Kitabı oxu: «Ворота Расёмон»

Перевод с японского Эмиля Еркулаева, Алексея Фадиева, Аделины Хайрулловой, Марии Дивенко, Вячеслава Контаурова, Олега Коршикова

© Цуру, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

1. Ворота Расёмон

Эта история произошла на исходе одного дня. Некий слуга остановился переждать дождь под сенью ворот Расёмон. Широкое пространство внутри пустовало: мужчина был один. Лишь редкий кузнечик останавливался передохнуть на массивной колонне, на которой местами уже облупилась краска цвета киновари. Поскольку ворота находились на центральной дороге, то здесь могло бы оказаться хотя бы несколько человек, искавших укрытие: женщины в соломенных шляпах или воины в мятых эбоси¹. Но, увы, слуга сидел в полном одиночестве.

Причиной такого положения дел в столице были участившиеся в последние два или три года всевозможные природные бедствия. Киото страдал от землетрясений, смерчей, пожаров и массового голода. Древние летописи гласят, что люди разрушали деревянные буддийские статуи и утварь, сдирали с них листы золота и серебра, сваливали их на обочине дороги и продавали как дрова. Поскольку столица столкнулась с кризисом, то никто даже не задумывался о ремонте ворот. Их запустением воспользовались обосновавшиеся там лисицы и тануки. Заглядывали туда и воры. Ходили слухи, что люди стали использовать ворота, чтобы избавляться от ненужных трупов. С заходом солнца каждый старался обходить это место стороной, поскольку там становилось жутко находиться. Отсутствие людей восполняли стаи ворон, которые слетались откуда-то в больших количествах. Днем множество птиц, каркая, кружили вокруг высоких коньков на крыше в виде рыбьих хвостов. Когда же небо над воротами во время заката окрашивалось в ярко-красный цвет, то казалось, будто кто-то просыпал на него кунжут. Ворон же, понятное дело, на вершине ворот привлекали трупы, которые они слетались поклевать. Однако сегодня, должно быть из-за позднего времени, поблизости не пролетало ни одной птицы. Только белые пятнышки вороньего помета прилипли к полуразрушенным каменным ступеням, в трещинах которых местами пробивалась высокая трава. Слуга расположился на самой верхней ступени, подоткнув под себя полы темно-синего платья, выцветшего от частой стирки. Он увлеченно теребил свежий прыщ на правой щеке и наблюдал за дождем, погруженный в свои мысли.

Ранее автор писал, что слуга ждал, когда прекратится дождь. Однако, даже если дождь закончится, ему некуда было идти. В обычной ситуации он бы вернулся в дом своего хозяина, но тот прогнал его пять дней назад. Автор упоминал ранее, что город Киото в то время переживал страшный упадок. Так вот такое решение хозяина, на которого слуга работал верой и правдой много лет, было не более чем одним из многих последствий этого упадка. Поэтому вместо того, чтобы говорить, что слуга ждал, когда прекратится дождь, правильнее было бы сказать, что он укрылся от дождя, но не от обуревавших его сомнений о дальнейшем будущем. Более того, сегодняшняя погода вгоняла этого хэйанского простолюдина в сентиментальное настроение. Дождь, который лил с часа Обезьяны, не собирался стихать. Пока слуга невольно прислушивался к звукам его капель, мысли блуждали от одной к другой: его обуревали опасения насчет того, что будет завтра, а если точнее, то насчет того, что предпринять в сложившейся безвыходной ситуации.

Дождь обволакивал ворота водяной вуалью, постепенно собирая далекие отзвуки капель в шумный каскад. Постепенно небо начали окутывать сумерки. Если в этот момент кто-то посмотрел бы на крышу ворот, то ему могло бы показаться, что она выступающим концом криво лежащей черепицы словно подпирала тяжелые темные тучи. У него нет выбора. Его ждет голодная смерть в придорожной канаве, после чего труп отнесут на верхний этаж ворот и выбросят, как собаку. А если выбора нет, тогда… Сколько бы слуга ни размышлял, всегда приходил к одной и той же мысли. Но все же, как ни крути, это всего лишь пустые рассуждения: чтобы покончить с ними, не хватало смелости признать, что выбора, кроме как стать вором, действительно нет.

Слуга громко чихнул и с большим трудом поднялся со своего места. В вечерние часы в Киото бывает обычно так холодно, что хочется поскорее очутиться возле теплой печи. Ветер свободно гулял между колоннами, принося с собой ночную мглу. Кузнечик, который недавно сидел на колонне цвета киновари, уже куда-то ускакал. Слуга, втянув шею, набросил на плечи светло-желтую накидку и огляделся. Он думал найти уголок, где можно было бы спокойно провести ночь, не страдая от дождя и ветра и не опасаясь, что его заметят. В эту минуту ему на глаза попалась такого же, как и колонны, ярко-красного цвета широкая лестница, которая вела на верхний ярус. Даже если наверху и были люди, то, скорее всего, все они были мертвы. Осторожно, опасаясь, как бы меч с деревянной рукоятью, свисавший у него с пояса, не выпал из ножен, слуга наступил на первую ступеньку ногой, обутой в соломенную сандалию.

С этого момента прошло несколько минут. Мужчина стоял на середине широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Сжавшись всем телом и затаив дыхание, он пытался осторожно выведать обстановку наверху. Оттуда исходил свет от огня, невесомо коснувшийся правой щеки мужчины – той самой, на которой среди редкой бородки краснел прыщ. Изначально слуга был убежден, что все, кто был наверху, уже давно мертвы. Когда он поднялся еще на пару ступенек, то заметил, что кто-то не просто зажег огонь, но и время от времени переносил его с места на место. Он сразу догадался об этом по мутному, желтоватому свету, мерцающему на потолке, который был затянут паутиной на каждом углу. Так что, если кому и понадобилось жечь огонь в таком месте и в такую дождливую ночь, то можно было заключить, что это не обычный человек.

На цыпочках слуга наконец добрался до самой верхней ступеньки. После этого он припал к полу всем телом, выставил вперед голову, насколько это было возможно, и, трясясь от страха, заглянул вовнутрь башни. Слухи не врали: на полу беспорядочно лежало несколько трупов. Свет от огня оказался настолько слабый, что освещал лишь небольшую часть комнаты, поэтому нельзя было понять, сколько всего тел там на самом деле. Однако смутно можно было разобрать, что среди мертвых тел были и мужчины, и женщины; некоторые одеты в кимоно, а некоторые – совершенно неприкрыты. Было легко усомниться в том, что эти мертвецы были некогда живыми людьми из плоти и крови: сейчас они походили скорее на кукол, слепленных из глины, которые валялись на полу с широко раскрытыми ртами и вскинутыми руками. Тусклый свет огня освещал только верхнюю часть тел, игрой светотени подчеркивая печать вечной немоты на их лицах. Слуга невольно зажал пальцами нос от мерзкого смрада, исходившего от мертвецов. Однако в следующее мгновение отдернул руку, занятую носом. Причиной этому были сильные эмоции, которые напрочь лишили его обоняния.

Слуга наконец заметил фигуру, сгорбившуюся над трупами. Это была низенькая, тощая, седая, похожая на обезьяну старуха, одетая в кимоно цвета коры кипариса. Она держала в правой руке горящую сосновую щепу и пристально вглядывалась в лицо одного из мертвецов – судя по длинным волосам, это был труп женщины. Слуга, в котором страх пересиливал любопытство, на мгновение даже забыл, как дышать. Он полностью осознал старое выражение «волосы на голове зашевелились».

Затем старуха вставила между половицами сосновую щепу, обхватила руками шею усопшей, которую до этого внимательно рассматривала, и начала выщипывать волоски один за другим, совсем как мать-обезьяна, ищущая вши у детеныша.

По мере того как волоски легко оказывались в ловких руках старухи, страх слуги постепенно отступал. И в то же время в нем начала расти сильная ненависть к женщине. Впрочем, нет, не конкретно к ней. С каждой минутой в нем все больше возрастало отвращение ко всякому злу. И если бы в этот момент ему пришлось бы ответить на вопрос, о котором он размышлял ранее под воротами, и принять решение, стать вором или умереть от голода, он без всяких сожалений выбрал бы второе. Ненависть ко злу разгоралась в нем, словно воткнутая между половиц сосновая щепа. Слуга, конечно, понятия не имел, зачем старуха выдергивала волосы у покойника, поэтому не мог рассуждать, хорошо она поступает или плохо. Однако для него в эту дождливую ночь, на вершине ворот Расёмон, выдергивание волос мертвого человека уже было непростительным грехом. Конечно, слуга совершенно забыл, что еще недавно подумывал о том, чтобы стать вором.

Поэтому слуга вложил все свои силы в ноги и вскочил по лестнице. Затем, держа руку на деревянной рукояти меча, он широкими шагами направился к старухе. Излишне говорить, что та была напугана. Увидев слугу, она подскочила, словно в нее выстрелили из арбалета.

– И куда ты собралась? – закричал слуга, преграждая путь старухе, когда та, спотыкаясь о трупы, в панике пыталась убежать, оттолкнув слугу. Он сделал то же самое, не желая ее отпускать. Некоторое время они молча боролись друг с другом среди трупов. Однако исход был ясен с самого начала. Наконец слуга схватил старуху за руку и силой повалил ее на пол. Ее рука была точь-в-точь как куриная лапка – только кожа да кости.

– Что ты делала? Ну, что ты делала? Говори! Не скажешь – вот что будет!

Слуга оттолкнул старуху и вдруг выхватил из ножен меч, явив взору белый цвет стали. Тем не менее старуха хранила молчание. Ее руки дрожали, она тяжело дышала, держась за плечи, ее глаза были так широко раскрыты, словно глазные яблоки вот-вот вывалятся из глазниц, и она упрямо молчала, словно немая. Увидев это, слуга впервые осознал, что судьба этой старухи полностью зависит от его собственной воли. Это осознание в какой-то мере остудило ненависть, которая так яростно в нем кипела. Осталась лишь тихая гордость и удовлетворение как от хорошо проделанной работы. Тогда слуга, взглянув на старуху свысока и слегка смягчив голос, сказал:

– Я не городской стражник. Я просто путешественник, который случайно здесь оказался. Поэтому мне нет необходимости тебя арестовывать. Тебе нужно всего лишь рассказать мне, что ты тут делаешь.

Услышав это, глаза старухи расширились и стали еще больше, а она пристально вгляделась в лицо слуги.

Краснота век делала ее взгляд острым, как у хищной птицы. Затем, морщась, она пошевелила сросшимися с носом губами, словно что-то жевала. Было видно, как на худой шее двигался выступающий кадык. Затем из ее горла вышел задыхающийся, похожий на карканье вороны голос:

– Я хотела вырвать эти волосы, волосы этой женщины, и сделать из них парик.

Слуга был разочарован тем, что ответ старухи оказался на удивление банальным. И в тот же момент прежняя ненависть, смешанная с холодным презрением, снова заполнила его сердце. Видимо, это настроение передалось и старухе. Все еще держа в руке длинные волосы, она пробормотала невнятным, похожим на жабий голосом:

– Я понимаю, что вырывать волосы у мертвых – возможно, дурное дело. Но ведь большинство этих покойников заслужили, чтобы с ними так поступали. Вот, например, женщина, у которой я только что вырвала волосы, резала змей на куски по четыре суна², сушила их и продавала солдатам как сушеную рыбу. Если бы она не умерла от болезни, то, возможно, до сих пор продолжала бы это делать. Более того, ее «сушеная рыба» славилась своим вкусом, и солдаты постоянно покупали ее для гарнира. Я не считаю, что она поступала плохо. У нее не было другого выбора, потому что иначе она умерла бы с голоду. Поэтому и сейчас я не считаю, что поступаю плохо. Ведь если бы я этого не делала, то умерла бы от голода. У меня просто не было выбора. И я уверена, что эта женщина, которая сама хорошо знала, что значит оказаться в безвыходной ситуации, простила бы меня за то, что я делаю.

Слуга невозмутимо слушал ее рассказ, вложив меч в ножны, придерживал рукоять левой рукой, а правой нервно касался большого прыща на щеке, покрасневшего и заполнившегося гноем. Однако по мере того, как он слушал, сердце его наполнялось мужеством, которого ему не хватало раньше под воротами. Оно отличалось от того мужества, которое охватило его, когда он поднялся наверх и схватил старуху. Слуга перестал колебаться при выборе между смертью от голода и жизнью вора – в его нынешнем состоянии духа смерть от голода казалась чем-то настолько далеким, что он даже не мог всерьез об этом подумать.

– Ну конечно, так и есть, – пробормотал слуга насмешливым тоном, когда старуха закончила говорить.

Затем он сделал шаг вперед, внезапно убрав правую руку от прыща, схватил старуху за ворот и сказал:

– В таком случае ты не будешь ненавидеть меня за то, что я ограблю тебя? Ведь если я этого не сделаю, то умру с голоду.

Затем он быстро сорвал одежду со старухи. А когда она попыталась уцепиться за его ноги, он с силой пнул ее, отчего она упала на трупы. До лестницы оставалось всего лишь пять шагов. Слуга, зажав под мышкой сорванную одежду цвета коры кипариса, в мгновение ока спустился по крутой лестнице в глубину ночи.

Некоторое время обнаженное тело старухи лежало среди трупов без движения, словно мертвое, но вскоре зашевелилось. В свете еще горящей щепы она со стонами и бормотанием поползла к лестнице. Там она, откинув назад свои короткие седые волосы, заглянула вниз. Снаружи ее ждала лишь непроглядная, как бездна, ночь.

Слуга же тем временем уже спешил в Киото: ему не терпелось поскорее кого-нибудь ограбить.

2. Нос

О носе монаха Дзэнъити в Икэноо было известно каждому. Этот нос около пяти или шести сун³ в длину спускался через губы до самого подбородка. Одинаково толстый по всей длине нос напоминал своей формой колбаску, нелепо свисающую прямо с середины лица.

Этот нос причинял одни страдания уже пятьдесят лет: и когда монах был простым послушником, и когда занял высочайшую должность придворного монаха. Впрочем, его невозмутимое лицо никогда не отражало душевных терзаний. Дело было вовсе не в том, что истинному последователю учения, стремившемуся к просветлению, не следовало беспокоиться о своем бренном теле. Гораздо сильнее монаху претила мысль о том, что люди узнают о его переживаниях. Больше всего на свете он боялся, что во время бесед разговор зайдет о носе.

Мучился он из-за своего носа по двум причинам.

Во-первых, длина носа доставляла неудобства в быту. Например, он не мог принимать пищу без чьей-либо помощи, иначе кончик носа попадал в тарелку с едой. Поэтому монах во время трапез сажал напротив себя ученика, который должен был с помощью специальной дощечки шириной в один сун и длиной в два сяку⁴ поддерживать его нос. Таким образом, трапеза для обеих сторон была делом нелегким. Однажды мальчик-послушник, державший нос вместо ученика, чихнул, рука его дрогнула, и нос монаха оказался в миске с рисовой кашей. Эта история облетела страну и дошла вплоть до Киото. Однако страдал он не из-за произошедшего, а из-за уязвленного чувства собственного достоинства.

Жители города Икэноо говорили, что для монаха Дзэнъити, далекого от мирской жизни, такой нос был, пожалуй, благословением. Вряд ли нашлась бы девушка, готовая стать женой человека с подобным уродством. Злые языки даже поговаривали, что из-за носа он и постригся в монахи. Однако монах не считал, что монашество избавило его самолюбие от беспокойства о такой деликатной теме, как женитьба. Поэтому монах всевозможными средствами пытался оправиться от морального ущерба, нанесенного его самолюбию.

Сначала монах искал способ, который помог бы его носу казаться короче, чем он был на самом деле. Когда поблизости никого не было, он вставал перед зеркалом и вертел головой и так, и сяк, с воодушевлением в сердце раздумывая о способах укоротить нос. В отчаянии, когда от положения лица так ничего и не менялось, он начинал всматриваться в зеркало с большим вниманием, то подпирая щеку рукой, то прикладывая пальцы к подбородку. Монаху так ни разу и не удалось найти положение, в котором длина носа устраивала бы его. Наоборот, чем больше он прикладывал усилий, тем длиннее начинал казаться ему нос. В конце концов каждая попытка заканчивалась одинаково: монах убирал зеркало обратно в коробку и нехотя возвращался к своему столу с сутрами, чтобы продолжить чтение сутр.

Монах неустанно думал и о чужих носах. В храме Икэноо часто проводились проповеди, обители монахов теснились на территории храма плотным рядом, простому люду дозволялось пользоваться храмовыми банями: следовательно, каждый день внутри храмовых стен всегда было очень много и монахов, и прихожан. В этом нескончаемом потоке людей монах из раза в раз искал хоть кого-то, похожего на него самого. Если бы существовал на свете такой же человек, как он, это помогло бы ему вернуть душевное равновесие. Именно поэтому монах не замечал ни темно-синих одеяний мужчин, ни белых летних кимоно женщин. Для него не имели значения даже монашеские серые облачения и головные уборы оранжевого оттенка – их вид был так привычен, будто они уже не существовали для него вовсе. Он не видел людей, его интересовали только их носы… Да, находились крючковатые носы, но подобного собственному монах так и не встретил. Чем дольше искал, тем больше впадал в отчаяние. Из-за своих тревог, даже разговаривая с кем-то, он, сам того не осознавая, поднимал кончик болтающегося носа и задумчиво рассматривал его, а опомнившись, стыдливо краснел, несмотря на свой возраст.

В конце концов монах, измученный тщетными поисками, обратился к священным писаниям и светским книгам в надежде, что найдет кого-нибудь с таким же носом, как у него самого. Однако ни в одном из буддийских текстов не упоминалось, что у Маудгальяяна или у Шарипутры, уважаемых учеников Будды, были длинные носы. Даже великие мудрецы Нагарджуна и Ашвагхоша обладали самыми заурядными человеческими лицами. Однажды, услышав, что у Лю Сюань-дэ из царства Шу Хань были необычайно длинные уши, он подумал, что чувствовал бы себя менее одиноким, будь это не уши, а нос.

Нет нужды специально оговариваться о том, что он не только занимался терзающими душу размышлениями, но и активно пытался укоротить свой нос. В этом отношении он перепробовал все возможные методы: пил настойку из змеиного огурца, втирал снадобья из мышиной мочи. Но как бы он ни изворачивался, какие бы способы ни придумывал, его нос оставался длинным и по-прежнему колбаской спускался до самого подбородка.

Однажды осенью ученик монаха отправился в Киото по делам и там узнал у знакомого врача способ укоротить длинный нос. Врач этот приехал из Китая и принял монашество при храме Тераку.

Как обычно, монах старательно делал вид, будто нос его совершенно не волновал, и намеренно не стал говорить о своей готовности прямо сейчас опробовать новый способ. Однако словно невзначай обмолвился о том, что ему крайне неловко беспокоить учеников каждый раз, когда он принимает пищу. Он ожидал, что ученик сам начнет его уговаривать. Ученик заметил хитрость учителя, но вместо раздражения испытал только сочувствие к отчаянной готовности учителя рискнуть. Как ожидалось, ученик с жаром начал его уговаривать, а монах согласился испытать метод, поддавшись горячим уговорам.

А метод был до нелепости прост: хорошенько распарить нос в горячей воде и попросить кого-нибудь на него наступить.

Горячую воду кипятили в храмовой бане каждый день. Ученик принес оттуда целый котелок с крутым кипятком. Если бы монах прямо так решил окунуть в него свой нос, то исходящий от воды пар непременно оставил бы на его лице ожоги. Поэтому было решено взять деревянный поднос, вырезать в нем отверстие и накрыть котелок, чтобы нос можно было погрузить в воду, не рискуя обжечь кожу лица. Сам же нос словно потерял всякую чувствительность, едва его окунули в кипяток.

Спустя время ученик произнес:

– Пожалуй, он как следует проварился.

На лице монаха скользнула горькая улыбка. Услышь эту фразу кто-нибудь без контекста, вряд ли бы понял, что речь идет о носе, от которого шел пар, а сам он зудел так, словно его искусали блохи.

Как только монах вынул нос из отверстия в самодельной крышке, ученик, не теряя времени, приступил к главному этапу: встал на нос ногами и, вкладывая всю свою силу, начал его топтать. Пока нос монаха был вытянут на дощатом полу, сам он лежал на боку и наблюдал, как перед его лицом поднимаются и опускаются ноги его ученика. Временами тот бросал сочувственный взгляд на лысую голову монаха и произносил:

– Вам больно? Врач настоял на том, чтобы топтать посильнее. Как вы себя чувствуете?

Монах собирался покачать головой, но из-за шедшего полным ходом процесса не смог двинуть шеей. Поэтому, подняв глаза на потрескавшиеся и обветренные ступни ученика, сердито произнес:

– Мне не больно.

И его слова не были ложью: топтание приносило его зудящему носу скорее приятные ощущения, нежели боль.

Спустя время на носу начали образовываться точки, похожие на зернышки проса. Нос имел плачевный вид ощипанной и зажаренной птички. Ученик остановился посмотреть на плоды своих трудов и словно про себя пробормотал:

– Теперь воспользуемся щипцами и удалим эти выделения.

Монах недовольно надулся, но молча позволил ученику все, что ему заблагорассудится. Конечно, его поведение отнюдь не означало, что монах не в состоянии понять всей доброты ученика. Просто ему было неприятно, что с его носом обращаются словно с какой-то вещью.

Монах, ощущая себя лежащим под ножом не вызывающего доверия врача, исподлобья наблюдал, как ученик, вооружившись пинцетом, начал удалять сало из пор носа. Кожное сало выходило по четыре бу⁵ в длину и было жестким, словно стержень птичьего пера.

Спустя время ученик закончил и с облегчением вздохнул:

– Теперь нужно поварить его еще раз.

Монах с невольной гримасой на лице повиновался ученику.

И вот, проваренный во второй раз нос был вытащен из котелка с кипятком. В самом деле, он стал непривычно коротким. Форма его едва ли отличалась от обычного крючковатого носа. Монах, поглаживая свой укороченный нос, смущенно всматривался в зеркало, протянутое учеником.

Если прежде нос доходил монаху до самого подбородка, то сейчас он уменьшился настолько, что покоился над верхней губой. На нем виднелись небольшие красные пятна: вероятно, это были следы ног, оставленные учеником. Несомненно, теперь люди перестанут смеяться над ним. Лицо в отражении зеркала смотрело на монаха и удовлетворенно моргало.

Однако теперь в него закралось беспокойство о том, что спустя несколько дней его нос снова вернется в прежнее состояние. В течение всего дня, во время чтения сутр, трапезы или в любую свободную минуту, он то и дело осторожно касался кончика своего носа. Но тот прилежно оставался на месте, не собираясь удлиняться. Каждый день первым делом после пробуждения он гладил свой нос. Он по-прежнему оставался коротким. Впервые за многие годы монах чувствовал душевное равновесие, словно добился большого успеха в копировании священной Сутры Лотоса.

Спустя пару дней монах сделал неожиданное открытие. В храм Икэноо по делам службы зашел самурай. Он практически не обращал внимания на беседу, зато неотрывно смотрел прямо на нос монаха, а на лице у него играла еще более странная усмешка, чем прежде. Вдобавок еще и послушник, который некогда уронил нос монаха в миску с кашей, проходя мимо него в лекционном зале, сначала опустил глаза в попытке подавить смех, однако в какой-то момент совсем потерял самообладание и громко расхохотался. Да и среди монахов низшего ранга такое случалось не раз и не два. Пока они стояли лицом к монаху, то почтительно и сдержанно слушали его наставления, однако стоило монаху отвернуться, как за спиной раздавалось сдавленное хихиканье.

Сначала монах решил, что дело в его изменившемся лице. Однако это предположение не могло стать достаточным объяснением происходящему. Безусловно, причиной ехидных смешков от послушника и других монахов было именно это. Однако сам характер их смеха отличался от того, что он слышал раньше, еще когда его нос был длинным. Можно предположить, что привычный вид длинного носа был менее комичным, чем короткий новый. Но, кажется, причина крылась в чем-то другом.

– Прежде они не смеялись так открыто, – бормотал про себя монах, откладывая чтение сутр и наклоняя набок лысую голову. Красавец-монах смотрел на висящее рядом изображение бодхисаттвы Фугэна и предавался горьким мыслям. Он вспоминал, как всего четыре или пять дней назад у него был длинный нос, и вместо облегчения ощущал странную тоску, напоминающую разочарование человека, вспоминающего о своем былом величии. Но, к сожалению, монаху не хватало проницательности, чтобы понять, в чем заключалась истинная причина происходящего.

Человеческие сердца полны противоречивых чувств. Конечно, нет на свете человека, который не испытывал бы сочувствия к чужому горю. Однако стоит кому-то выбраться из беды, как в душе наблюдателя зарождается странное чувство неудовлетворенности. Если выражаться точнее, то у него может появиться смутное желание снова увидеть его погруженным в прежние страдания. Не успеешь оглянуться, а у человека уже безотчетно возникает некоторая враждебность к поборовшему беды. Причина, по которой монах чувствовал себя неуютно, хотя и не понимал причины, заключалась в том, что он на себе испытал этот эгоизм сторонних наблюдателей: мирян и других монахов Икэноо.

В результате день ото дня настроение монаха становилось все хуже. На каждое слово он отвечал руганью. В конце концов даже его ученик, который лечил ему нос, стал злословить за его спиной:

– Будда покарает его за жестокость, и ничего хорошего не случится с ним после смерти.

Но больше всего монаха вывела из себя проделка одного послушника. Однажды он услышал лай собаки и выглянул на улицу. Там мальчик, размахивая палкой длиной примерно в два сяку⁶, гонял тощего длинношерстого пса. Но на одной погоне дело не кончалось. Он бегал за ним, крича насмешливое:

– Сейчас как дам тебе по носу! Получай по носу!

Монах выхватил кусок дерева из рук мальчика и со всей силы ударил им его по лицу. Этот кусок дерева некогда был той самой деревяшкой, которой он пользовался для поддержки носа во время трапез.

Монах был весьма недоволен своим укороченным носом.

Но вот одной ночью сразу после захода солнца ветер внезапно усилился, и звук ветряных колокольчиков на пагоде храма стал таким громким, что доносился прямо до спальни монаха. К тому же заметно похолодало, и старый монах, сколько ни пытался, все никак не мог заснуть. Лежа без сна, он вдруг почувствовал сильный зуд в носу. Проведя по нему рукой, он обнаружил, что тот припух и словно бы стал влажным. Казалось, что он даже горячее, чем остальное тело.

– Укоротили его без спроса, вот он и бунтует, – бормотал себе под нос монах и благоговейно касался носа, будто преподнося благовония и цветы к статуе Будды.

На следующее утро монах, как обычно, проснулся рано. Выйдя во двор, он обнаружил, что за ночь деревья гинкго и японские каштаны внутри храма сбросили свою листву и сад засиял, словно устланный золотом. Крыша пагоды была покрыта инеем, а ее девять колец ярко блестели в лучах восходящего солнца. Монах Дзэнъити стоял у открытых ставней и глубоко вдыхал утренний воздух.

Именно в этот момент к нему вернулось почти забытое чувство.

Монах поспешно поднес руку к носу. То, к чему он прикоснулся, уже не было вчерашним коротким носом. Это был его прежний длинный нос, который свисал через губу до самого подбородка – добрых пять-шесть сун в длину. Монах понял, что за одну ночь нос удлинился и стал таким, каким был прежде. В тот же миг его охватило то же чувство легкости, что он испытал, когда нос укоротился.

– Теперь уж точно надо мной никто не станет смеяться, – с надеждой в сердце прошептал он. Его длинный нос развевался на осеннем ветру.

Январь, 5-й год Тайсё

3. Ад одиночества

Эту историю рассказывала мне матушка. Она же помнила ее со слов моего двоюродного деда. Я не берусь утверждать, что история правдива, однако судя по тому, каким был дед, вполне возможно, что такое могло произойти на самом деле.

Мой дед был искушенным знатоком «веселых кварталов» и изящных искусств и водил дружбу с известными актерами и литераторами последних лет правления Токугава. В числе его знакомых были драматург Каватакэ Мокуами, бульварный писатель Рюка Тэйтанэкадзу, поэты хайку Дзэндзай Анъэйки и Тоэй, актер кабуки Дандзюро Девятый, Удзи Сибун и Мияко Сэнтю из мира дзёрури⁷, рассказчик кодан Кэнкон Борюсай и многие другие. Кстати, именно с моего деда Мокуами писал образ Кинокунии Мондзаэмона для своей пьесы о несчастной любви монаха из храма Киёмидзу к девушке из знатной семьи. Дед покинул этот мир уже как пятьдесят лет тому назад, но, поскольку еще при жизни его прозвали «Кинокуния нашего времени», вероятно, и сейчас есть те, кто слышал о нем. Настоящее имя деда было Сайки Тодзиро. В литературном мире он носил псевдоним Кои, которым он подписывал свои хайку. Однако жители Эдо знали его в первую очередь как Цуто из Ямасирогаси.

Так вот однажды наш Цуто в публичном доме Тамая, что в Ёсивара, познакомился с одним монахом. Тот оказался настоятелем дзэнского храма в районе Хонго по имени Дзэнтё. Он часто посещал этот публичный дом и состоял в близких отношениях с первоклассной куртизанкой Нисикиги. Безусловно, в те времена монахам было строжайше запрещено есть мясо и вступать в брак, поэтому Дзэнтё нельзя было назвать полноценным монахом. На людях он наряжался в желтое кимоно в полосатую клетку и черную накидку из мягкого шелка с фамильным гербом. Всем говорил, что работает врачом. Моей дед познакомился с Дзэнтё по чистой случайности.

Однажды вечером Цуто шел по галерее второго этажа, возвращаясь из уборной, как вдруг заметил худощавого низенького мужчину с гладко выбритой, как у монаха, головой. Он любовался луной, облокотившись на перила. В лунном свете Цуто принял его за завсегдатая этого борделя, врача-шарлатана Тикуная. Поэтому, поравнявшись с ним, он протянул руку и решил дернуть его за ухо. «Вот смеху-то будет, когда он в ужасе обернется», – подумал он.

