Kitabı oxu: «Dark Bonds»

Глава 1

Две серебристые косы взметнулись и на мгновение повисли в воздухе, невесомые, как перья, увлечённые порывом ветра от удара. В следующее мгновение сталь встретила сталь – мои лёгкие кинжалы скрежетнули, приняв на себя сокрушительный удар огромного меча. Противник, могучий эльф-воитель, всей своей мощью жаждал буквально рассечь меня пополам. Я не принимала силу – я её перенаправляла. Каждый его размашистый удар я встречала не в лоб, а под углом, заставляя клинок соскальзывать. Мои ноги, привыкшие к танцу на лезвии, не стояли на месте – они вели меня по кругу, изматывая его. Я была тенью, уколом, постоянным раздражением. Со звенящим визгом его клинок соскользнул по острию моего кинжала и глухо вонзился в песок, в двух шагах от моей стопы.

– Время вышло! – раздался властный голос позади моего противника. Мужчина в струящихся длинных одеждах сделал шаг вперёд. – Победа за Элеей! – Он торжествующе воздел руку, раз и навсегда пресекая поединок. – Элея, подойди, деточка.

Побеждённый воин со звериным рыком швырнул свой меч оземь. Его взгляд, раскалённый докрасна от бессильной ярости, на мгновение припечатал меня к месту. По его напряжённому, блестящему от пота торсу стекали солёные ручейки. Не удостоив меня ни словом, ни взглядом, он резко развернулся и зашагал прочь – плечи его были напряжены от обиды.

С привычным движением я вложила кинжалы в ножны у спины и направилась к судье. Верховный жрец Фелекин. Седая, будто припорошённая инеем, грива, острые, как и полагается нашему роду, уши и длинные, ухоженные ногти. Его мантия, тяжёлая от парчи, почти волочилась по пыли арены. Рукава переливались золотыми пластинами, а подол был вышит причудливыми золотыми цветами – он любил демонстрировать своё богатство, и это ему удавалось. Легенда гласила, что в молодости именно он повёл наши полки в ту адскую битву с орками, после которой граница затихла на долгие годы. Перед живой легендой трепетал каждый.

Приблизившись, я опустилась на одно колено, склонив голову. Жрец стоял, опираясь на посох, занимая центр импровизированной сцены. По обе стороны от него, будто два обрамления к портрету, восседали двое других вельмож.

Справа – Меренул Фалсон. Глава армии и богатейшего рода в королевстве, кастелян Лолерма. Его доспехи сияли, как зеркало, а на нагруднике были вычеканены жар-птицы. Не чета моим, протёртым до блеска в сгибах и носящим следы давних пробоин, – свидетельствам долгих тренировок. Небольшая, аккуратная бородка и короткая стрижка, не скрывавшая залысин, придавали ему вид строгого, делового человека. Он получил пост по наследству, в зрелом возрасте, и ни разу не нюхал крови в настоящей битве. Всё его воинство – это безупречный блеск стали. И эта надменная, чуть кривая усмешка, будто он знает про меня какую-то постыдную тайну, приводила в бешенство. Но я не показывала ни капли эмоций на лице.

Слева – принц, младший из королевских братьев. Серебро волос, холодный взгляд. Его пурпурная мантия была расшита фиолетовым шёлком: вздыбленный дракон, пронзённый мечом. Говорили, его сослали сюда в детстве, на самый край земли, но не в нищету, а с возможностями. Он выбрал науку и магию, став главным учёным города. Власть, казалось, его не интересовала вовсе. И уж точно я не вызывала в нём ни малейшего интереса – его взгляд смотрел сквозь меня, будто я была частью пейзажа.

– Проворная, – суховато начал жрец. – Ловкая. Мишени – все десять. Копьё – дальше сына мельника. А с этими… кинжалами – и вовсе цирковой номер. – Он бросил взгляд на мои простые, потёртые клинки.

Справа Меренул Фалсон, кастелян, скривил губы в привычной усмешке.

– Красиво. Для плаца. Но армия – не бродячий балаган, Фелекин. У нас есть устав, есть строй, есть тяжёлая пехота. Что она будет делать в строю? Прыгать между ног?

