Воздух затрепетал от низкой, грудной вибрации, больше похожей на звук работающей где-то далеко котельной, чем на голос.

– Всегда торопишься… – прошелестело из темноты.– Самое ценное зреет в тишине. В томлении. В долгом взгляде на витрину, когда рука уже не тянется за кошельком, потому что понял. Вот там, в этой щели между «не то» и «невозможно»… там и растёт наше семя.

Хозяйка павильона фыркнула, щёлкая чем-то мелким и твёрдым. В свете внезапно вспыхнувшей и тут же погасшей спички мелькнули её пальцы, перебирающие чётки из чего-то тёмного и блестящего. Каждая «бусина» была разной: одна – будто обломок зеркала, другая – как застывшая капля смолы, третья – крошечная, словно высохшая ягода.

– И много таких… тоскующих по семенам нашлось? – в её тоне сквозила скептическая усталость.

Из тени, не отвечая прямо, стали перечислять. Будто диктор на аукционе зачитывает лоты.

– Лот первый. Молодой человек. Взгляд пустой, но ищет наполнения. Ненавидит бутафорию. Мечтает о материале, который выдержит любой дождь из хлопушек… Лот второй. Девушка. Верит, что тёплом можно пропитать вещь, как маслом пряник… Лот третий, четвёртый… Спутники. Один всё отрицает, и от этого его отрицание – самая горячая молитва. Другая ищет в празднике порядок. У каждого… своя пустота. Идеально подобранный набор камертонов. Затронешь один – зазвенит весь хор.

– И что с этим хором делать? Дать ему спеть и разойтись?

Вибрация в углу усилилась, перейдя в довольное, почти неслышное урчание.

– Дать им дирижёра. Ноты, которые не рассыплются. Инструмент, который не фальшивит. Картон вечный. Клей неразрывный. Маску, которая станет лицом. Они так хотят чего-то настоящего....что не заметят, как настоящее начнёт хотеть их.

– Мелко. Слишком тонкая работа. Незаметная.

– О, это и есть высшее искусство! – «голос» стал проникновенным, убеждающим. – Мы не воры. Мы – собиратели. Принимаю то, что им уже в тягость. Их скуку. Их разочарования. Их невысказанные слова, которые застряли в горле и стали ядром тоски. Они с облегчением отдадут этот хлам! А взамен получат… чудо. Настоящее, осязаемое. И ты… будь нашим добрым проводником. Улыбнись. Посоветуй. Скажи, что подарки судьбы редко падают с неба. Что у всего есть цена. И что… часть её кто-то уже внёс. Это создаёт иллюзию выгодной сделки. Ощущение, что ты входишь в уже начавшуюся прекрасную игру.

Издалека, сквозь стены и километры ночного города, донёсся единственный, пробный удар башенных часов. Глухой, металлический, будто проверка связи между мирами.

Хозяйка павильона замерла, подняв голову. Её тень на стене, отброшенная угасшей спичкой, показалась на мгновение кривой, не соответствующей её позе.

– Пора?

В углу, где сгущалась тьма, воздух стал тягучим. Не огоньки. Скорее, отражения далёкого, серебристого пламени в двух идеально чёрных щелях. Они горели не светя, а поглощая последние проблески света вокруг. Из этой густоты раздался ответ, прозвучал не голос, а будто сдавленный вздох самой темноты:

– Время… уже тикает. Его завели их собственные сердца. Пусть танцуют. Пусть верят. Пусть готовят свои лучшие маски. А мы… мы будем ждать за кулисами. С первым аккордом – проснётся аппетит. С финальным аккордом – опустеет зал. И на сцене сыграют новый спектакль.

Точки погасли. Вибрация стихла, растворившись в привычном ночном гуле. Остался лишь запах. Крепкий, сложный, травяной: мёд, хвоя, что-то пряное, и под этим – едва уловимая, холодная нота машинного масла и пыли на шестерёнках.

Женщина вздохнула, смахнула невидимую пылинку с прилавка и потянулась к лампе. Свет, жёлтый и уютный, заполнил павильон, превратив тени в обычные углы, а странные клубки на столе – в просто пачки сушёных трав и кореньев.