Обращенное к нему лицо незнакомца на этот раз заставило его самого застыть в недоумении. За исключением уже упомянутой бритой головы, ничего более не указывало на то, что перед ним Тикунай. Для обладателя широкого лба у собеседника были слишком густые брови. Глазные яблоки казались огромными скорее всего из-за общей худобы. На левой щеке у него отчетливо чернела крупная родинка, и вперед выдавались высокие скулы. Именно такой отрывистый образ успел составиться в беспокойном сознании остолбеневшего Цуто.

– Что вам надо? – спросил бритоголовый. В его голосе чувствовалось недовольство. По нему было видно, что он уже изрядно выпил.

Стоит упомянуть, что в тот момент Цуто был не один, а в сопровождении гейши и шута. Их род деятельности не позволял им бросить клиента в трудную минуту и молча наблюдать за этой неловкой ситуацией. Пока шут просил прощения за выходку Цуто перед бритоголовым, в этот момент сам Цуто поспешно вернулся в свои покои, увлекая за собой гейшу. Да уж, даже и у таких знатоков «веселых кварталов» может не задаться день. Бритый под монаха же, как только услышал от шута, за кого его приняли, сразу пришел в прекрасное расположение духа и расхохотался во весь голос. Не стоит и говорить, что бритоголовым оказался не кто иной, как уже знакомый нам Дзэнтё.

После этого Цуто велел отправить поднос со сластями Дзэнтё в качестве извинений. Монах же, сердцем смягчившись, милостиво пожаловал с поклоном в ответ. Вскоре после этого между ними завязались дружеские отношения. Однако, несмотря на эту связь, они встречались только на втором этаже «Тамая» и даже не переписывались. Цуто алкоголя не пил, а вот Дзэнтё был большим любителем выпить. К тому же, если уж сравнивать, Дзэнтё был куда более склонен к роскоши. Наконец, в том, что касается женских утех, Дзэнтё также погряз куда глубже. Сам Цуто критиковал это, говоря, что кто из них все же является монахом.

Цуто был дородным увальнем с неприятной внешностью. По обыкновению, он носил наполовину выбритую самурайскую прическу, серебряную цепь с подвешенным оберегом и полосатое кимоно темно-синего цвета, перехваченное простым поясом.

Однажды, когда Тэцуо повстречал Дзэнтё, тот сидел, накинув на плечи хаори Нисикиги, и играл на сямисэне. Обычно мужчина этот был болезненно бледен, но в тот день выглядел особенно скверно. Его глаза были налиты кровью. Его губы подрагивали как от судороги. Цуто сразу же почувствовал неладное.

– Если уж я, ничтожный, могу быть тебе полезен – прошу, доверься, – произнес он, тщательно подбирая выражения.

Но Дзэнтё, казалось, не имел намерения выговариваться. Он был менее разговорчив, чем обычно, и быстро терял интерес к диалогу. Цуто расценил это как некое уныние, недомогание, которое было характерно для посетителей борделей. Усталость, испытываемая мужчиной, злоупотребляющим алкоголем и сексом, не может быть излечена алкоголем и сексом. Из-за этого разговор двух мужчин был необычайно мрачным. Затем Дзэнтё вдруг словно что-то вспомнил и сказал примерно следующее:

– Согласно буддийскому учению, существуют различные виды ада, но их можно условно разделить на три вида: основной ад, пограничный ад и ад одиночества. Это связано с буддийским изречением: «К югу от Джамбудвипы, на глубине пятисот йоджан, находится ад». Вероятно, с древних времен считалось, что преисподняя расположена глубоко под землей. Однако среди всего этого ад одиночества может внезапно возникнуть где угодно: в горах, в пустыне, под деревьями, в небе или на открытом воздухе. Другими словами, нынешние границы бытия вмиг могут обернуться муками ада, явленными перед очами. Я низвергся в этот ад уже два или три года назад. Ничто в этом мире не вызывает во мне интереса. Так и живу, постоянно желая острых ощущений. Но даже так – из этого ада нет выхода. А пребывание в поисках нового опыта лишь усиливает муку. Так и живу – в вечном метании, день за днем заглушая боль. Но когда и это перестает помогать, что остается, кроме смерти? Когда-то, даже страдая, я цеплялся за жизнь. Но теперь…

Последнюю фразу Цуто не расслышал, потому что Дзэнтё произнес ее низким голосом, снова настраивая свой сямисэн. С тех пор Дзэнтё перестал приходить в «Тамая». Никто не знает, что случилось с блудным дзэнским монахом. Однако в тот день Дзэнтё забыл дома Нисикиги томик толкований и заметок к Алмазной сутре. В поздние годы, когда обнищавший Тэцуо жил в уединении на берегах реки Самукава в Симосе, среди немногих книг, что всегда лежали на его письменном столе, были эти толкования к сутре. На обратной стороне обложки Цуто добавил хайку собственного сочинения: «Сорок лет уж смотрю на росу на фиалках, устилающих поле». Книги этой давно уже нет. Да и строк ее, пожалуй, никто теперь и не вспомнит.

Это случилось около 4-го года Ансэй. Мать, кажется, запомнила эту историю лишь потому, что слово «ад» показалось ей занятным.

Я провожу бо́льшую часть дней в кабинете, обитая в мире, совершенно чуждом как моему почтенному дядюшке, так и этому дзэнскому монаху. Я не из тех, кто питает особую страсть к гэсаку⁸ эпохи Токугава или укиё-э⁹. И всё же нечто во мне, стоит лишь услышать слова «ад одиночества», рвется выразить сочувствие к их жизни. Но я не стану этому противиться. Ибо в каком-то смысле и сам я – один из страждущих в этом аду.

Февраль, 5-й год Тайсё

4. Отец

Эта история произошла, когда я учился в четвертом классе средней школы¹⁰. Осенью наш класс собирался в поездку из Никко в Асио на три дня. На руки нам выдали распечатанную на мимеографе программу: «В 06:30 – сбор перед зданием вокзала в Уэно, в 06:50 – выезд из Токио…» В назначенный день я выбежал из дома, даже толком не позавтракав. Хотя я полагал, что на электричке доберусь до станции меньше чем за двадцать минут, отчего-то испытывал беспокойство. Я не находил себе места, пока стоял на перроне у красной колонны в ожидании своей электрички.

Небо, как назло, затянуло тучами. Отовсюду слышались звуки фабричных гудков, и казалось, что из-за них сероватые клубы пара дрожали и вот-вот были готовы превратиться в мелкий дождь, орошая землю. Под унылым небом по надземным путям проезжали локомотивы, в сторону швейной фабрики тянулись повозки, а двери магазинов одна за другой открывались перед новым рабочим днем. Кроме меня на перроне было еще два-три человека с мрачными, измученными недосыпанием лицами. Холодно.

В этот момент подошел поезд, на который у меня был льготный билет. Когда мне удалось пробраться сквозь толпу к поручням, чья-то рука хлопнула меня по плечу. Я нервно обернулся.

– Здоро́во!

Передо мной стоял Носэ Исо. Как и я, он был одет в темно-синюю саржевую школьную форму с плащом, накинутым на левое плечо, и льняными гетрами на ногах, а на поясе болтались сверток с бэнто и фляга с водой.

Носэ закончил ту же начальную школу, что и я, и вместе со мной поступил в среднюю. Прямо скажу: он не преуспевал ни в одном предмете, но и неучем его нельзя было назвать. Когда дело доходило до незначительных вещей, то он мог проявить феноменальную память – вроде мелодий модных песенок, которые он мог повторить с первого раза, а потом, разучив их хорошенько перед поездкой, исполнить при всех за ужином во время остановки в гостинице. И что он только не умел: декламировать стихи, играть на биве, рассказывать ракуго или кодан, подражать актерам Кабуки и даже показывать фокусы. Он мог запросто рассмешить любого с помощью жестов и мимики. Поэтому он имел неплохую репутацию как в классе, так и среди учителей. Хоть мы и часто общались, но близкими друзьями так и не стали.

– Ты, вижу, тоже сегодня рано?

– Да, я всегда прихожу заранее, – ответил Носэ и слегка вздернул нос.

– Но в тот раз почему-то опоздал.

– Это в который?

– Я про тот урок родного языка.

– А, это когда на меня Умаба накричал? Ну что ж, и великие люди иногда спотыкаются, – он любил называть учителей по именам, опуская всяческие вежливости.

– Так он и мне задал взбучку.

– Ты тоже опоздал, что ли?

– Нет, просто книжку забыл.

– Этот красномордый так раздражает. – «Красномордый» было прозвище, которое Носэ дал учителю Умабе.

За разговором мы не заметили, как прибыли на вокзал.

Так же, как и при посадке, пришлось продираться сквозь толпу, чтобы добраться до здания вокзала. Мы пришли раньше времени, поэтому на месте сбора оказалось только два-три человека. Поздоровавшись друг с другом, мы наперегонки бросились к деревянной скамейке в зале ожидания. Усевшись на нее, мы начали, как и всегда, оживленно болтать. Во время разговора мы старались использовать крутые и грубые выражения, потому что считали себя уже достаточно взрослыми для этого. Мы делились ожиданиями от поездки, обсуждали одноклассников и ругали на чем свет стоит учителей.

– Какой же хитрюга Идзуми! У него есть пособие для преподавателей, поэтому он даже не готовится к занятиям.

– Если Идзуми хитрюга, то Хирано вообще лис! Видел, как он к экзамену по истории каждый раз готовится: все ногти исписывает историческими датами.

– Это все из-за преподавания! Учителя наши-то те еще редкостные проныры!

– Так и есть! Вот Хонма не знает даже, что идет первым, i или e в слове receive, но с горем пополам выкручивается благодаря пособию для преподавателей и смеет учить нас.

Потихоньку тема проныр показалась нам избитой, а стоящие слухи никому на ум не шли. И вдруг Носэ, который болтал с нами, приметил сидящего на соседней лавке и читающего газету мужчину, с виду смахивавшего на работника мастерской. «Ха-ха, смотрите, Мак-Кинли еды просят!» – эту колкость наш друг пустил в адрес ботинок читающего господина.

Дело в том, что в то время был популярен новый вид ботинок под названием «Мак-Кинли». Пара этого господина уже потеряла былой глянец, а кончики носков отклеились от подошвы, что со стороны уж очень напоминало разинутые рты. «Уж больно хороши, надо кинуть хлеба», – сказал Носэ, и все рассмеялись.

Развеселившись, мы стали наблюдать за людьми, снующими туда-сюда по залу ожидания. Каждый по очереди придумывал ехидные оскорбления, которые мог сказать только ученик средней школы Токио. Не было сомнений, что среди нас нет ни одного прилежного ученика. Больше всех выделялся Носэ. Его шутки были на редкость язвительными и остроумными.

– Носэ, Носэ, посмотри на эту женщину.

– Вот это ее раздуло, совсем как рыбу фугу.

– Или этот носильщик в красной шапке, кого-то он мне напоминает. Да ведь, Носэ?

– Ага, Карла Пятого.

В конечном итоге Носэ был тем, кто взял на себя роль главного по части ругательств.

В какой-то момент нам на глаза попался странный человек, который стоял перед расписанием и внимательно изучал мелкие цифры. На нем был темно-коричневый пиджак и серые брюки из грубой ткани в крупную полоску на тонких, как две палки, ногах. Голову прикрывала старомодная черная шляпа с широкими полями, из-под нее выбивались полуседые волосы, свидетельствующие о преклонном возрасте мужчины. На шее у него был завязан вычурный платок в черно-белую клетку, а под мышкой – длинная бамбуковая трость, больше похожая на хлыст. Все, и одежда, и манеры этого человека, производили такое впечатление, будто он сошел прямо со страниц журнала «Панч»¹¹ и случайно оказался на этой платформе посреди толпы. Один из мальчишек, обрадованный новой жертве для насмешек, весело рассмеялся и потянул Носэ за руку:

– Эй, глянь-ка на него, – сказал он.

Мы все повернулись в сторону этого странного человека. Он слегка наклонился, достал из жилета большие никелевые карманные часы на фиолетовом ремешке и начал внимательно сверять время с цифрами на табло. Стоило мне увидеть его в профиль, сразу понял: это отец Носэ. Однако никто из остальных ребят этого не знал. Поэтому все они с интересом наблюдали за Носэ, ожидая от него меткого насмешливого прозвища для этого нелепого персонажа, и в любой момент были готовы разразиться смехом. Ученики четвертого класса средней школы даже не подозревали, что в этот момент чувствовал Носэ.

Я уже собирался сказать, что это его отец, но тут вдруг раздался голос Носэ:

– Этот, что ли? Да это же лондонский нищий.

Разумеется, все мальчишки одновременно прыснули. Некоторые даже стали передразнивать его отца: задирали головы и вытаскивали карманные часы. Я невольно опустил глаза: у меня просто не хватало смелости посмотреть в глаза Носэ.

– Точно сказано!

– Глядите, глядите, где он подобрал эту шляпу?

– Не иначе как из Хикагэтё¹², откуда еще!

– Да ну, даже там такую не сыщешь.

– Тогда прямиком из музея уволок.

Все снова рассмеялись.

Станция под пасмурным небом казалась окутанной сумерками. В этом полумраке я украдкой бросил взгляд на «лондонского нищего».

Внезапно выглянуло солнце, и из потолочного окна скользнула тонкая полоска света, пересекла платформу по диагонали, прямо в то место, где стоял отец Носэ. Вокруг этого солнечного пятна, куда ни посмотри, бурлила жизнь. Безмолвное безголосое движение заняло все пространство внутри огромного здания. Один лишь отец Носэ оставался неподвижным.

Ни его костюм, ни он сам не принадлежали этой эпохе: в своей старомодной шляпе он будто бы находился вне этого мира, статуей застыв перед расписанием посреди бурного потока людей и сжимая в правой руке карманные часы на фиолетовом шнурке.

Позже я случайно узнал, что отец Носэ, работавший тогда в аптеке при университете, без предупреждения приехал на вокзал, чтобы повидаться с сыном перед его школьной поездкой.

Вскоре после окончания средней школы Носэ заболел туберкулезом и умер. На поминальной церемонии в библиотеке средней школы именно я читал прощальные слова перед фотографией Носэ в школьной фуражке. В ней я произнес: «Человеку, которому была не чужда сыновья почтительность».

Март, 5-й год Тайсё

5. Носовой платок

Профессор юридического факультета в Токийском императорском университете Хасэгава Киндзо сидел на веранде в плетеном стуле и читал драматургию Стриндберга.

Специальностью профессора являлось изучение колониальной политики. Поэтому читателю может показаться неожиданным, что он читал драматургию.

Он известен не только как ученый, но и как педагог: если книги были так или иначе связаны с мыслями и чувствами современных студентов, он непременно ознакомлялся с ними на досуге, вне зависимости от того, была ли эта литература необходима для его исследований и специализации.

Например, недавно он взял на себя обязательство прочитать De Profundis и «Замыслы» Оскара Уайльда только потому, что они нравятся студентам технического колледжа, где он также занимал должность директора. Поэтому неудивительно, что книга, которую он прямо сейчас читал, посвящена современной европейской драматургии и актерскому мастерству. Ведь некоторые из его студентов не только писали критические статьи об Ибсене, Стриндберге и Метерлинке, но и пошли по стопам этих современных драматургов, а некоторые энтузиасты даже сделали драматургию делом всей своей жизни.

Каждую выдающуюся главу он отмечал так: клал книгу в желтом тканевом переплете на колени и задерживал взгляд на фонаре гифу¹³, висевшем на веранде. Странно, но как только он это делал, его мысли и впечатления покидали Стриндберга. Вместо этого в памяти всплывала жена, с которой он ходил покупать фонарь. Профессор женился в Америке, еще во время учебы. Стало быть, жена его, разумеется, была американкой. Однако ее любовь к Японии и японцам ничуть не уступала чувствам самого профессора. Особенно восхищали ее японские изящные искусства и ремесла. Поэтому установку фонаря гифу на веранде можно рассматривать как проявление скорее ее интереса к Японии, чем его предпочтений.

Каждый раз, откладывая книгу, он думал о своей жене, о фонарях гифу и о японской цивилизации, которую олицетворяют эти фонари. По его мнению, за последние пятьдесят лет японская цивилизация добилась значительного прогресса в сфере материальных благ, чего нельзя сказать о духовном аспекте жизни. Более того, в некотором смысле происходила деградация. Так каков же должен быть первоочередной ответ современных интеллектуалов на этот упадок духовности? Профессор полагал, что только уникальная японская философия бусидо¹⁴ может служить противоядием.

Бусидо не следует сводить к провинциальной этике изолированной нации. Напротив, в нем есть вещи, которые соответствуют христианскому духу западных стран. Если бусидо сможет передать мировоззрение современной Японии, оно не только внесет вклад в духовное развитие Японии, но и поспособствует взаимопониманию между Европой, США и Японией, а также будет поддерживать мир во всем мире. В этом смысле профессор сознательно стремился стать живым связующим звеном между Западом и Востоком. Оттого образ жены с фонарем, олицетворяющим японскую цивилизацию, казался ему гармоничным и приносил некоторое удовольствие.

Однако, испытав одно и то же чувство несколько раз, профессор стал замечать, что его мысли во время чтения все дальше отходят от Стриндберга. Он досадливо качнул головой и вновь погрузился в мелкий шрифт. И вот как раз на той странице, где он прервался, значилось следующее: «Когда актер находит удачный способ выражения для самых обычных эмоций и добивается этим успеха – он, независимо от уместности, начинает злоупотреблять этим приемом: отчасти по лени, отчасти из-за былых успехов. Но именно это и становится штампом…»

Профессор был далек от искусства – особенно от театра. Даже японские постановки он за всю жизнь видел всего несколько раз.

Как-то раз в рассказе одного студента мелькнуло имя «Байко». Даже профессор, гордившийся своей эрудицией, не понял, о ком речь. При случае он вызвал студента и спросил:

– А кто этот твой… Байко?

Ученик в кокура хакама¹⁵ почтительно ответил:

– Байко? Байко – это актер Императорского театра в Маруноути. Сейчас как раз играет десятую сцену из «Хроник Тайко».

Как можно понять, у профессора не могло быть своего мнения по поводу режиссерских приемов, разбираемых Стриндбергом лаконичным языком. Лишь то, что смутно напоминало европейские постановки его студенческих лет, вызывало у него подобие интереса. Другими словами, его деятельность ничем не отличалась от изучения учителем английского языка средней школы идиом в пьесах Бернарда Шоу. Но интерес, каким бы специфичным он ни был, оставался интересом.

С потолка веранды свисал незажженный фонарь гифу. И вот, сидя в плетеном кресле, Хасэгава Киндзо читал драматургию Стриндберга. Полагаю, что этого длинного предисловия достаточно, чтобы читатель легко представил себе, насколько долгим был этот полдень раннего лета. Впрочем, не подумайте, будто учитель страдал от скуки, – вовсе нет. Если кто-то пожелает так истолковать мои слова – значит, он намеренно, с прищуром цинизма, искажает то, что я пишу.

Однако профессору пришлось отложить Стриндберга на полпути: досугу помешал внезапно появившийся слуга, который доложил о посетителе. Кажется, этот мир не успокоится, пока не загрузит профессора делами, даже если дни сейчас длинны…

Профессор отложил книгу и взглянул на маленькую визитную карточку, которую только что принесли. На бумаге цвета слоновой кости тонкими линиями было написано имя: «Ацуко Нисияма». Похоже, он не встречал этого человека ранее. Общительный по натуре, профессор поднялся с плетеного кресла, мысленно пролистав свою адресную книгу в голове – на всякий случай. Однако ни одно лицо, похожее на него, не всплывало в памяти. Так и не вспомнив ни одного знакомого с похожим именем, он, используя визитку вместо закладки, вложил ее в книгу, оставил том на плетеном кресле и, поправив складки своего летнего кимоно из мэйсэна¹⁶, снова тревожно взглянул на фонарь перед собой.

Так уж устроено: в подобных случаях хозяин, заставляющий гостя ждать, обычно испытывает больше нетерпения, чем сам ожидающий. Впрочем, это не нуждалось в уточнении. Профессор всегда был человеком безупречных манер и никогда не позволял себе опаздывать на встречи ни с давними знакомыми, ни с незваными гостьями.

Спустя некоторое время профессор открыл дверь в приемную. Едва он вошел и отпустил дверную ручку, как сорокалетняя женщина поднялась со стула. Незнакомка была одета сверх всяких ожиданий учителя: простое, но изысканное летнее кимоно цвета темного индиго, поверх которого черное хаори из узорчатого тонкого шелка оставляло открытым лишь узкий треугольник груди, а на поясе холодно мерцала нефритовая застежка. Даже профессор, обычно равнодушный к подобным мелочам, сразу распознал в ее прическе классическую марумагэ¹⁷ – именно такие носили все замужние женщины. Перед ним стояла обычная японская женщина: круглолицая, с кожей янтарного оттенка, воплощение образа «мудрой матери». Профессору показалось, будто где-то он уже видел это лицо.

– Меня зовут Хасэгава.

Профессор любезно поклонился в знак приветствия. Если они и вправду были знакомы, гостья сама бы об этом заговорила – так он рассудил про себя.

– Я мать Кэнъитиро Нисиямы, – женщина произнесла имя сына четким голосом, а затем учтиво поклонилась.

Нисияму Кэнъитиро профессор прекрасно помнил. Он был одним из студентов, писавших критические статьи об Ибсене и Стриндберге и, кажется, специализировался на немецком праве, но даже после поступления в университет продолжал наведываться к учителю с вопросами о философии. Этой весной он заболел перитонитом и был помещен в университетскую больницу, куда учитель наведался пару раз, чтобы его проведать. И теперь это смутное ощущение, будто где-то он видел лицо посетительницы, уже не казалось случайным. Жизнерадостный молодой человек с густыми бровями и эта женщина были удивительно похожи, как две капли воды.

– О, Нисияма-кун… вот как… – Профессор кивнул сам себе и указал на стул напротив маленького столика. – Пожалуйста, садитесь сюда.

Женщина извинилась за свой неожиданный визит, еще раз вежливо поклонилась и села на указанный стул. В этот момент она достала из кармана белый предмет, который, вероятно, был носовым платком. Увидев его, профессор тут же предложил корейский веер, лежавший на столе, и сел напротив.

– У вас прекрасный дом. – Женщина нарочито внимательно осмотрела комнату.

– Вовсе нет. Возможно, даже слишком просторный.

Профессор, привыкший к таким приветственным ритуалам, тут же распорядился, чтобы служанка поставила перед гостьей холодный чай, и сразу же сменил тему:

– Как поживает Нисияма? Есть ли какие-нибудь изменения?

– Да. – Женщина скромно сложила руки на коленях, на мгновение замолкла, а затем произнесла ровным, отполированным до блеска голосом: – Дело в том, что я пришла снова по поводу моего сына… Но его, увы, больше нет. При жизни он столько вам докучал…

Профессор, решив, что женщина из скромности не берет чашку, как раз в этот момент поднес ко рту свою. Он рассудил, что вместо назойливых уговоров лучше просто показать пример, сделав первый глоток. Но прежде чем чашка коснулась его усов, слова женщины внезапно врезались в его сознание. «Так пить чай или не пить?» – эта дилемма, совершенно не связанная со смертью юноши, на мгновение овладела мыслями профессора. Но вечно держать поднятую чашку было нельзя. Тогда профессор, собравшись с духом, залпом выпил половину чая, слегка поморщился и сдавленным голосом сказал:

– Ну что ж…

– Даже когда он лежал в больнице, мы часто вспоминали вас. Я понимала, как вы заняты, но решила прийти, чтобы сообщить печальную весть и заодно поблагодарить.

– О нет, что вы… – учитель ошеломленно произнес это, поставил чашку и взял вместо нее веер с синей восковой пропиткой. – Все-таки не оправился… В таком молодом возрасте… А я вот и в больницу не наведывался, думал, уж наверное выздоровел совсем… Когда его не стало?

– Вчера как раз седьмой день был со дня смерти.

– И все-таки в больнице?..

– Именно так.

– И правда неожиданно…

– Мы сделали все, что было в наших силах, – все перепробовали, так что оставалось лишь смириться. Но все же, оглядываясь на все пережитое, нельзя жаловаться на жизнь.

Пока шел этот разговор, профессор неожиданно осознал странный факт: в манерах и поведении этой женщины ничто не указывало на то, что она говорит о смерти собственного сына. В ее глазах не было ни слезинки, а голос звучал совершенно обыденно. Более того, в уголках губ даже играла улыбка. Будь здесь кто-нибудь, кто лишь наблюдал бы за ней со стороны, не слыша разговора, несомненно, подумал бы, что она обсуждает что-то самое заурядное, вроде будничных дел. Профессору это казалось странным.

Однажды, когда профессор учился за границей, в кофейне, куда он обычно заходил, ему довелось услышать печальную весть о кончине кайзера Вильгельма Первого – отца нынешнего императора. Разумеется, это известие не произвело на него особого впечатления… И вот, как обычно, с безмятежным лицом, зажав трость под мышкой, он вернулся в съемную квартиру. Едва он открыл дверь, как двое детей хозяйки бросились к нему, обхватили за шею и разом громко разрыдались. Одной из них была девочка лет 12 в коричневой куртке, другой – девятилетним мальчиком в синих коротких штанах. Озадаченный профессор, обычно обожавший детей, гладил их светлые волосы и то и дело повторял:

– Ну что вы? Ну что случилось?

Но дети не успокаивались. Шмыгая носами, они выпалили:

– Говорят, наш дедушка-кайзер скончался!

Профессора поразило, что смерть главы государства могла вызвать у детей столь искреннюю печаль. Это заставило его задуматься не только об отношениях между императорским домом и народом.

Впервые со времени приезда в Европу его – японца, верящего в философию бусидо, – настолько сильно потрясло то, что до этого момента уже не раз привлекало внимание: порывистое выражение чувств у европейцев.

То странное смешение недоумения и сочувствия, что он испытал тогда, осталось с ним навсегда – сколько ни пытался он забыть, не мог.

Сейчас же ровно в той же мере его удивляло обратное: почему эта женщина не плачет?

Однако за первым открытием вскоре последовало второе.

Как раз когда разговор гостя и хозяйки, перейдя от воспоминаний об умершем юноше к подробностям его повседневной жизни, готов был начаться по новой, случайным движением корейский веер выскользнул из руки профессора и с легким стуком упал на паркетный пол с мозаичным узором.

Конечно, беседа не была настолько срочной, чтобы не допускать даже минутного перерыва. Поэтому профессор, слегка наклонившись на стуле, потянулся рукой к полу.

Веер лежал под небольшим столиком – там, где белоснежные таби женщины скрывались под ее сменными туфлями.

В этот момент взгляд профессора случайно упал на колени женщины. На них покоились руки, держащие носовой платок. Разумеется, сам по себе этот факт не представлял собой ничего особенного. Примечательным было то, что руки женщины сильно дрожали. Более того, ее дрожащие руки в попытке подавить бурный всплеск своих эмоций так сильно сжимали платок, что казалось, она вот-вот его разорвет. Затем он увидел, что смятый шелковый платок едва заметно шевелится по краям, будто обдуваемый легким дуновением ветра.

Ее лицо улыбалось, но все ее тело пребывало в агонии от страданий.

Он поднял с пола веер и вскинул голову. На его лице появилось необычное для него выражение. Это была слегка театрализованная, преувеличенно сложная эмоция, в которой смешались благоговейное чувство от того, что он стал свидетелем чего-то сокровенного, и удовлетворение от осознания этого чувства.

– Нет, ваша боль понятна даже мне, человеку бездетному, – сказал профессор, чуть откинув голову назад, словно смотрел на что-то ослепительно-яркое. Его голос был низким и сдержанным, но полным эмоций.

– Благодарю. Что уж теперь говорить, прошлого не воротишь…

Женщина склонила голову. На ее сияющем лице по-прежнему играла широкая улыбка.

* * *

Прошло два часа. Профессор принял горячую ванну, поужинал, набрал вишни в саду и снова удобно устроился в плетеном кресле на веранде.

Затянувшиеся летние сумерки все еще сохраняли остатки света, и просторная веранда с распахнутыми стеклянными дверями оставалась слабо освещенной. В этом полумраке профессор, с пятого месяца по лунному календарю, сидел, закинув левую ногу на правую и откинув голову на спинку плетеного кресла, и рассеянно разглядывал красные кисточки фонарей гифу.

И хоть привычным движением взял в руки Стриндберга, но так и не прочел и страницы. Этого следовало ожидать: его мысли все еще были поглощены благородным поведением госпожи Ацуко Нисиямы.

За ужином профессор от начала и до конца рассказал эту историю жене. Он восторгался японскими женщинами, следовавшими принципам бусидо. Его жена, любящая Японию и японский народ, не могла остаться равнодушной к этой трагедии. Профессору было приятно осознавать, что он обрел в ее лице заинтересованного и отзывчивого слушателя. Жена, та женщина и фонари гифу – теперь эти три образа всплывали в его сознании, окрашенные неким этическим подтекстом.

Сложно сказать, как долго он предавался этим счастливым воспоминаниям. Но вдруг он вспомнил, как один журнал давно просил его написать статью. Этот журнал под названием «Книга для современной молодежи» предлагал высказать видным деятелям в своей области собственное мнение по общим темам нравственных принципов. С мыслью о том, что сегодняшнее происшествие может стать хорошей основой для новой статьи, профессор почесал голову и решил как можно скорее описать свои впечатления по этому поводу и отправить.

Он почесал голову той рукой, в которой все это время держал книгу. Профессор наконец заметил том, оставленный без внимания. Подцепив визитную карточку, которую использовал в качестве закладки, он открыл страницу, с которой собирался продолжить чтение. Как раз в этот момент вошел слуга и зажег висящий над головой профессора фонарь гифу, и мелкий шрифт перестал казаться таким трудным для восприятия. Профессор, не испытывая особого желания читать, рассеянно бродил глазами по странице. Стриндберг писал:

«Когда я был молод, все говорили о носовом платке мадам Хайберг, который, должно быть, был привезен из Парижа. Это была двойственная сцена: улыбающееся лицо и в то же самое время руки, разрывающие платок надвое. Сейчас мы называем такое “слащавой сентиментальностью”».

