Kitabı oxu: «Посылка для покойника»

Глава 1. Человек в пустой квартире

За дверью восьмой квартиры кто-то ходил.

Сенька остановился. Большой свёрток сползал с локтя, маленький застрял под мышкой, а лестница была такая узкая, что для поворота пришлось бы сперва переставить ноги.

За дверью скрипнула половица.

Потом другая.

Восьмая стояла пустая с февраля. Сенька сам помогал отцу выносить оттуда сухие цветы и держал лестницу, когда снимали карниз. Под шкафом тогда нашлись медная пуговица и вишнёвая косточка. Пуговицу забрал управляющий. Косточка осталась Сеньке, но он её потерял.

Теперь в квартире шли к двери.

Он прижал свёртки покрепче и сделал полшага назад. На карточке «Квартира сдаётся» загнулся угол. Ключ в замке не повернулся.

Сенька наклонился к щели.

За спиной затрещала задвижка.

— Семён! Ты опять лестницы меряешь?

Белова высунулась из шестой. Дужка очков у неё была обмотана чёрной ниткой, и Сенька всякий раз думал, что очки вот-вот переломятся именно тогда, когда она будет смотреть на него.

— Вам наволочку.

— Так чего стоишь? Вноси.

Он протиснулся в прихожую, положил большой свёрток на сундук, маленький отдал. Из кухни пахло капустой. Белова развернула ткань и поднесла к лампе.

Сенька остался у двери.

— У Вельского работают?

— Может, квартиру показывают.

— А вы слышали?

— Что?

— Как ходят.

Белова отложила наволочку, прислушалась. За стеной звякнула посуда.

— Я слышу, как у меня молоко убегает.

Она исчезла в кухне. Сенька осторожно отворил дверь на лестницу. Восьмая молчала.

Вернувшись, Белова сунула в наволочку руку до самого угла.

— Хорошо сшито. Матери передай. И ещё отцу: завтра письма в свёртке на полке оставлю. Переплётчик обещал забрать для папки. Если до обеда не зайдёт, сама возьму обратно.

— На какой полке?

— В дворницкой, на какой ещё. Не на твоём Петербурге.

— Я его пока не кончил.

— Успеешь. Он без тебя давно стоит.

Сенька забрал свёрток с сундука. Выйдя, ещё немного постоял перед восьмой. Ничего. Только возле притолоки крутилась на паутинке пылинка.

Можно было постучать.

Он уже освободил правую руку, когда снизу сказали:

— С бельём! Либо иди, либо дай пройти.

На лестницу поднималась кухарка с ведром. Сенька отступил к перилам, пропустил её и пошёл к Орловой. Мать велела доставить работу до темноты. До темноты оставалось как раз столько, чтобы нигде не задерживаться, — если не считать уже потраченного.

В одиннадцатую вели две лестницы. По парадной — широко и далеко, по дворовой — близко, зато на повороте стоял ящик с досками. Сенька знал про ящик. Он вообще знал их дом лучше городского училища, хотя учитель арифметики отчего-то этим не гордился.

Отец Сеньки, Егор Андреевич Лунёв, служил здесь дворником; мать шила на заказ. Двенадцать лет жизни при доме научили Сеньку обходить ведро, прежде чем его поставят посреди ступенек, и узнавать по стуку утюга, стоит ли сейчас обращаться к Прасковье Михайловне Орловой.

Сегодня утюг молчал.

Сенька боком протиснулся мимо ящика. Бумага зацепилась за гвоздь и хрустнула.

Он замер.

В дырке белел воротничок.

Ещё утром мать гладила его, держа перед собой, будто тот был сделан из стекла. Сенька прикрыл разрыв ладонью. Если принести гладкой стороной вперёд, Орлова развернёт сама. Тогда, может быть, и не спросит, где порвал.

За спиной кашлянули.

Человек в клетчатом жилете нёс деревянную раму. На большом пальце у него белел пластырь.

— Пролезешь?

Сенька вжался в стену. Рама прошла у него над головой, задела паутину. Человек посмотрел на дырку в свёртке, потом на ящик.

— Всё ещё торчит, — сказал он и придавил гвоздь торцом планки.

Гвоздь согнулся.

— Вы из восьмой? — спросил Сенька.

— А тебе туда?

— Мне к Орловой.

— Ну, так и ступай.

На одиннадцатой двери болтался шнурок вместо звонка. Сенька дёрнул, подождал и дёрнул ещё раз.

— Слышу! — отозвалась Орлова. — Чай не на улице.

Он вошёл и положил свёрток дыркой кверху. Орлова сидела за столом, заваленным лоскутами. Возле локтя остывал утюг.

— Гвоздь, — сказал Сенька прежде, чем она успела спросить.

— Где?

— На лестнице. Я зацепил. Там теперь загнули.

Орлова отогнула бумагу, осмотрела воротничок.

— Цело. Ну-ка подержи край.

Она вынула остальное. Сенька держал бумагу натянутой и смотрел, как её пальцы перебирают материну работу. Наконец Орлова кивнула.

— Всё. На стул положи. Кошку сперва сгони.

На стуле лежало чёрное пальто.

Сенька потрогал рукав.

— Эту?

Орлова подняла голову и засмеялась так, что уронила на колени ножницы.

— Господи, дошилась. Настоящая под печкой. Пальто не царапается, клади сверху.

Под печкой в самом деле горели два глаза. На Сеньку посмотрели без всякого одобрения.

Он положил бумагу и оглядел комнату. У дальнего окна стоял тёмный сюртук на деревянной стойке. Белый воротник поднимался высоко, а над ним ничего не было. Сенька отвёл глаза. Не любил он этих стоек: платье без человека ещё куда ни шло, но сюртук будто забыл где-то голову.

Орлова сняла с него воротник, поднесла к свету, затем снова пристроила на место. Лампа стояла возле окна; от неё на стекле расплывалось жёлтое пятно.

— У вас отсюда весь двор виден, — сказал Сенька.

— Зато снизу ко мне ноги не несут. Хотят, чтоб я к ним носила.

— Я бы отсюда план рисовал.

— Рисуй, как повырастешь. Сейчас домой ступай, мать ждёт.