– Она переиграла ветерана, – спокойно парировал жрец.

– Ветерана, который привык биться с орками, а не с юркой девочкой-блохой! – Меренул ударил ладонью по подлокотнику. – И что она знает о дисциплине? О послушании? Выращена в трущобах у стены, отец – рыбак, утонул в реке. Мы что, притон для сирот открываем?

В его словах была та самая ядовитая правда, от которой сжалось сердце. Я стояла, не смея пошевелиться, чувствуя, как на щеках разливается жар.

Жрец Фелекин медленно покачал головой.

– Затишье – лучшая пора для экспериментов, Меренул. Пятьдесят лет мира расслабили наш гарнизон. Её стиль… необычен. Но он работает. А дисциплине – научим. – Он повернулся ко мне. – Правила есть для всех. Испытательный срок. Капрал на три цикла, с половинным окладом. Первое назначение – в патруль по городу. На стену – позже, когда покажешь, что умеешь слушать.

Он слегка склонился ко мне – жест, исполненный скорее формальности, чем истинного почтения.

– Благодарю вас, жрец Фелекин. Службу королю несу и нести буду с честью, – отчеканила я, поднимаясь.

Ещё один глубокий поклон – уже всему совету – и я быстро зашагала к выходу. Дорогу мне преграждали идущие на смотр новобранцы. Их взгляды, тяжёлые и враждебные, были полны не просто неприязни, а оскорблённой мужской гордости.

– Ползарплаты, полвоина! – крикнул кто-то, прячась в толпе. – Иди, блоха, город от мусора охраняй!

– Скажи, а кинжалы – это чтобы рыбу потрошить, как папка учил? – раздался другой голос, и вокруг захихикали.

Они не боялись орков. Они боялись, что «их» место, «их» шанс на карьеру и почёт ускользает к нищей девчонке с неправильным оружием. Я ускорила шаг, пробиваясь сквозь этот строй насмешек и ненависти. Их слова жгли больнее будущих ран. Но я держала голову высоко. Патруль по городу. Это не стена, не слава. Но это – начало. И половинка золота – всё равно золото. Для мамы. Для Эмиля. Для нас.

Я ускорила шаг, стараясь проскочить сквозь этот частокол глаз, и наконец вырвалась на улицу, под открытое вечернее небо.

На улице царил ясный, безоблачный вечер. Солнце, огромный расплавленный шар, неспешно катилось к зубцам городской стены, окрашивая небо в тёплые тона мёда и вина. Я шла домой, и внутри всё пело от счастья. Воитель. Я – воитель эльфийской армии. Девушки редко выбирают этот путь, но мой выбор был не пустой бравадой. Он зрел годами с тех самых пор, как старый Келан, отставной сержант с одной рукой, живший по соседству, взял меня в ученицы «за миску похлёбки и компанию», как он говорил. Он-то и выбил из меня весь «девичий» стиль, научив не фехтовать, а выживать. Десять лет до рассвета – луки и мишени из коры. Вечера – деревянные ножи и его бесконечные уроки о балансе, импульсе и «танце на лезвии бритвы». Эти уроки, оплаченные мамиными щами, сегодня окупились с лихвой.

На рынке я, не раздумывая, потратила несколько медяков на аргейшские персики. Они пахли летом и дальними странами. Эмиль их обожал, а сегодня у нас был праздник: не каждый же день сбываются заветные мечты.

Я шла по мостовой, выложенной светлым камнем, мимо домов с резными деревянными фасадами и остроконечными крышами, покрытыми синей черепицей. Из открытых окон лилась музыка, пахло дорогими специями и ладаном. Этот город был красив, как драгоценная шкатулка. И так же холоден для тех, у кого нет ключа.

Наш дом был прост, даже беден – небольшое деревянное строеньице, притулившееся почти у самой городской стены, за которой начинались дикие земли. Наш город называли Приграничьем, и он был лишь бледной тенью столичного великолепия, о котором ходили легенды.

Для меня – крепость, наполненная теплом и светом.