Профессор положил книгу на колени. Он оставил ее раскрытой, и визитная карточка с надписью «Нисияма Ацуко» по-прежнему лежала посреди страницы. Однако в мыслях уже не было этой женщины. Ни госпожа Ацуко, ни японская цивилизация не занимали теперь его ум. Это было нечто неясное, таинственное, что стремилось нарушить его внутреннюю гармонию. Разумеется, прием постановки, который подверг критике Стриндберг, и вопросы практической морали – вещи разные. Но в том, что он только что прочел, был некий намек, нечто, что словно бы пыталось нарушить его умиротворенное и расслабленное после горячей ванны состояние. Бусидо и его основы…

Профессор неудовлетворенно несколько раз покачал головой, а затем, подняв глаза, снова уставился на яркий свет фонаря гифу, расписанного осенними цветами…

Сентябрь, 5-й год Тайсё

6. Бататовая каша

Когда уж это было, и не припомню: то ли под конец периода Гэнкэй¹⁸, то ли как провозгласили годы Нинна¹⁹. Впрочем, это не так уж и важно. Читателю достаточно знать, что дело было в стародавние времена, называемые эпохой Хэйан. В ту пору, в годы регентства Фудзивара-но Мотоцунэ, среди верных ему самураев служил некий чиновник пятого ранга²⁰.

Мне хотелось бы с самого начала внести ясность в то, кем был этот человек и как его звали, однако, к сожалению, ни в одной из хроник не сохранилось никаких сведений о его персоне. Возможно, он не стоил упоминания в силу излишней заурядности: жизнь подобных людей не представляла никакого интереса для составителей древних трактатов. В этом отношении они очень отличаются от современных писателей-натуралистов, у которых в распоряжении оказалось намного больше свободного времени.

Итак, в годы регентства Фудзивара-но Мотоцунэ среди верных ему самураев служил некий чиновник пятого ранга. О нем и пойдет этот рассказ.

Чиновник пятого ранга обладал заурядной внешностью. Первое, что бросалось в глаза, – его низкий рост. Следом шли красный нос, опущенные уголки глаз и реденькие усики. Впалые щеки делали подбородок слишком узким. Губы… Впрочем, если бы я взялся перечислять его черты одну за другой, то это заняло бы вечность. Описание внешности чиновника уже имеет завершенный вид при той незаурядности и неряшливости, которые я попытался придать ей.

Неизвестно, когда и при каких обстоятельствах этот чиновник попал в услужение регенту Мотоцунэ. Однако ни у кого не вызывало сомнения то, что он ходил в одном и том же уже полинявшем от времени суйкане, на голове носил помятую шапку эбоси и изо дня в день безропотно выполнял свои обязанности. И, как следствие, никто даже не задумывался, что этот человек был когда-то молодым. (На момент рассказа герою уже перевалило за сорок.)

Казалось, что с самого рождения его реденькие усы под обмороженным красным носом развевались на ветру проспекта Судзаку. Все, от регента Мотоцунэ до пастушков, твердо, без каких-либо сомнений, верили в это.

Думаю, даже и описывать не стоит, как окружение относилось к нему из-за такого внешнего вида. Для самураев он был интересен не более обычной мухи. Его двадцать сослуживцев, с чинами и без, встречали его появления и исчезновения на службе с удивительным равнодушием. Даже если он что-то говорил, то никто вокруг не считал нужным прекращать разговоры. Для них существование нашего героя было равнозначно воздуху, который свободно витает повсюду, не создавая никаких препятствий для взгляда. Если даже низшие чины могли позволить себе такое отношение в его адрес, то начальство – высокопоставленные самураи – и вовсе не воспринимало его всерьез. По отношению к чиновнику все испытывали детскую ненависть, которую прятали под напускным безразличием, общаясь с ним одними лишь жестами. Так как человеку был ниспослан дар речи не просто так, некоторую информацию сложно было донести одними лишь жестами, однако в этом обвиняли слабый ум чиновника. Так и не заговорив с ним, сослуживцы оглядывали его с ног до головы, с макушки измятого и перекошенного эбоси до пяток рваных соломенных сандалий, презрительно фыркали и резко поворачивались к нему спиной. Несмотря на это, чиновник ничуть не злился на их выходки. Его слабоволие и трусость не давали ему видеть в чужих поступках несправедливость.

Между тем самураи не упускали шанса вволю поиздеваться над ним. Старшие сослуживцы использовали его невзрачный внешний вид, чтобы отпустить какую-нибудь старомодную шутку, а младшие – чтобы отточить на нем так называемое мастерство остроумия и красноречия. Они неустанно в присутствии чиновника обсуждали и его нос, и усики, и эбоси, и суйкан. И это далеко не все. Часто темой для разговоров становилась его бывшая жена с оттопыренной нижней губой, с которой он разошелся лет пять-шесть назад, а также ее отношения на стороне с одним монахом-пьяницей. Временами же они решались на уж совсем скверные проделки. Перечислить их все сейчас не представляется возможным. Однажды, например, они выпили из его бамбуковой чашечки все саке и помочились туда. Думаю, одного этого случая уже достаточно, чтобы читатель мог домыслить остальное.

Однако чиновник оставался нечувствительным ко всем этим выходкам. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так. Какие бы слова ни говорили в его адрес, лицо оставалось недвижимым. Он лишь молча приглаживал свои реденькие усики и продолжал работать. Но когда проделки сослуживцев заходили слишком далеко, например, когда они прицепляли бумажку к его пучку волос или привязывали сандалии к ножнам его меча, он начинал улыбаться так, что было непонятно, смеется он или сейчас заплачет, и говорил: «Ай-ай, ну нельзя ж так». Тем же, кто видел эту его улыбку и слышал его голос, тут же становилось его жалко. (В этот момент им казалось, что голосом красноносого чиновника говорили тысячи неизвестных и таких же обиженных ими людей, которые упрекали их за жестокосердие.) И эта жалость, какой бы смутной она ни была, на мгновение охватывала их сердца. Только, увы, мало находилось тех, кто продолжал сострадать ему дольше одного мгновения. И среди таких немногих был один самурай без ранга, который приехал из провинции Тамба²¹. Это был молодой человек, у которого только-только под носом начинал расти мягкий пушок. Поначалу он, как и все из его окружения, презирал красноносого чиновника без особой на то причины. Однако стоило ему услышать: «Ай-ай, ну нельзя ж так», как с тех пор этот голос все не выходил у него из головы. С того времени только он один видел в нем совершенно другого человека. В этой бледной, истощенной и почти нелепой маске он видел в первую очередь человека, который страдает от унижений со стороны общества. Каждый раз, когда этот самурай без ранга думал о чиновнике, ему представлялось, будто вдруг весь мир явил ему свою первоначальную полную цинизма сущность. И в то же время ему казалось, что обмороженный красный нос и редкие усики одним своим существованием рассеивали тревоги и приносили утешение его душе…

Однако этот случай был, скорее, исключением. Если не принимать его во внимание, то чиновник по-прежнему продолжал страдать от презрения окружающих, влача поистине собачью жизнь. У него даже не было нормальной одежды, лишь один серо-голубой суйкан и одна пара шаровар-сасинуки того же цвета, но все это уже давно утратило свой первоначальный вид настолько, что невозможно было догадаться о первоначальном оттенке одеяний. И если суйкан еще можно было спасти: у него лишь немного растянулись рукава, а плетеные шнуры одеяний выцвели, то низ штанов настолько износился, что на него было невозможно смотреть. Чиновник ничего не носил под хакама, поэтому его худые ноги постоянно мелькали в прорезях, что даже у злословящих коллег вызывало чувство жалости, будто наблюдали, как тощая лошадь тянет непосильную ей поклажу. Мечом, который он носил при себе, уже нельзя было никого напугать: золотые вставки на рукояти потеряли свой блеск, а черный лак на ножнах облупился. Когда прохожие замечали его красный от природы нос, а также то, как он шаркал ногами, едва удерживая на себе соломенные сандалии, сутулился от холода, озирался по сторонам и семенил, будто что-то искал, – тут уж неудивительно, что даже уличные торговцы посмеивались над ним. Расскажу еще один случай.

Однажды чиновник направлялся по улочке в сторону Запретного сада Синсэн и заметил, как у обочины собрались шесть-семь ребятишек. «Должно быть, волчки запускают», – подумал он и решил мельком посмотреть на их игру. Подойдя поближе, он увидел, как дети накинули веревку на шею забредшему откуда-то лохматому псу и начали колотить его что есть мочи. Робкому чиновнику не было чуждо сочувствие, однако до этого момента он не решался выразить его на деле, стесняясь реакции окружения. Сейчас же он в некотором роде осмелел, поскольку перед ним были всего лишь дети. Натянув на лицо улыбку, он похлопал по плечу с виду самого старшего из их компании и проговорил:

– Будьте разумными, отстаньте от нее. Собака же тоже чувствует боль.

Мальчишка обернулся на его слова и с презрением оглядел чиновника. Он смотрел тем же взглядом, что и начальник ведомства, когда чиновник не мог понять, что от него требуется. Ребенок сделал шаг назад и, надменно скривив губу, произнес:

– А твое какое дело? Не суй свой нос, куда не просят, красноносый!

Прозвучавшие слова ощущались для чиновника словно пощечина. Однако это было не потому, что он был оскорблен или рассержен. Ему было стыдно за то, что он сказал что-то лишнее. Чтобы как-то скрыть смущение, он натянуто улыбнулся и вновь молча направился в сторону сада Синсэн. Дети же встали поближе друг к другу и принялись вдогонку строить ему обидные гримасы и высовывать языки. Чиновник, конечно, этого уже не видел. Да даже если б и видел, то какое бы это имело значение для него – человека, лишенного чувства собственного достоинства?

И все же главного героя этой истории нельзя назвать человеком, который был рожден исключительно для того, чтобы сносить насмешки, и у которого не было особо никаких желаний. Чиновник уже лет шесть питал нездоровую страсть к бататовой каше. В разваренный рис добавляли кусочки ямса, а потом варили в сиропе из виноградной лозы. В те времена это яство в качестве наивкуснейшего деликатеса подавали прямиком к императорскому столу. Поэтому у людей такого ранга, как главный герой, возможность побаловать свои рты этой вкусной кашей могла выпасть лишь раз в году, по случаю особого приема у регента. И даже в этом случае маленькая порция, размазанная по дну чашки, лишь разжигала еще больший аппетит. Желание вдоволь наесться этой бататовой каши уже давно стало его самым заветным желанием. Разумеется, об этой мечте он никому не рассказывал. Он даже сам до конца ясно не понимал, что одержимость этим деликатесом занимала все его существование. Да что уж там, не стоит отрицать того, что в действительности он жил ради одного этого желания. Люди склонны посвящать жизнь какой-нибудь идее, даже если они не уверены в том, что есть возможность ее осуществить. Те же, кто смеется над подобным, ничего не смыслят в жизни.

Тем не менее заветная мечта чиновника «наесться от пуза бататовой каши» неожиданно легко стала явью. Собственно, мой рассказ и был написан с целью поведать о том, как это произошло.

Это случилось на второй день нового года, во время того самого ежегодного банкета, который регент Мотоцунэ устраивал в своей усадьбе. (Ежегодный банкет – торжественный обед, который дает регент или ближайший советник императора в один день с поздравительным банкетом в честь императрицы и наследного принца. На него приглашается вся придворная аристократия, начиная с министров и ниже. По размаху он ничем не отличается от того, который проводится в императорских покоях.) Чиновник пятого ранга присоединился к компании тех, кто лакомился остатками яств и напитков с этого грандиозного стола. В те времена еще не было заведено выбрасывать остатки для черни, поэтому они доставались самураям, которые собирались все вместе и доедали их. Хоть для них это было равноценно участию в самом пиршестве, но, поскольку дело было в старину, даже того большого разнообразия блюд было недостаточно, чтобы наесться. А кушать все же было что: среди того, что выносили к столу, были моти обычные и моти жареные, морские ушки на пару́, сушеная птица, мальки форели из Удзи, караси из Оми, строганина из леща, лососевые яичники, жареные осьминоги, лобстеры, мандарины всех размеров и сортов, а также сушеная хурма на шпажках. Была среди этого многообразия и та самая бататовая каша. Чиновник каждый год ждал момента ее появления на столе. Однако всякий раз гостей оказывалось много, из-за чего у него так и не получалось ею спокойно полакомиться. В этот же год каши было еще меньше, чем обычно, поэтому чиновнику она представлялась особенно вкусной. По этой причине он, управившись со своей порцией, сидел, уткнувшись носом в чашку. И вот, смахнув рукой с реденьких усов висевшую каплю, он проговорил, будто обращаясь к кому-то:

– Доведется ли мне наестся ею однажды?

И сам себе ответил:

– Нет, наверное, куда уж мне, такому мелкому чиновнику.

Не успел он закончить, как кто-то захохотал. Это был хрипловатый насмешливый смех вояки. Чиновник поднял голову, все так же сутулясь, и робко посмотрел в его сторону. Голос принадлежал Фудзиваре Тосихито, который был телохранителем их общего покровителя Мотоцунэ и сыном Токинага, министра по делам подданных. Это был плечистый великан, который жевал вареные каштаны и запивал их черным саке. Он уже порядочно выпил.

– Жалко-то как, а… – сказал Тосихито голосом, в котором слышалась смесь сочувствия и презрения, а когда заметил, что чиновник поднял голову, добавил: – Если желаешь, то я могу накормить тебя вдоволь этой кашей.

Зашуганный пес не сразу решается взять предложенное мясо. Чиновник изобразил на своем лице ту самую улыбку, по которой не было понятно, смеется он или плачет, и начал попеременно переводить взгляд с лица Тосихито на пустую чашку.

– Ну как, согласен?

Чиновник молчал.

– Так что?

У чиновника появилось ощущение, что взгляды присутствующих устремлены на него. Каждое его слово вызывало насмешки окружающих. Что бы он сейчас ни ответил, над ним все равно будут потешаться. Он понимал это, а потому колебался.

Так бы он и продолжал до бесконечности переводить взгляд с чашки на Тосихито, но тот уже сам не выдержал и несколько раздраженным голосом сказал:

– Если не хочешь, то я уговаривать не буду.

Чиновник сразу же поспешно ответил:

– Нет-нет, что вы, премного вам благодарен.

Все присутствующие при разговоре одновременно расхохотались. Некоторые даже передразнили ответ чиновника. От смеха присутствующие согнулись над подносами с яркими фруктами и яствами, и их головные уборы качнулись над столом, словно создавая набегающие волны. В общем хоре всех громче и бодрее заходился от смеха сам Тосихито.

– Что ж, тогда приглашаю тебя к себе, – сказал он, немного поморщившись. Прилив смеха в его горле столкнулся с только что выпитым саке. – Решено.

– Премного вам благодарен, – еще раз повторил чиновник, заикаясь и краснея.

Не стоит и говорить, что все снова рассмеялись. Тосихито, чтобы обозначить себя как зачинщика всеобщего веселья, засмеялся еще громче, чем прежде, и его широкие плечи затряслись вместе с ним. Этого северного дикаря в жизни волновали только две вещи: как пить саке да смеяться.

К счастью, вскоре разговор перешел в другое русло и об этих двоих благополучно забыли. Возможно, остальным самураям просто было неприятно, что все внимание привлек на себя этот красноносый чиновник пятого ранга. Во всяком случае, темы беседы менялись одна за другой, и когда на столах осталось лишь немного саке и закусок, всеобщего внимания удостоился рассказ, как некий самурай-ученик пытался залезть на коня, запутавшись в шнуровке собственного обмундирования. И только чиновник пятого ранга, казалось, совершенно не слышал этого разговора. Должно быть, в ту минуту только два заветных слова занимали все его мысли. Он не притронулся к фазану, который лежал подле него, не обмочил усы в черном саке, хотя его чашечка была наполнена. Чиновник сидел, положив две руки на колени, а сам весь вплоть до корней тронутых сединой волос заливался стыдливым румянцем, словно девица, окруженная сватами. Так он и сидел, всматриваясь в черную пустоту чашки, в которой когда-то была бататовая каша, и глупо улыбался…

По прошествии четырех-пяти дней, утром по дороге, ведущей к Аватагути вдоль каменистого берега реки Камо, в молчании ехали верхом двое мужчин.

Один, с густой черной бородой и бакенбардами, был облачен в темно-голубую каригину²² с хакама того же цвета и длинным мечом на поясе.

Другой – жалкого вида мужчина лет сорока, в поношенном серо-голубом суйкане, поверх которого было накинуто два слоя тонких хлопковых одеяний. Все в нем выдавало неряшливость: и небрежно завязанный пояс, и красный нос, влажный от соплей.

Впрочем, лошади у обоих были отменные: первым скакал золотистый конь, следом за ним – трехлетняя пегая кобыла, оба столь резвые, что прохожие – и торговцы, и самураи – невольно оборачивались им вслед.

За ними, стараясь поспевать за лошадьми, следовали двое слуг.

И вряд ли требует особых пояснений то, что путниками на золотистой и пегой лошадях были не кто иные, как Тосихито и чиновник.

Хоть и стояла зима, день выдался тихим и ясным. Между побелевших речных камней, у самого края мелкого быстрого ручья, сухие стебли полыни не шевелились – даже легкий ветерок отсутствовал. Низкорослые ивы, склонившиеся к воде, ловили голыми ветвями сладостный, словно леденец, солнечный свет, а тень трясогузки, шевелившей хвостом на верхушке дерева, отчетливо падала на дорогу.

Над темно-зеленым массивом Хигасиямы возвышалась гора Хиэй, наряженная в бархатный плащ, сверкающий инеем.

Двое всадников, не подгоняя лошадей хлыстом, неторопливо двигались к Аватагути, и перламутровые украшения их седел ослепительно сверкали на солнце.

– Так куда же вы намерены доставить меня, господин? – спросил чиновник, неумело подергивая поводья.

– Совсем близко. Не тревожься, путь недолог.

– Значит, где-то у Аватагути?

– Если вам удобнее так думать.

Тосихито, уговаривая чиновника отправиться с ним сегодня утром, сказал, что неподалеку от Хигасиямы есть горячий источник, и предложил там искупаться.

Красноносый чиновник поверил ему без раздумий. Давно не мывшийся, в последние дни он особенно сильно чесался. Если после угощения кашей ему еще и удастся принять ванну – это будет и вовсе неслыханное везение.

С такими мыслями он взгромоздился на пегую лошадь, которую Тосихито заранее велел привести.

Однако, проехав вместе весь этот путь, чиновник начал подозревать, что Тосихито вовсе не собирается останавливаться где-то поблизости, ведь они уже давно миновали Аватагути.

– Значит, не у Аватагути?

– Нет, еще немного дальше.

Тосихито лишь улыбался, нарочно избегая взгляда чиновника, и продолжал спокойно вести лошадь.

Постепенно дома по сторонам дороги стали попадаться все реже, и теперь вокруг простирались лишь зимние поля, где копошились в поисках пищи вороны. В тени гор снег отливал призрачной синевой, словно подернутый дымкой.

Хоть день и был ясным, вид острых верхушек деревьев, словно пронзающих небеса, вызывал странный озноб.

– Тогда, может, где-то у Ямасины? – спросил чиновник.

– Ямасина вон там. А нам еще дальше.

Действительно, вскоре они оставили Ямасину позади. Мало того – незаметно миновали и гору Сэкияма, и вот уже после полудня достигли ворот храма Мии-дэра. Здесь они навестили знакомого Тосихито монаха, у которого и пообедали.

Покончив с трапезой, путники вновь оседлали коней и отправились в путь. Дорога становилась все безлюднее – особенно тревожное обстоятельство в те времена, когда всюду можно было наткнуться на разбойников.

Чиновник бросил взгляд на Тосихито, сгорбившись еще сильнее:

– Еще далеко ехать?

Тосихито усмехнулся – точь-в-точь как шалунишка, пойманный с поличным, но все еще надеющийся выкрутиться. Казалось, морщинки у его носа и глаз едва дрожали от рвущегося наружу смеха. Наконец он произнес:

– По правде говоря, я намеревался доставить тебя аж в Цуругу.

С этими словами он, смеясь, поднял хлыст и указал вдаль – туда, где под послеполуденным солнцем сверкало зеркало озера Оми.

Чиновник пришел в полное смятение.

– Цуруга… это же та самая Цуруга в Этидзэне? В Этидзэне… – пробормотал чиновник, не в силах поверить.

Конечно, он слышал, что Тосихито теперь в основном проживает в Цуруге, где родилась и выросла его жена, дочь Фудзивары-но Арихито. Но чтобы тот задумал везти его туда – такое даже в голову прийти не могло!

Как они вдвоем с парой слуг собираются безопасно добраться до Этидзэна, отделенного столькими горами и реками? Тем более в эти неспокойные времена, когда то и дело слышно о путешественниках, убитых разбойниками.

Он устремил на Тосихито умоляющий взгляд:

– Это же нелепо! Когда я спрашивал, в Хигасияму ли нам, то оказалось, что мы уже у Ямасины. Когда я спрашивал, в Ямасину ли нам, то оказалось, что нам нужно в Мии-дэру. Если бы вы сразу сказали, я бы хоть слуг побольше взял… Цуруга – это же совсем не то!

Чиновник едва сдерживал слезы. Если бы не мечта «наесться от пуза бататовой каши», вселявшая в него мужество, чиновник развернулся бы и в одиночку поскакал обратно в столицу.

– Считайте, что я один стою тысячи воинов. О дорожных опасностях не беспокойтесь. – Видя смятение чиновника, Тосихито слегка нахмурил брови, но это была гримаса скорее насмешливая, чем сердитая.

Он подозвал слугу, закинул на спину принесенный им колчан, затем принял из рук слуги черный лакированный лук и, положив его поперек седла, тронулся в путь.

В сложившейся ситуации малодушному чиновнику ничего не оставалось, как покорно следовать за Тосихито. Он ехал на неторопливой лошади, согнувшись так, что его красный нос почти терся о луку седла, то и дело озирался на безлюдные просторы и бормотал про себя почти забытую главу из Лотосовой сутры.

Копыта лошадей глухо ступали по бескрайним желтым полям, заросшим сухой травой. В ней тут и там притаились ледяные лужицы, безжизненно отражающие холодную синеву неба, – казалось, еще немного, и они полностью замерзнут в этот зимний полдень.

На горизонте тянулась горная гряда. Лишенные солнечного света, ее склоны не сверкали снегами, а лишь тускло отливали лиловым. Да и те едва проглядывали сквозь чахлые заросли высохшего мисканта, которые скрывали от спутников простирающиеся впереди виды.

Вдруг Тосихито неожиданно обернулся к чиновнику:

– Вот и отличный гонец явился. Передадим с ним весточку в Цуругу.

Чиновник не сразу понял, что имел в виду Тосихито. В страхе он уставился в ту сторону, куда указывал лук. Никакого человека там не было и в помине.

Лишь лиса, чья шерсть отливала золотом в лучах клонящегося к закату солнца, неспешно пробиралась сквозь заросли кустарника, опутанные диким виноградом.

Но когда Тосихито резко ударил коня хлыстом, погнав его вперед, лиса метнулась в сторону и бросилась наутек. Чиновник, позабыв обо всем, помчался следом. Слуги, разумеется, тоже устремились за ними.

Некоторое время тишину пустоши нарушал лишь стук копыт, высекавших искры из камней. Вскоре Тосихито остановил коня, и вот он уже держал лису вниз головой, ухватив ее за задние лапы. Он загнал ее до изнеможения, затем прижал к земле и схватил.

Чиновник, торопливо вытирая пот, струившийся по его тонким усикам, наконец поравнялся с ним.

– Эй, лиса, слушай меня внимательно! – Тосихито высоко поднял лису перед глазами и нарочито торжественно провозгласил: – Ты сегодня же явишься в мой дворец в Цуруге и передашь: «Тосихито нежданно возвращается с гостем». К полудню завтрашнего дня пошли людей встречать нас у Такасимы. Пусть приведут двух оседланных коней. Запомнила? Не вздумай забыть!

С этими словами он размахнулся и швырнул лису в дальние кусты.

– О-о, как побежала, как побежала-то! – воскликнул чиновник, наблюдая, как рыжий комок стремительно исчезает в зарослях.

Двое слуг, наконец поравнявшись с ними, принялись хлопать в ладоши и улюлюкать вслед убегающей лисе.

Рыжеватая спина зверька, будто осенний лист, мелькала в лучах заката, минуя корни и камни, пока совсем не скрылась из виду.

С места, где остановились путники, ее было отлично видно – во время погони они незаметно выбрались на пологий склон, где пустошь сливалась с высохшим руслом реки.

– Ну и проворный же гонец! – воскликнул все еще впечатленный чиновник.

Чиновник с наивным восхищением и почтительным изумлением вновь взглянул на лицо этого выросшего среди дикой природы воина, умевшего даже лису превратить в послушного гонца.

Он даже не задумывался о той пропасти, что лежала между ним и Тосихито. Лишь чувствовал, как расширяются границы его собственных возможностей, теперь подчиненные воле Тосихито, и от этого ему становилось спокойнее.

Возможно, именно в такие моменты лесть рождается наиболее естественно. И если читатель в дальнейшем заметит в поведении красноносого чиновника нечто подобострастное, не стоит торопиться осуждать его поведение.

Брошенная лиса кубарем скатилась по склону, затем ловко запрыгала меж камней высохшего русла и, фырча, ринулась вверх по противоположному откосу.

На полпути она оглянулась: путники все еще стояли на вершине дальнего склона, такие маленькие, будто их можно было закрыть сложенными пальцами. Особенно четко на фоне морозного воздуха вырисовывались освещенные закатом золотистая и пегая лошади.

Лиса встряхнула головой и, как ветер, помчалась сквозь сухую траву.

_____

Как и планировалось, они прибыли в Такасиму на следующий день приблизительно в час Змеи²³.

В этой маленькой деревушке с видом на озеро Бива под пасмурным небом, не таким, как вчера, можно было увидеть лишь несколько редко разбросанных хижин с соломенными крышами, а между растущими на побережье сосновыми деревьями открывался вид на серую рябь поверхности озера, похожее на зеркало, которое забыли отполировать.

Доехав до этого места, Тисихито оглянулся на чиновника пятого ранга и сказал:

– Посмотри туда. Эти мужчины пришли встретить нас.

Чиновник и впрямь увидел, как навстречу спешили человек двадцать-тридцать, ведя под уздцы двух оседланных лошадей. Кто-то был верхом, кто-то шел пешком, их рукава развевались на холодном ветру, и все они торопливо шли к путникам вдоль берега озера меж сосен.

Вскоре они приблизились. Те, кто ехал верхом, поспешно спешились; пешие же, остановившись у дороги, присели на корточки – все ждали прибытия Тосихито с благоговейным вниманием.

– Все-таки эта лиса и вправду выполнила поручение в качестве гонца.

– Лисий народ обладает магическими способностями. Такое задание для них – сущий пустяк.

Переговариваясь, чиновник и Тосихито подошли к месту, где их уже ждали слуги.

– За дело, – громко сказал Тосихито.

Те, кто сидел в почтении у дороги, поспешно вскочили и схватили поводья лошадей. Атмосфера стала оживленной.

Едва только двое сошли с коней, не успев как следует устроиться на кожаной подстилке, как к Тосихито, выступив вперед, приблизился седовласый слуга в бурого цвета суйкане.

– Минувшей ночью произошло нечто поистине из ряда вон выходящее…

– Что такое? – снисходительно спросил Тосихито, передавая чиновнику принесенные слугами саке и еду.

– Вот в чем дело, господин, – отвечал тот, – прошлой ночью, примерно в час Собаки²⁴, госпожа вдруг, словно чужой дух овладел ею, в забытьи произнесла: «Я лисица из Сакамото. Сейчас передам слова господина, подойдите же ближе и слушайте внимательно». И когда мы, вся прислуга, подошли к ней, она сказала: «Господин внезапно собрался в путь и с гостем едет к нам. Завтра, к часу Змеи, пришлите мужчин встречать его где-то в окрестностях Такасима. Пусть приведут с собой двух оседланных лошадей». Вот таково было повеление ее светлости.

– Вот уж и в самом деле удивительное дело, – молвил чиновник, с видом знающего человека, переводя взгляд то на лицо Тосихито, то на лицо слуги и кивая сдержанно, будто стараясь угодить обоим.

– И ведь не просто так, – продолжал слуга, – не просто, как бы в бреду, сказала это, нет… А вся дрожала как лист, с великим ужасом в голосе. «Не смею опоздать. Опоздаю – и гнев господина на себя навлеку…» – рыдая, говорила она.

– И что же было потом? – спросил чиновник.

– Потом как ни в чем не бывало уснула. А когда мы уходили, видно было, что все еще не проснулась.

– Что скажешь на это? – выслушав рассказ до конца, Тосихито взглянул на чиновника и с довольным видом произнес: – Даже звери повинуются мне.

– Тут уж ничего не скажешь. Только удивляться остается, – проговорил чиновник, почесав свой красноватый нос и чуть склонив голову в преувеличенном удивлении. На усиках у него остались капли от саке, которое он только что выпил.

_____

Этой же ночью чиновник пятого ранга сидел в одном из покоев поместья Тосихито, уставившись в огонек резного светильника, и в течение всей бессонной, тягучей ночи никак не мог сомкнуть глаз. И тогда в памяти его, один за другим, начали всплывать образы мест, через которые они с Тосихито и его слугами прошли на закате, оживленно беседуя: город Мацуяма, ручейки, увядшие поля, а также травы, листья, камни, дым от костров в степи… Все это вдруг снова возникло в душе чиновника. Особенно ясно встал перед глазами тот миг, когда они наконец, пробравшись сквозь серую мглу в час Воробья, добрались до этого поместья и увидели алое пламя углей в печи – и то чувство облегчения, которое тогда охватило его… Теперь же, лежа в покоях, произошедшее казалось событиями давно прошедших дней.

Удобно расположившись под желтым хитатарэ²⁵, подбитым ватой толщиной в добрых четыре-пять сун²⁶, он задумчиво скользил взглядом по своему лежащему телу, словно со стороны глядя на постороннего.

Он был укутан в хитатарэ, под которое надел две теплые ватные поддевки – обе цвета топленого молока, одолженные у Тосихито. Одних их было достаточно, чтобы согреться и начать потеть. А тут еще и вино, выпитое за ужином, давало о себе знать. По другую сторону от ставней у изголовья был виден большой сад, светящийся от инея, но в этом опьяненном состоянии мороз за ставнями его вовсе не тревожил. Все здесь совершенно отличалось от того тесного помещения, выделенного под чиновников в месте, где он работал. И все же, несмотря на это, в сердце чиновника пятого ранга было смутное чувство беспокойства. Он с нетерпением ждал, когда придет время того, зачем он приехал. Но вместе с тем он чувствовал, что и рассвет, и завтрак бататовой кашей наступят не скоро. Так, в борьбе между двумя противоречивыми желаниями из глубины души поднималось новое тревожное чувство, вызванное внезапной сменой обстановки, холодящее его душу, прямо как сегодняшняя погода. Все это мешало его сну, и даже тепло не могло помочь ему поскорее заснуть.