Она отсчитала плату, завернула в клочок бумаги и подала ему вместе с запиской.

— Остальное ко вторнику пришлю. Не завтра.

— Ко вторнику.

— И не потеряй.

Сенька спрятал деньги во внутренний карман. Рядом лежала его собственная бумажка с ценой циркуля. Он нащупал её пальцем и убрал руку.

У двери оглянулся. Орлова переставила лампу ближе к работе, и белый воротник снова выступил из темноты.

Во дворе зажгли фонарь.

Отец стоял на стремянке у ворот. Сенька хотел отдать ему пустую обёртку на растопку, но у водосточной трубы поднял голову.

В окне восьмой стоял человек.

Сенька сразу узнал высокую белую полоску. Так носил воротничок Николай Петрович Вельский, когда выходил на крыльцо и подолгу натягивал перчатки. Только сейчас ни лица, ни волос видно не было. Тёмные плечи и белое над ними.

Сенька перестал дышать.

Фигура не двигалась.

Он ждал, что она наклонится к стеклу. Тогда покажется лицо. Он хотел увидеть лицо и вместе с тем совсем не хотел.

Белый край потускнел.

Сенька отступил и пяткой налетел на ведро. Оно загрохотало по камням.

— Сеня! — Отец обернулся, держась за дверцу фонаря. — Ведро-то зачем?

— В окне.

— Что в окне?

Сенька показал.

Отец посмотрел, стоя на стремянке.

— Ничего.

Сенька шагнул к нему. Восьмая почернела целиком. Он бросился обратно к трубе — и снова увидел узкую белую черту.

— Вот отсюда! Иди сюда!

— Со стеклом дай управиться.

В арке показалась Надя Корсакова с пустым кувшином. Она жила в четвёртой, была Сенькина ровесница и умела одним вопросом испортить ему хорошее объяснение.

— Чего кричишь?

— Там человек.

Надя посмотрела на отца, потом на окно.

— Где?

— Восьмая. Второе от арки.

— Там темно.

— К трубе подойди.

Она поставила кувшин возле стены, обошла ведро. Сенька посторонился.

Окно было пустое.

Он вернулся туда, где стоял. Ничего.

Сверху донёсся голос Орловой — она кого-то окликнула из своей комнаты. Во дворе хлопнула дверь.

Надя поднялась на носки.

— Может, в соседнем?

— Я все окна здесь знаю.

— Тогда покажи, которое изнутри у Беловой.

— Шестая, вон. Только я не про Белову.

— У неё другое окно.

— Это со стороны лестницы другое!

Надя хотела возразить, но он схватился за водосточную трубу и поставил ногу на скобу.

— Сеня, слезь, — сказал отец.

— Я на одну.

— Скоба из стены идёт.

Под башмаком шевельнулось железо. Сенька спрыгнул. Отец уже сошёл со стремянки и смотрел на верхнее окно. Белой полосы не было.

— Ты сам видел, как он подошёл? — спросила Надя.

— Он уже стоял.

Она обошла трубу, заглянула из-за Сенькиного плеча, потом вернулась.

— Я завтра сверху посмотрю, — сказала она. — С нашей лестницы.

— С вашей не видно.

— Вот и проверю.

Сенька хотел объяснить ей расположение корпусов. Получилось бы долго, а она уже взяла кувшин. Отец подал ему обёртку, которую он всё это время мял в кулаке.

— Матери деньги отнёс?

Сенька вспомнил про деньги.

— Сейчас.

— Завтра у Антона Петровича спрошу, кто квартиру смотрел. Если ещё увидишь, зови. Только ведро сперва поставь.

Сенька поднял ведро, приставил к стене. Надя пошла к воде, оглядываясь на восьмую. Он тоже оглянулся.

Теперь даже нельзя было показать, где именно кончались плечи.

Мать ждала в дворницкой, раскладывая на столе рукав.

— Я уж думала, Орлова тебя себе оставила. Садись, будешь намётывать.

— У неё пальто вместо кошки.

Марья Сергеевна подняла голову.

Сенька рассказал, и мать засмеялась. Он положил деньги и записку на свободный край стола, потянул из-под рукава свою тетрадь. На обложке остался кусочек нитки.

— Руки помой, — сказала мать. — Потом свои дома раскладывай.

Пока он умывался, пришёл отец. Сенька передал ему просьбу Беловой про письма. Отец кивнул, достал хлеб. Мать пересчитала плату, убрала записку Орловой под игольник и начала освобождать место для еды.

— Что ты там увидел? — спросила она.

— В окне восьмой человек был. Белый воротничок.

Егор опустил ковш в ведро.

— Николай Петрович там, бывало, сидел, — сказал он.

Мать посмотрела на отца.

— Зачем ты ему ещё…

— Я и сам помню, — быстро сказал Сенька.

Отец присел, стягивая сапог.

— Люди квартиру смотрели. Ключ дают для показа.

— В темноте?

— Завтра спрошу.

Сенька подвинул миску. В сенях кто-то протащил метлу по полу, и он обернулся прежде, чем успел подумать.

Мать поставила перед ним хлеб.

За ужином отец говорил про уголь, который привезут утром; мать вспомнила чернила для училища. Сенька спросил, нельзя ли пока обойтись старыми, и получил баночку: на дне поблёскивало столько, что даже самому спорить расхотелось.

После еды он разложил план двора.

На первом листе крупно стояло: «Весь Петербург». Пока удалось нарисовать два двора и кусок переулка. Булочная никак не помещалась рядом с прачечной. Сенька уменьшил её ещё немного. Булки у булочника и без того были небольшие, мог бы и сам потесниться.

На свободном углу оставалось место для Невы. Сенька заранее провёл там две длинные черты, чтобы город не разросся раньше реки. Между чертами стояла миска, которую мать ещё не убрала.

— У тебя вода в воде, — сказал отец.

Сенька переставил миску.

— Это Нева.

— Я понял. Суп-то не разлей.

Марья протянула руку за ложками. Сенька подержал карту, пока она вытирала под нею стол. Пришлось поднять весь город за два угла. С одного края бумага провисла, и нарисованная булочная сложилась пополам.

— Вот для чего большой стол нужен, — сказал он.

— Для ужина, — ответила мать.