Внутри пахло жизнью, а не бедностью: старым, добротным деревом, вобравшим в себя годы; воском и дымом от очага, что топился каждый день; сушёными травами, свисавшими пучками с потолочной балки.

Каждая вещь здесь имела свою историю. Массивный дубовый стол, покрытый сетью царапин и пятен, – он помнил и мои детские каракули, и бесконечные вечера за починкой снаряжения. Две грубо сколоченные лавки, на которых от долгого сидения образовались лунки. Резной деревянный сундук в углу – семейная реликвия, покрытая потёртыми рунами, которые уже никто не мог прочитать.

Каждая щель в полу, каждый скрип определённой половицы под ногой были мне знакомы с детства. Это был язык дома, который предупреждал о приближении мамы или о том, что Эмиль крадётся на кухню.

Прикосновение к грубой, неотёсанной поверхности двери, отполированной лишь прикосновениями множества рук, успокоило мой учащённый пульс. Это был шершавый, но безошибочный якорь реальности.

Дверь открылась, выпустив на улицу новую, победоносную волну благоухания – густой, сытный запах тушёных корнеплодов с диким луком и чабрецом, в котором угадывалась щедрая ложка сливочного масла. Этот запах был гимном заботе и любви.

И в самом центре этого тепла, у очага, была Лоя. Моя мама. Её лицо, в морщинках, которые лучились не старостью, а безостановочной, счастливой суетой, светилось от хлопот. Она накрывала на троих, и в каждом её движении была тихая, торжественная радость.

– Солнышко моё! Наконец-то! – Её лицо озарилось такой яркой радостью, что, казалось, затмило закат за окном. Она бросилась ко мне, и я утонула в её объятиях, знакомых до боли, в запахе тёплого хлеба и сушёной мяты, что всегда витал на её платье. – Мы с Эмилем места себе не находим! Весь день только и говорили! Ну, давай же, рассказывай всё, как было! Прямо с самого начала!

Она отстранилась, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук, и её ладони, шершавые от работы, были нежны. В её глазах, цвета тёплого старого ореха, светились любопытство и тревога.

Глубокий вдох. Широкая, глупая улыбка, которой я не в силах была управлять, растянула мои губы.

– Меня приняли.

– Приняли?! – Она аж подпрыгнула на месте, не выпуская моих плеч. – Ох, сердце моё! Но как? Расскажи! С чего началось? Тебя не обидели?

– Сначала – мишени, – затараторила я, наконец отпуская на волю восторг. – Выставили соломенные щиты на дальнем конце плаца. Я все десять выбила, мам, все! Даже с учётом ветра. Потом – метание копья. Тут Миран, сын мельника, думал, он первый, но я его на пол-аршина перебросила! А потом… – я на секунду замялась, вспоминая тот пристальный взгляд судей, – потом вышел он. Огромный. Эльф-ветеран с двуручником, что напоминал осколок грозового облака, отлитый в сталь.

– Божечки! – мама прикрыла рот ладонью. – И что же?

– И мы сошлись. Он – с грубой силой, а я – с кинжалами. Он пытался рассечь меня пополам, а я… я просто уворачивалась. Использовала его же инерцию. В итоге он так вложился в удар, что его меч воткнулся в песок по самую гарду, в двух шагах от меня! Время вышло. И… и верховный жрец Фелекин сам объявил мою победу. Он сказал, что я проворная и ловкая, и что из меня выйдет толковый воин.

В её глазах, цвета тёплого ореха, тут же заблестели слёзы, смешавшись с отражением огня из очага. Она моргнула, сгоняя их, но голос дрогнул, став тихим и прерывистым.

– Доченька моя… Горжусь тобой. Так горжусь. Столько лет… столько ты трудилась… – Она не смогла больше говорить, лишь снова притянула меня к себе, крепко обняв, и я почувствовала, как дрожит её тонкое плечо. Потом она отстранилась, быстро вытерла ладонью уголки глаз. – Ну всё, всё, хватит реветь, такой день! Садись, садись, я сейчас, позову Эмиля, пусть поздравит сестру-воительницу!