Внезапно чиновник услышал, как кто-то громко разговаривает в саду. Он прислушался. Судя по голосу, это был седовласый мужчина, что приходил встретить их сегодня. Сухой голос слуги, возможно, потому что резонировал на морозе, был чистым и четким, и каждое его слово отзывалось в костях чиновника потоками холодного ветра.

– Слуги, внемлите! Господин приказал к завтрашнему утру в час Зайца каждому, и стар, и млад, принести по мешку с бататом толщиной в три суна²⁷ и длиной в пять сяку²⁸. Не забудьте, к часу Зайца!

Он повторил это еще два или три раза, и вскоре после этого людской шум стих, и вокруг снова внезапно воцарилась тихая зимняя ночь. В этой тишине ясно слышалось, как потрескивало масло в светильнике, как колебались языки пламени, похожие на струящийся красный шелк. Чиновник подавил зевок, сжал челюсти и снова погрузился в бессвязные раздумья. Раз уж речь шла о бататах, значит, без сомнения, из них собирались приготовить бататовую кашу. Стоило подумать об этом, как та тревога, которую он временно забыл, отвлекшись на внешний мир, незаметно вернулась в его сознание. Особенно усилилось чувство, что ему не хочется приступать к бататовой каше, о которой он так сильно мечтал, и это досадно занимало все его мысли. Ведь если так легко и просто осуществится его давняя мечта «наесться от пуза бататовой каши», то все его многолетнее терпение, вся эта долгая жажда покажутся бессмысленной тратой сил, как если бы кто-то сам нарочно сломал себе руку. Он бы предпочел, чтобы случилась какая-нибудь помеха: например, чтобы кашу сразу подать не удалось, а потом, когда все уладится, наконец бы настал тот самый долгожданный миг. Пока эти мысли кружились в его голове, словно волчок, утомленный чиновник незаметно провалился в глубокий сон.

Чиновника так беспокоила история с бататами, случившаяся накануне вечером, что, проснувшись на следующее утро, первым делом отодвинул ставни в своей комнате и выглянул наружу. И прежде чем он успел осознать происходящее, понял, что проспал и час Зайца уже миновал. На нескольких длинных соломенных циновках, расстеленных в просторном саду, громоздились две или три тысячи предметов, напоминающих бревна, – они были сложены под углом, образуя подобие горы, высотой почти до карниза крыши, крытой кипарисовой корой. Приглядевшись, он увидел, что все это были абсурдно огромные бататы: три сун в ширину и пять сяку в длину.

Чиновник потер сонные глаза и, охваченный паникой, ошеломленно огляделся по сторонам. В просторном саду и тут и там на вбитых в землю столбах висели пять или шесть котлов, емкостью по пять коку²⁹ каждый, а вокруг них суетились десятки молодых служанок, одетых в белые тканевые ао, скроенные так, чтобы не сковывать движения. Кто-то раздувал огонь, кто-то разгребал золу, кто-то черпал в новые деревянные кадки сладкий сироп амадзура и вливал его в котлы – все были так заняты приготовлением каши из батата, что голова шла кругом. Дым, поднимавшийся из-под котлов, и пар, валящий от кипящей воды, смешивались с еще не рассеявшимся утренним туманом, и весь сад был окутан такой серой пеленой, что невозможно было ясно различить ни одного предмета, только лишь красноту яростно пылающего пламени под котлом. Все, что видел глаз и слышало ухо, напоминало скорее шум на поле битвы или пожар. Чиновник только сейчас подумал о том, что эти невероятных размеров корнеплоды превратятся в бататовую кашу в огромном котле объемом в пять коку каждый. И вспомнил, что весь путь от Киото до Цуруги в Этидзэне он проделал только ради этой бататовой каши. Чем больше он размышлял, тем яснее понимал: в этом мире нет ничего, что не теряло бы со временем своей привлекательности. И его некогда жгучее желание отведать заветное блюдо уже наполовину угасло, оставив лишь слабое эхо прежнего нетерпения.

Спустя час чиновник вместе с Тосихито и его тестем Арихито сел за низкий японский столик к завтраку. Перед ним стоял серебряный котелок в одну ту³⁰, доверху наполненный бататовой кашей. Еще недавно он видел, как десятки молодых людей ловко работали острыми кухонными ножами, один за другим кромсая гору бататов, нагроможденных до самых карнизов. Потом наблюдал, как служанки суетливо бегали вокруг котлов, подбирали корнеплоды и все до единого пересыпали в огромные котлы вместимостью пять коку. И, наконец, когда на соломенной циновке не осталось ни одного батата, в ясное утреннее небо высокими столбами поднялся пар, насыщенный запахами батата и сладкого амадзура. Увидев все это собственными глазами, неудивительно, что он почувствовал сытость еще прежде, чем успел попробовать бататовую кашу, только что налитую в миску перед ним. Чиновник сидел перед столиком и неловко вытирал пот со лба.

– Вам не приходилось всласть наесться бататовой каши. Прошу, не стесняйтесь и угощайтесь, – сказал тесть Арихито и велел мальчикам-слугам поставить на стол еще несколько серебряных котелков. Все котелки были полны до краев, так что каша в них едва не переливалась наружу.

Чиновник закрыл глаза, пока его и без того красный нос принимал еще более яркий оттенок, зачерпнул каши и нехотя осушил половину миски.

– Отец же сказал тебе не стесняться, – поддержал Тосихито, злобно усмехаясь и двигая к нему еще один котелок.

Положение чиновника было скверное. Если говорить начистоту, он с самого начала не хотел и одной миски бататовой каши, но пересилил себя и с трудом осилил половину миски. Если он съел бы еще хоть немного, то каша полезет у него из ушей и носа, но отказываться было нельзя, чтобы не обидеть гостеприимных Тосихито и Арихито. Он снова зажмурился и осилил еще треть оставшейся каши. Дальше он уже не мог проглотить ни глотка.

– Невозможно выразить, как я благодарен… Я уже в полной мере насытился… очень признателен, – запинаясь, проговорил чиновник пятого ранга.

Он был изрядно измотан: на усах и на кончике носа крупными каплями выступил редкий для зимней поры пот.

– Но вы ведь совсем мало съели. Видно, стесняется наш гость, – заметил Арихито. – Эй вы там, что стоите без дела?

Мальчики-слуги, услышав его, поспешили было снова зачерпнуть бататовой каши из нового котелка в миски.

Но чиновник, замахав руками, точно отгоняя мух, поспешно возразил:

– Нет-нет, мне более чем достаточно… Простите, но впрямь достаточно.

Арихито продолжил бы навязчиво пододвигать к чиновнику бататовую кашу, если бы в этот момент Тосихито вдруг не указал на карниз дома напротив и не сказал:

– Посмотрите туда.

Голос Тосихито привлек общее внимание к крыше. Утреннее солнце ярко заливало навес, крытый кипарисовой корой. Там, в ослепительном свете, спокойно сидело какое-то животное, сверкающая шерсть которого словно омывалась солнечными лучами. Приглядевшись, все узнали ту самую дикую лису из Сакамото, которую Тосихито позавчера поймал голыми руками на безлюдной дороге.

– Похоже, и лиса пришла сюда, потому что хочет бататовой каши. Слуги, дайте и ей отведать каши!

Приказ Тосихито тут же был исполнен. Лиса спрыгнула с крыши и тут же, в просторном саду, принялась за угощение.

Чиновник, наблюдая за лисой, лакомящейся бататовой кашей, невольно вспомнил самого себя до прибытия в эти края. Тогда он был объектом насмешек со стороны многих самураев, а жители Киото дразнили его красноносым. В своем выцветшем суйкане он бродил по улице Сузаку, напоминая бездомную собаку, никому не нужную и одинокую. Но именно тогда он был счастлив, лелея свою единственную мечту – досыта наесться бататовой каши. Теперь же, осознав, что ему больше не нужно есть ни ложки этой каши, он чувствовал облегчение, а пот, покрывавший его лицо, начиная с кончика носа, постепенно высыхал. Несмотря на ясную погоду, утро в Цуруге было пронизывающе холодным. Чиновник поспешно прикрыл нос рукой и громко чихнул прямо в серебряный котелок.

Август, 5-й год Тайсё

7. Mensura Zoili

Я сидел за столом в кают-компании корабля напротив странного человека.

Однако подождите. Я не могу со всей уверенностью утверждать, что это была кают-компания. На такую мысль меня навели интерьер помещения и морской пейзаж за окном, но, боюсь, на самом деле я находился в куда более посредственном месте. Нет, все-таки это кают-компания. Иначе комната бы так не качалась. Я не ученый Мокутаро Киносита, чтобы с точностью до сантиметра определить амплитуду движения, но комната определенно качалась. Чтобы убедиться в том, что я не лгу, достаточно посмотреть из окна на то, как поднимается и опускается горизонт. Небо было затянуто облаками, поэтому простиравшееся бескрайнее море имело мутный зеленоватый оттенок, и в месте, где оно соединялось с серыми облаками, круглая оконная рама делилась надвое. Пейзаж дополняло нечто плавно летящее, того же цвета, что и небо, скорее всего чайка.

Итак, я сидел напротив странного человека, который, нацепив очки для близоруких на кончик носа, со скучающим видом читал газету. У него были густые усы и квадратный подбородок – меня одолевало чувство, будто я уже где-то его видел, но как ни старался припомнить где, так и не сумел. Судя по его растрепанным отросшим волосам, он, вероятно, из класса писателей или художников. Однако его коричневый пиджак почему-то не вязался с этим образом.

Я украдкой поглядывал на него, понемногу потягивая из крошечной чашечки сладкий западный алкоголь. Поскольку меня одолевала скука, очень хотелось завязать разговор, но лицо этого человека выглядело крайне неприветливым, и я еще некоторое время колебался.

Тут господин с квадратным подбородком вытянул ноги и, будто сдерживая зевок, протянул:

– Ах, какая скука.

Затем мельком глянул на меня из-под очков и снова вернулся к чтению газеты. В этот момент я с еще большей уверенностью осознал: где-то я этого человека точно встречал.

В каюте, кроме нас двоих, никого не было.

Спустя некоторое время этот странный мужчина вновь пожаловался:

– Ах, ну и скука.

С этими словами он бросил газету на стол и рассеянно начал наблюдать, как я потягиваю свой напиток. Тогда я наконец заговорил:

– Как насчет того, чтобы присоединиться ко мне и выпить?

– Ах, премного благодарен.

Не делая никаких комментариев по поводу того, будет он пить или нет, мужчина склонил голову и сказал:

– Спасибо, здесь действительно скучно. При таком раскладе я умру от скуки еще до того, как доберусь до места назначения.

Я был с ним согласен.

– Пройдет не менее недели, прежде чем я ступлю на землю Зоилии. Как же мне надоели эти корабли!

– Что такое Зоилия?

– Как же, Республика Зоилия.

– Разве есть страна с таким названием?

– Я удивлен. Неожиданно, что вы не слышали о Зоилии. Не знаю, куда вы держите путь, но для этого корабля уже довольно давно стало традицией заходить в порт Зоилии.

Я растерялся. Если подумать, я даже не знаю, почему сел на этот корабль. Более того, я никогда раньше не слышал названия такой страны, как Зоилия.

– Да что вы говорите…

– Да. Страна Зоилия с древних времен на слуху. Знаете ли вы, что ученый именно из этой страны яростно обругал Гомера? Я уверен, что в столице Зоилии до сих пор сохранилась великолепная мемориальная доска, увековечивающая его память.

Я был поражен обширными, не соотносящимися с внешностью познаниями Квадратного Подбородка.

– Тогда, по-видимому, это древняя страна.

– Да, древняя. Как бы то ни было, согласно мифам, сначала страну населяли одни лишь лягушки, но Афина Паллада превратила их всех в людей. Вот почему некоторые говорят, что у зоилийцев голоса похожи на лягушачьи, но это не совсем достоверно. Самое раннее записанное упоминание о них, кажется, есть у героя, который в пух и прах раскритиковал Гомера.

– А это все еще довольно цивилизованная страна?

– Конечно. Университет Зоилии в столице особенно известен своими выдающимися учеными и ничуть не уступает ни одному университету мира. Например, аппарат измерения ценности, недавно разработанный группой профессоров, стал сенсацией современности. Впрочем, это лишь цитата из «Вестника Зоилии», которая там выпускается.

– Что это за аппарат измерения ценности?

– Буквально аппарат, который измеряет ценность. Хотя, похоже, он используется в основном для измерения ценности романов и картин.

– Какой ценности?

– В основном художественной. Но, конечно, и по другим параметрам он также может измерять. В Зоилии его назвали Mensura Zoili в честь предков.

– Вы когда-нибудь видели этот прибор?

– Нет, только на иллюстрациях в «Вестнике Зоилии». На вид не отличается от обычных весов. Все, что нужно сделать, это дать что угодно – книгу или холст – человеку, который стоит на приборе. Судя по всему, из-за рам и переплетов случаются погрешности в измерении, но затем они корректируются, так что не страшно.

– Действительно полезная вещь.

– Чрезвычайно полезная. Это так называемый инструмент цивилизации, – господин с квадратным подбородком достал из кармана «Асахи»³¹ и зажал одну сигарету между губ. – Когда этот аппарат появился, художники и писатели, которые продавали собачье мясо под видом баранины, испуганно затаились. Ведь что бы они ни делали, стоимость – и малая, и большая – наглядно выводилась в цифрах. Я думаю, зоилийцы правильно поступили, установив аппарат на своих таможнях.

– А это почему же?

– Потому что каждая книга или картина проходит на нем проверку, и если оказывается, что та или иная вещь не заключает в себе ценности, то ее непременно запрещают к ввозу в страну. Недавно решили разом измерить художественные произведения из Японии, Англии, Германии, Австралии, Франции, России, Италии, Швеции, Норвегии, и рукописи японских авторов показали довольно печальные результаты. Жаль, ведь, по нашему субъективному мнению, среди японских писателей и художников есть личности вполне незаурядного склада ума.

Во время его рассказа дверь кают-компании приоткрылась, и внутрь вошел темнокожий мальчик со связкой книг под мышкой. Этот с виду проворный малый был одет в легкий летний костюм цвета индиго. Он молча оставил на столе принесенные книги и тотчас же скрылся за дверью.

После этого господин с квадратным подбородком стряхнул пепел своей «Асахи» и взял со стола газету. Судя по всему, это и был тот самый «Вестник Зоилии», поскольку его страницы были исписаны странными буквами, чем-то напоминавшими письмена первобытного человека. Способность моего собеседника читать эти удивительные символы в который раз заставила меня поразиться его глубокой эрудиции.

– Как и всегда, только о зоилийской мензуре и пишут, – произнес он, быстро окинув взглядом страницы вестника. – О, на первой полосе обнародовали результаты измерения японских рассказов за прошлый месяц. Даже отчеты инженеров приложили.

– А про Кумэ³² что-то есть? – спросил я, беспокоясь за друга.

– Так, Кумэ, Кумэ… С рассказом «Серебряная монета»? Есть такой.

– Ну и что? Как оценили его работу?

– Разнесли в пух и прах. Говорят, совсем никудышная. Перво-наперво, поводом к написанию послужило заключение автора о никчемности человеческого существования³³. Вдобавок ко всему заданный в начале нарочито поучительный тон якобы сведущего человека превращает сие произведение в низкопробный этюд.

Мне сделалось неприятно.

– Весьма сожалею, – холодно усмехнулся он, – но ваша «Курительная трубка» здесь также упомянута.

– И что же про нее пишут?

– Да примерно то же самое. «Ничего стоящего, за исключением общей логики…»

– Вот как, значит…

– Погодите, тут еще есть дальше: «Этот автор производит впечатление плодовитого халтурщика».

– О-хо-хо…

И тут мне стало совсем неприятно: я даже почувствовал себя несколько нелепо.

– Да будет вам. Многие писатели и художники оказались застигнутыми врасплох результатами измерителя, поскольку их уловки не сработали. Поскольку значение на мензуре появляется в реальном времени, то тут уж как бы ты ни пел дифирамбы собственному творению, его судьба уже предрешена. Разумеется, лестные отзывы от коллег по перу также не сумели бы повлиять на результаты оценочной таблицы. И тогда в лучшем случае остается засучить повыше рукава и попытаться написать что-то стоящее.

– Позвольте, а почему же никто не сомневается в точности оценки данного прибора?

– А вы попробуйте положить на него подлинный шедевр и сразу все поймете. Возьмите, например, «Жизнь» де Мопассана – стрелка сразу покажет наивысшую ценность.

– И все?

– Именно так.

Я замолчал, поскольку мне стало казаться, что господин с квадратным подбородком совершенно лишен способности логически мыслить. И тут в мои мысли закралось сомнение:

– А как дела обстоят с художественными произведениями зоилийцев? Они же тоже непременно оказываются на весах измерителя?

– Нет, законом Зоилии это строжайше запрещено.

– Почему?

– Народ Зоилии никак не соглашается на это, и тут уже ничего не попишешь. Зоилия была республикой с самого своего основания, поэтому там по-прежнему сохранился принцип Vox populi, vox Dei³⁴.

Сказав это, он странно улыбнулся.

– Ходят слухи, что, когда на измеритель положили произведения местных писателей, стрелка указала самое минимальное значение. Если предположить, что это случилось на самом деле, то данный случай поставил зоилийцев перед дилеммой: отрицать правдивость мензуры или отрицать ценность собственных произведений. При любом выборе расклад так себе. Однако, как я говорил, это лишь слухи.

В эту секунду корабль качнуло с огромной силой, и господин с квадратным подбородком кубарем полетел со стула. Следом на него упал стол. Графин с алкоголем и чашки перевернулись, газеты полетели на пол. Линия горизонта за окном куда-то пропала. Бились тарелки, падали стулья, позже к этому примешался и звук бьющихся о борт волн… Мы во что-то врезались! Корабль терпит крушение! А может, это извергся вулкан на дне морском…

Придя в себя, я понял, что заснул у себя в кабинете, пока читал сценарий The Critics³⁵ Сент-Джона Эрвина, сидя в кресле-качалке. По всей видимости, я очутился на корабле из-за его покачивания.

Что же касается господина с квадратным подбородком… Может, это был Кумэ, а может, и не он – я так до сих пор и не понял.

23 января, 5-й год Тайсё

8. Барсук

Согласно Анналам Японии, впервые барсуки начали превращаться в людей в провинции Муцу³⁶ в феврале 35-го года правления императрицы Суйко³⁷. Правда, в других хрониках написано, что они не превращались в человека, а лишь становились на него похожими. И в том, и в другом случае упоминается, что барсуки пели. Следовательно, вне зависимости от того, принимали они человеческий облик или приобретали частичное сходство, они пели песни, словно обычные люди.

Однако в еще более раннем источнике – «Летописи правления императора Суйнин» – есть запись о том, что в 87-м году собака некого Микасо из провинции Тамба³⁸ загрызла барсука, у которого в животе нашли огромную бусину магатама³⁹. Эту драгоценность упоминал в «Хрониках Восьми Псов» Кёкутэй Бакин: с ее помощью обличили истинную сущность 800-летней монахини Мётин, оказавшейся тануки. В отличие от нее барсук с бусиной в животе был обычным животным, не обладающим магией превращения. Иными словами, барсуки начали превращаться в людей с весны 35-го года правления императрицы Суйко.

Конечно, барсуки обитали в Японии еще со времен восточного похода божественного императора Дзимму⁴⁰, но превращаться в людей начали только спустя 1288 лет. Такая перемена кажется слишком внезапной. Но, вероятно, все началось с подобного происшествия.

В то время в провинции Муцу жила соледобытчица, которая влюбилась в солевара из той же деревни. Девушка жила вместе с мамой, поэтому по ночам ей приходилось тайком покидать дом для их особых встреч.

Каждый вечер юноша преодолевал длинный скалистый берег, чтобы оказаться рядом с домом возлюбленной. Она же выжидала подходящее время и украдкой выходила к нему. Поскольку она ухаживала за матерью, то ей частенько приходилось задерживаться: иногда она появлялась вместе с покидающим небосвод серпом луны, а иногда не выходила даже с первыми криками петухов.

Тот самый случай произошел как раз в одну из подобных ночей. Парень присел в тени большого утеса, укрывшись там словно за ширмой, и громко запел, чтобы справиться с чувством одиночества, охватившего его в минуты ожидания. Чтобы шум набегающих волн не заглушил его, юноша вложил в голос всю переполняющую его досаду и запел громче, изо всех сил надрывая пересохшее от соли горло.

Его песню услышала мать девушки и спросила у спящей рядом дочери, чей это голос. Та поначалу делала вид, что спит, но, когда мать повторила свой вопрос во второй, а потом и в третий раз, поняла, что придется отвечать. От волнения она сказала, что голос не похож на человеческий.

– Тогда чья же это песня? – снова спросила мать.

– Это барсук поет, – нашлась что ответить девушка. Любовь во все времена учила женщин крайней изобретательности.

Как только забрезжил рассвет, мать сразу же отправилась к старухе-соседке, которая плела циновки, чтобы рассказать ей о барсучьих песнях. Выяснилось, что и соседка слышала их прошлой ночью.

– Выходит, и барсуки умеют песни петь, – поразилась она и рассказала об этом рубщику тростника.

Так эта история пошла от человека к человеку, и однажды она дошла до пришедшего в деревню нищего монаха. Он объяснил причину этих песен: Будда учил тому, что существует колесо нирваны, то есть душа этого барсука, скорее всего, когда-то принадлежала человеку, поэтому вполне логично, что и барсук может заниматься человеческими делами. Не было ничего удивительного в том, что он распевает песни в лунные ночи.

С тех пор в этой деревне многие начали слышать барсучьи песни. Некоторые даже утверждали, что видели зверька собственными глазами. Один человек рассказывал, как однажды ночью пошел искать яйца ласточек и, когда возвращался вдоль берега, в тусклом отсвете еще не оттаявшего снега разглядел барсука, бродившего в сумраке прибрежных скал и напевающего мелодию.

Итак, уже появились очевидцы. Неудивительно, что каждому жителю деревни – мужчинам и женщинам, детям и старикам – отовсюду чудились песни барсука: со стороны гор, с моря, с соломенных крыш домов, разбросанных между горами и морем. И это еще не все. Однажды ночью пение барсука напугало даже соледобытчицу.

Девушка, само собой, была уверена, что это поет ее парень. Удостоверившись, что мать крепко спит, она вскочила с кровати и, приоткрыв дверь, выглянула наружу. Однако на улице нигде не было видно знакомой мужской фигуры: только на небе тускло светил месяц и доносился шум волн. Девушка осмотрелась по сторонам и резко вскинула ладони к лицу, застыв как соляная статуя на холодном ночном ветру. На песке, возле порога, остались нечеткие следы барсучьих лапок…

Эта история в одно мгновение пересекла множество гор и рек, дойдя аж до императорского двора. После чего сначала в Ямасиро, затем в Оми тоже появились барсуки-оборотни. Даже родственные им тануки в конечном счете приобрели способность превращения. В эпоху Токугава появился мастер Данзабуро из Садо⁴¹ – то ли барсук, то ли тануки, который успел прославиться даже среди жителей далекой провинции Этидзэн.

Можно возразить: он вовсе не был оборотнем, люди сами приписали ему эти способности. С другой стороны, разве есть разница между тем, кто является оборотнем, и тем, кого за него принимают?

И дело не только в барсуках. Утверждение о том, что мир существует, – всего лишь вера в его существование.

Йейтс⁴² в «Кельтских сумерках» писал о том, как дети, жившие на озере Джил, свято верили в то, что девушка-протестантка, облаченная в белые и синие одежды, – это сама Дева Мария, Матерь Божья. Вера подобного рода живет в каждом человеческом сердце, и она одинаково сильна по отношению и к Деве Марии с озера, и к поющим барсукам.

Нам следует верить тому, что живет внутри нас, подобно предкам, которые верили в истории про барсуков-оборотней. Не лучше ли жить так, как велит нам эта вера?

Поэтому-то стоит с уважением относиться к барсукам!

Март, 6-й год Тайсё

9. Мандарины

Это был пасмурный зимний вечер. Я сидел в углу вагона второго класса, отходящего из Йокосуки, и рассеянно ожидал сигнала к отправлению. В вагоне уже горел свет, но, как ни странно, кроме меня, в нем не было ни одного пассажира. Когда я выглянул наружу, то увидел необычную картину: с тускло освещенной платформы испарились даже тени провожающих, лишь один щенок, запертый в клетке, время от времени жалобно выл. Все это удивительно соответствовало моему внутреннему состоянию. В голове моей царили невыразимая усталость и апатия, как если бы тусклое зимнее небо отбрасывало тяжелую тень на мое сознание. Я сидел, сунув руки в карманы пальто, и даже не находил в себе сил достать оттуда вечернюю газету.

Но вот наконец раздался гудок, возвещающий об отправлении. Чуть расслабившись, я прислонился головой к оконной раме и терпеливо ждал, пока станция передо мной начнет медленно уплывать назад. Однако прежде, чем это случилось, со стороны турникета донесся быстрый цокот женских гэта, затем – крик проводника, будто он на кого-то ругался, и тут же дверь вагона резко распахнулась: вбежала девочка лет 13–14. В ту же секунду поезд слегка дрогнул и плавно тронулся. Столбы платформы, тележка с водой, словно кем-то забытая, носильщик в красной фуражке, кланяющийся кому-то в вагоне, – все это одно за другим исчезало в окне и тонуло в клубах сажи. Я наконец немного успокоился, прикурил сигарету и впервые, лениво приподняв веки, бросил взгляд на девочку, севшую напротив.

Ее тусклые волосы были стянуты в небрежную прическу гинкгогаэси⁴³, а щеки, покрытые грязью и трещинами от холода, пылали ярким, почти болезненным румянцем. Все в ней выдавало деревенское происхождение. Грязный светло-зеленый шерстяной шарф свободно свисал с колен, а в обмороженных руках она крепко, словно драгоценность, держала большой сверток и билет третьего класса. Мне не понравилось это неказистое лицо, ее неряшливая одежда тоже вызвала у меня отвращение. И, наконец, ее невежество, неспособность отличить второй класс от третьего, вывело меня из себя. Поэтому, прикурив сигарету, я, желая отвлечься, рассеянно развернул на коленях вечернюю газету.

В тот момент свет, падавший на газету снаружи, вдруг сменился на искусственное освещение, и плохо отпечатанные заголовки неожиданно ясно проступили перед глазами. Разумеется, поезд въехал в один из многочисленных туннелей на линии Йокосука.

Но даже освещенные лампами страницы газеты не могли утешить мою тоску – в них были лишь обыденные новости: мирные переговоры, браки, коррупционные скандалы, некрологи… Когда поезд вошел в туннель, я на мгновение ощутил, будто он едет в обратном направлении, и почти механически перескакивал взглядом от одной унылой статьи к другой. Все это время я постоянно ощущал присутствие той деревенской девчонки прямо перед собой, словно она была живым воплощением грубой, приземленной реальности. Поезд в туннеле, эта деревенская девочка и вечерняя газета, полная банальностей, – разве это не символ? Символ непонятной, низкой, скучной жизни. Все казалось мне пустым. Я отбросил газету и, вновь откинувшись к окну, закрыл глаза, погружаясь в дрему.

Прошло немного времени. Вдруг меня охватила странная тревога, я невольно осмотрелся. Та самая девочка незаметно пересела с противоположного сиденья рядом со мной и пыталась открыть окно. Но тяжелое стекло никак не поддавалось. Ее обветренные щеки вспыхнули еще сильнее, и она то и дело всхлипывала, прерываясь на короткое, сбивчивое дыхание. Это, конечно, вызывало во мне некое сочувствие. Но и так было ясно, что поезд вот-вот въедет в туннель: склоны по обе стороны окна, покрытые сухой травой, надвигались все ближе. Несмотря на это, она пыталась открыть уже закрытое окно, и я не понимал зачем. Мне казалось, это просто ее каприз. Сдерживая раздражение, я с холодной отчужденностью наблюдал за ее бесплодными попытками, чуть ли не желая, чтобы у нее ничего не вышло.

Но тут, грохоча, поезд влетел в туннель, и стекло с грохотом опустилось вниз. Из окна хлынуло густое, черное, как расплавленная сажа, облако, мгновенно заполнившее вагон. Поскольку у меня были проблемы с горлом, не успев даже закрыть лицо платком, я задыхался от удушливого дыма, с трудом подавляя кашель. Девочка же, не обращая на меня никакого внимания, высунула голову из окна и, пока ветер развевал ее выбившиеся из прически пряди, уставилась в темноту, пристально следя за движением поезда. Когда я увидел ее лицо на фоне света и дыма, из окна вдруг проник запах земли, сухой травы и воды, и, если бы он не появился, я бы непременно закричал на нее и заставил закрыть окно.

В тот момент поезд уже выехал из туннеля и приближался к переезду в бедном пригороде, зажатом между покрытыми сухой травой холмами. Вблизи переезда, среди трущоб, теснились убогие соломенные и черепичные крыши. Белый поношенный флажок, принадлежавший работнику железной дороги, лениво колыхался в сумерках.

За оградой переезда я увидел троих мальчиков с яркими румяными щеками. Они стояли, прижавшись друг к другу, одинаково низкорослые, как будто сдавленные этим пасмурным небом. Их одежда была такой же унылой, как и окружающий пейзаж. Заметив поезд, они синхронно подняли руки, запрокинули тонкие шеи и во весь голос, изо всех сил, закричали что-то неразборчивое.

Девушка, высунувшаяся из окна, протянула свои обмороженные руки и энергично замахала ими в стороны, и в тот же миг на детей, провожавших поезд, с неба посыпалось пять-шесть мандаринов, окрашенных в теплые цвета солнечного дня.

Я невольно затаил дыхание. И в то же мгновение все понял. Эта девочка, скорее всего направляющаяся в услужение, достала из-за пазухи спрятанные мандарины и бросила их в награду своим младшим братьям, которые специально пришли к переезду проводить ее.