— А после ужина.

Она усмехнулась и поставила миски на полку. Теперь Сенька мог положить лист ровно. Он достал короткий карандаш, подул на кончик, будто от этого тот станет тоньше, и принялся обозначать окна.

Окна получались одинаковые, а квартиры — нет. В одних из окна видели ворота, в других только крышу сарая. Если бы Вельский стоял у своего стекла, он видел бы Сеньку целиком. Если Сенька стоит возле трубы, то видит… Он остановился и закрасил последний прямоугольник темнее остальных.

— Чернил жалко, — заметила мать.

— Это карандаш.

— Тогда карандаша.

Она села рядом со своей работой. Ей нужно было сметать длинный край, и Сенька придержал ткань, чтобы та не сползала на пол. Линия шва уходила из комнаты будто ещё одна дорога. Когда мать потянула ткань, ему пришлось встать и переступить к другому краю стола.

— У Орловой стол меньше нашего, — сказал он. — А всё помещается.

— Ты видел только сверху.

— Под ним кошка.

— Значит, и под ним занято.

Сенька засмеялся, вспомнив чёрное пальто на стуле. На секунду белый воротник из окна отступил. Был просто сюртук на стойке, кошка у печки и хозяйка, которая забыла, что куда положила. Потом в голове снова появился тёмный прямоугольник восьмой, и смех кончился.

Он хотел спросить мать, бывают ли покойники в своём прежнем доме. Но такой вопрос сразу сделал бы увиденное страшнее, а отец наверняка велел бы перестать выдумывать. Сенька спросил другое:

— Николай Петрович далеко ходил?

— Когда? — ответил Егор.

— Раньше.

Отец подумал.

— Как все. По делам. К доктору под конец ездил. Зимой больше дома сидел.

— А по лестнице как ходил?

— Ногами, Сеня.

Марья подняла глаза. Егор перестал улыбаться и посмотрел на сына внимательнее.

— Ты его шаги не узнаешь. Я сам по шагам не всегда разберу, кто идёт. Половицы под всеми одинаковые.

Сенька кивнул, но уверенности не прибавилось. Шаги могли быть чьи угодно. Воротник он видел сам.

Он вернулся к карте. Возле ворот нарисовал отца — маленького, с лопатой, хотя лопата была нужна не каждый день. Возле дворницкой хотел нарисовать мать, но она не стояла целый день у дверей. Сенька изобразил ножницы над окошком. Получилось, что они висели снаружи.

— Это вывеска? — спросила мать.

— Где ты работаешь.

— Тогда нарисуй внутри. А то прохожий подумает, я на голову ему уроню.

Он стёр ножницы. От ластика по карте пошли тёмные крошки. Чтобы смахнуть их, пришлось поднять лист и снова согнуть булочную.

Отец придержал угол. Сенька заметил, что на отцовском большом пальце засела чёрная полоса, которую вода не смыла. Ещё утром этим пальцем Егор прижимал доску у ворот; завтра должен был принимать уголь. Всё, что отец делал на самом деле, в маленького человека с лопатой не помещалось.

Но ворота можно было нарисовать правильно. И дорогу от них — тоже.

Сенька расправил лист и протянул отцу карандаш.

— Покажи, где я ошибся.

Отец наклонился к листу.

— Эту калитку обычно запертой держим. Под поклажу откроем — и назад.

Сенька поставил у калитки крестик. Потом провёл линию к водосточной трубе и отметил восьмую.

Тёмные плечи рисовать не стал. Получились бы какие-нибудь смешные, а он их видел совсем не смешными.

— Надя завтра сверху смотреть хочет, — сказал он.

— С её лестницы другой корпус заслоняет, — ответил отец, уже снимая со стола лампу.

Сенька улыбнулся. Завтра Наде придётся спросить у него дорогу.

Ночью он долго лежал с открытыми глазами. За перегородкой мать ещё шила; светлая полоска под дверью то закрывалась, то появлялась снова.

Сенька пытался вспомнить, как выглядело лицо Вельского.

Вспоминались перчатки. Сухие пальцы. Белый воротник.

Лицо не вспоминалось.

Глава 2. Николай Павлович

— Восьмая где?

Сенька поднял голову от тетради.

У ворот стоял мальчишка с коробкой под мышкой. Куртка велика, штаны коротки, на левом рукаве белела мука. Сенька сразу увидел, что незнакомец ждёт короткого ответа и собирается уйти, прежде чем с ним толком заговорят.

— Тебе кто нужен?

— Вельский.

Карандаш остановился над листом.

Надя ещё не выходила. Отец возился у канавки, оставленной для стока воды, а мать за перегородкой кроила подкладку. Самое обыкновенное воскресное утро — до этой фамилии.

— Какой Вельский?

Мальчишка вытащил коробку из-под локтя. Серая бумага была перехвачена синим шнуром крест-накрест.

— Николай Павлович. Квартира восемь. Тут?

Сенька встал с ящика.

— Тут. Только он умер.

— Кто?

— Николай… Вельский.

Мальчишка посмотрел на него, потом на адрес, затем опять на него.

— Мне смешно, что ли?

— А мне зачем выдумывать?

— Затем, что дорогу лень показывать.

Он решительно шагнул под арку. Сенька загородил проход. Получилось особенно неприятно: чужой мальчишка, в его собственном дворе, ещё и не верит.

— Я говорю, иди к дворнику.

— А я к Вельскому иду.

— Он там с февраля не живёт!

— А где живёт?

Сенька уже приготовился ответить, когда из второго двора показался отец с пустым зольным ведром.

— Что у вас?

Мальчишка сразу подался к нему, будто Сеньку здесь вообще не было.

— К Вельскому. Восьмая. Мне вручить надо.

Егор поставил ведро, вытер ладони и взял коробку. Прочёл адрес.

— Петрович.

Посыльный моргнул.

— Здесь Павлович.

— Здесь неверно. Николай Петрович. Помер в феврале.

Мальчишка перевёл взгляд на Сеньку. Тот смотрел прямо перед собой. Очень хотелось сказать «я же говорил», но так отец сразу поймёт, из-за чего они шумели.

— От кого? — спросил Егор.