Снаружи, на гвоздике, покачивалась от ветра одинокая маска. Грубая, картонная, с нарисованной усмешкой кота. В свете фонаря её пустые глазницы казались просто дырками. Но если приглядеться… в глубине этих дырок, будто на другом конце туннеля, тоже что-то мерцало. Ожидало.

Игра уже шла.

1

Солнце пробивалось сквозь приоткрытое окно, слепило. Артём нехотя открыл глаза. Вставать не хотелось, в попытках закончить в срок курсовую работу не спал несколько ночей.

Встал с кровати, протирая глаза, заварил в чайнике чай. Смакуя каждый глоток чая, стал просматривать новости в телефоне. Лента новостей была забита однообразной рекламой. Пришло сообщение.

Он знал, о чём оно. Отец снова писал. «Нам бы встретиться, ведь Новый год на носу», и что мать, сжавшись в комок от обиды, ждала от Артёма подтверждения её правоты. Он не стал читать сообщение. Просто поставил галочку «просмотрено». Эта переписка длилась уже пять лет, он был её заложником, который устал судить кто прав, а кто виноват. Бросил телефон на стол. Артёму стало больно.

Вспомнил о родных бабушке и дедушке, они приняли его, когда между родителями случился раскол. У них он чувствовал теплоту и заботу.

«Надо обязательно навестить после пар», – машинально подумал он.

Перед выходом из дома посмотрел в зеркало, разглядывая мерцающие серебром нити в волосах несмотря на то, что ему двадцать лет. Он провёл рукой по волосам. Выходя из квартиры, наспех закинул за спину рюкзак.

…В институте было шумно, тепло и обыденно. Артём сел в аудитории на своё место, расстегнул рюкзак выудил тетрадь и ручку, положил на парту. Застегнул рюкзак. Начал запись конспекта о напряжениях и деформациях.

Объявили перерыв в десять минут. В воздухе витал запах чёрного чая с ароматом чабреца, заваренного в термосе. Следующая пара была в той же аудитории посвящена консультации курсовой работе.

Консультация длилась до позднего вечера.

Цифры и формулы плясали перед глазами.

Артём невольно перевёл взгляд на окно. В тёмном стекле отражался перекошенный, тускло освещённый фрагмент аудитории. Он потёр веки, чувствуя усталость.

Учебный день закончился. Одногруппники, сгребая учебники и блокноты, шумно пробирались к выходу, перекликаясь и обсуждая предстоящую карнавальную ночь. Смех раскатывался по аудитории, перекликаясь с гулом голосов. Артём медленно складывал вещи, чувствуя себя островком тишины в этом бурлящем море.

– Тёма, ты чего приуныл? – знакомый голос раздался прямо над ухом. Рядом пристроился Лёня, его одногруппник с вечно озорным блеском в глазах. – Новый год на носу, а ты будто на похороны собираешься.

Артём взглянул на него, попытался улыбнуться. Не получилось.

– Да так, – буркнул он, застёгивая рюкзак. – Не до праздника как-то.

Артём закинул рюкзак за спину и двинулся вместе с Лёней к выходу, толкаясь в общем потоке студентов.

– Ну, это зря, – заявил он, спускаясь по лестнице. – Новый год будет интересным! Карнавал! Феерия! Мы с Семёном и Кирюхой на окраине города снимаем коттедж, там и отпразднуем. Места – море. Соберутся многие. И девчонки наши, и со смежных потоков. Тебе билет не нужен, ты свой человек. Будет музыка до упаду… Ну, ты приедешь?

Лёня разошёлся, красочно рассказывая детали грядущего безумия. Артём слушал вполуха. Слова друга не могли пробиться сквозь усталость и внутреннюю тяжесть.

– Лёня, – перебил наконец товарища Артём, когда они вышли на крыльцо. Холодный воздух резко ударил в лицо, заставив вздрогнуть. – Не знаю я. Может, не поеду.

– Чего?! – Лёня остановился как вкопанный, его лицо выразило неподдельное изумление. – Ты чего это? Опять к бабке с дедом махнёшь? Ну, навестить – это святое, я понимаю. Но в самую ночь-то! Скукотища же!

Артём молча шёл по тротуару, засыпанному снегом. Фонари уже зажглись, отбрасывая жёлтые, размытые круги на асфальт.