Окрашенный сумерками переезд на окраине, трое детей, закричавших, словно птицы, и яркие мандарины, падающие с неба, – все это промелькнуло за окном быстрее, чем можно было моргнуть. Но в моей душе эта сцена запечатлелась так ясно, что аж сердце защемило. В моем сердце возникло какое-то необъяснимое светлое чувство.

Я решительно поднял голову и стал вглядываться в девочку, будто видел ее впервые. Она уже сидела на прежнем месте, все так же спрятав обветренные щеки в зеленый шарф и крепко прижимая к себе узел с вещами и билет третьего класса.

И в этот миг я впервые смог позабыть о невыразимой усталости, апатии и о своей непонятной, убогой и унылой жизни.

Апрель, 6-й год Тайсё

10. Как верил Бисэй

Бисэй уже долгое время неподвижно стоял под мостом в ожидании своей возлюбленной.

Когда он поднял взор к арочному своду моста, то увидел плющ, стелющийся по высоким каменным перилам, и редких прохожих, медленно скользящих по мосту в белых одеждах. Их подолы мерцали в ярком закатном свете, ласково колышась на ветру. Но возлюбленная все не появлялась.

Бисэй тихонько насвистывал, рассеянно разглядывая песчаную отмель под мостом. Эта желтая илистая полоса всего в пару цубо⁴⁴ уже погрузилась под воду. Среди камышей у кромки воды было множество круглых норок, пристанищ крабов, и каждый раз, когда волны ударялись о них, раздавался слабый щелчок. Но возлюбленной все не было.

Бисэй шагнул ближе к воде и медленно окинул взглядом тихое течение реки, которое не беспокоила ни одна лодка.

По всей ширине реки густо рос зеленый камыш, и кое-где среди него мягкими куртинами распухали заросли ивы, а потому само русло казалось слишком узким. Прозрачная темная лента воды глубиной по пояс, будто позолоченная отблеском облаков, едва мерцала, неторопливо извиваясь среди зарослей. Но возлюбленной все не было.

Бисэй отошел от кромки воды, теперь прогуливаясь взад-вперед по узкой отмели и прислушиваясь к тишине окрестностей, пока медленно сгущались сумерки.

На мосту больше не появлялось пешеходов. Не было слышно ни шагов прохожих, ни стука копыт, ни скрипа колес телеги. Лишь шепот ветра, шелест тростника и журчание воды нарушали покой. Внезапно крикнула далекая цапля, и Бисэй застыл, осознав, что в какой-то момент начался прилив и вода, омывающая желтую отмель, стала сверкать ближе, чем прежде. Но возлюбленной все не было.

Хмуро сведя брови, Бисэй ускорил шаг, все дальше углубляясь в полутьму под мрачной аркой моста. Вода медленно поднималась – сун за суном, сяку за сяку⁴⁵. Запах водорослей и холод, исходящий от водной глади, окружили его. Он снова посмотрел наверх: яркий закатный свет давно угас, лишь темный силуэт каменного ограждения дугой вырисовывался на лазурном вечернем небе. Но возлюбленной все не было.

Вскоре Бисэй замер.

Речная вода, уже касавшаяся его ботинок, широко растеклась под мостом и сверкала холодным, как сталь, светом. Вскоре его колени, живот и грудь скроются под безжалостной, темной водой прилива, вероятно, еще до того, как он сумеет выбраться из воды. И вот волны поднимались все выше и выше, пока наконец не коснулись его голеней. А возлюбленной все не было.

Стоя в воде, Бисэй то и дело поглядывал на небо над мостом, надеясь выцепить проблеск надежды.

Бесконечно простирающиеся бледные сумерки уже спустились над водой, куда он погрузился по самый живот, и лишь густые камыши и ивы тут и там одиноко шелестели листьями сквозь туманную дымку. Внезапно похожая на судака рыба проскользнула мимо носа Бисэя, сверкнув белым животом. В небесах, по которым уже плыли рыбы, виднелся тут и там рассеянный свет звезд, и даже очертания перил моста, увитых плющом, терялись в предрассветной темноте. Но возлюбленной все не было…

_____

Когда лунный свет в полночной дали одарил мягким сиянием тростник и ивы, тихие волны и легкий ветерок бережно понесли тело Бисэя к морскому простору. Но, быть может, оттого, что его дух жаждал лунного света, душа вырвалась из оков бренного тела и устремилась вверх, подобно запаху воды и водорослей, незримо поднимающемуся над рекой…

Шли тысячи лет, душа сквозь бесчисленные перевоплощения вновь и вновь обретала человеческую форму. Ныне она поселилась во мне. И хотя я живу в наши дни, я не в силах сотворить никакого значимого дела, веду скучную, почти бессознательную жизнь дни и ночи, постоянно пребываю в мечтах и ожидаю чего-то непостижимого, как некогда Бисэй ждал под мостом появления своей возлюбленной.

Декабрь, 6-й год Тайсё

11. Мадонна в черном

К тебе воздыхаем, стеная и плача

в этой долине слез.

О заступница наша!

К нам устреми твоего милосердия взоры…

О кротость, о милость, о отрада, Дева Мария.

Католическая молитва Salve Regina

– Ну, как вам? – С этими словами Тасиро поставил на стол статуэтку Марии-Каннон.

В годы, когда христианские секты оказались под запретом⁴⁶, Марией-Каннон среди «христовой паствы» называли фигурки богини Каннон из белого фарфора, которые тогда чаще всего использовали для вознесения молитв Деве Марии. Однако образец, который представил Тасиро, не казался похожим на образы Марии-Каннон, стоявшие в выставочных залах музеев или в кабинетах коллекционеров.

Это была фигурка высотой не более сяку, полностью выточенная из черного дерева, за исключением лика. Шею Марии-Каннон украшало крестообразное ожерелье юраку, искусно инкрустированное золотом и перламутром. Сам же лик представлял собой изящную работу по кости, а на губах фигурки алело пятнышко киновари.

Некоторое время я, скрестив руки, молча любовался прекрасным ликом Мадонны в черном. Все это время мне казалось, что в выражении лица из слоновой кости было что-то подозрительное. Нет, оно было не просто странным – мне даже показалось, будто Мадонна расплывается в злобной усмешке.

Тасиро одарил меня полной тщеславного удовлетворения улыбкой, свойственной коллекционерам, потом перевел взгляд с фигуры Марии-Каннон на мое лицо и повторил еще раз:

– Ну, что думаете?

– Вижу, что экземпляр довольно редкий. Однако не находите ли вы, что в этом лике есть нечто зловещее?

– И верно, сложно назвать эту Мадонну воплощением полной гармонии. Кстати говоря, с этой статуэткой связана одна странная легенда.

– Легенда?

Я машинально перевел глаза с Марии-Каннон на лицо Тасиро, которое приняло не свойственное ему серьезное выражение.

– Да, именно так. – Он приподнял фигурку со стола и тут же поставил обратно. – Судя по всему, эта Богоматерь не дарует счастье попавшим в беду, а, напротив, обращает счастье несчастьем. В общем, удачи от нее ждать не стоит.

– Не может быть…

– Поговаривают, что как раз такое несчастье постигло ее прежних владельцев.

Тасиро опустился в кресло, и его взгляд стал задумчивым, почти мрачным. Он жестом пригласил меня занять кресло с другой стороны стола.

– Вы это серьезно? – Едва я присел на стул, вопрос вырвался сам собой.

Тасиро, на два года раньше меня окончивший университет, был талантливым юристом, который уже успел заработать себе имя. Более того, насколько мне было известно, он принадлежал к числу просвещенных приверженцев новой мысли, не веривших в подобные сверхъестественные явления. И если Тасиро сам завел об этом разговор, это значило, что данная странная история вряд ли была обычной суеверной небылицей.

– Так вы это серьезно?

Когда я переспросил, Тасиро, прикуривая трубку от пламени спички, наконец произнес:

– Что ж, это ваше право, верить мне или нет. Однако факт остается фактом: у этой Марии-Каннон и впрямь таинственная история. Если позволите, я расскажу ее вам…

До того, как эта Мария-Каннон попала ко мне, она принадлежала зажиточной семье Инами из одного городка в префектуре Ниигата. Разумеется, хранилась она у них не как предмет антиквариата: ей возносили молитвы о процветании рода как обыкновенному божеству. К слову, глава дома учился вместе со мной на юридическом – человек предприимчивый, имевший связи во многих компаниях и банках. По этой причине пару раз мне доводилось оказывать ему свои услуги. Видимо, в знак благодарности однажды Инами заехал ко мне по дороге в столицу и передал свою семейную реликвию – статуэтку Марии-Каннон.

Эту самую легенду он мне тогда и рассказал. Сам он, разумеется, никогда не верил в подобные таинственные истории. Он лишь в общих чертах поведал мне услышанный от своей матери рассказ о Мадонне в черном.

По словам его матери, это случилось, когда ей было где-то 11 лет. На дворе стоял последний год эры Каэй⁴⁷, тогда пролив Урага еще тревожили черные корабли иностранцев. Младший брат мамы, восьмилетний Мосаку, тогда тяжело заболел корью. Мать Инами звали О-Эй. За три года до этого чума унесла жизни ее родителей, и они вместе с братом остались на попечении семидесятилетней бабушки. Поэтому уже ушедшая на покой и остригшая волосы старушка, прабабка самого Инами, тогда не на шутку перепугалась. Но сколько бы врачи ни старались, болезнь продолжала прогрессировать. Не прошло и недели, как мальчик оказался на пороге смерти.

И вот одной ночью бабушка внезапно пришла в комнату к спящей девочке и, разбудив ее, стала сама с необычайной тщательностью переодевать ее в кимоно. Бабушка схватила за руку О-Эй, которая еще пребывала в полусне, и повела девочку по безлюдным коридорам, освещая путь тусклым светом ручного бумажного фонарика. Она привела ее в кладовую – место, которое днем чаще всего обходили стороной.

В глубине кладовой стоял тесаный деревянный алтарь в честь бога Инари, отводящего пожары. Когда бабушка достала из-за пояса ключ и распахнула створки алтаря, свет фонаря осветил место, где за ветхой шелковой шторкой стояла эта самая статуэтка Марии-Каннон. При виде нее О-Эй стало страшно находиться в кладовой, погруженной в зловещую тишину. Девочка кинулась к бабушке, крепко вцепившись в ее колени, и захныкала. Однако старушка не стала успокаивать внучку, как это бывало обычно. Она опустилась на колени перед алтарем и, с благоговением осенив себя крестным знамением, начала молиться на непонятном для О-Эй языке.

Спустя примерно десять минут бабушка спокойно подняла перепуганную внучку и, ласково ее утешая, усадила подле себя. После старушка начала возносить молитву черной статуэтке Марии-Каннон, в этот раз уже на понятном для внучки языке:

– О, Пресвятая Дева Мария, в целом мире у меня остались только две опоры: внучок Мосаку, которому только что минуло восемь, и его сестренка О-Эй, которая пришла вместе со мной просить Тебя. Как видишь, она еще слишком молода, чтобы выйти замуж. Если что случится с Мосаку, то род Инами уже завтра может лишиться своего последнего наследника. Не дай случиться такому несчастью, прошу, сохрани жизнь Мосаку! Если же моя скромная вера Тебе не угодна, то хотя бы охраняй его, пока моя душа не предстанет перед Отцом Небесным. Поскольку я уже стара, то это может случиться уже скоро. Если не произойдет внезапного бедствия, к тому времени моя внучка успеет созреть для замужества. Молю Тебя, да не коснется меч Ангела Смерти моего внука Мосаку, пока я не заснула вечным сном! Ниспошли нам сострадание свое! – так горячо молилась старушка, склонив свою стриженую седую голову. Когда смолк бабушкин голос, О-Эй боязливо подняла глаза, и ей почудилось, будто лик Марии-Каннон улыбнулся им. Это заставило девочку вновь вскрикнуть и прижаться к бабушке. Старушка же с довольным видом похлопала внучку по спине, повторяя с благоговением в голосе:

– Ну что, пойдем. Какое счастье, милостивая Дева Мария вняла бабушкиным мольбам.

На следующее утро случилось чудо. Может, и впрямь Мария вняла просьбам старушки: жар у Мосаку начал спадать, а его до сих пор помутненное сознание постепенно стало проясняться. Старушка была этому несказанно рада. Мать Инами говорила, что никогда не забудет тот момент, как бабушка смеялась, а слезы текли по ее лицу. Видя, как сладко и безмятежно спит ее внук, старушка, изможденная бессонными ночами, решила ненадолго прилечь. Вопреки обыкновению она велела постелить себе в соседней с больным комнате и наконец-то легла спать.

В тот момент О-Эй, перебирая четки, сидела у изголовья бабушки. Старуха мгновенно заснула мертвым сном, словно жизненные силы полностью покинули ее. Прошло несколько часов, и пожилая служанка, ухаживавшая за Мосаку, тихо приоткрыла раздвижную дверь в соседнюю комнату и обратилась к ней дрожащим от волнения голосом:

– Госпожа, прошу, разбудите хозяйку…

Девочка по-детски наивно подбежала к бабушкиной постели и позвала ее:

– Бабушка! Бабушка! – проговорила она, подергав несколько раз рукав ночного кимоно.

Однако старушка, обычно чутко спящая, на этот раз даже не реагировала на ее зов.

Служанка, нахмурившись, вошла в комнату, но едва взглянула на лицо старухи, вскрикнула, вцепилась в ее одеяния и со слезами на глазах закричала:

– Госпожа! Госпожа!

А та так и лежала неподвижно с едва уловимой синевой вокруг закрытых век.

Тут и вторая служанка распахнула дверь и закричала с дрожью в голосе:

– Хозяйка!.. Мальчик… Хозяйка?! – Лицо ее было белее бумаги.

Даже по ее обрывистой речи О-Эй смогла догадаться, что с Мосаку стряслось что-то нехорошее.

Но бабушка по-прежнему лежала с закрытыми глазами, словно не слыша их рыданий.

Мосаку спустя некоторое время после этого тоже скончался. Мария-Каннон сдержала свое обещание: пока бабушка была жива, она не давала Мосаку умереть.

Закончив рассказ, Тасиро вновь поднял на меня свой мрачный взгляд.

– Ну, как считаете, эта история могла произойти на самом деле?

Я заколебался.

– Ну… И все-таки… Как сказать…

Тасиро ненадолго замолчал, затем снова зажег свою потухшую трубку.

– Лично я верю, что это правда. Вот только было ли это делом рук самой Марии-Каннон – остается лишь гадать… Кстати, вы ведь, скорее всего, так и не читали текст на основании этой статуэтки? Взгляните-ка, что гласят эти латинские слова. «DESINE FATA DEUM FLECTI SPERARE PRECANDO», что означает: «Не надейся, что твои молитвы изменят судьбу, предначертанную богами».

Мой взгляд невольно вернулся к самой Марии-Каннон – этому воплощению судьбы. Все так же облаченная в черное дерево, с лицом цвета слоновой кости, в прекрасных чертах которого притаилась холодная, исполненная злобного торжества усмешка.

Апрель, 7-й год Тайсё

12. Три окна

1. Крысы

Первоклассный линкор N прибыл в военно-морской порт Ёкосуки еще в июне. Горы вокруг порта были окутаны дождевой дымкой. Нет такого военного корабля, где крысы не начали бы копошиться после перешвартовки, и N не был исключением. Пока на двадцатитысячетонном N под проливным дождем развевался флаг, под палубой в коробках и в отсеках начали передвигаться крысы.

Менее чем через три дня после того, как корабль встал на якорь, первый помощник капитана отдал приказ начать охоту на крыс. Он объявил, что любому, кто поймает одну, будет разрешено сойти на берег на один день. После этого матросы и инженеры с остервенением стали отлавливать их. Их старания быстро привели к сокращению числа крыс, и вскоре за их поимку происходили целые сражения.

Офицеры собирались в каюте и, смеясь, рассказывали:

– Матросы собираются и тянут каждый на себя крысу, а потом приносят нам эти тушки по частям!

Среди этих офицеров был молодой лейтенант A, выросший в спокойной обстановке, он не имел представления о суровой жизни. Но желание матросов и инженеров сойти на берег было вполне ясно и ему. Лейтенант A, покуривая сигарету всякий раз, как присоединялся к их разговору, отвечал:

– Само собой. Я бы тоже рвал крыс на куски.

Будучи холостяком, лейтенант A сказал это без задней мысли. Однако его друг, лейтенант B, женился годом ранее. Он пытался скрыть свою тоску по жене, не желая проявлять слабость, и часто сам посмеивался над охотящимися матросами. Опьянев от одной кружки пива, B подпер подбородок рукой и сказал лейтенанту A:

– А что, может, и нам пойти крыс половить?

Однажды дождливым утром лейтенант A на посту вахтенного офицера разрешил матросу по имени С сойти на берег. С тогда поймал одну маленькую мышку, но мышь абсолютно целую, между прочим. И вот С, вдвое крупнее любого человека, спускался по узкому трапу, наслаждаясь редкими лучами солнца. В то же время другой матрос ловко поднимался по трапу и, проходя мимо, окликнул его с шутливой интонацией:

– Эй, импорт будет?

– Конечно, будет.

Дальнейший диалог лейтенант не расслышал. Он подозвал С обратно и, все еще стоя на вахте, стал расспрашивать матроса об услышанной беседе.

– Что за «импорт»?

Хоть С стоял смирно и смотрел лейтенанту A прямо в лицо, было видно, что он был растерян:

– Импорт – это вещи, которые я проношу на корабль с суши.

– Зачем проносишь?

Лейтенант прекрасно знал зачем. Но отсутствие ответа от С разозлило A, и тот со всей силы ударил матроса по щеке. Матрос качнулся, но в следующий миг снова встал смирно.

– А кто приносит тебе вещи?

С снова ничего не ответил. Лейтенант A смотрел ему в лицо и представлял, как снова бьет его.

– Кто?

– Член моей семьи.

– Он во время встречи тебе передает?

– Да.

– Что сегодня принес?

– Принес коробку конфет.

– Где живет твоя семья?

– В Хирасакасита.

– Родители живы?

– Нет, из семьи только я и жена.

– Детей нет?

– Нет.

Во время расспросов тревога не покидала лица С. Лейтенант A оставил его стоять и на мгновение перевел взгляд на город Ёкосука. Город находился среди гор, крыши были завалены мусором. Хотя он и был залит солнечным светом, вид был необычайно унылым.

– Твой выход на сушу отменяется.

– Так точно.

A молчал, и для С все выглядело так, будто лейтенант размышлял, что будет делать с ним дальше. Но у A уже был подготовлен следующий приказ. И все же он еще какое-то время сохранял молчание и шагал по палубе. «Он боится наказания», – подумалось лейтенанту. Как и любого другого старшего офицера, эта мысль позабавила его.

– Достаточно. Иди отсюда.

Лейтенант наконец заговорил. С отдал честь, повернулся к нему спиной и пошел в сторону люка. A, сдерживая улыбку, после пяти-шести шагов С внезапно окликнул матроса:

– Хотя погоди.

– Слушаюсь.

С тут же обернулся. Было видно, что все его тело напряглось.

– Есть срочный приказ. В Хирасакасита есть магазины, где продают крекеры?

– Есть.

– Тогда иди и купи один мешок крекеров.

– Выполнять сейчас?

– Да. Иди.

Лейтенант A заметил, что по загорелой щеке С пробежала слеза.

Спустя несколько дней лейтенант в оружейной комнате просматривал письмо от женщины. На розовой бумаге сбивчивым почерком шел текст. Он быстро пробежался глазами по содержанию, а потом, закуривая сигарету, передал письмо сидевшему напротив него лейтенанту B.

– Что это?..

«В том, что произошло вчера, не было вины моего мужа. Все это произошло из-за моей прихоти, надеюсь, Вы простите меня за мою грубость… Более того, я никогда не забуду Вашей доброты и сопереживания…»

Взгляд лейтенанта B, все еще державшего письмо, постепенно становился презрительным. Он холодно посмотрел на A и с насмешкой спросил:

– Что, решил благотворительностью заняться?

– Хм, совсем немного.

A с легкостью парировал вопрос, продолжая смотреть в окно. Там виднелось бескрайнее море, в котором отражались дождевые облака. Через некоторое время он внезапно, словно чем-то смущенный, обратился к лейтенанту B:

– Но мне стало так грустно. Хотя мне не было жалко его после того, как дал ему пощечину…

На лице лейтенанта B было то ли подозрение, то ли колебание. Он ничего не сказал и продолжил читать газету за столом. Кроме них двоих в комнате никого не было. На столе в чашке лежало несколько веточек сельдерея. Лейтенант A все еще курил сигарету, разглядывая свежие листья. Тогда он почувствовал странную близость к отстраненному лейтенанту B.

2. Трое

После морского сражения первоклассный линкор N в сопровождении пяти боевых кораблей тихо направился в бухту Тинкай. На море наступила ночь, и слева по борту на багровом небе большой полумесяц висел над морским горизонтом. На двадцатитысячетонном корабле было неспокойно из-за естественной оживленности после победы. И только трусливый лейтенант K с измученным лицом бродил по кораблю, пытаясь найти себе занятие.

Накануне сражения он, проходя по палубе, заметил тусклый свет фонаря. Подкравшись к нему, лейтенант обнаружил молодого музыканта из военного оркестра, который лежал на животе на палубе и читал Библию при свете фонаря, скрываясь от глаз противника. Что-то в этой сцене тронуло K, и он обратился к нему. Было видно, как музыкант немного испугался, но, поняв, что офицер не собирается отчитывать его, тут же нежно улыбнулся и робко ответил ему… Теперь его мертвое тело, пораженное снарядом, лежало у основания грот-мачты. Увидев его, лейтенант K вдруг вспомнил поговорку: «Смерть дарует покой». Ему подумалось, что, если бы он сам погиб от снаряда, это показалось бы ему лучшей смертью, чем любая другая.

Другой инцидент также сильно запечатлелся в памяти чувствительного K. Корабль N, полностью готовый к бою, в сопровождении пяти других военных кораблей плыл по бурным волнам. Тогда по какой-то причине одна из пушек правого борта не открыла крышку, а на горизонте уже виднелись тонкие струйки дыма от вражеского флота. Один из матросов, заметив эту осечку, быстро запрыгнул на ствол, затем ловко подполз к дулу и попытался обеими ногами откинуть крышку. Но даже так она тяжело сдвигалась с места. Матрос еще несколько раз повторил попытку, глядя вниз на море. Однако время от времени он приподнимал голову и широко улыбался, обнажая белые ряды зубов. Вскоре N начал поворачивать вправо из-за сильной зыби, и в тот же миг огромные морские волны стали обрушиваться на правый борт. Этого было достаточно, чтобы в мгновение ока смыть матроса на пушке. Упав в море, матрос из последних сил поднял руку и громко крикнул что-то. Буй уплывал все дальше в море, несмотря на ругань моряков. Корабль N, имея перед собой вражеский флот, очевидно, не мог спустить шлюпку. Матрос цеплялся за буй и все больше и больше отдалялся от корабля. Судьба его была предрешена: рано или поздно он либо утонул бы, либо был бы съеден акулами, обитавшими в море.

Чувства лейтенанта K, вызванные смертью молодого музыканта, не могли не контрастировать с его воспоминаниями о событиях, предшествовавших морскому сражению. Хотя он и поступил в военную академию, он когда-то мечтал стать писателем-натуралистом. Даже после окончания академии он продолжал зачитываться романами Мопассана и других авторов. Однако жизнь открылась лейтенанту K и с темной стороны. После службы на борту N он вспомнил слова «Жизнь – бой», начертанные на египетском саркофаге, и почувствовал, что не только офицеры и рядовые N, но и сам корабль оказались воплощением из стали для египетского изречения. Поэтому, стоя перед телом музыканта, он не мог не испытывать спокойствия, предчувствия окончания всех сражений. Однако он также ощущал невыносимую боль от желания жить вечно, как и тот моряк.

Вытирая пот со лба, лейтенант K вылез через люк на кормовой палубе в надежде глотнуть свежего воздуха. Перед двенадцатидюймовой башней по палубе шагал вахтенный офицер с чисто выбритым лицом, заложив руки за спину. А лицом к башне стоял младший офицер, вытянувшись по стойке и опустив голову. Лейтенант K почувствовал себя немного неловко и нервно подошел к вахтенному офицеру.

– Что случилось?

– Да вот ходил тут в туалет перед осмотром первого помощника.

На военном корабле это было обычным явлением. Лейтенант K сел по левому борту, под которым были пиллерсы, и смотрел на море и багровый полумесяц. Никаких других голосов не было слышно, только стук сапог вахтенного офицера. Лейтенант K почувствовал некоторое облегчение и наконец вспомнил свои ощущения во время морского сражения в тот день.

– Прошу вас еще раз. Можете лишить меня наград, если сочтете нужным, – младший офицер внезапно поднял голову и обратился к вахтенному офицеру.

Лейтенант K инстинктивно поднял взгляд на его серьезное смуглое лицо. Но веселый вахтенный офицер продолжал спокойно ходить по палубе с заложенными за спиной руками.

– Не говори глупостей.

– Но, если я буду стоять здесь, я не смогу смотреть своим подчиненным в глаза. Я готов к тому, что мое повышение задержат.

– Задержка повышения станет серьезной проблемой. Так что просто стой.

Сказав это, офицер продолжил небрежно расхаживать по палубе. Лейтенант K мысленно согласился с ним. Честолюбие младшего офицера казалось для K всего лишь сантиментами. Однако его молчание и опущенная голова по необъяснимой причине вызвали у лейтенанта беспокойство.

– Стоять здесь – позор, – продолжал умолять младший офицер тихим голосом.

– Ты сам на себя это навлек.

– Я приму наказание. Пожалуйста, не заставляйте меня стоять здесь.

– Раз уж мы заговорили о позоре, то разве это не одно и то же?

– Мне невыносимо от мысли потерять достоинство перед подчиненными.

Вахтенный офицер не ответил. Младший офицер в отчаянии застыл, не произнеся ни слова. Лейтенант K все больше нервничал (и в то же время проникся чувствами младшего офицера) и чувствовал, что хочет что-то ему сказать. Но к тому времени, как он заговорил, это «что-то» превратилось в неопределенную фразу:

– Как тихо.

– Да, – вахтенный офицер ответил, поглаживая подбородок на ходу.

Он всегда заботился о гладкости кожи лица, тщательно брился даже перед морскими сражениями, сравнивая себя с самураем Сигэнари Кимурой…

После наказания младший офицер куда-то пропал. Пока шла служба, о прыжке в воду не могло быть и речи. Через полдня стало ясно, что он даже не в угольном бункере – излюбленном месте для попыток самоубийства. И все же его исчезновение означало, что он определенно мертв. Он оставил предсмертные записки матери и брату. Вахтенный офицер, наказавший его, нервничал под всеобщими взглядами. Лейтенант K, человек робкий, испытывал к нему особую жалость и не мог удержаться от распития с ним нескольких кружек пива. Хоть сам K не пил, он переживал, что старший офицер напьется.

– Каким же он был упрямым. Он же не мог умереть, правда? – Офицер чуть не упал со стула, снова и снова повторяя фразу: – Я просто сказал ему продолжать стоять. Даже если он умрет…

После того как N встал на якорь в бухте Тинкай, механик, чистивший дымоход, случайно обнаружил младшего офицера. Он повесился на цепи, свисающей с дымохода. Но его матросская форма, кожа и плоть сгорели, оставив после себя лишь скелет. Эта история быстро дошла до лейтенанта K, который находился в оружейной. Он вспомнил младшего офицера, стоявшего перед башней, и почувствовал, будто серп красного полумесяца все еще висит где-то над ним.

Смерть этих троих навсегда омрачила сердце лейтенанта. В один прекрасный день он даже начал видеть в них целую жизнь. Но с годами пессимистичный K стал считаться одним из лучших контр-адмиралов в своем ведомстве. Даже когда его уговаривали писать, он редко брался за кисть. Но когда у него не оставалось выбора, он писал следующие строки:

Вижу оттенок глаз твоих.

Молчишь, как будто нет тревог.

3. Первоклассный линкор N

Первоклассный линкор N должен был пришвартоваться в военно-морском порту Ёкосуки. Ремонтные работы продвигались не так гладко. Бесчисленные рабочие цеплялись за высокие борта двадцатитысячетонного N, и временами он чувствовал себя необычно раздраженным. Но мысль о том, чтобы дрейфовать в море, переполненном устрицами, была для него немногим лучше.

Друг N, M, также стоял на якоре в военно-морском порту Ёкосуки. Двенадцатитысячный M был моложе, чем N. Иногда они молча беседовали через бескрайний океан. M сочувствовал возрасту N, а также тому, что руль был склонен к перекосам из-за недочета судостроителей. Однако из уважения к N он никогда не упоминал это в беседах. Более того, он всегда использовал почтительные выражения из уважения к N, который побывал во многих морских сражениях.

Однажды пасмурным днем M внезапно сотряс ужасающий взрыв, когда вспыхнул пожар в пороховом погребе линкора, наполовину погруженного в море. N, естественно, был удивлен. (Хотя многие рабочие, должно быть, интерпретировали дрожь N как нечто физическое.) Для N было почти невероятным, что M, который никогда даже не участвовал в морском сражении, мог остаться калекой. Он изо всех сил старался скрыть свое удивление и пытался подбодрить M издалека. Однако накренившийся M только стонал и рычал среди поднимающегося дыма и пламени.

Три или четыре дня спустя двадцатитысячетонный N потерял давление воды с обоих бортов, и палубные плиты постепенно начали трескаться. Видя это, рабочие поспешили продолжить ремонтные работы. Но не успел N опомниться, как тут же забыл о себе: M был еще молод, но затонул в море прямо у него на глазах. Думая о судьбе M, он чувствовал, что его жизнь была полна и радости, и боли. N вспомнил давнее морское сражение. Это была битва, в которой флаг был разорван в клочья и даже мачты оказались сломаны.

Нос двадцатитысячетонного N высился в белом сухом доке. Многочисленные крейсеры и эсминцы проплывали перед ним. Появлялись новые подводные лодки и гидросамолеты. N прочувствовал всю бренность бытия. Он продолжал смотреть на военно-морскую базу Ёкосуки, где попеременно светило солнце и пролетали облака, и терпеливо ждал своей участи. Он чувствовал легкое беспокойство, когда палуба начала постепенно прогибаться.