— Господин послал. Возле булочной. Я при ней служу, у здешней. Он хозяина спросил, можно ли меня на одно поручение. Хозяин разрешил.

— Тогда обратно господину отнеси.

— Ушёл он. Велел расписку принести, потом платить будет.

— За покойного не расписываюсь.

Егор протянул коробку назад. Мальчишка принял, перехватил поудобнее. Внутри глухо стукнуло.

Сенька глянул на серую бумагу.

— Я не ронял, — быстро сказал посыльный.

— Да я ничего.

— Вот и не смотри так.

Он перехватил коробку, стараясь, чтобы больше не стукнуло. Сенька теперь смотрел нарочно в сторону. На левой руке у мальчишки белела мучная полоска, а у большого пальца темнело пятно.

— Ты из булочной, значит? — спросил Егор.

— При ней служу.

— Давненько?

Мальчишка кивнул, но времени не назвал. Поставил коробку ребром на подставленный отцом ящик и придержал ладонью: край был неровный, могла соскользнуть.

— За поручение сколько?

— Две копейки. Когда расписку отнесу.

Сенька глянул на него. За две копейки пришлось идти в чужую квартиру, спорить у ворот и теперь стоять со свёртком, которого не принимают. Он сам за такое, наверное, просил бы больше. Или прежде посмотрел бы, до какого дома.

— Так тут же рядом, — сказал он.

Посыльный повернулся.

— Вот и сходи. Потом спросишь, почему тебя обратно гонят.

Егор поднял ладонь, пресекая новый спор.

— Никто его не гонит. Отправитель должен знать, кого разыскивает.

Мальчишка опустил глаза на коробку и потёр большим пальцем потемневшую бумагу возле края. Сенька заметил, как белая мучная пыль легла поверх серого. Не всё пятно было старое.

— Он адрес сам писал? — спросил отец.

— Не при мне. Готовый дал.

— Имя своё назвал?

Посыльный помедлил.

— Сафонов. Хозяин спросил, кому сказать, если меня долго не будет. Вот тогда.

Сенька повторил фамилию про себя. Она была как любая другая, не Вельский. Живой человек, который ходил по улице и отправлял коробку туда, где никто его не ждёт.

Отец посмотрел под арку, где проходили к булочной.

— А сейчас где?

— Говорил, по делу отойдёт, потом там же. Не сказал, ждать ли, если не застану.

— Ясно.

Егор провёл пальцем по нижнему краю свёртка, проверяя, не намок ли. Сенька решил, что сейчас отец всё-таки велит отнести назад и мальчишка опять рассердится на него. Но Егор только повернул коробку адресом к свету.

Посыльный следил за ним.

— Мне её так и носить?

Не жалобно спросил, а деловито. Если носить — надо знать, в какой руке, сколько ещё ходить, что объяснить хозяину булочной. Сенька вдруг перестал считать две копейки совсем лёгкими деньгами.

Он отодвинул тетрадь, освобождая на ящике ровное место. Посыльный заметил и переставил свёрток туда. Не поблагодарил, но руку от бумаги отнял: теперь коробка стояла крепко.

На перегибах бумаги темнели две сургучные печати. Одна круглая, другая неровная, с поднятым краешком. Шнур возле узла распушился. Коробка была слишком плоская для пирога, слишком тяжёлая с виду для писем; Сенька не мог придумать, что ещё посылают человеку спустя семь месяцев после смерти.

— На почту не ходил? — спросил отец.

— Меня от лавки послали. Куда на почту? Сказано: восьмая квартира, если хозяина нет, дворнику оставить.

Последние слова он произнёс с облегчением. Нашёл наконец нужное распоряжение среди остальных.

Егор оглянулся на дверь дворницкой.

— Марья, листок есть?

Мать появилась с ножницами. На плече у неё висел кусок подкладки, и от этого одно плечо казалось наряднее другого.

— Пусть записку отнесёт, — сказала она. — Что адресат умер, а отправитель сам за своим придёт. Ещё весь день мальчишке ходить с коробкой.

Посыльный не шелохнулся, только крепче прижал к ящику ладонь. Сенька понял, что тот сейчас боится не мёртвого Вельского, а пустой дороги назад.

— До полудня забрать, — сказал Егор. — Так и передай.

— Передам!

— И не о том расписка, будто я что внутри получил. Давай свою бумагу.

На принесённом листке уже стояло «Получено». Ниже оставили место для подписи.

Отец придвинул к себе чернильницу, взял перо и начал писать рядом. Посыльный следил за его рукой, не дыша. Сенька встал с другого края стола. Отцу мешали оба, но он только повернул лист.

«Принял для возвращения отправителю один свёрток. Содержимого не знаю. Е. Лунёв».

— Теперь забирай, — сказал Егор, промокнув написанное. — Адресат умер. За свёртком до полудня. Повтори.

— До полудня за свёртком. Вельский умер.

— Петрович.

Мальчишка посмотрел на листок, будто отчество собиралось убежать с бумаги.

— Петрович, — повторил он.

Отец протянул руку к карандашу. Чёрный закатился под книгу, Сенька подал красный плотничий. Егор перевернул свёрток и крупно вывел над адресом: «Адресат умер».

Последняя буква пришлась на шнур. Грифель перескочил через него, отец нажал сильнее. На синем осталась красная черта.

— Опять тупой.

— Очиню.

Сенька забрал карандаш. Отец поставил коробку на полку возле банки со щётками. Шнур свесился над самым краем.

— Как звать?

— Филипп Сорокин.

— Ну, Филипп, ступай.

Тот спрятал бумагу под куртку. У двери замялся, обернулся к полке. Сенька подумал, что сейчас он снова схватит коробку и потребует проводить его наверх. Но Филипп только сказал:

— Вы её не отдавайте никому. Я сказал, где.

— До полудня пусть заберёт, — ответил Егор.

Посыльный выскочил во двор, возле ворот коротко свистнул и исчез.

Сенька потянулся было за свёртком.

— Не тронь, — сказала мать. — Егора потом спрашивать будут, куда положил.

— Я адрес посмотреть.

— Ты его уже знаешь.

Она вернулась за перегородку. Сенька вытащил тетрадь и написал сбоку, под планом восьмой: «Николай Павлович». Подумал и зачеркнул отчество. Получилось, будто само имя не соглашалось оставаться на месте.