И, поправив фартук, она скрылась в соседней комнате, оставив меня наедине с ароматом рагу и переполнявшим душу теплом.

Скинув доспехи и ножны в угол с тихим лязгом, я устроилась за столом. Аромат рагу щекотал ноздри и заставлял желудок предательски урчать. Я наложила соб е полную чашку и отломила ломоть ещё тёплого хлеба, хрустящий снаружи и мягкий внутри.

Из другой комнаты, словно вихрь, ворвался Эмиль. Тринадцать лет, вечно в царапинах и синяках, с парой свежих ссадин на коленках и улыбкой до ушей, которая освещала всю кухню ярче любого светильника. Он подскочил сзади и обвил меня руками так крепко, что в груди похрустело.

– Сестрён! Правда приняли? Всё-всё расскажи! – он отпустил меня и запрыгал на месте, не в силах усидеть. – Кого ты победила? Какой приём показала? Они дали тебе щит? А может, уже назначили в какой-нибудь отряд?

Я не успела открыть рот, как он, выпалив вопросы, схватил со стола ложку и принялся размахивать ею, как клинком.

– Я бы так! – он сделал выпад в сторону невидимого противника. – Бам! А потом в уклон, и – царап по ногам! Ты же учила! А с луком? Стреляла?

– Эмиль, дай сестре дыхание перевести, – мягко упрекнула мама, но в её глазах светилась та же улыбка.

– Всё расскажу, обещаю, – рассмеялась я, ловя его за шиворот и усаживая на лавку. – Но сначала – ужин. Персики на десерт купила.

– Персики?! – его глаза округлились, но воинственный пыл не угас. – Ладно… А потом расскажешь? И… – он понизил голос до доверительного шёпота, – а ты меня будешь учить? По-настоящему? Не на деревяшках, а… ну, ты поняла. Чтобы я тоже мог, когда вырасту… – в его голосе прозвучала такая твёрдая, недетская мечтательность, что у меня в груди тепло смешалось с лёгкой, сжимающей душу тревогой.

Я представила его не с деревянной палкой, а с настоящим мечом, на том же плацу, под прицельными взглядами судей… и острых клинков противников. Мысль о том, что этот весёлый сорванец может получить не ссадину, а настоящую, опасную рану, заставила моё сердце на миг замереть.

Но я поймала его полный надежды взгляд и прогнала мрачные мысли прочь. Если уж он решил – моя задача не удерживать его в душной комнате, а сделать ловким, умным и неуязвимым. Чтобы любая царапина на нём была лишь знаком усердия, а не беды.

– Каждую свободную минуту, – сказала я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. – Начиная с завтрашнего утра. Но сначала ты доедаешь этот хлеб. Воин должен быть сыт.

– Ура! – он, подпрыгнув на месте, плюхнулся обратно и набросился на еду с таким аппетитом, будто голодал не неделю, а целую вечность, уже видя перед собой не тарелку, а поле будущих побед.

В такие мгновения я чувствовала себя счастливой. Не у каждого есть такой тыл, такая любовь. Но едва я подумала об этом, как в душу закралась холодная, ничем не обоснованная грусть. Может, от той же расслабленности, что витала в воздухе города? От смеха стражи у казарм, когда я бежала домой? Тоска, пришедшая невесть откуда.

Мама только присела, взяв в руки ложку, как с улицы ворвался звон. Не мелодичный перезвон, а гулкий, тяжёлый, набатный бой. Башня стражи была рядом, и каждый удар молота по меди бил прямо в виски, отдаваясь в костях. Сердце рванулось вскачь, дико заколотившись. Колокола звонили так лишь по двум поводам: королевская свадьба… или враг у ворот. Свадьбы сегодня не было.

Ледяная волна адреналина ударила в голову. Я вскочила, опрокинув лавку.

– В подвал! Быстро! – мой голос прозвучал железно, заглушая и набат, и собственный страх, сжимавший горло.