– Не в бабушке дело, – тихо сказал он. – Просто… настроения нет. Семейное это дело Новый год.

Лёня, наконец, уловил грустные нотки в голосе друга. Озорной блеск в его глазах сменился на более серьёзный, внимательный. Он замедлил шаг.

– Опять родители? – спросил он уже без обычной своей дурашливости.

Артём лишь кивнул, глядя себе под ноги. Он не хотел вдаваться в подробности семейных отношений. В эти пять лет всё повторялось как на заезженной пластинке: одни и те же обиды, упрёки.

– Отец – коротко бросил он. – Предлагает встретиться на Новый год. А мать… ждёт, что я приду и всем своим видом покажу, что она права, а отец – сволочь. И так каждый год. Я уже не помню, когда у нас был просто праздник. Без скандала.

Лёня присвистнул, но уже не для бравады, а от понимания.

– Очень жаль. Я не знаю всех деталей твоей истории с родителями, но вижу, как это тебя изматывает.

Они дошли до перекрёстка, где их пути расходились. Лёне нужно было в сторону общаги, Артёму – к остановке, откуда уезжал автобус в спальный район города.

– Слушай, – Лёня ткнул товарища кулаком в плечо, по-дружески. – Думай, конечно. Но имей в виду. Если эти твои семейные разборки накроют с головой – приезжай. Дверь открыта, серьёзно. Хоть в три ночи. Разберёмся, остынешь.

Артём посмотрел на бесшабашного приятеля. На его открытое лицо, на котором сейчас было выражение искренней озабоченности.

– Спасибо, Лёня, – выдохнул он. – Я подумаю.

– И не забудь навестить бабулю с дедом! – крикнул Лёня ему уже вслед, отходя задом и спотыкаясь о сугроб. – Они тебя точно не напрягают!

Артём махнул ему рукой и повернул к остановке.

* * *

Он ехал в уютную тишину бабушкиной квартиры, где пахло пирогами и старыми книгами, и где не нужно было никого судить.

Дорога заняла полтора часа на электричке. Показался деревянный дом с облезлой штукатуркой. За дверью в доме пахло ванилью, пирогами, ощущалась доброта. Бабушка, Анастасия Петровна, крепко обняла внука.

– Артёмка, заходи, солнышко! Совсем взрослый стал. Иди к деду, он тебя заждался.

В гостиной висело большое овальное зеркало в резной деревянной раме. Стекло было чистым, без единого изъяна отражало уютный, цельный мирок: фикус в кадке, кружевные салфетки, портрет молодого деда, вставленный в рамку.

Вечер прошёл в тёплых, неторопливых разговорах. Дед рассказывал про службу в театре, бабушка суетилась с чаем. Артём расслабился, впервые за долгие недели чувствуя, как внутренний комок напряжённости понемногу размягчается. Под конец вечера, когда они разбирали старые фотографии, бабушка попросила внука достать с антресолей шкафа тяжёлую картонную коробку. Артём встал на табурет и потянулся: коробка была задвинута глубоко в антресоли. Наклонившись, он неудачно перенёс вес, и его плечо дёрнулось в бок, задев край зеркала, – раздался глухой сухой удар, похожий на щелчок по хрусталю.

Все замерли.

Артём медленно спустился с табурета, посмотрел на зеркало. От верхнего края зеркала к центру бежала тонкая, зигзагообразная трещина. Она не разбила стекло вдребезги, а лишь расколола его, создав две слегка смещённые, искажённые реальности. В одной половине всё ещё был виден раскидистый фикус, в другой его отражение ломалась, уходя в странный угол.

Тишина повисла тягучим полотном.

– Ничего страшного, внучок, – первой нарушила молчание бабушка, но её голос звучал приглушённо. – Стекло ведь не рассыпалось. Просто трещинка. Бывает.

Она произнесла это слово – «бывает» – с такой тихой, смиренной покорностью судьбе, что у Артёма похолодело внутри. Это было то самое слово, которым она когда-то комментировала уход его отца из семьи.

Дед хмыкнул, глядя на трещину: «Эх, Артём… Зеркалу-то уже лет пятьдесят, переживёт. Только вот примета нехорошая…».