На пороге остановился жилец из четырнадцатой.

— Кого не застали, Егор Андреевич?

Аркадий Павлович Ракитин был одет так, словно воскресенье нарочно придумали для его коричневого пальто с бархатным воротником. Перчатки он держал в руке, широкий кожаный портфель прижимал локтем. По бокам портфеля мягкая кожа собиралась в складки.

Отец показал на полку.

— Вельскому прислали. Отчество перепутали. Велел обратно взять.

Ракитин посмотрел на коробку, потом на записанную Сенькой фамилию.

— И ты ведёшь учёт?

Сенька захлопнул тетрадь.

— Рисую.

— Видел. Весь Петербург обещаешь.

Он улыбнулся. Сенька не помнил, чтобы прежде показывал ему обложку. Вероятно, отец рассказывал. От этой мысли стало приятно: рассказывать могли и о чём-нибудь другом.

— Вы вчера восьмую смотрели? — спросил он.

Ракитин поправил перчатки.

— С Антоном Петровичем. Людей водили. Что?

— А долго?

— Кому квартиру нанимать, тому и долго смотреть. Ты ведь не нанимаешь?

Отец тихо хмыкнул. Сеньке шутка не понравилась.

— Я слышал, как ходили.

— Вот и слышал нас. Мы люди тяжёлые, половицы старые.

— А вечером…

В воротах затрещало дерево.

Отец поднял голову. Второй треск был громче, с улицы заорали:

— Осади! Назад не тяни!

Егор вскочил. Сенька побежал следом и в дверях оглянулся: Ракитин уже положил перчатки на край стола, вынимал из внутреннего кармана сложенную записку.

— Я карандаш возьму? — спросил он.

Отец махнул рукой, даже не оборачиваясь.

Угольная телега стояла наискось. Колесо провалилось в канавку, угол кузова упёрся в створку ворот. Возчик тянул вожжи, лошадь переступала, а кузов всякий раз скрёб по дереву всё глубже.

— Не тяни! — крикнул Егор. — Поднять надо.

— Как не тяни, когда сама идёт!

Сенька кинулся к заднему колесу. Отец перехватил его за ворот.

— Доску. Толстую. Со второго двора.

Он помчался.

В арке навстречу попалась Белова с плоским серым пакетом. Держала его на обеих ладонях, чтобы не намок шнур.

— Забрал переплётчик? — спросила она.

— Не видел!

— А я забираю. Передай отцу…

Сенька уже выскочил на второй двор. Доску придавило двумя тонкими, пришлось сперва стащить их. Мокрая кора отходила от дерева длинным языком. Он взялся за конец, попробовал поднять — другой конец скрёб по камням. Если нести посредине, можно. Только не развернуться.

В арке он едва не угодил доской Ракитину под локоть.

— Осторожней!

Сенька застыл, удерживая тяжесть. Аркадий Павлович боком обошёл его, портфель прижал к коричневому пальто. Застёжка блеснула совсем рядом с мокрой корой.

— На ребро возьми, — посоветовал Ракитин. — Так легче пронести.

Сенька повернул доску. И вправду легче. Он вытащил её из арки и протащил остаток пути волоком.

— Подержи, — сказал отец.

Доску подсунули под колесо. Возчик стал поудобнее, набрал в кулак вожжи.

— Не теперь! — рявкнул Егор. — По команде!

Сенька прижимал конец, чтобы тот не выскочил. На пальцы сыпался уголь, в нос лезла сырая пыль. Доска дрожала. Сенька сам себе обещал не отпускать, пока отец не скажет.

— Давай.

Лошадь потянула. Отец навалился плечом на кузов; колесо качнулось и взобралось на доску. Сенька отскочил, задев сапогом лужу. Вода плеснула на штанину до колена.

Телега поползла во двор.

Возчик оглянулся.

— Во! А то «назад»! Кто назад-то кричал?

— Ты и кричал, — сказал Егор.

Возчик почесал под шапкой, но спорить не стал.

Остановить её теперь оказалось труднее, чем сдвинуть. Возчик придерживал лошадь, Егор махал людям у стены, а двое жильцов всё никак не могли решить, в какую сторону им отойти. Один держал длинный зонтик, хотя дождя не было, другой — пустую корзину. Зонтик попал в корзину и застрял между прутьями.

— Вы выньте, — сердито сказал человек с корзиной.

— Так вы держите ровно.

Сенька видел, что ещё немного — и колесо прижмёт обоих к столбу. Он подскочил, подхватил нижний край корзины и развернул её боком. Зонтик освободился. Жильцы отошли, каждый уверенный, что второй ему помешал.

— Сеня, от колеса! — окликнул отец.

Сенька отступил на мокрую доску. Нога поехала. Он махнул руками, поймал равновесие и тут же оглянулся: никто ли не видел. Видели все, но у всех было другое дело.

У сарая телега наконец встала прямо. Лошадь опустила голову; с железа под оглоблей на камни капала вода. Возчик спрыгнул и пошёл смотреть, сколько содрал с ворот.

— Так-то и не заметно, — сказал он.

На створке белел свежий задир длиной с Сенькину руку.

Отец провёл по нему пальцем.

— Тебе не заметно. Мне вечером заметят.

— Ворота старые.

— Тем более ломать нечего.

Сенька встал у створки, примеряя в уме, как закрыть царапину. Если повернуть скамью поперёк, никто не увидит, но скамья перед воротами была ещё хуже сломанной створки. Краска в чулане наверняка осталась с лета. Он мог бы принести, промазать сам. Только отец, увидев мокрый светлый край, покачал головой.

— Потом. Теперь доску с дороги.

Она лежала под самым колесом. Сенька потянул за свободный конец. Не шла. Он упёрся пятками и потянул сильнее, но от этого только соскользнули ладони.

Один из угольщиков поставил ногу возле колеса, посмотрел и взялся за другой край.

— Не поднимай. На себя, потом боком.

Сенька сделал, как тот показал. Доска сразу освободилась.

Угольщик был широкий в плечах, с серой пылью в бровях. Чёрные руки на мгновение легли поверх Сенькиных; от них пахло сырой мешковиной. Он переложил доску к стене и только после этого спросил, где выгружать.