Мысли отключились, остались одни рефлексы. Я налетела на стойку с доспехами. Кольчуга – вот она. Схватила, и тысячи колец звякнули, протестуя против спешки. Занесла над головой – холодный металл скользнул по спине, зацепившись за ткань рубахи. Рывок – и тяжесть легла на плечи, непривычно перекошенная. Кольчуга – не казённая подачка. Я копила на неё три долгих года, отрывая от еды и работая без сна. Каждое кольцо было оплачено моим трудом.

Рука сама потянулась к стене. Меч. Лезвие в ножнах упало в ладонь с привычным, успокаивающим весом. Перчатки с гребня упали на пол; я подхватила их на лету, не останавливаясь.

И вперёд. Выскакивая на улицу, я оглохла от звона – теперь он бил прямо в барабанные перепонки.

И вдруг… тишина. Гробовая, неестественная тишина, наступившая разом. Я подняла взгляд и увидела это: тёмный ком, отделившийся от силуэта башни и стремительно несущийся вниз. Хлюп. Негромкий, влажный звук. И алая лужица, медленно, нехотя растекающаяся вокруг искалеченного тела. В горле встал ком, мир поплыл перед глазами.

Тихо. Я воин. Страх – не для меня.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, я заставила ноги двигаться. Шаг. Ещё шаг. И вот я уже бежала к тому, что ещё недавно было стражником. С его плеча я стащила лук.

– Колчан, дай колчан… – бормотала я, шаря руками по его поясу, по земле вокруг. Пусто. Совсем пусто. – Да как же так, черт возьми?! – мысль взвыла от бессилия. – Ты что, на дежурство вышел, как на прогулку?!

В его глазу, остекленевшем от ужаса, торчало зелёное оперение оркской стрелы… Единственное, что у него было. Время застыло. Без тени сомнения я обхватила древко. Раздался короткий, влажный, отвратительный звук – будто кто-то вытаскивает пробку из бутылки, наполненной желе. Стрела, облепленная кровавой кашицей, со скрипом отделилась от кости. Лук – в левую руку. Единственная стрела с оркским оперением – в правую. И бегом, не теряя ни секунды, к воротам.

С соседней улицы доносился мерный, зловещий гул – лязг стали, топот, сдержанные команды. Это шла наша гвардия. Но звуки были ещё далеко. А передо мной уже высилась городская стена, серая и неприступная. Я выдохнула с облегчением, увидев, что тяжёлые дубовые ворота пока на месте. Значит, не всё потеряно. Но если враг не прорвался через них, то как он оказался наверху?

Подбежав вплотную, я всё поняла. На самом гребне стены кипела яростная схватка. Горстка наших отчаянно отбивалась от орков. Чудовища были выше на голову, а их ярость была не солдатской дисциплиной, а дикой, природной силой. Наша тяжёлая пехота ещё только подходила, гремя доспехами. Мне, лёгкой и быстрой, надо было действовать сейчас.

Дрожащими от адреналина пальцами я натянула тетиву, вложив единственную стрелу. Выбрала цель – самого свирепого, с разинутой в немом рыке пастью. Прицел в голову. Плавный выдох… Швырь! Стрела, посвистывая, вонзилась в цель. Но не в голову.

– Чёрт, – прошипела я, видя, как орк, оскалившись, выдёргивает стрелу из своего мясистого плеча. – Трясутся, сволочи, трясутся непослушные руки…

Перекинув лук через плечо, я выхватила меч, а пустые ножны отбросила прочь. Собрав в кулак всю свою волю, всю ярость и страх, я рванула к узкой, крутой лестнице, ведущей на стену. За моей спиной нарастал грохот подходящего подкрепления, но они опаздывали. Если орки успеют спустить ворота изнутри…

С диким, не своим криком я полезла вверх по скользким от мха и крови ступеням. На самом верху, в проёме, уже ждал один. Исполин, заслонивший собой багровое закатное небо. Длинные, смоляные волосы были заплетены в грубые косички, из-под отвисшей губы торчали жёлтые клыки. Его кожа отливала ядовито-зелёным, и каждая бугристая мышца на ней играла при движении. Но самым страшным были глаза – чёрные, пустые, как бездонные колодцы. От одного взгляда мир поплыл, а ноги стали ватными. Но меч в руке я держала крепко. Мой долг. За свой дом. За своих.