10 июня, 2-й год Сёва

13. Безответная любовь

Примечание от редактора перевода: данная история – рассказ в рассказе. Р. Акутагава отделяет одного из рассказчиков скобками. Мы же предлагаем добавить курсив и отступ, для того, чтобы отчетливее выделить отступления.

(Однажды летом, когда я ехал на поезде Токио – Йокогама, случайно встретил близкого товарища, с которым мы вместе оканчивали университет. И вот какую историю он мне тогда рассказал.)

Этот случай произошел, когда я ездил по делам своей конторы в город Й. Там мне довелось быть гостем на одном званом ужине. Место, где проходил банкет, было выдержано в духе города Й: в нише у стены висел портрет генерала Ноги⁴⁸, а перед ним стояла красивая композиция из искусственных пионов. С вечера шел дождь, народу оказалось относительно немного, поэтому обстановка была куда приятнее, чем я ожидал. На втором этаже, кажется, тоже шел банкет, но, к счастью, в этот раз он был необычно тихим. И тут, друг мой, среди молодых гейш, которые разливали саке…

Да ты и сам, наверно, уже понял, кого я там увидел. Помнишь, среди официанток заведения Ю, куда мы частенько заглядывали, была девица О-Току? Такая проказница с узким лбом и приплюснутым носом. И вот, представь, заходит она. В праздничном кимоно, с бутылочкой для саке в руках, держит себя нарочито холодно, как и ее подруги. Я сначала подумал, что обознался, но, когда она подошла ближе, узнал в ней О-Току. Как и раньше, у нее осталась привычка в разговоре задирать подбородок. В тот момент я явственно уловил, насколько скоротечна наша жизнь.

Кстати, помнишь, раньше в нее был тайно влюблен Симура?

Тот самый Симура, уже ставший генералом, в те времена часто наведывался в бар Аокидо и на полном серьезе покупал О-Току маленькую бутылочку мятной настойки, предлагая ее со словами: «Попробуй, она такая сладкая». Настойка и впрямь была приторной, как и сам Симура.

И вот теперь та самая О-Току работала здесь. Мне стало интересно, каково было бы Симуре, услышь он сейчас из Чикаго эту новость. Переполненный этим чувством, я хотел было заговорить с ней, но сдержался – из-за нее самой. Пришлось бы непременно говорить о том времени, когда служила на Нихонбаси.

Но она обратилась ко мне сама:

– Сколько лет, подумать только. С тех пор, как я работала в Ю, больше как-то и не довелось нам свидеться. А вы все такой же – ни капельки не изменились.

Ай да О-Току – эта чертовка уже была навеселе.

Однако, несмотря на ее кондицию, мы принялись увлеченно болтать с ней о Симуре, ведь мы так давно не виделись. Тем временем другие посетители подняли шум, считая своим долгом продемонстрировать, что ревнуют меня к О-Току. Хозяин решительно заявил, что не выпустит меня отсюда, пока я чистосердечно во всем не сознаюсь. В общем, обстановка становилась невыносимой.

Позже, рассказывая историю о Симуре и его мятной настойке, я сглупил, отпустив фразу: «Вот эта женщина, кто дала моему другу от ворот поворот!» Было неловко перед хозяином заведения, человеком почтенного возраста, и дядей, пригласившим меня туда. Однако мою злосчастную реплику про жестокий отказ подхватили другие гейши и стали насмехаться над О-Току.

К слову, она не верила в истинную любовь, встречу с которой связывают с появлением в жизни Дракона Счастья. Так, в пояснении к «Восьми Псам» Какутэя Бакина есть такие слова: «Дракон Счастья – есть символ наивысшей безмятежности и свободы». Удивительно, но чаще всего этот Дракон принимает обличье далеко не самого свободного человека. Но это уже другая история.

Свое неверие О-Току объясняла вполне логично:

– Даже если господин Симура и влюбился в меня, то я же не обязана была влюбляться в него в ответ, правда? – После этого еще добавила: – Если бы это все же произошло, то я бы была действительно счастлива.

Я уловил в ее словах печаль неразделенной любви. И, судя по всему, эта О-Току собиралась мне рассказать что-то в этом духе. И именно такую приторную историю ты сейчас услышишь. А такие истории, как правило, нисколько не занимательны.

Как же забавно: нет занятия скучнее, чем выслушивать чужие сны и любовные истории.

(И тут я добавил:

– Это, скорее всего, оттого, что занимательным такой рассказ кажется только рассказчику.

– Поэтому-то при написании романов труднее всего даются именно сны и любовные линии, не так ли?

– Сны ведь представляют плод работы наших чувств, что еще более усложняет ситуацию. В романах почти не встретишь снов, которые бы были хоть отдаленно похожи на настоящие.

– И все же из среды любовных романов вышло много шедевров.

– Это лишь говорит о том, сколько среди них таких же посредственных произведений, которым не суждено было стать историями на века.)

Думаю, ты уже понимаешь, какого толка будет этот рассказ. Тогда я могу уверенно начинать. Как ни крути, а среди глупых историй эта, возможно, самая глупая. Или, говоря словами О-Току: «Это история моей безответной любви». Так что помни об этом, пока я буду вести рассказ.

Человек, в которого влюбилась О-Току, был актером. Она тогда жила с родителями в Асакуса на улице Таварамати и впервые увидела его на показе фильма в парке. Ты, наверно, думаешь, что этот тип был один из тех проходных актеров Миято-дза или Токива-дза, которые обычно играют лошадей. В этом случае все было не так. Вообще ты с самого начала был не прав, думая, что он японец. Ага, иностранец, представляешь? Да и амплуа у него было комический злодей – обхохочешься.

И ладно, что О-Току не знала ни его имени, ни адреса – она оказалась совершенно без понятия, откуда он родом. Так что бессмысленно было расспрашивать ее о его семейном положении. Чудно, правда? Насколько бы мне ни были понятны ее чувства, со стороны это выглядело чересчур нелепо. Даже когда мы ходили с ней в театр эстрады Вакатаку, мы могли не знать названий сценок, но никогда не сомневались в том, что перед нами выступал японец и его псевдоним был Сёгику. И когда я дразнил ее по этому поводу, она серьезно говорила:

– А вы думаете, я не пыталась узнать? Но раз уж так вышло, ничего не поделаешь, правда? В конце концов, мы встречались только на экране.

Странно звучит – «на экране». Сказала бы «за кулисами» – можно бы еще было понять. Позже, наведя справки об этом герое-любовнике, я узнал, что это был тот известный западный комедиант, вроде нашего Соганоя, только снимался в немом кино. Это меня порядком удивило, зато теперь стало понятно, почему их встречи были ограничены экранным временем.

Остальная публика восприняла это как неудачный каламбур. Некоторые даже возмутились: «Что за странные бредни ты несешь!» Поскольку данное заведение располагалось у причала, то и контингент здесь был грубоватый. И все же по О-Току нельзя было сказать, что она лгала. Впрочем, взгляд от саке у нее был довольно замутненный.

– Я была готова ходить в кинотеатр постоянно, – говорила она, – но в таком случае рисковала остаться без карманных денег. Поэтому я решила, что стоит ограничиться одним фильмом в неделю.

Это еще ничего. Дальше все стало куда печальнее. Она продолжала:

– Однажды я с трудом выпросила у матушки денег на билет, и когда пришла в кинотеатр, там был аншлаг. Смогла протиснуться только куда-то в угол сбоку. И вот, когда на экране показали его лицо, оно было почему-то расплющенным. Ох, как же мне было тогда обидно, так обидно.

Здесь она приложила к лицу передник и заплакала. Что ж, если представить, что лицо твоего возлюбленного растянули на весь экран как лепешку – еще как заплачешь. Даже я ей посочувствовал.

– Я посмотрела все его фильмы по тринадцать раз. Сам он был худой, имел длинное лицо с бородой. Чаще всего на нем был черный костюм – возможно, даже чем-то напоминающим ваш.

На мне был костюм-визитка. Наученный горьким опытом, я решил ее опередить и спросил:

– А что, похож?

И был сражен:

– Он получше будет.

«Получше будет» – как жестоко!

– Понимаете, – говорила она, – я видела его лицо только на экране. Будь он живым человеком, то с ним можно было бы хоть словом обмолвиться или хоть взглядом намекнуть ему о своих чувствах. А так что толку – ведь это всего лишь картинка.

Ага, да еще к тому же немая. Вот почему она перестала ходить в кино, хотя ее сердце по-прежнему хранило его образ.

– Говорят, что если полюбишь кого-то, то и тебя полюбят в ответ. Но ведь даже в том, кто не задумывается о тебе, можно вызвать чувство любви, правда? Вот Симура часто приносил мне ту синюю настойку… А я даже и на это не способна – не могу сделать так, чтобы меня полюбили. Видно, уж судьба у меня такая!

Я был полностью с ней согласен. Эта история, какой бы дурацкой ни была, заставила мое сердце сжаться.

– Вскоре после этого я стала гейшей, но все равно продолжала ходить на показы немого кино со своими клиентами. Тем не менее по какой-то причине он перестал появляться на экране. В кино шли только совершенно неинтересные картины вроде «Сломанной монеты» или «Зигомара». Наконец я сдалась и решила, что мне больше не судьба его увидеть. И тогда, друг мой…

Поскольку О-Току поняла, что остальная публика уже ее не слушала, она полностью ухватилась за меня, продолжая свой рассказ чуть не плача:

– И тогда, друг мой, когда я переехала сюда и решила за долгое время сходить в кинотеатр, в тот вечер мы с ним встретились вновь. На экране показывали какой-то классический западный городок: аллеи, вымощенные брусчаткой, в середине которых росли деревья, вроде наших маковых деревьев⁴⁹. По обеим сторонам улиц одни только здания в европейском стиле. И все же, может, оттого, что фильм был уже старый, картинка на экране окрасилась в бледно-желтый, словно снималась в сумерках, а дома и деревья как-то странно тряслись и дрожали. Все это делало окружающий пейзаж довольно унылым. И тут, представляете, выходит он, ведя на поводке собачонку и покуривая трубку. Как я и ожидала, он был одет в черный костюм, а в руках нес трость – он был таким же, каким я видела его еще в детстве…

Спустя десять лет О-Току вновь встретила своего возлюбленного. Однако человек с экрана ничуть не изменился – он ведь так и остался картинкой, но О-Току благодаря ему обрела истинное счастье. Бедняжка!

– Потом он подошел к месту, где росли деревья, на мгновение остановился, посмотрел в мою сторону и с улыбкой снял шляпу, словно здороваясь именно со мной. Знай я, как его зовут, окликнула бы его…

Если бы позвала, ее бы сразу сочли умалишенной. Думаю, город Й еще не видел гейш, настолько влюбленных в кинематограф.

– Однако предметом его внимания оказалась девочка, такая же иностранка, как и он, которая подошла и прямо-таки вцепилась в него. Комментатор тут же пояснил, что это его любовница. Она прикрепила к его шляпе какое-то большое перо – до чего ж оно смотрелось отталкивающе для человека его возраста.

О-Току сгорала от ревности к этому герою с экрана!

(Пока он все это мне рассказывал, поезд прибыл на станцию Синагава. Я же собирался сойти на следующей после нее станции Симбаси. Зная это, товарищ заторопился, боясь не успеть закончить рассказ, отчего время от времени поглядывал в окно.)

После в фильме много что происходило, а закончилось все тем, что этого мужчину арестовала полиция. О-Току рассказывала мне, почему он оказался за решеткой, но, к превеликому сожалению, у меня это вылетело из головы.

– Они навалились всей толпой на него и связали по рукам и ногам. Только это произошло уже в другом месте. Вроде в какой-то забегаловке. Внутри все было сплошь заставлено бутылками из-под алкоголя, а в углу под потолком висела клетка с попугаями. Все произошло под вечер, судя по тому, что фон стал синим. И в этой синеве… мне показали его плачущее лицо. Если бы ты это видел, тебе точно бы сделалось невыносимо грустно. Его глаза были полны слез, а рот наполовину свело от плача…

На этом моменте прозвучал свисток и изображение пропало. Осталось только белое полотно экрана. Я запомнил, что после этого сказала О-Току:

– Все вдруг пропали и растаяли, словно это был сон. Однажды все мы пропадем точно так же, не правда ли?

Слова О-Току звучали так, словно она открыла для себя великую истину, но она смеялась и плакала, словно в припадке, неприятно искажая голос. Это, друг мой, была самая настоящая истерика.

Однако даже в этой истерике чувствовалось что-то очень искреннее. Кто знает, может быть, вся эта история про возлюбленного актера всего-навсего выдумка и на самом деле она была безответно влюблена в кого-то из нас.

(В этот момент наш поезд прибыл на залитую сумерками станцию Симбаси.)

7 сентября, 6-й год Тайсё

14. В стране водяных

Предисловие

Это рассказ одного пациента психиатрической больницы, за которым закреплен № 23 и который болтал со всеми подряд. Ему было лет за тридцать, но он выглядел как молодой, но безумный человек. Его жизненный опыт… Да какая разница? Он просто сидел, обняв свои колени, время от времени бросал взгляд в окно (за решеткой виднелось лишь одно дерево – дуб без листвы, раскинувший ветви на фоне серого зимнего неба) и долго рассказывал эту историю мне и директору больницы, доктору S. И, конечно, много жестикулировал. Например, когда говорил: «Удивительно!» – вдруг запрокидывал голову назад.

Я старался записывать его рассказ максимально точно. Если кто-то сочтет мои записи неполными, лучше посетите психиатрическую больницу S в деревне Н за пределами Токио. Там № 23, выглядящий моложе своих лет, сначала вежливо кивнет, укажет на жесткий стул, а затем с меланхоличной улыбкой повторит свой рассказ.

Я помню его выражение лица в конце. Едва закончив, он резко встал и, размахивая кулаками, кричал на всех подряд:

– Вон! Негодяй! Ты тоже, глупый, завистливый, непристойный, нахальный, самодовольный, жестокий, наивный, как насекомое! Вон! Негодяй!

1

Это произошло летом, три года назад. Я, как обычный человек, закинув рюкзак на плечи, собирался отправиться из онсэна Камикоти на гору Хотака. Как известно, другого пути на Хотаку, кроме как вдоль реки Адзуса, нет. Я уже поднимался не только на Хотаку, но и на Яригадакэ, поэтому решил идти по течению реки без проводника.

Долина была окутана утренним туманом, и казалось, что он никогда не рассеется. Более того, туман становился только гуще. Пройдя около часа, я подумал о том, чтобы вернуться в гостиницу в Камикоти. Но чтобы повернуть назад, нужно было ждать, пока туман не рассеется. А он с каждой минутой сгущался все сильнее.

Я решил продолжить восхождение и продолжил идти по течению реки, пробираясь через заросли бамбука.

Но мои глаза видели лишь густой туман. Иногда из него появлялись толстые ветви бамбука или зеленых елей, а иногда передо мной вдруг появлялись пасущиеся лошади или коровы. Но, как только я их замечал, они снова скрывались в плотном тумане.

С каждым шагом ноги уставали, голод усиливался, а промокшая одежда и шерстяная накидка становились все тяжелее. В конце концов я сдался и, прислушиваясь к шуму воды, спускающейся по скалам, решил возвращаться по реке вниз.

Я присел на камень у кромки воды и решил для начала перекусить. Открыл консервы с тушенкой, собрал сухие ветки, разжег огонь. Пока возился со всем этим, прошло минут десять, не меньше. И за это время туман, упрямо висевший повсюду, начал понемногу, почти неохотно, отступать.

Жуя хлеб, я мельком взглянул на наручные часы. Время уже перевалило за 13:20. Но куда сильнее меня поразило другое: в стекле часов на секунду отразился чей-то неприятный, жуткий силуэт. Я вздрогнул и обернулся.

И вот именно тогда я впервые в жизни увидел каппу⁵⁰.

На камне за моей спиной стояло это существо, точь-в-точь как на картинках. Одной рукой оно обнимало ствол березы, другой прикрывало глаза от света и с явным любопытством разглядывало меня сверху вниз.

Я остолбенел, не в силах пошевелиться. Видимо, каппа тоже испугался, даже не убрал руку ото лба. Но через мгновение я вскочил и бросился на него. В ту же секунду и каппа сорвался с места. А может, он не бежал, а просто ловко вывернулся и мгновенно скрылся из виду.

Окончательно ошеломленный, я оглядел заросли бамбука. И увидел его: каппа стоял чуть дальше, метрах в двух-трех, готовый в любой момент убежать, но все еще наблюдающий за мной вполоборота.

В этом нет ничего удивительного. Но меня поразил цвет тела каппы. Когда он стоял на камне и наблюдал за мной, был сплошь серым. А теперь его тело полностью превратилось в зеленое.

– Быть не может! – вырвалось у меня, и я снова бросился на каппу.

Конечно, он сразу кинулся в бегство. Я же, не останавливаясь, три десятка минут продирался сквозь заросли бамбука, перепрыгивал через камни и без раздумий гнался за ним.

Каппа тоже был быстр и ни в чем не уступал обезьяне. Я, увлеченный погоней, несколько раз терял его из виду, а пару раз даже спотыкался и падал. Но, к счастью, у большого дуба с толстыми ветвями на его пути оказался один пасущийся бык с огромными рогами и глазами, залитыми кровью.

Увидев быка, каппа издал какой-то пронзительный крик и, как будто в бешенстве, прыгнул в самые высокие заросли бамбука.

«Отлично!» – подумал я и немедленно ринулся следом.

Но там была дыра, о которой я не знал. Я едва коснулся пальцами скользкой спины каппы, как мгновенно сорвался и полетел вниз, в глубокую темноту.

И все же человеческий разум в такие моменты порой делает невозможное: в тот же миг, когда я осознал, что падаю, я вспомнил, что рядом с горячими источниками Камикочи есть мост, названый в честь капп.

А дальше… Я ничего не помню. Я увидел перед глазами что-то вроде молнии и… внезапно потерял сознание.

2

Вскоре я обнаружил себя лежащим на спине и окруженным множеством капп. Более того, один каппа с толстым клювом и носовыми очками преклонил колени рядом со мной и прижал к моему грудному отделу стетоскоп.

Когда каппа увидел, что я открыл глаза, он приложил палец к губам, а затем заквакал кому-то позади. Вскоре откуда-то появились два каппы с носилками.

Меня уложили на эти носилки и спокойно транспортировали несколько улиц сквозь толпу капп. Улицы по обе стороны от меня совсем не отличались от Гиндзы: под зелеными кронами деревьев стояли разные лавки с навесами, а между деревьями по дороге ездили повозки.

Наконец носилки свернули на узкую боковую улицу и внесли меня в один из домов. Как я узнал позднее, это был дом каппы с пенсне, врача по имени Чакк.

Чакк уложил меня на застеленную кровать и дал выпить стакан прозрачного лекарства. Я лежал на кровати, полностью подчиняясь его указаниям. На самом деле мое тело так болело, что я почти не мог пошевелиться.

Чакк приходил осматривать меня несколько раз в день. Кроме того, примерно раз в три дня приходил и каппа, которого я увидел первым, – рыболов по имени Багг.

Каппы знают о людях гораздо больше, чем мы о них. Вероятно, это потому, что каппы гораздо чаще ловят людей, чем мы. Имеется в виду не буквальная «поимка»: люди нередко попадают в страну капп, и не только на короткое время. Многие остаются там на всю жизнь.

Почему? Потому что мы, люди, пользуемся особым привилегированным статусом: нам не нужно работать, чтобы есть. По словам Багга, один молодой дорожный рабочий случайно попал в страну капп, женился на каппе-женщине и прожил там всю жизнь. Причем эта каппа была первой красавицей в стране и искусно умела обманывать мужа – дорожного рабочего.

Примерно через неделю, согласно законам этой страны, мне разрешили поселиться рядом с Чакком в качестве жителя под особой защитой. Мой дом оказался маленьким, но очень изящным. Разумеется, цивилизация этой страны во многом не отличалась от человеческой. По крайней мере, от японской. В гостиной, выходящей на улицу, стояло маленькое пианино, на стенах висели гравюры в рамках.

Однако вся мебель, начиная с самого дома, включая столы и стулья, была под размер капп. Поэтому я ощущал себя словно в детской комнате, но это было единственным неудобством.

Каждый раз, когда приближался вечер, ко мне в комнату приходили Чакк и Багг и учили меня языку капп. Нет, они были не единственные, кто интересовался мной. Как житель под особой защитой, я вызывал у всех любопытство: каждый день ко мне заглядывали разные каппы и люди, включая Гээла, владельца стекольной компании, который специально приходил, чтобы измерить мне давление. Но за первые две недели самым близким для меня стал все-таки рыболов Багг.

Однажды на закате в теплый день я сидел за столом лицом к лицу с Баггом. И вдруг он замолчал, широко распахнул глаза и уставился на меня. Мне это показалось странным, и я сказал: «Quax, Bag, quo quel quan?» – что по-японски означало примерно: «Эй, Багг, что с тобой?»

Но Баг не ответил. Он вдруг вскочил, высунул язык и приготовился прыгнуть на меня, словно лягушка, отталкиваясь от земли. Мне стало по-настоящему жутко, и я тихо встал со стула, готовясь бежать к двери. К счастью, в этот момент показался доктор Чакк.

– Эй, Багг, ты что вытворяешь?

Чакк, все так же в пенсне, строго посмотрел на Багга. И тогда Багг, очевидно испугавшись, несколько раз коснулся головы и извинился:

– Прошу прощения, господин. Дело в том, что меня позабавило, как вы испугались, и я не удержался от шалости. Прошу вас, сударь, простите меня.

3

Прежде чем продолжить рассказ, мне необходимо хотя бы немного объяснить, что же такое каппа. Существуют они на самом деле или нет, до сих пор вопрос спорный. Но для меня, прожившего среди них, тут не может быть и тени сомнения.

Это существо выглядит следующим образом: короткие волосы на голове, а также перепонки на руках и ногах. Точно так, как описано, например, в «Коротких заметках о водяных тиграх». Рост каппы составляет около одного метра, чуть выше или чуть ниже. Вес, по словам доктора Чакка, колеблется от двадцати до тридцати фунтов, хотя иногда встречаются крупные особи, по его словам, больше пятидесяти фунтов.

На макушке у каппы находится овальная чаша, и с возрастом эта чаша постепенно твердеет. У пожилого Багга, например, она на ощупь совсем не похожа на чашу молодого Чакка.

Но самым удивительным, пожалуй, является цвет кожи. В отличие от людей, каппы не имеют постоянного цвета. Их кожа меняется, подстраиваясь под окружение: в траве они становятся зелеными, как трава, на камне серыми, как камень. Конечно, эта способность не уникальна, ведь ею обладает, например, хамелеон.

Возможно, у каппы есть особенности кожи, свойственные шкурке хамелеона. Когда я открыл для себя этот факт, мне на ум пришли записи этнографов о том, что каппы на западе страны зеленые, а на северо-востоке – красные. Кроме того, я вспомнил, как, когда гнался за Баггом, он внезапно исчез, словно растворился в воздухе.

При этом кожа каппы покрыта довольно толстым слоем жира. Несмотря на то что температура подземного царства сравнительно низка (в среднем около пятидесяти градусов по Фаренгейту), каппы обходятся без одежды.

Разумеется, многие из них носят очки, табакерки или кошельки. Как и у кенгуру, у каппы есть сумка на животе, так что хранение вещей для них совершенно не затруднительно. Единственное, что вызывало у меня удивление, так это оголенная талия. Когда я однажды спросил Багга о причине этой привычки, он, запрокинув голову, смеялся до слез и в ответ сказал: «Мне смешно, что ты пытаешься скрывать талию».

4

Я постепенно начал усваивать повседневные слова, которыми пользуются каппы. Соответственно, я стал понимать их обычаи и привычки. Но больше всего меня поражало одно. Каппы смеются над тем, что мы, люди, считаем серьезным, и одновременно воспринимают как серьезное то, что мы находим смешным. Вот такой нелепый порядок вещей.

Например, мы, люди, воспринимаем такие вещи, как справедливость или гуманность, всерьез, а каппы, услышав об этом, начинают смеяться, держась за живот. Иными словами, их представление о юморе полностью отличается от нашего.

Однажды я беседовал с доктором Чакком о контроле рождаемости. И Чакк так широко раскрыл рот и смеялся, что у него чуть не слетели очки с носа. Конечно, я рассердился и стал допытываться, что же здесь смешного. Насколько я помню, ответ Чакка был примерно таким. Разумеется, в деталях я могу немного ошибаться. Все-таки в то время я еще не совсем понимал язык капп.

– Но думать только о родителях смехотворно, понимаете ли. Слишком уж самовольно, слишком эгоистично.

Но с точки зрения человека, нет ничего более нелепого, чем роды у капп. Спустя некоторое время я даже ходил посмотреть в хижину Багга, как рожает его жена. Когда каппы рожают, они в общем делают то же, что и мы, люди: обращаются за помощью к врачу и повитухе.

Но когда доходит до самих родов, отец, словно собираясь позвонить по телефону, прикладывает рот к половым органам будущей матери и громким голосом спрашивает: «Хорошенько подумай, прежде чем отвечать: хочешь ли ты родиться в этот мир или нет?»

Багг стоял на коленях и снова и снова повторял одно и то же. После этого он ополоснул горло дезинфицирующим раствором, стоявшим на столе.

Тогда ребенок, сидевший у жены в животе, видно, почувствовав неловкость, тихо ответил: «Я не хочу рождаться. Прежде всего наследственность со стороны моего отца это одно сплошное сумасшествие. К тому же я считаю, что существовать в качестве каппы ужасно».

Когда Багг услышал этот ответ, смущенно почесал голову. Повитуха, присутствовавшая при родах, мгновенно вставила в половые органы жены толстую стеклянную трубку и ввела какой-то раствор. Тогда жена с облегчением выдохнула. Живот, который до этого был большим, словно наполненный водородом шар, сморщился и сдулся.

Раз маленькие каппы могли отвечать на вопросы еще до рождения, значит, сразу после появления на свет они ходили и разговаривали. По словам Чакка, были даже дети, которые на 26-й день после рождения читали лекции о существовании Бога. Правда, этот ребенок умер к концу второго месяца.

Раз уж мы заговорили о родах, то я расскажу о большом плакате, который случайно заметил на углу одной улицы через три месяца после того, как очутился в этой стране. Под плакатом были изображены двенадцать или тринадцать капп – кто-то играл на трубе, кто-то держал меч. А сверху были расположены спиралевидные символы, похожие на заводные пружины часов, которые использовали каппы.

Если перевести эти спиральные символы, смысл получается примерно такой. Возможно, в деталях я ошибся. Но в любом случае я записывал в тетрадь каждое слово, которое вслух читал для меня каппа-студент по имени Ляпп, с которым я шел рядом.

«Призываем встать в ряды наследственного добровольческого корпуса!!!

Здоровые самцы и самки капп!!!

Чтобы искоренить плохую наследственность,

Вступайте в брак с нездоровыми самцами и самками!!!»

Я, разумеется, сразу сказал Ляппу, что у нас такое невозможно. И не только Ляпп – все каппы, стоявшие рядом с плакатом, разом расхохотались.

– Невозможно? Но если верить вашим же словам, вы, люди, делаете то же самое, что и мы. Как думаете, зачем сыновья богатых господ влюбляются в служанок, а барышни – в шоферов? Они ведь бессознательно стараются искоренить дурную наследственность. К тому же, если сравнить наш добровольческий корпус с вашим – тем самым, который ради одного-единственного железнодорожного пути готов резать друг друга, – то наш, по-моему, куда благороднее.

Произнося все это с самым серьезным видом, Ляпп при этом не мог удержать свой толстый живот от тщедушного подрагивания. Видно, ему все казалось смешным. А мне было совсем не до смеха: я осознал, что один из капп подгадал момент и украл мою авторучку. Я попытался схватить его, но кожа у капп такая гладкая, что поймать их почти невозможно. Этот тоже выскользнул у меня из рук и моментально пустился наутек, так быстро, что казалось, будто его худое, как у комарика, тело вот-вот упадет.

5

Я был многим обязан этому каппе по имени Ляпп, не меньше, чем Баггу. Но особенно незабываемым было знакомство с другим каппой, Токком. Токк – поэт среди капп. Как принято и у людей, у поэтов там тоже приветствовались длинные волосы. Иногда я заходил к Токку, чтобы скоротать скуку. Он жил в небольшой комнате, где стояли горшки с альпийскими растениями, писал стихи, курил и вел крайне беззаботную жизнь. В углу комнаты сидела самка каппы (Токк был сторонником свободной любви и не имел жены) и занималась, по-видимому, вязанием.

Когда Токк видел меня, он всегда улыбался и говорил:

– Ах, рад тебя видеть. Садись-ка на этот стул.

Токк часто рассказывал о жизни капп и их искусстве. По его убеждению, обычная жизнь каппы – это самое нелепое, что только может быть. Родители, супруги, братья и сестры – все они живут, испытывая друг друга, и находят в этом единственное удовольствие. Семья и семейные порядки виделись ему особенно нелепыми и превосходили всякое понимание. Однажды Токк указал на окно и с выдохом сказал:

– Посмотри на эту крайне нелепую сцену!

На улице за окном молодой каппа с большим трудом шел, держа на шее семь-восемь капп разного пола, видимо, родителей или родственников. Но я, впечатленный жертвенностью молодого каппы, наоборот, похвалил его за стойкость и самоотверженность.

– Хм, да ты, похоже, и в нашей стране имеешь все права стать гражданином… Кстати, ты социалист?

Я, разумеется, ответил «ква» (что на языке капп значит «да»).

– Тогда ты, должно быть, без колебаний пожертвуешь одним гением ради сотни посредственностей.

– А ты кто по убеждениям? Кто-то говорил, будто ты, Токк, анархист…

– Я? Я – сверхчеловек (если переводить буквально – сверхкаппа), – Токк произнес это с гордо поднятой головой.

Такой он был. И в искусстве тоже придерживался собственных, весьма оригинальных взглядов. По его мнению, искусство не могло подчиняться ничьей власти: это искусство ради искусства. Значит, и художник прежде всего должен быть сверхчеловеком, стоящим по ту сторону добра и зла. Впрочем, так думал не один лишь Токк: почти все поэты из его окружения разделяли те же взгляды.