Отец показал сарай. Дверь туда открывалась плохо: на пороге набухло дерево. Пришлось поддеть снизу, повернуть створку и прижать камнем. Сенька сбегал за камнем, выбрал самый плоский и сунул не с той стороны. Дверь соскочила, чуть не ударив его по пальцам.

Угольщик придержал.

— С этой. Теперь стой, я сам подставлю.

Сенька стоял рядом, досадуя, что всё приходится показывать. Зато когда камень наконец встал, дверь держалась крепко. Он хотел крикнуть отцу, но тот уже оборачивался к другому жильцу.

Тот вышел из арки с чайной чашкой в руке. Посмотрел на гору угля, на разъезженную воду и спросил, нельзя ли было привезти в другой день.

— Можно, — ответил возчик. — Только он тоже в угле будет.

Человек не нашёлся что сказать, допил чай прямо во дворе и ушёл. Сенька едва не рассмеялся, но отец смотрел на сломанную створку, и смех пришлось оставить при себе.

Начали носить корзинами. Чёрная пыль ложилась на камни, на рукава, на мокрый край доски. Отец стоял возле сарая и считал ноши, сгибая палец после каждой. Сенька попытался считать вместе с ним. На четвёртой сбился: один угольщик вернулся с пустой корзиной, другой в тот же миг прошёл с полной, а ему показалось, что это одна и та же.

Он посмотрел в сторону дворницкой. С этого места открытая дверь казалась тёмной щелью; полки видно не было. Мать за перегородкой шила, и сквозь шум двора доносился редкий стук ножниц о стол.

Сенька вдруг вспомнил вчерашнее окно.

Днём восьмая была обыкновенным стеклом. В ней отражалось небо, неровное и светлое, без всякого белого воротника. Он поднял голову повыше, но отец уже звал его к заднему проходу.

Утро оказалось занято всем сразу. Даже думать о покойнике приходилось на бегу.

Сенька держал руки врозь, не зная, за что ими взяться: ладони чёрные, одна штанина мокрая, в рукав забилась щепка. Зато доску он принёс сам. Лошади приходилось тащить целую телегу, ему — одну доску, но сравнивать их было бы несправедливо: лошадь на четверых ногах, и есть ей дадут раньше.

Уголь стали выгружать. Отец послал Сеньку проверить заднюю калитку, чтобы никто не прошёл мимо людей с тяжёлыми корзинами.

Калитка была заперта. Сквозь щель виднелся пустой переулок. Сенька подёргал засов, вернулся. Возле дворницкой уже ждал возчик с бумажкой на уголь.

С улицы коротко свистнули.

Филипп стоял у столба. Руки свободны, на лице больше нет прежней тревоги.

— Идёт господин, — сказал он. — Всё передал.

— Деньги дал?

Посыльный прищурился.

— Тебе сколько?

— Я спросил.

— А я ответил.

Он обогнул ведро и побежал к булочной. Сенька проводил его взглядом. Вот человек: пришёл в чужой двор, поспорил, деньги получил и опять спорит.

— Пап, за коробкой сейчас придёт.

Егор подписал угольную бумагу, вернул возчику. Потом повернулся к полке.

Банка лежала на боку. Щётка свалилась на подоконник.

Отец поднял её и почему-то посмотрел в освободившееся место.

Сенька уже видел: синего конца нет.

Отец переставил банку, провёл ладонью по полке. Заглянул за книгу, хотя коробка за ней никак бы не поместилась.

— Марья, ты перекладывала?

Из-за перегородки ответили:

— Что?

Сенька отступил к двери. Полку было видно целиком. На ней стояли книга, жестянка с гвоздями и банка, которую отец всё ещё держал в руке.

Коробки не было.

Глава 3. Серебряные часы

Они искали так, будто коробка могла уменьшиться.

Мать подняла лоскуты на столе. Отец отставил ведро. Сенька полез под лавку, нашёл рукавицу, щепки, старую пробку и место, где коробка не могла лежать, даже если бы очень захотела.

— Не было её здесь, — сказала мать.

Сенька всё равно провёл рукой до стены.

За воротами кто-то громко спросил дворника. Отец обернулся к двери. Сенька вылез из-под лавки, ударился затылком и не сказал ни слова.

Вошёл человек с рыжими усами. Шляпу снял ещё на пороге; на руке блеснуло жёлтое кольцо.

— Лунёв?

— Я.

— Сафонов. За свёртком.

Сенька подумал о Беловой. Она унесла серый пакет. Можно было добежать до шестой и спросить; если там окажутся обе коробки, вернётся он раньше, чем взрослые начнут разговаривать всерьёз.

Но отец уже сказал:

— На полку положил, отлучился к воротам. Свёртка нет.

Рыжие усы дрогнули.

— Как нет?

— Ищем.

Сафонов поставил шляпу на край стола. Она легла на материну выкройку, и мать потянула бумагу к себе. Шляпа съехала. Сафонов подхватил её, но не посмотрел на мать.

— Мальчик передал, что адресат умер. Я забирать пришёл. Вы приняли?

— Принял для возвращения.

— Вот и верните.

Отец молчал.

За открытой дверью телега шла к воротам уже пустая, легко подпрыгивая на камнях. Сенька видел, как отец повернул голову на стук колеса. Только что они вместе вытаскивали её из канавки. Теперь возчик уезжал, а они оставались перед пустой полкой.

— Там часы, — произнёс Сафонов.

Сенька перестал смотреть во двор.

— Серебряные. Тридцать рублей, если мало сказать.

Мать положила лоскут на стол. Аккуратно, по самому краю. Сенька знал, сколько дней она шила, прежде чем на этом месте появлялись завёрнутые в бумагу монеты. Тридцать рублей не помещались рядом с ними даже в воображении.

— Про часы вы мне не говорили, — сказал отец.

— А вы от меня принимали? Мальчик вам принёс. Часы Вельского, с прошлого года в починке. Я болел, сам он не приходил. Нашёл вчера его письмо, отправил. А теперь, извольте, их нет.

— Отчество почему неверное?

Сафонов тронул ус.