Мой выпад он парировал своей массивной секирой так легко, будто отмахивался от надоедливой мухи. Сталь звеняще встретила сталь. Я ринулась снова – он ловко отпрыгнул в сторону, и мой клинок рассёк лишь воздух. Он играл со мной.

Занося меч для отчаянного удара наотмашь, я не успела среагировать. Его секира обрушилась сверху прямо на мою гарду. Оглушительный лязг – и всю руку, от плеча до кончиков пальцев, пронзило ледяным онемением. Меч вывалился из безвольной хватки. Описал в воздухе блестящую дугу и исчез за парапетом.

Его ручища, толстая, как ветвь дерева, впилась мне в горло и швырнула о каменный пол, будто тряпичную куклу. Весь воздух вылетел из лёгких с хриплым всхлипом. В колене и локтях, ударившихся о плиты, вспыхнула острая, ослепляющая боль. Он навис надо мной, его громадная тень поглотила весь свет, весь мир, оставив только утробный мрак и запах звериной шкуры. Его пальцы, грубые и липкие от пота, впились в мои волосы у самых корней и с нечеловеческой силой притянули лицо к его вонючей пасти.

– Красивые волоски… – прохрипел он, и его шёпот был страшнее любого крика. – А мне нравятся беловолосые эльфийские сучки. Ты у меня первая будешь.

Его хохот, пропитанный злобой и похотью, оглушил меня. Он приближался, и отвратительный запах его дыхания ударил в ноздри. Но в этом мраке что-то блеснуло у него на поясе. Клинок. Мой последний шанс.

Моя рука молнией метнулась к его поясу. Пальцы нащупали рукоять. И прежде чем его мозг успел обработать движение, я изо всех сил, со звериным, не своим рыком, всадила короткий клинок ему в шею, прямо под челюсть.

Всё замерло на одно, растянутое мгновение.

Его глаза, чёрные и пустые, вдруг наполнились не яростью, а диким, животным изумлением. Широко раскрылись. Губы, обнажавшие жёлтые клыки, беззвучно дрогнули, будто пытаясь сформулировать вопрос. Из его горла вырвался не рев, а короткий, хлюпающий бульк.

А потом… хлынуло.

Горячая, почти кипящая струя ударила мне в лицо с такой силой, будто мне плюнули в глаза расплавленным свинцом. Она ослепила, залила рот и нос, пробилась под доспехи, к коже. Я чувствовала, как мои светлые волосы моментально пропитались липкой, тяжёлой алостью. На языке встал противный, густой, сладковато-медный привкус чужой жизни.

А он всё ещё смотрел на меня. Его тело, потеряв опору, медленно, почти нежно осело на колени, а массивная рука, всё ещё впившаяся в мои волосы, безвольно разжалась и скользнула вниз по моему плечу, оставляя жирный, кровавый след. Его взгляд медленно стекленел, но в нём всё ещё читалось то самое недоумение.

И только тут до меня дошло.

Я не ранила. Не отбилась.

Я убила.

Из живого, дышавшего, хохотавшего чудовища я сделала вот это – тяжёлую, быстро холодеющую плоть. И самое страшное: где-то в глубине, под всеми слоями ужаса, плескалось жгучее, постыдное облегчение. Я выжила. Ценой его жизни. Мысль ударила в виски, не острая, а тупая, оглушающая.

Желудок, не в силах сдержать ужас, отвращение и первобытную вину, судорожно вывернуло наизнанку. Меня рвало, давясь смесью собственной желчи и его крови, а его тело, наконец потеряв последнюю искру, рухнуло на меня, придавив к полу своей невероятной, окончательной тяжестью.

Но это уже не имело значения. Потому что на стену наконец ворвались наши. Звон стали, крики ярости, хрипы умирающих – всё это слилось в один оглушительный гул. Мир поплыл, края зрения стали заволакиваться чёрной, бархатной пеленой. Веки налились свинцом. Последнее, что я услышала, прежде чем тьма поглотила меня без остатка, – победный клич эльфов и предсмертный рёв орка. И я, не в силах больше бороться, отпустила себя в небытие.