Я неоднократно ходил вместе с ним в Клуб Сверхлюдей. Туда стекались поэты, романисты, драматурги, критики, художники, музыканты, скульпторы и просто любители искусства. Но все они были сверхлюдьми. В освещенном электрическим светом салоне они постоянно оживленно беседовали.

Более того, иногда они с гордостью демонстрировали друг другу свои сверхчеловеческие способности. Например, один скульптор, поймав молодого каппу между горшками с большими демоническими папоротниками, не стеснялся предаваться с ним непотребствам. А одна писательница, стоя на столе, продемонстрировала, что способна выпить шестьдесят рюмок абсента. Правда, как только дошла до шестидесятой рюмки, она упала со стола и сразу же потеряла сознание.

Однажды в прекрасный лунный вечер я возвращался из Клуба Сверхлюдей, идя под руку с поэтом Токком. Токк был необычайно угрюм и не произнес ни слова. Мы прошли мимо маленького окна, освещенного светом огня. За ним сидела пара капп с детьми за ужином. Токк вздохнул и вдруг обратился ко мне.

– Я всегда считал себя сверхчеловеческим любовником, – сказал он, – но, когда вижу такую семейную сцену, не могу не почувствовать зависть.

– Разве ты не противоречишь сам себе? – спросил я.

Но Токк, стоя под лунным светом со скрещенными руками, молча наблюдал за тихим ужином пяти капп за маленьким столом. Спустя некоторое время он сказал:

– Видишь эту яичницу? В конце концов, она получше любых любовных утех будет.

6

На самом деле любовь капп сильно отличается от человеческой. Как только самка находит подходящего самца, она использует любые уловки, чтобы завоевать его. Самые прямолинейные самки преследуют самцов без всякой осторожности. Я сам видел самку, которая безумно гонялась за самцом. Дело этим не ограничивалось: молодые самки, а порой и родители, и братья, и сестры тоже присоединяются к погоне. Самцу же приходится несладко. Даже если ему удается ускользнуть, он часто может слечь в постель на несколько месяцев от усталости и стресса.

Однажды я сидел дома и читал поэтический сборник Токка, когда в комнату ворвался студент по имени Ляппу. Он упал на пол и воскликнул, задыхаясь:

– Это ужасно! Меня сейчас поймают!

Я в спешке отбросил сборник и закрыл дверь на засов. Выглянув в замочную скважину, я увидел, что небольшая самка с лицом, покрытым серным порошком, все еще ходит у двери. Ляппу несколько недель оставался у меня дома, лежа на полу. А в один день его клюв полностью сгнил и отпал.

Разумеется, иногда встречаются и самцы, которые сами во весь дух гоняются за самками. Но, по правде говоря, это происходит только потому, что самки искусно заставляют их преследовать себя. Я и такое видел. Самец, обезумевший от страсти, мчался за самкой. А она, убегая, нарочно останавливалась и оглядывалась, даже вставала на четвереньки, соблазняя его еще сильнее. А когда настал наилучший момент, она, будто бы совершенно измученная, легко дала себя поймать.

Тот самец, за которым я наблюдал, повалился вместе с ней на землю и еще долго лежал так, обнимая ее. Но когда он наконец поднялся, выражение его лица было… Даже трудно сказать. Разочарование? Раскаяние? В любом случае жалкое до невозможности.

Но это еще ничего. Среди увиденного мной был маленький самец, который также гнался за самкой. Самка, как водится, убегала и соблазняла. И тут со стороны соседней улицы, тяжело фыркая, явился огромный самец. Самка, заметив его, вдруг, словно по чьей-то команде, завизжала пронзительным голосом:

– Спасите! Ради всего святого, спасите! Этот каппа хочет меня убить!

Разумеется, огромный самец мгновенно схватил маленького, повалил его посреди дороги и скрутил. Маленький каппа несколько раз беспомощно взмахнул перепончатыми руками, хватая пустоту, и умер.

А самка ухмылялась во все лицо и крепко обвивала руками шею огромного самца.

Всех самцов, которых я знал, как будто сговорившись, рано или поздно начинали преследовать самки. Разумеется, даже Багг, у которого была жена и дети, тоже не избежал этой участи. Его несколько раз и в самом деле ловили. Лишь один только Магг, философ (тот самый, что живет по соседству с поэтом Токком), ни разу не был пойман. Отчасти, конечно, потому, что столь безобразного каппа, как Магг, мало где сыщешь. Но еще и потому, что Магг почти никогда не показывался на улицах и почти все время сидел у себя дома.

Я иногда заходил к нему поговорить. Магг неизменно сидел в полутьме комнаты, где горел семицветный стеклянный фонарик. Он склонялся над высоким столом и читал толстенные книги. Однажды мы с ним беседовали о любви у капп.

– Почему правительство не принимает более строгих мер против того, что самки гоняются за самцами?

– Во-первых, потому что среди чиновников почти нет самок, – ответил Магг. – А самки куда ревнивее самцов. Если бы среди чиновников было больше самок, самцы могли бы жить куда спокойнее: их преследовали бы меньше. Хотя… и это ненадолго помогло бы. Подумайте сами. Даже среди самих чиновников самки все равно гоняются за самцами.

– Значит, жить так, как живете вы, это самое счастливое положение?

Тут Магг поднялся со стула, схватил меня за руки и, вздохнув, сказал:

– Вы не каппа, так что вам простительно не понимать. Но… иной раз даже мне хочется, чтобы и за мной побежала какая-нибудь страшная самка.

7

Еще я не раз бывал на концертах вместе с поэтом Токком. Но больше всего врезался в память третий концерт, на котором мне довелось побывать. Впрочем, сама обстановка в концертном зале почти не отличалась от той, что есть в Японии. Такие же постепенно поднимающиеся ряды, и на них три-четыре сотни капп, самцов и самок, все с программками в лапах, и все внимательно прислушиваются к звукам.

На этот третий концерт я пришел не только с Токком и его самкой, но еще и с философом Маггу. Мы уселись в первом ряду. После того как закончилась виолончельное соло, на сцену, небрежно прижимая под мышкой нотную тетрадь, вышел один каппа с узкими, как щелочки, глазами. Это был, как указано в программе, знаменитый композитор Крабакк. Впрочем, мне и смотреть в программу не было нужно: Крабакк – член того же Клуба Сверхлюдей, к которому принадлежал Токку, так что его лицо я уже знал.

Lied – Craback⁵¹, – программы в этой стране, как правило, тоже были написаны на немецком языке.

Крабакк под громкие аплодисменты слегка поклонился в нашу сторону и спокойно подошел к роялю. Затем небрежно начал играть собственный лад. По словам Токка, Крабакк – величайший музыкальный гений, которого когда-либо рождала эта страна. Я давно интересовался не только его музыкой, но и его побочной страстью, а именно лирической поэзией. Поэтому слушал крупные, дугообразные звуки рояля с особенным вниманием. Токк и Магг тоже были погружены в благоговейный восторг. Пожалуй, даже глубже, чем я.

– Вот это? – переспросил Магг. – Да это в нашей стране дело обычное. Понимаете, живопись там или литература…

Он говорил все тем же спокойным тоном, лишь иногда чуть втягивая шею, когда в нашу сторону что-нибудь прилетало.

– Понимаете, живопись или литература, что бы там ни изображалось, все это, в конце концов, каждому ясно и видно. Поэтому у нас никогда не вводят запрета на продажу или выставку. Зато у нас существует запрет на исполнение. Ведь музыка – единственное искусство, которое, каким бы развратным оно ни было, остается совершенно недоступным каппе без ушей.

– Но ведь у того констебля уши есть?

– Ну… это еще вопрос. Скорее всего, пока он слушал эту мелодию, ему просто вспомнилось биение сердца, когда он лежит в постели рядом с супругой.

Пока он говорил, шум становился все сильнее. Крабакк сидел за роялем, надменно оглядывая публику через плечо. Но как бы он ни старался сохранять величественный вид, он все равно не мог уклоняться от летевших в него предметов. Через каждые две-три секунды ему приходилось менять позу. И все же в целом он держался с достоинством большого музыканта, сверкая свирепым огнем в узких глазках.

Я, ради собственной безопасности прикрываясь Токком, как щитом, все же не удержался и продолжил расспрашивать Магга.

– Разве такая цензура не варварство?

– Что вы, напротив – куда более прогрессивна, чем в других странах. Взять хотя бы Японию. Ведь всего месяц назад…

Но тут как раз на полуслове несчастному Маггу угодила пустая бутылка прямо в темечко. Он лишь выкрикнул: «Куа-к!» (это всего лишь междометие) и мигом потерял сознание.

8

Я испытывал странную симпатию к хозяину стекольной компании Гээлу. Гээл – капиталист из капиталистов. Пожалуй, среди всех капп этой страны не найдется ни одного с таким же большим брюхом. Но, сидя в своем мягком кресле, с похожей на личи женой по одну сторону и с похожими на огурцы детьми по другую, он был воплощением самого счастья.

Иногда судья Пэпп или доктор Чакк брали меня с собой на обед к Гээлу. А еще, благодаря рекомендательному письму от самого Гээла, я посещал разные заводы, с которыми он и его друзья так или иначе были связаны. Больше всего меня поразила фабрика по производству книг.

Когда я вместе с молодым инженером-каппой вошел внутрь и увидел огромные машины, работавшие на гидроэлектричестве, я вновь поразился развитию машиностроения в стране капп. Говорят, что там производят семь миллионов экземпляров книг в год. Но удивляло меня не количество.

Меня поражало, что для выпуска такого количества книг требуется так мало усилий. В этой стране для изготовления книги нужно лишь засыпать в воронкообразную загрузочную горловину машины бумагу, чернила и сероватый порошок.

Попав внутрь, эти материалы менее чем через пять минут превращаются в бесчисленные книги формата «кикубан»⁵². Я смотрел на непрерывный поток книг, падающих словно водопад, и спросил инженера, что это за серый порошок.

Инженер, стоя перед блестящей черной машиной, ответил скучающим тоном:

– Это? Это мозги осла. Да, мы просто сначала высушиваем их, а потом размалываем в порошок. Сейчас цена составляет два-три сэна за тонну.

Конечно, подобные промышленные чудеса происходили не только на книжной фабрике. То же самое случалось и на фабриках по производству живописи, и на фабриках по производству музыки. И действительно, по словам Гээла, в этой стране в среднем каждый месяц изобретают по семь-восемь сотен новых машин, и благодаря этому все производится в огромных количествах почти без участия рабочих рук. Следовательно, ежемесячно увольняют не меньше сорока-пятидесяти тысяч рабочих-капп.

Однако, как ни странно, за все время, что я читал там каждое утро газеты, мне ни разу не попалось слово «забастовка». Это показалось мне странным, и как-то раз, когда меня снова пригласили на ужин к семье Гээла вместе с Пэппом и Чакком, я воспользовался случаем и спросил, почему так происходит.

– Да их всех просто съедают.

Гээл, держа в зубах послеобеденную сигару, произнес это так буднично, словно речь шла о самом обычном деле. Но я никак не мог понять, что значит «съедают». Тогда Чакк, носивший пенсне и заметивший мое недоумение, вмешался и объяснил:

– Всех этих рабочих просто убивают и используют их мясо как продовольствие. Вот, взгляните на газету: в этом месяце уволили ровно 64 769 рабочих, поэтому цена на мясо и упала.

– Рабочие молча позволяют себя убивать?

– Ну, шуметь тут бессмысленно. У нас существует закон о забое рабочих.

Это уже сказал Пэпп, стоявший позади горшка с миртом и поморщившийся. Я, разумеется, почувствовал отвращение. Но хозяину дома Гээлу, да и Пэппу с Чакком, все это казалось совершенно естественным. Чакк даже обратился ко мне с язвительным выражением на лице:

– Короче говоря, государство просто избавляет их от хлопот, будь то голодная смерть или самоубийство. Им дают чуть-чуть понюхать отравляющий газ, так что особых мучений они не испытывают.

– Но все же… есть мясо этих рабочих, это же…

– Прошу вас, не говорите глупостей. Если бы Магг это услышал, он бы смеялся до упаду. Разве в вашей стране девушки из четвертого сословия не становятся проститутками? Возмущаться тем, что кто-то ест мясо рабочих, это просто сантименты.

Пока мы так обменивались репликами, Гээл спокойно, даже бесстрастно протягивал мне блюдо с сэндвичами, стоявшее на ближайшем столике.

– Ну как? Не возьмете ли один? Это тоже из мяса рабочих.

Разумеется, меня передернуло. И не только. Вслед за хохотом Пэппа и Чакка я буквально вылетел из гостиной Гээла. На дворе стояла бурная ночь, ни единой звезды не было видно на небе. И пока я пробирался через темные улицы к своему жилищу, меня мучила непрекращающаяся рвота, зловеще белеющая даже в ночном мраке.

9

Однако нельзя было отрицать, что президент стекольной компании Гээл был очень дружелюбным каппой. Я часто ходил с ним в клуб, к которому он принадлежал, и с удовольствием проводил там вечера. Во-первых, этот клуб был гораздо уютнее, чем Клуб Сверхлюдей, к которому принадлежал Токк. Более того, хотя рассказы Гээла не имели такой же глубины, как беседы философа Магга, они открывали мне совершенно новый мир – широкий и неожиданный. Гээл, размешивая золотой ложкой кофе в чашке, с живостью рассказывал самые разные истории.

Однажды, в туманную ночь, я слушал Гээла, сидя рядом с зимними розами в вазе. Кажется, комната была выполнена в стиле сецессион. Все было белое с тонкой золотой окантовкой – и стулья, и столы. Гээл, как никогда сияя улыбкой на лице, с гордостью рассказывал о том времени, когда у власти находилось правительство партии «Кваракс». Слово «Кваракс» не имело никакого смысла и могло быть переведено как простое «ох». В любом случае это была партия, ставившая во главу угла «интересы всех капп».

– Партией «Кваракс» управляет знаменитый политик Роппэ. Как говорил Бисмарк: «Честность – лучшая дипломатия». Но Роппэ распространяет честность и на внутреннее управление…

– Но его речи…

– Послушайте меня. Конечно, та речь была полным пустословием. Но ведь все знают, что это пустословие, так что в конечном счете оно ничем не отличается от честности. Называть это просто пустословием – это лишь ваше предвзятое мнение. Мы, каппы, не такие, как вы… но это не важно. То, о чем я хочу рассказать, так это о Роппэ. Он управляет партией «Кваракс», а того, кто управляет Роппэ, зовут Квикви – он директор газеты «Пу-Фу» (это слово, как и «Кваракс», не имеет смысла, и если уж переводить, то как вздох). Но и Квикви не является хозяином сам по себе. Тот, кто управляет Квикви, это я.

– Но… простите за вопрос, газета «Пу-Фу» вроде бы защищает интересы рабочих. Как же так получается, что ее директор Квикви подчиняется вам?

– Конечно, журналисты «Пу-Фу» защищают интересы рабочих. Но управлять журналистами может только Квикви. Причем Квикви не может действовать без покровительства Гээла, то есть меня.

Гээл, как всегда улыбаясь, размешивал кофе золотой ложкой. Глядя на него, я почувствовал скорее жалость к журналистам «Пу-Фу», чем злость на самого Гээла. Уловив мое молчание и эту жалость, Гээл надул свой большой живот и сказал следующее:

– Да, журналисты газеты «Пу-Фу» тоже не все становятся на сторону рабочих. По крайней мере, мы, каппы, прежде всего выступаем в интересах самих себя, а не кого-либо еще… Однако еще более сложная вещь в том, что и я сам подчиняюсь влиянию другого. Как вы думаете, кого именно? Влиянию моей жены. Прекрасной госпожи Гээл.

Гээл громко рассмеялся.

– По-вашему, это хорошо?

– Во всяком случае, я доволен. Но я могу открыто рассказать об этом только вам. Тому, кто не является каппой.

– То есть, получается, кабинет «Кваракса» управляется госпожой Гээл?

– Ну, можно и так сказать… Однако война семь лет назад точно была начата ради одной самки.

– Война? И в вашей стране была война?

– Была, разумеется. И кто знает, когда снова произойдет. Ведь пока существует соседняя страна…

На самом деле именно тогда я впервые узнал, что страна капп не была полностью изолирована на международной арене. По словам Гээла, каппы всегда считали выдр своими потенциальными противниками. И при этом выдры обладали вооружением, которое не уступало каппам. Меня весьма заинтересовала история о войне капп с выдрами. В конце концов, тот факт, что у капп был столь сильный противник в виде выдр, оказался новой информацией, о которой не знали ни автор «Рассуждения о водяных тиграх», ни Кунио Ягида⁵³, автор «Сборника народных рассказов Ямасима».

– Перед началом той войны, разумеется, обе страны настороженно наблюдали друг за другом, ни на минуту не теряя бдительности. Дело в том, что каждая сторона испытывала страх перед другой. И вот однажды в нашей стране появилась выдра и навестила одну семью капп. Самка этой пары намеревалась убить своего мужа. Муж был просто распутником, а кроме того, на него была оформлена страховка. Возможно, это тоже сыграло свою роль.

– Вы знали эту пару?

– Да… Вернее, я знал только самца. Моя жена описывает этого каппу как злодея. Но, если говорить честно, он был не злодеем, а скорее мнительным сумасшедшим, который больше боялся, что его схватит какая-нибудь самка… Итак, жена добавила в чашку мужа цианистый калий. Как-то получилось так, что выпить его пришлось гостю – выдре. Выдра, разумеется, погибла. После этого…

– После этого началась война?

– Да, к сожалению, у выдры был орден.

– И кто выиграл войну?

– Конечно же, победила наша страна. 369 500 капп героически погибли в бою. Но по сравнению с потерями врага такие жертвы ничтожны. Мех, который есть у нас в стране, в основном от выдр. Во время той войны я, кроме производства стекла, отправлял на фронт также угольную золу.

– А что вы делали с угольной золой?

– Разумеется, использовали как пищу. Мы, каппы, если голодны, то едим все.

– Но… Прошу, не обижайтесь. Для капп на фронте… В нашей стране считалось скандалом.

– В нашей стране это тоже скандал, без сомнения. Но если я сам объявлю об этом, никто не считает это позором. Философ Магг ведь тоже говорит: «Если твоя вина очевидна, признай ее сам. Зло исчезнет само собой». К тому же я горел не только интересом к прибыли, но и патриотизмом.

В этот момент в комнату вошел официант клуба. Сделав Гээлу легкий поклон, он произнес, словно зачитывая вслух:

– У вас по соседству пожар.

– П-п-пожар?!

Гээл встал с удивлением. Естественно, я тоже поднялся. Но официант добавил спокойно:

– Однако пожар уже потушен.

Гээл, провожая официанта взглядом, едва не плакал и смеялся одновременно. Глядя на него, я вдруг понял, что когда-то испытывал неприязнь к этому президенту стекольной компании. Но теперь Гээл был уже не крупным капиталистом и не бизнесменом, а просто каппой, стоящей передо мной.

Я вынул из вазы зимнюю розу и протянул ее Гээлу:

– Но даже если пожар потушен, ваша жена, должно быть, очень испугалась. Вот, возьмите это и принесите ей.

– Благодарю, – сказал Гээл, сжав мою руку.

Затем он внезапно ухмыльнулся и тихо добавил:

– Так как соседний дом – мой собственный, я смогу получить деньги по страховке от пожара.

Я до сих пор ясно помню ту улыбку Гээла – улыбку, которую я не мог ни презирать, ни ненавидеть.

10

– Что с тобой? Сегодня ты опять какой-то подавленный, не находишь?

Это было на следующий день после того пожара. Я, держа сигарету в зубах, сказал так Ляппу, сидевшему в гостиной на стуле. Ляпп, положив левую ногу на правую, действительно безразлично уставился в пол так, что его вялый клюв почти не было видно.

– Ляпп, что же все-таки случилось?

– Да нет… Пустяки…

Ляпп наконец поднял голову и печально гнусаво произнес:

– Сегодня я, глядя в окно, совершенно невинно пробормотал: «О, мухоловка-фиалка расцвела». И тут моя сестра вдруг побледнела и как закричит: «Конечно, я мухоловка-фиалка!» И начала на мне срываться! К тому же мать, страшно потакающая моей сестре, тоже набросилась на меня.

– Но почему слова о том, что расцвела мухоловка-фиалка, так оскорбили твою сестру?

– Да кто ее знает. Наверное, решила, что я намекаю на то, что она ловит самцов-капп. А тут еще моя тетка, которая в вечной ссоре с матерью, тоже влезла. Ну и началась сущая неразбериха. А отец, который круглый год пьян, услышав шум, начал колотить всех подряд, без разбора. И, как будто этого было мало, мой младший брат тем временем успел стащить мамин кошелек и сбежать в кино или куда-то еще. Я… Я правда… Я больше не могу…

Ляпп закрыл лицо руками и заплакал, не говоря ни слова. Конечно, я его пожалел. Одновременно я вспомнил о презрении поэта Токка к семейной системе. Я похлопал Ляппа по плечу и старался его утешить:

– Такое везде бывает. Давай, соберись, держись.

– Но… но если бы клюв не был сгнивший…

– Ничего не поделаешь. Пойдем к Токку домой.

– Токк меня презирает. Я не могу, как он, смело оставить семью.

– Тогда пойдем к Крабакку.

С тех пор как мы были на том музыкальном вечере, я подружился с Крабакком, так что я решил сводить Ляппа к дому этого великого музыканта.

Крабакк жил гораздо роскошнее, чем Токк. И не в том смысле, что он был похож на капиталиста, как Гээл. Просто он расставил в комнате различные антикварные вещи – танагрские фигурки, персидскую керамику, поставил турецкий диван и играл с детьми под своим портретом.

Но сегодня он сидел с перекрещенными на груди лапами и кислым выражением лица. Более того, на полу у него валялись бумажные обрывки. Ляпп, конечно, раньше несколько раз встречался с Крабакком вместе с Токком, но, похоже, испугался этого вида и вежливо поклонился, после чего молча сел в угол комнаты.

Я вместо приветствия сразу обратился к великому музыканту:

– Что случилось, Крабакк?

– Что же делать? Эти глупцы-критики! Они говорят, что мои лирические стихи не сравнятся с лирикой Токка.

– Но ты же музыкант…

– Если бы только это. Меня еще обижают, говоря, что я, по сравнению с Рокком, не достоин называться музыкантом!

Рокк – это музыкант, с которым Крабакка часто сравнивали. К сожалению, поскольку он не состоит в Клубе Сверхлюдей, я ни разу с ним не говорил. Разве что иногда видел его фотографию: у него был крючковатое, немного странное лицо.

– Рокк тоже безусловно талантлив. Но его музыка лишена той современной страсти, которой полна твоя.

– Ты действительно так думаешь?

– Думаю.

Тогда Крабакк вскочил, схватил танагрские фигурки и внезапно бросил их на пол. Ляпп, похоже, сильно испугался и хотел было что-то сказать и убежать. Но Крабакк сделал нам с Ляппом жест, словно говоря «не пугайтесь», а потом холодно добавил:

– Это потому, что у тебя, как у обычного человека, нет настоящего слуха. Я боюсь Рокка…

– Ты? Хватит притворяться скромным.

– Кто притворяется скромным? Прежде всего, если уж и показываю это вам, то на самом деле демонстрирую это перед критиками. Я, Крабакк, гений. В этом плане я Рокка не боюсь.

– Тогда чего же ты боишься?

– Чего-то непостижимого… Скажем, звезды, которая управляет Рокком.

– Мне это как-то непонятно.

– Тогда так объясню. Рокк не подвержен моему влиянию. А я – невольно подвержен влиянию Рокка.

– Это из-за твоей восприимчивости…

– Слушай внимательно. Дело не в восприимчивости. Рокк всегда спокойно делает работу, которую может выполнить только он. А я начинаю раздражаться. С точки зрения Рокка, это может быть лишь шаг в разнице. Но для меня это – как десять миль.

– Но твоя героическая музыка…

Крабакк сжал глаза еще уже и с раздражением уставился на Ляппа.

– Молчи. Что ты можешь понять? Я знаю Рокка. Я знаю его больше, чем все те, кто, как собаки, кланяются ему.

– Ну, веди себя немного спокойнее.

– Если бы я мог оставаться спокойным… Я всегда думаю, что что-то, чего мы не знаем, поставило Рокка передо мной, перед Крабакком, лишь для того, чтобы нас высмеять. Философ Магг все это знает. Хоть он всегда сидит под тем фонарем с цветным стеклом и читает только старые книги.

– Почему?

– Посмотри на недавно написанную книгу Магга «Слова дурака»…

Крабакк передал мне книгу – точнее, почти швырнул ее. Затем, скрестив руки, резко сказал:

– Ну, сегодня я закончу на этом.

Я вместе с Ляппом, который выглядел удрученным и подавленным, снова вышел на улицу. На многолюдной улице, в тени ряда деревьев из волосатого бука, располагались разные лавки. Мы шли молча, не обращая на них особого внимания. И тут мы встретили по пути длинноволосого поэта Токка. Увидев наши лица, он вытащил из живота носовой платок и несколько раз протер лоб.

– Эй, давно мы не виделись. Сегодня я собирался навестить Крабакка после долгого времени, но…

Я подумал, что было бы нехорошо ссорить этих художников, поэтому мягко рассказал Токку о том, что Крабакк сегодня явно недоволен.

– Вот как? Тогда лучше не пойду. Все-таки Крабакк страдает от нервного истощения… И я сам последние пару недель плохо сплю, и это меня ослабляет.

– Как насчет того, чтобы прогуляться с нами?

– Нет, сегодня не смогу… Ой!

Токк вскрикнул и тут же крепко схватил меня за руку. При этом по всему его телу стекал холодный пот.

– Что случилось?

– Что произошло?

– Видите ли, мне показалось, что из окна того автомобиля высунула голову зеленая обезьяна.

Я немного обеспокоился и в любом случае предложил, чтобы Токка осмотрел доктор Чакк. Но Токк ни в какую не желал идти. Более того, он с подозрением оглядывал наши лица и сказал даже следующее:

– Помните, я вовсе не анархист. Пусть это у вас будет надежно в памяти… Ну, до свидания. Чакк и прочие мне совершенно ни к чему.

Мы стояли, ошеломленно провожая Токка взглядом. Мы… нет, точнее, «мы» – это не совсем верно. Студент Ляпп тем временем внезапно раздвинул ноги посреди улицы и стал разглядывать проезжающие автомобили и прохожих, прищурившись так, будто изучал их через оптическую линзу.

Я испугался и подумал, что этот каппа тоже сошел с ума, и осторожно поднял Ляппа:

– Не придуривайся. Что ты творишь?

Однако Ляпп, потирая глаза, довольно спокойно ответил:

– Нет, просто мне было слишком грустно, и я решил посмотреть на мир с обратной стороны. Но, впрочем, все осталось по-прежнему.

11

Ниже представлены цитаты из книги философа Магга «Слова дурака».

«Дурак всегда верит, что все остальные – дураки».

«Любовь к нашей природе не означает, что она не ненавидит и не завидует нам».

«Наиболее разумный образ жизни – это пренебрегать обычаями своего времени, но при этом жить так, чтобы совсем не нарушать этих обычаев».

«То, чем мы больше всего гордимся, это то, чего у нас нет».

«Никто не возражает против разрушения идолов. В то же время никто не возражает против того, чтобы стать идолом. Но те, кто может спокойно сидеть на пьедестале идола – самые благословенные боги, будь то дурак, злодей или герой».

(Крабакк оставил на этой главе царапины.)

«Мы исчерпали все мысли, необходимые для жизни, 3000 лет назад. Мы лишь добавляем новый огонь к старым поленьям».

«Наша особенность – постоянно выходить за пределы собственного сознания».

«Если счастье сопровождается страданием, а мир – скукой, тогда?..»

«Защищать самого себя труднее, чем защищать других. Тот, кто сомневается, пусть посмотрит на адвоката».

«Гордыня, страсть, сомнение – все грехи за 3000 лет исходят от этих трех. Вероятно, от них же происходят все добродетели».

«Уменьшение материальных желаний не обязательно приносит мир. Чтобы обрести мир, мы должны также уменьшить духовные желания».

(Крабакк оставил царапины и на этой главе.)

«Мы несчастнее людей. Люди еще не развились так, как каппы».

(Когда я читал эту главу, невольно засмеялся.)

«То, что можно совершить, следует совершать. То, что совершается, можно совершить. В конце концов, наша жизнь не может выйти за пределы этой циркулярной логики, то есть она полностью погружена в нелогичность».

«Бодлер после того, как стал идиотом, выразил свою жизненную философию всего одним словом – словом, обозначающим женское лоно. Но то, что говорит о себе сам, вовсе не обязательно совпадает с реальностью. Скорее всего, он забыл нужное слово, доверяя своему поэтическому гению, достаточному для поддержания жизни».

(На этой главе также видны царапины Крабакка.)

«Если полностью полагаться на разум, мы должны отрицать собственное существование. То, что Вольтер прожил жизнь, посвящая себя разуму, демонстрирует, что человек не эволюционировал так, как каппа».

12

Это был довольно прохладный день. Я уже устал читать «Слова дурака», поэтому решил навестить философа Магга. И вот на углу одной тихой улочки я заметил худого, как комара, каппу, который безучастно прислонился к стене. И это был, без сомнения, тот самый каппа, который когда-то украл у меня авторучку. Я обрадовался и тут же окликнул проходившего мимо крепкого полицейского:

– Пожалуйста, задержите этого каппа. Примерно месяц назад он украл у меня авторучку.

Полицейский поднял дубинку правой рукой (в этой стране полицейские вместо мечей носят палки из водяной сосны) и обратился к каппе:

– Эй, ты!

Я опасался, что каппа может убежать, но он спокойно подошел к полицейскому, скрестив руки, и с надменным видом стал разглядывать меня и полицейского. Полицейский не рассердился, достал из сумки блокнот и начал допрос:

– Как тебя зовут?

– Грукк.

– Чем занимаешься?

– Пару дней назад я работал почтальоном.

– Хорошо. Согласно заявлению этого человека, ты украл его авторучку, верно?

– Да, я украл ее примерно месяц назад.

– Для каких целей?

– Я хотел использовать ее как игрушку для детей.

– А ребенок-то где?

Полицейский впервые внимательно посмотрел на каппу.