Артём бормотал слова извинения, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки. Он разбил. Не просто вещь. Целостность этого места. Тихую иллюзию неприкосновенности бабушкиного мира. И сделал он это нечаянно, одним неловким движением, что было в тысячу раз хуже.

Уезжая, он снова посмотрел на зеркало: в свете лампы тонкая линия раскола казалась чёрной, почти живой. Она делила его отражение пополам, искажая черты.

Бабушка на пороге обняла его, как ни в чём не бывало.

– Не думай об этом, слышишь? Стекло – оно на то и стекло, чтобы когда-нибудь да треснуть. Ты не виноват. – Но в её глазах, мудрых и усталых, он прочитал не упрёк, а что-то другое. Будто это был знак, который она давно ожидала. – Береги себя, Артёмка. И смотри… – она запнулась, её взгляд скользнул по его вискам, где пробивалась седина. – Смотри, чтобы свои трещины вовремя замечал. Пока они не пошли дальше.

Всю дорогу домой Артём пытался отвлечься от грустных дум, но мысли снова и снова возвращались к трещине в зеркале.

В съёмной однушке было одиноко, пахло вчерашней лапшой быстрого приготовления. Прихожая с шатким шифоньером, парой пустых вешалок; зал с единственной кроватью, на стенах старые обои – замысловатые узоры в красно-оранжевых тонах. На тумбочке стоял старенький телевизор с выпуклым экраном. Артём сел за компьютер, вывел на монитор чертежи. Он видел каждую линию, каждый скруглённый угол. Руки двигались почти автоматически, исправляя, подгоняя, а разум был где-то далеко. Его виски пульсировали в сознании одной и той же больной мыслью: он принёс разрушение.

* * *

Была глубокая ночь. Артём сидел на краю кровати, отвернувшись от монитора, и смотрел в окно. Оно выходило на улицу, бушевала декабрьская метель. Снег с силой швыряло порывами ветра из стороны в сторону, закручивая в бешеные снежные вихри. Фонари стояли в этом хаосе.

Артём подошёл к окну и начал наблюдать за людьми. Теневые фигуры, продирающиеся сквозь белую стену снега. Одни шли, вслепую, спиной – по наитию, не видя дороги. Другие – шли, засунув руки в карманы, чувствуя холод даже сквозь одежду.

«Им, жутко холодно, – подумал Артём. Откуда-то из самых тёмных уголков его сознания, выползла другая мысль: – А что, если все они – хищники? Каждый? В новогоднюю ночь, когда сдержанность уходит под действием алкоголя, они сбросят маски и вцепятся в чужое, хрупкое счастье, чтобы разорвать его на клочки и хоть чем-то наполнить свою пустоту».

Он отошёл от окна. В тёмном стекле ему почудилось что то пугающее. Нужно было срочно переключиться на что то бытовое, простое. Скоро Новый год. Корпоратив на факультете, «карнавальная ночь». Нужны костюм, маска. Необходимо что-то придумать. Идея смастерить маску самому, вызвала интерес, но тут же исчезла. «Дороже обойдётся, – сухо констатировал внутренний голос. – Время, материалы, нервы. Придётся все делать самому: тени выводить, подбирать, клеить. Легче купить готовую, но где? Не эти одноразовые рожицы из палатки у метро. Нужно что-то с характером». Он вспомнил о девушке с параллельного потока. Он её видел всегда – на парах, в коридоре, с огромной холщовой сумкой, из которой торчали мотки пряжи, куски ткани, странные деревянные штуки. Она говорила, что занимается рукоделием. Катя. Если кто и знает в этом городе места, где продают не просто товар, а товар с «характером», так это она. Она, наверное, сама могла бы сделать такую маску. Но просить её об этом было бы странно, слишком лично. Просто спросить, где купить – этот вопрос нейтральный и логичный.

Вполне конкретное решение неожиданно принесло облегчение – словно сбросил с плеч невидимый груз. Метель за окном вдруг стала казаться просто декорацией – неважной, далёкой, лишённой угрозы. Синий свет монитора погас, переведя компьютер в спящий режим. Комната окончательно погрузилась во тьму, нарушаемую мерцанием снежной круговерти за окном.