— В письме инициалы. Николай Петрович, Николай Павлович — не в букве дело.

Он развернул расписку и придвинул отцу.

— В подписи дело. Ваша?

— Моя. Там написано, что содержимого не знаю.

— Зато я знаю.

Сенька глядел на отцовскую подпись. Утром она была обыкновенной: такую же отец ставил на бумажке за уголь. Теперь под этим росчерком будто открылась яма.

У ворот остановились двое. Один спросил другого что-то про дворника; оба посмотрели в дверь.

Сафонов повысил голос:

— Я не с пустыми руками за распиской посылал!

— Пройдите дальше, — сказал Егор.

— Я стою, где мне удобно.

Мать отложила ножницы.

Сафонов посмотрел на них и отступил от стола. Голоса, однако, не понизил.

Во дворе остановилась женщина с небольшой муфтой. Сенька знал её по материным примеркам: она всякий раз просила, чтобы справа сидело так же, как слева, и поворачивалась к зеркалу тем боком, который только что называла неудобным. Сегодня под мышкой у неё была бумажная выкройка.

Марья увидела её через дверь.

— Я сейчас, — сказала она и хотела выйти.

Сафонов сделал движение шляпой, как будто приглашал всех оставаться на месте.

— Мы сначала наше окончим.

Мать посмотрела на него. Не на часы, которых не было, не на расписку — на человека, загородившего ей собственную дверь.

— Мне надо принять работу.

Она прошла мимо. Сенька посторонился следом, чтобы женщина не ушла. Ему хотелось, чтобы у них всё ещё могло происходить обычное: примерки, обеды, уголь, папина ругань из-за ворот. Сафонов пришёл несколько минут назад и уже распоряжался, что будет сначала.

За порогом мать негромко заговорила о длине рукава. Женщина протянула выкройку, но смотрела через плечо Марьи в комнату.

— Что у вас случилось?

— Свёрток ищут.

— А я слышала, часы.

Мать взяла бумагу за край.

— Закрытый свёрток. Я вечером к вам подойду с примеркой, как условились.

Женщина сказала, что вечером принимает гостей, лучше накануне ещё раз уточнить. Разговор, прежде помещавшийся в две минуты, стал длинным и неудобным. Сенька чувствовал это даже не слушая: мать держала выкройку обеими руками, женщина одной всё придерживала муфту, будто собиралась уйти при первом громком слове.

Сафонов тем временем снова вынул расписку.

— Вы хотя бы понимаете, какая вещь? — спросил он отца.

Егор не ответил сразу. Он взял с края стола банку, которую так и не поставили на место, и убрал её на полку. Щётку — рядом. Пустое место получилось ещё заметнее.

Сенька вдруг вспомнил собственные деньги. Тринадцать копеек в коробочке, сложенные не все сразу. Одна за поручение, две оставшиеся после покупки, несколько с лета. Тридцать рублей были настолько больше, что он даже не стал считать. Можно было бы высыпать свои монеты на стол, но они прозвучали бы здесь почти насмешкой.

Он сунул руки в карманы, где ничего не было.

Женщина во дворе наконец отошла. Мать вернулась и положила выкройку поверх другой работы. Обычно она сразу подписывала, чей заказ; сейчас только расправила загнувшийся угол.

— Егор, — сказала она тихо, — позови Антона Петровича.

— Позову.

Сафонов кивнул, словно это была его мысль, выполненная с опозданием.

Сеньке стало нестерпимо оставаться здесь между столом и дверью. Можно было выбежать во двор и посмотреть у сарая. Вдруг отец отнёс коробку вместе с бумагой на уголь, а сам не помнил? Угольщик мог поставить её на телегу, чтобы не мешала, потом уехать. Ещё можно было догнать телегу, спросить.

Он сделал шаг к выходу.

Отец заметил.

— Ты куда?

— У сарая гляну.

— Мы туда свёрток не носили.

— А если кто-то…

Сенька замолчал. Он опять начинал с «если», потому что настоящего человека с коробкой всё ещё не видел. У него оставались только белый воротник и вчерашние шаги.

Он вернулся к лавке, поднял тетрадь и положил на чистое место. На карте была нарисована полка. Две тонкие чёрточки — и маленький прямоугольник на них. Убрать прямоугольник карандашом было легко.

Сенька закрыл тетрадь.

Он не хотел, чтобы Сафонов заглянул внутрь и тоже что-нибудь потребовал с нарисованного дворника.

Ракитин вернулся без перчаток в руке — теперь они были надеты. Портфель он поставил у двери и оглядел комнату.

— Что у вас за собрание?

— Свёрток пропал, — сказал отец.

— С серебряными часами, — добавил Сафонов. — В руки передан, расписка есть. Тридцать рублей.

Ракитин присвистнул, совсем тихо.

— Так. Не горячитесь. Может, переложили?

— Всё уже обыскали, — ответила мать.

— За полку заглянули? Такой синий шёлковый мешочек мог за банку соскользнуть.

Сенька поднял голову.

— Коробка там.

— Что?

— Коробка была. Не мешочек.

Ракитин взглянул на полку.

— Часы обычно в мешочке держат, милый мой. Ну, и коробка могла упасть. Я взгляну?

Он снял перчатку и опустился возле лавки. Сенька подвинулся. Ракитин, в хорошем коричневом пальто, шарил там, где минуту назад Сенька ободрал локоть о гвоздь. От этого стало немного легче. Хоть кто-то искал, а не требовал.

Сафонов подошёл к окну.

— Створка открывается?

— Скоба стоит, — сказал отец.

— Снутри стоит.

Ракитин выпрямился, стряхнул пыль с колена.

— Пусто. Кто-нибудь брал что-нибудь с полки?

— Агния Матвеевна свой пакет забрала, — отозвался Сенька. — Я видел, несла.

Мать сразу взяла платок.

— Я к ней схожу.

— Обе забрала бы — заметила, — сказал отец, но останавливать не стал.

Сенька хотел пойти с матерью. Сафонов загородил дверь, обращаясь к Егору:

— Как вам самому кажется, я теперь что делать должен? Покойного спрашивать?

— Управляющего позову.

Ракитин поднял портфель.

— Правильно. Антон Петрович запишет. Не здесь же посреди двора разбираться.