– Он умер неделю назад.

– У тебя есть свидетельство о смерти?

Худой каппа достал из сумки лист бумаги. Полицейский взглянул на него и вдруг заулыбался, похлопав каппу по плечу:

– Хорошо. Спасибо за старания.

Я стоял, ошеломленно наблюдая за полицейским. Тем временем худой каппа, бормоча что-то себе под нос, ушел прочь, оставив нас позади. Я наконец пришел в себя и обратился к полицейскому:

– Почему вы его не арестовали?

– Этот каппа невиновен.

– Но он же украл мою авторучку…

– Он хотел использовать ее как игрушку для ребенка. Но тот ребенок умер. Если вам что-то непонятно, ознакомьтесь со статьей 1285 Уголовного кодекса.

Полицейский сказал это и быстро ушел куда-то. Я ничего не мог поделать, поэтому повторял про себя: «Статья 1285 Уголовного кодекса», после чего поспешил к дому философа Магга. Магг любил гостей. Сегодня в его полутемной комнате собрались судья Пэпп, доктор Чакк, директор стекольной компании Гээл и другие, а под разноцветным стеклянным фонарем клубился дым сигарет. Для меня было особенно удобно, что судья Пэпп был здесь. Как только я сел на стул, вместо того чтобы изучить статью 1285, я сразу обратился к Пэппу:

– Господин Пэпп, прошу прощения, но в этой стране преступников не наказывают?

Пэпп сначала величественно выдул дым из золотой трубки, а затем, словно ему было скучно, ответил:

– Наказывают, разумеется. До смертной казни доходит.

– Но я месяц назад…

Я рассказал обо всем подробно и спросил про статью 1285.

– А, это так, – сказал Пэпп. – Независимо от того, было ли совершено преступление, если обстоятельства, позволившие совершить это преступление, исчезли, преступник не может быть наказан. Иными словами: этот каппа когда-то был родителем, но теперь уже не является им, поэтому и преступление автоматически исчезает.

– Это как-то нелогично, – сказал я.

– Не говорите банальности, – ответил Пэпп. – Видеть каппу, который когда-то был родителем, и каппу, который им является сейчас, как одно и то же – это и есть нелогично. Да-да, японский закон считает их одинаковыми, но для нас это кажется смешным. Хе-хе-хе…

Пэпп, выкидывая сигарету, тихо усмехался. Тут вмешался Чакк, который был далек от законов. Он слегка поправил пенсне и спросил меня:

– В Японии тоже есть смертная казнь?

– Есть, разумеется. В Японии ее приводят в исполнение через повешение.

Я немного раздражался на Пэппа за его хладнокровие, поэтому решил поддеть его:

– Значит, в вашей стране смертная казнь устроена более цивилизованно, чем в Японии?

– Конечно, цивилизованно, – спокойно ответил Пэпп.

– Здесь не используют повешение. Редко применяют электричество, но чаще всего даже электричество не используют. Просто называют преступление по имени.

– И этого достаточно, чтобы каппа умер?

– Конечно, – сказал Пэпп. – Наши нервные окончания гораздо более тонкие, чем у вас, людей.

– И это касается не только смертной казни. Такой способ применяют и к убийствам, – сказал генеральный директор Гээл, и его лицо под светом разноцветного стекла окрасилось в пурпурный оттенок, хотя он продолжал дружелюбно улыбаться.

– Недавно я чуть было не получил паралич сердца, когда один социалист сказал мне: «Ты – вор».

– Похоже, это встречается довольно часто. Один юрист, которого я знал, тоже умер по той же причине, – вставил я.

Я обернулся к философу Маггу, который, как обычно, с ироничной улыбкой разговаривал, не глядя ни на кого.

– Та каппа, которой кто-то сказал, что она жаба – а вы, разумеется, знаете, что в этой стране «жаба» – значит «изверг», – размышляла каждый день: «Я жаба? Или не жаба?» И в конце концов умерла.

– То есть это было самоубийство, – заметил я.

– Разумеется, тот, кто называл каппу жабой, имел намерение убить ее. Но, с вашей точки зрения, это все равно считается самоубийством…

И как раз в тот момент, когда Магг это сказал, из-за стены комнаты, точно из дома поэта Токка, раздался резкий выстрел, который, казалось, отскочил от воздуха и оглушил всех.

13

Мы помчались в дом Токка. Он лежал на спине среди горшечных растений с пистолетом в правой руке, из его головы шла кровь. Рядом стояла самка каппы, прижавшая лицо к груди Токка и громко плачущая. Я, хоть не слишком любил прикасаться к скользкой коже капп, приподнял ее и спросил:

– Что случилось?

– Не знаю… – задыхаясь, отвечала каппа. – Он что-то писал, а потом вдруг выстрелил себе в голову… Ах, что же мне делать? Квар-р-р, Квар-р-р-р…

– Все-таки Токк был капризным, – сказал генеральный директор стекольной компании Гээл, обращаясь к судье Пэппу и грустно покачивая головой. Судья, не говоря ни слова, зажег свою золотую трубку.

В этот момент Чакк, который до этого стоял на коленях и осматривал рану на голове Токка, принял по-настоящему врачебную позу и объявил нам, а нас было пятеро: один человек и четыре каппы:

– Бесполезно. Токк страдал болезнью желудка, и это делало его особенно склонным к унынию.

– Вы сказали, что он что-то писал? – спросил я.

Философ Магг, словно оправдываясь, тихо пробормотал что-то себе под нос и поднял лист бумаги с письменного стола. Мы все, за исключением меня, потянули шеи и заглянули через широкие плечи Магга, чтобы увидеть, что там написано.

«Встанем, пойдем в ту долину, подальше от бренного мира.

Где скалы суровы и чистый струится поток.

Где в тиши благоухают лечебные травы…»

Магг обернулся к нам и, горько улыбнувшись, сказал:

– Это плагиат из «Песни Миньоны» Гёте. Следовательно, Токк покончил с собой не только как человек, а как поэт, так как усталость его добила.

В этот момент к дому случайно подъехал на автомобиле тот самый музыкант Крабакк. Увидев сцену, он некоторое время стоял в дверях, а затем, приблизившись к нам, словно крича, обратился к Маггу:

– Это завещание Токка?

– Нет, это стихотворение, которое он написал в конце.

– Стихотворение?

Магг, по-прежнему совершенно невозмутимый, протянул Крабакку стихотворение Токка. Крабакк, взъерошенный, с торчащими во все стороны волосами, тут же принялся читать ее с жаром, не обращая ни на кого вокруг ни малейшего внимания. Он почти вовсе не отвечал даже на слова Магга.

– Что вы думаете о смерти Токка?

– Итак, встанем, пойдем… я и сам не знаю, когда умру… в ту долину, подальше от бренного мира…

– Но ведь вы все же были одним из его друзей, не так ли?

– Другом? Токк всегда был одинок… в ту долину, подальше от бренного мира… Просто Токк был несчастен, увы… Скалы суровы…

– Несчастен?

– … и чистый струится поток… Вы счастливые существа. Скалы суровы…

Мне стало жаль самку-каппу, которая все еще не могла сдержать рыданий. Я мягко обнял ее за плечи и отвел к длинной скамье в углу комнаты. Там сидел маленький каппа то ли двух, то ли трех лет и, ничего не понимая, радостно смеялся. Вместо нее я попытался успокоить малыша. И вдруг почувствовал, что и мои собственные глаза наполняются слезами. За все время моего пребывания в стране капп я заплакал лишь раз – и это был именно тот случай.

– И все же семье, которая жила рядом с таким своевольным каппой, должно быть, очень тяжело…

– В самом деле, ведь он совсем не думал о том, что будет после.

Судья Пэпп, по-прежнему невозмутимый, отвечал капиталисту Гээлу, прикуривая новую сигару. Но тут нас по-настоящему поразил громкий возглас музыканта Крабакка. Сжав в руках листок со стихами, он воскликнул, обращаясь невесть к кому:

– Вот оно! Великолепный траурный марш получится!

С узкими загоревшимися глазами он на миг сжал руку Магга, а затем одним рывком бросился к двери. Разумеется, к этому времени у входа в дом Токка уже толпились десятки капп-соседей, с любопытством заглядывающих внутрь. Но Крабакк, грубо расталкивая их в стороны, ловко вскочил в автомобиль, и почти в тот же миг машина, взревев, умчалась куда-то прочь.

– Эй, эй, глазеть нельзя.

Судья Пэпп, заменяя полицейского, вытеснил толпу капп наружу и закрыл дверь дома. Из-за этого в комнате вдруг стало особенно тихо. В этой тишине среди запаха высокогорных цветов вперемешку с запахом крови Токка мы начали обсуждать, что делать дальше.

Лишь философ Магг стоял, глядя на тело Токка, и отрешенно о чем-то размышлял. Я тронул его за плечо и спросил:

– О чем вы думаете?

– О жизни капп.

– Что же с жизнью капп?

– Как ни говори, но чтобы нам, каппам, прожить нашу жизнь до конца… – Магг слегка смутился и вполголоса добавил: – Все-таки нужно верить в некую силу, что стоит выше нас, капп.

14

Мысль о религии пришла мне в голову именно из-за слов Магга. Конечно, я материалист и, разумеется, никогда всерьез не задумывался о религии. Но сейчас, под впечатлением от смерти Токка, я вдруг стал размышлять, во что же верят каппы. Я немедленно спросил об этом студента Ляппа.

– Ну, у нас исповедуют и христианство, и буддизм, и магометанство, и зороастризм. Но, конечно, самое влиятельное – это современная вера. Ее еще называют «религией жизни».

(Перевод «религия жизни» может быть неточным. Исходное слово Quemoocha: суффикс – cha соответствует английскому – ism, а quemoo, от основы quemal, означает не просто «жить», а «есть, пить, вступать в половую связь».)

– Значит, в этой стране тоже есть храмы или церкви?

– Ну естественно. Главный храм современной веры – крупнейшее сооружение во всей стране. Хотите, можем сходить посмотреть.

В один теплый, чуть затхлый пасмурный день Ляпп гордо повел меня к этому храму. И действительно – здание было в десять раз больше Воскресенского собора. Да и не только больше. Это была огромная постройка, соединяющая в себе все мыслимые архитектурные стили. Когда я остановился перед храмом и взглянул на его высокие башни и купола, меня пробрало жуткое ощущение. Казалось, что все эти башни – бесчисленные щупальца, тянущиеся к небу.

Мы стояли перед входом (а ведь если сравнить наши фигуры с этим входом, то какими же крошечными мы были!) и долго смотрели вверх на это сооружение, напоминавшее не столько храм, сколько некое чудовищное существо.

Внутри храм был столь же грандиозен. Среди коринфских колонн туда-сюда прохаживались прихожане. Они, как и мы, казались здесь чрезвычайно маленькими. Вскоре мы встретили сгорбленного старого каппу. Ляпп вежливо поклонился ему и учтиво заговорил:

– Достопочтенный старец, рад видеть вас в добром здравии.

Старый каппа после ответного приветствия также учтиво произнес:

– О, это вы, Ляпп? Вы, как всегда…

(Он вдруг запнулся: вероятно, только что заметил, что клюв Ляппы подгнил.)

– Ах, впрочем, вижу, вы держитесь бодро. Но что привело вас сегодня?..

– Сегодня я сопровождаю этого господина. Как вам, наверное, известно…

После этого Ляпп подробно рассказал обо мне и, видимо, заодно оправдывался за то, что столь редко посещает храм.

– И потому хотелось бы попросить вас провести нашего гостя и устроить ему экскурсию.

Старец мягко улыбнулся, сперва приветствовал меня, затем спокойно указал на главный алтарь.

– Экскурсия – это, конечно, громко сказано, я вряд ли сумею быть вам особенно полезен. Мы, верующие, воздаем поклонение «Древу Жизни», стоящему в центре алтаря. Как видите, на нем созревают золотые и зеленые плоды. Золотые зовутся плодами добра, а зеленые плодами зла…

Пока он говорил, я уже начал чувствовать скуку. Слова достопочтенного старца звучали почти как ветхий, сто раз слышанный аллегорический образ. Разумеется, я делал вид, что слушаю с почтением, однако время от времени украдкой оглядывал внутреннее убранство храма.

Коринфские колонны, готические своды, пол в арабесках, мозаикой напоминающий шахматный узор, молельные скамьи, будто списанные с сецессиона – все это соединялось в странную, почти варварскую красоту. Но более всего взгляд мой привлекали мраморные бюсты, стоящие в нишах по обеим сторонам. Казалось, я где-то уже видел эти лица. Впрочем, неудивительно: сгорбленный старец, закончив рассказ о «Древе Жизни», подвел нас с Ляппой к правой нише с ковчегом⁵⁴ и начал объяснять, кому принадлежит мраморное изваяние в ней.

– Это один из наших святых – святой Стриндберг, восставший против всего сущего. Говорят, что после долгих мучений он будто бы был спасен философией Сведенборга. Но в действительности он спасен не был. Этот святой просто верил в жизненную религию так же, как и мы, или, скорее, не имел иного выхода, кроме как верить. Прочтите книгу, которую он оставил нам, «Легенды». Этот святой сам признавался, что пытался покончить с собой.

Меня охватила легкая меланхолия, и я перевел взгляд на следующий ковчег. В следующем ковчеге находился бюст немца с густыми усами.

– Это Ницше, автор «Заратустры». Этот святой искал спасения у сверхчеловека – существа, которое он сам же и создал. Но и он не был спасен и в конце концов сошел с ума. А если бы не сошел с ума, возможно, и не был бы включен в число святых…

После небольшой паузы старейшина подвел меня к третьему ковчегу.

– Третьим святым является Толстой. Этот святой прошел более суровые испытания, чем кто бы то ни было. Будучи дворянином, он не желал выставлять свои страдания напоказ публике, одержимой любопытством. Он прилагал усилия, чтобы верить в Христа, которого невозможно было принять на веру. Нет, он даже открыто заявлял, будто верит. Но под конец жизни он уже не мог вынести трагической пустоты, нависшей над ним. Известно, что этот святой порой с ужасом смотрел на балку в своем кабинете. Однако, раз он все же включен в число святых, разумеется, он не покончил с собой.

В четвертом ковчеге стоял бюст одного из нас, японцев. Когда я увидел его лицо, меня охватило теплое, родное чувство.

– Это Куникида Доппо⁵⁵. Поэт, который ясно понимал чувства простого работяги, идущего на гибель под колесами. Но тебе, без сомнения, не нужно больше объяснений. Теперь взгляни в пятый ковчег…

– Разве это не Вагнер?

– Да. Революционер, который был другом короля. Святой Вагнер в последние годы жизни даже читал молитвы перед трапезой. Но, разумеется, он был последователем жизненной религии, а не христианства. Судя по письмам, что он оставил, мирская скорбь не раз подталкивала этого святого к самому порогу смерти.

Мы уже стояли перед шестым ковчегом.

– Это друг святого Стриндберга. Французский художник, некогда торговец, который променял свою жену и множество детей на девочку лет тринадцати-четырнадцати. В жилах этого святого текла густая матросская кровь. Но взгляни на его губы. Ты увидишь следы мышьяка или чего-то подобного. В седьмом ковчеге находится… Впрочем, вы, должно быть, устали. Прошу, пойдемте сюда.

Я и вправду устал, поэтому вместе с Ляппом последовал за старцем и, пройдя по пахнущему благовониями коридору, вошел в какую-то комнату. В углу этой небольшой комнаты под статуей черной Венеры⁵⁶ лежала преподнесенная в дар гроздь винограда. Я, ожидавший увидеть аскетическую келью без всяких украшений, был немного поражен. Старейшина, заметив мое удивление, прежде чем предложить нам стулья, смущенно объяснил:

– Прошу не забывать, что наша вера – это культ Жизни. Наш Бог, «Древо Жизни», учит: «Живи могуче…» Господин Ляпп, а вы показывали этому господину наше Священное писание?

– Нет… Честно говоря, я и сам его почти не читал, – простодушно ответил Ляпп, почесав блюдце на голове.

Но старейшина, по-прежнему спокойно улыбаясь, продолжил:

– Тогда вам, конечно, трудно понять. Наш Бог сотворил этот мир за один день. («Древо Жизни», будучи деревом, способно сделать все что угодно.) И не только – он создал самок капп. Но самка каппы, измученная скукой, возжелала самца. Наш Бог сжалился над ее стоном, вынул из ее мозга часть и создал самца-каппу. И этим двум каппам наш Бог даровал благословение. Ешьте, совокупляйтесь, живите во всей полноте…

Слушая слова старейшины, я вспомнил поэта Токка. Поэт Токк, к несчастью, так же, как и я, был безбожником. Я-то, будучи не каппой, мог и не знать об Учении Жизни, и это было простительно. Но Токк, родившийся в стране капп, конечно же, должен был знать о «Древе Жизни». Жалея о том, что Токк не последовал этому учению и получил такой конец, я прервал слова старейшины и заговорил о нем:

– Ах да, тот бедный поэт…

Старейшина, выслушав меня, глубоко вздохнул:

– Нашу судьбу определяют лишь вера, обстоятельства и случай – впрочем, вы, люди, пожалуй, прибавили бы к этому еще и наследственность. Господин Токк, к несчастью, не имел веры.

– Токк, верно, завидовал вам. Да и я завидую. А уж Ляпп… Он ведь еще так молод…

– Если бы мой клюв выглядел как следует, возможно, и я стал бы оптимистом, – сказал Ляпп.

После этих слов старейшина снова глубоко вздохнул. Его глаза увлажнились, и он стал неподвижно смотреть на черную Венеру.

– Я, признаться… Но это мое тайное, прошу никому не рассказывать… Я, признаться, тоже не могу по-настоящему верить в нашего Бога. Но однажды, быть может, мои молитвы…

Только старейшина произнес эти слова, как вдруг дверь комнаты распахнулась и огромная самка-каппа одним прыжком бросилась на старейшину. Разумеется, мы с Ляппом попытались ее удержать, но самка мгновенно повалила старейшину на пол.

– Старый мерзавец! Опять стащил у меня из кошелька деньги, чтоб пропить!

Минут через десять мы едва ли не бегом уносили ноги из комнаты, оставив позади супружескую пару старейшин, и спускались по ступеням великого храма.

– При таких-то обстоятельствах неудивительно, что старейшина сам не верит в «Древо Жизни», – проговорил Ляпп после нашего молчаливого побега.

Но я не ответил и, не сдержавшись, обернулся. Храм по-прежнему вздымал во мрак низкого, хмурого неба свои шпили и купола, словно бесчисленные щупальца. Он нависал там, источая то зловещее ощущение, похожее на мираж в пустыне…

15

Спустя примерно неделю после того случая я совершенно случайно услышал от врача Чакка необычную историю. Речь шла о том, что в доме покойного Токка будто бы появилось привидение. К тому времени самка-каппа уже куда-то уехала, а дом нашего друга-поэта превратился в фотостудию. По словам Чакка, стоит лишь сделать снимок в этой студии, и на нем неизменно где-то позади клиента расплывчато проступает фигура Токка.

Разумеется, Чакк, как человек материалистических убеждений, не верил ни в какую загробную жизнь. И даже рассказывая мне это, он усмехнулся и добавил: «Видимо, и душа тоже материальное явление».

Я тоже не слишком отличаюсь от Чакка в вере в призраков. Но Токк был мне близок, и потому я сразу побежал в книжную лавку и накупил газет и журналов со статьями о привидении Токка и с фотографиями, где он якобы появляется. И правда, на этих снимках за спинами самых разных капп, самок и самцов всех возрастов, смутно проступала фигура, похожая на Токка.

Но куда больше поразили меня не сами фотографии, а статьи о призраке Токка, особенно отчет, опубликованный Обществом психических исследований. Я почти дословно перевел этот отчет, так что ниже приведу его содержание. То, что заключено в круглые скобки, это мои собственные пояснения.

Отчет о привидении поэта Токка

(Опубликовано в журнале Общества психических исследований, № 8274)

Наше Общество психических исследований провело внеочередное заседание в бывшем доме недавно покончившего с собой поэта Токка и ныне служащем фотостудией господина N, расположенной на улице *. *, дом № 251. Присутствовали следующие члены Общества (имена опущены).

17 членов Общества, вместе с его председателем, господином Пекком, прибыли 17 сентября в 10 часов 30 минут, сопровождая нашего наиболее надежного медиума – госпожу Хопп. Стоило госпоже Хопп переступить порог студии, как она тотчас ощутила «духовный воздух», начала содрогаться всем телом, и ее несколько раз стошнило. По словам самой госпожи Хопп, это происходило оттого, что поэт Токк был страстным любителем крепкого табака и даже «духовный воздух» содержит никотин.

Мы сели вокруг круглого стола и погрузились в молчание. Через 3 минуты 25 секунд госпожа Хопп резко перешла в состояние сомнамбулизма, и дух поэта Токк овладел ею. Мы, члены Общества, приступили в порядке возраста к следующему допросу духа Токка, вселившегося в медиума.

Вопрос: «Почему ты являешься людям как призрак?»

Ответ: «Желаю познать свою посмертную славу».

Вопрос: «Ты или вообще в целом духи и после смерти желаете славы?»

Ответ: «По крайней мере, я не могу не желать ее. Однако один японский поэт, с которым я повстречался, презирал славу после смерти».

Вопрос: «Известно ли тебе имя этого поэта?»

Ответ: «К несчастью, я забыл. Помню лишь одно стихотворение из 17 слогов, которое он особенно любил».

Вопрос: «Что это за стихотворение?»

Ответ: «Старый пруд».

 
«Лягушка прыгает в воду,
И плеск раздается».
 

Вопрос: «Считаешь ли ты это стихотворение удачным?»

Ответ: «Я не осмелюсь назвать его плохим. Но если заменить “лягушку” на “каппу”, стих стал бы куда более впечатляющим».

Вопрос: «И почему же?»

Ответ: «Потому что мы, каппы, ощущаем мучительную потребность находить капп во всяком искусстве».

В этот момент председатель Пекк сделал замечание всем семнадцати присутствующим членам Общества, напомнив, что собрание является внеочередной комиссией по исследованию духов, а не литературным разбором.

Вопрос: «Каков образ жизни духов?»

Ответ: «Не отличается от вашего».

Вопрос: «Но жалеешь ли ты о том, что покончил с собой?»

Ответ: «Вовсе нет. Если мне наскучит жизнь духовная, я снова возьму пистолет и убью себя».

Вопрос: «Легко ли совершить самоубийство в вашем состоянии?»

Дух Токка ответил на вопрос вопросом, что для всех, кто знал его при жизни, показалось вполне естественной манерой.

Ответ: «А легко ли покончить с собой вам?»

Вопрос: «Жизнь духов вечна?»

Ответ: «Относительно нашей жизни существуют столь противоречивые мнения, что верить им невозможно. Не забывайте, что и среди духов существуют всевозможные религии – христианство, буддизм, магометанство, зороастризм и прочие».

Вопрос: «А что исповедуешь ты?»

Ответ: «Я всегда был скептиком».

Вопрос: «Но разве ты не сомневаешься в существовании духов?»

Ответ: «Я не могу быть уверен, как вы, господа».

Вопрос: «Как обстоят твои дружеские связи?»

Ответ: «Мои связи охватывают прошлое и настоящее, Восток и Запад; их не менее трехсот. Среди известных могу назвать Клейста⁵⁷, Майнлендер⁵⁸, Вейнингер⁵⁹…»

Вопрос: «Все ваши друзья – самоубийцы?»

Ответ: «Вовсе нет. Монтень⁶⁰, который оправдывает самоубийство, был одним из моих почтенных друзей. Но с аскетами-скептиками вроде Шопенгауэра я не общался».

Вопрос: «Шопенгауэр жив?»

Ответ: «Сейчас он выстраивает свою духовно-скептическую философию, рассуждая о возможности самоподдержки. Но, узнав о холере и грибковых болезнях, выглядит весьма довольным».

Члены общества по очереди задавали вопросы о духовных судьбах Наполеона, Конфуция, Достоевского, Дарвина, Клеопатры, Будды, Демосфена, Данте, Сэн-но Рикю⁶¹ и других. Но Токк, к сожалению, не давал подробных ответов, а, наоборот, интересовался слухами о себе.

Вопрос: «Какова моя посмертная слава?»

Ответ: «Некоторые критики называют вас “одним из рядовых поэтов”».

Вопрос: «Есть ли у вас обида на то, что я не подарил вам сборник? Были ли изданы мои собрания сочинений?»

Ответ: «Твои собрания изданы, но продажи весьма скромные».

Вопрос: «Через триста лет, когда истечет авторское право, они станут достоянием всех? А как моя сожительница?»

Ответ: «Она стала супругой господина Ляппа, владельца книжного магазина».

Вопрос: «Вероятно, она до сих пор, к несчастью, не знает, что глаз у Ляппа стеклянный? А как мой ребенок?»

Ответ: «Говорят, он находится в государственном приюте».

После короткой паузы Токк вновь заговорил и продолжил расспросы.

Вопрос: «Что с моим домом?»

Ответ: «Он стал фотостудией».

Вопрос: «А что случилось с моим письменным столом?»

Ответ: «Этого никто не знает».

Вопрос: «В одном из ящиков стола я хранил связку писем… однако, к счастью, это не предмет, достойный внимания столь занятых господ. Ныне наш духовный мир понемногу погружается в сумерки. Мне пора проститься с вами. Прощайте, господа. Прощайте, мои добрые господа…»

Вслед за этими словами госпожа Хопп резко вышла из транса.

Мы, семнадцать членов общества, готовы поклясться перед небесным Богом, что этот разговор происходил в точности так, как описано.

(Замечу также, что вознаграждение достопочтенной госпоже Хопп, которой мы всецело доверяем, выплачивалось по ставке, соответствующей ее дневному окладу в те времена, когда она была актрисой.)

16

Прочитав эти заметки, я все больше стал тяготиться пребыванием в этой стране и твердо решил как-нибудь вернуться в наш человеческий мир. Однако, как я ни ходил и ни искал, ямы, в которую когда-то провалился, нигде не было.

Тут я вспомнил рассказ рыбака-каппы по имени Багг: будто бы на окраине их города живет один старый каппа, что тихо проводит дни за чтением книг и игрой на флейте. Я подумал, что, если расспросить этого старца, он, быть может, подскажет мне путь к бегству из страны капп. И немедленно отправился на окраину.

Но придя туда, я увидел, что в крохотном домике сидел вовсе не дряхлый каппа, а каппа лет двенадцати-тринадцати с едва успевшим затвердеть блюдцем на темени, который с важным видом играл на флейте.

Я, разумеется, решил, что перепутал дом. Но на всякий случай спросил его имя, и оказалось, что это и есть тот самый «старый каппа», о котором говорил Багг.

– Но ведь вы совсем ребенок… – растерянно сказал я.

– Ах, ты все еще не знаешь? У меня уж такая судьба: родился я с белой головой, как у глубокого старика. А потом все молодел и молодел и теперь дошел до такого вот возраста. Но если считать годы так, что на момент рождения мне было шестьдесят, то теперь мне, пожалуй, сто пятнадцать или сто шестнадцать будет.

Я оглядел комнату. Мне показалось – или так было в самом деле, – что среди простеньких стульев и стола разлито какое-то тихое, светлое счастье.

– Кажется, вы живете гораздо счастливее других капп? – заметил я.

– Ну, возможно, ты и прав, – сказал каппа. – Ведь когда я был молод, я уже был стариком, а когда состарился – стал молодым. Поэтому я не иссыхаю от жадности, как старые, и не тону в похоти, как молодые. Так что моя жизнь, даже если и не была особенно счастливой, все же прошла спокойно. Это уж наверняка.

– Понимаю… В таком случае она и правда была спокойной.

– Нет, одного этого мало, чтобы жить в покое, – возразил каппа. – Я и телом крепок был, и имел достаток, чтобы безбедно прожить всю жизнь. Но более всего я счастлив именно оттого, что родился стариком.

Мы еще немного поговорили о покончившем с собой Токке, о Гээле, которому приходилось ежедневно показываться врачу. Но почему-то старый каппа, или, вернее, молодой на вид каппа, слушал меня без особого интереса.

– Значит, вы не цепляетесь за жизнь так же отчаянно, как прочие каппы? – спросил я.

Каппа посмотрел на меня спокойно и ответил:

– Перед тем, как появиться на свет, меня, как и всякого каппу, отец спросил, хочу ли я родиться в эту страну.

– А я свалился сюда случайно. Пожалуйста, скажите мне, как выбраться отсюда?

– Дорога наружу только одна.

– Какая же?

– Та самая, по которой ты сюда пришел.

При этих словах у меня почему-то мороз прошел по коже.

– Но мне никак не удается ее найти…

Старый каппа смотрел на меня пристально своими влажными глазами. Затем неторопливо поднялся, подошел в угол комнаты и дернул за веревку, свисавшую с потолка. В тот же миг открылось небольшое потолочное окно, которого я раньше вовсе не замечал. Сквозь круглое отверстие виднелись сосны и кипарисы, раскинувшие ветви, а за ними было высокое чистое синее небо. Более того, вдали, словно вытесанные из стали, вздымались пики Яригатакэ. Я, как ребенок, впервые увидевший аэроплан, чуть не подпрыгнул от восторга.

– Ну, ступай отсюда, – сказал старый каппа и указал на веревку. Только теперь я понял, что то, что я считал обычной веревкой, на деле было веревочной лестницей.

– Тогда я выйду этим путем.

– Только предупреждаю заранее: смотри, потом не пожалей.

– Не беспокойтесь. Я ни о чем не пожалею.

Не успел я договорить, как уже карабкался по лестнице вверх, глядя вниз на блестящее на голове старого каппы блюдце.

17

После возвращения из страны капп я некоторое время просто не мог вынести запаха человеческой кожи. По сравнению с нами, людьми, каппы были необычайно чистоплотны. Более того, мои глаза, привыкшие видеть только капп, находили человеческие головы по-настоящему отвратительными. Возможно, вы этого не поймете, не буду говорить ничего про глаза и рот, но нос вызывал особенно ужасное отвращение.

Я, разумеется, старался по возможности ни с кем не встречаться. Но, видимо, со временем начал постепенно привыкать и спустя полгода уже мог спокойно появляться где угодно. Единственное, что доставляло трудности, так это то, что иногда в разговоре я невольно вставлял слова из языка страны капп.