— Записать можно всё, — сказал Сафонов. — А вещь от этого появится?

Егор надел фуражку. Сенька взял тетрадь и пошёл за ним. Отец не велел возвращаться, и он держался рядом, пока они пересекали первый двор. Возле арки прохожий проводил их взглядом.

Сенька обернулся. Дверь дворницкой оставалась открыта. Отсюда полку видно не было.

Рябинин сидел над счетами. На соседнем стуле лежала связка ключей, и, когда управляющий потянулся за чистой бумагой, ключи звякнули друг о друга.

Сенька сразу нашёл глазами длинный, от восьмой. По крайней мере, похожий. Вчерашние шаги показались совсем недавними, ещё тёплыми.

Сафонов заговорил, не дожидаясь приглашения. Рябинин выслушал, затем повернулся к отцу:

— Егор, ты зачем опять чужое принимаешь?

Сенька сжал тетрадь.

— Я велел забрать до полудня, — ответил отец. — Адресат умер. Мальчику записку дал.

— Получается, теперь нам всем искать.

— Получается.

Сафонов положил расписку поверх счетов. Управляющий прочёл её, нахмурился.

— О часах тут ничего.

— В коробке были.

— Вы утверждаете, я записываю. Егор расписался за закрытый свёрток. Отдельно это укажем.

Рябинин вернул бумагу Сафонову и взял перо. Сенька вытянул шею: хотелось увидеть, как именно отец будет выглядеть в чужой записи. Управляющий указал ему на свободное место у окна.

— Встань там. Свет загораживаешь.

На подоконнике стояло блюдце с засохшей краской. Сенька отодвинул его, чтобы не задеть рукавом.

Отец рассказал про Филиппа и полку. Про уголь, колесо, доску. Ракитин подтвердил, что оставался дописать записку.

— Потом к воротам подошёл. Вы, Егор Андреевич, тогда уже колесо вытаскивали.

Отец кивнул. Сенька вспомнил коричневое пальто рядом с доской. Куда потом пошёл Ракитин, он не смотрел: дерево тянуло руки вниз.

— Посыльный возвращался? — спросил управляющий.

— Сказал, что господин идёт, и убежал.

— В комнату заходил?

— Стоял у ворот.

Сафонов покрутил шляпу.

— Может, раньше вернулся. За моей коробкой.

— Я его раньше не видел, — сказал Сенька.

— А всё время смотрел?

Он посмотрел на отца. Отец разглядывал край стола. Ответить «всё время» было бы глупо: он сам только что рассказал, как ходил за доской.

— Нет, — сказал Сенька.

Сафонов качнул шляпой, будто получил нужный ответ.

— Мальчика позови, — велел Рябинин Егору. — Пусть объяснит, кому расписку отдал, куда потом шёл. И жильцов спросим. Агния Матвеевна дома?

— Жена к ней пошла.

— Хорошо. Снаружи, из окна, могли достать?

— Нет. Скоба, рама в краске, — сказал отец.

Сенька посмотрел на блюдце подоконника. Про окно восьмой говорить при Сафонове не хотелось. Тот и без того смотрел так, будто сын дворника должен помнить всё, что происходит в доме, иначе отцу не разрешат забыть ничего.

Рябинин дописал страницу и назвал вслух сумму.

— Тридцать рублей, по вашему заявлению.

— Не по заявлению. По цене вещи.

Управляющий не стал переписывать.

Сафонов убрал расписку во внутренний карман.

— До завтра подожду. Завтра в семь приду. Вещь либо деньги. Не будет — заявление подам.

— Обратиться можете и сегодня, — ответил Рябинин.

— Я вам навстречу, а вы…

— Я записал срок. Где вас найти?

Сафонов назвал адрес, где, по его словам, работал часовым мастером. Сенька попытался запомнить, но управляющий уже задавал следующий вопрос, а в голове почему-то отчётливо стояло только число семь.

Завтра в семь у него обычно начинало темнеть над картой. Он придвигал лампу, мать убирала выкройки. Теперь к этому времени собирался прийти Сафонов.

Управляющий оставил отца ещё на минуту. Сафонов ушёл через ворота, не попрощавшись с Сенькой; Ракитин подождал у крыльца.

Он спросил:

— Тебя Семёном зовут?

— Да.

— Хорошо рисуешь. Я видел твои дворы.

Сенька уже не улыбнулся.

— Где видели?

— У отца. Ты их на столе держишь. Я по делам захожу.

Ракитин сказал это просто, и Сеньке стало неловко за подозрительный вопрос. Конечно, на столе. Ещё вчера тетрадь мать вытащила из-под ткани.

— Не падайте духом, — добавил Ракитин. — Всё найдётся. Отцу скажи: я помогу.

Отец вышел. Ракитин сразу шагнул к нему, негромко заговорил. Сенька остался сбоку; его не отсылали, но разговор повели как будто мимо него.

— В случае чего одолжу, — говорил Аркадий Павлович. — Расписочку мне дадите, с человеком расплатитесь. Потом уж выяснять будете.

— Нет.

— Не решайте сейчас. Завтра прижмёт, бегать поздно. Тридцать рублей для меня сумма возможная.

— Для меня нет.

— Вот и говорю. Лучше занять, чем из-за такой истории лишиться места.

Отец перестал застёгивать фуражку под подбородком.

— Вы место моё не распределяете.

Ракитин поднял ладонь.

— Что вы, Егор Андреевич. Помочь хочу.

Он поклонился и пошёл к четырнадцатой. Портфель чуть ударял по ноге, перчатки были застёгнуты аккуратно, палец к пальцу.

Сенька догнал отца.

— Тебя выгонят?

— Нет.

— Он сказал…

— Слышал, что он сказал. Пойдём.

В дворницкой мать переставляла банку обратно на полку.

— У Агнии Матвеевны её письма, — сказала она. — Чужой коробки не брала. На полку, говорит, не смотрела.

Отец опустился на лавку. Мать поглядела на него, затем выдвинула жестяную коробку с деньгами. Пересчитывать при Сеньке не стала. Сразу убрала.

— Ракитин чего хотел? — спросила она.

— Взаймы дать.

Марья остановилась возле полки.

— Сразу?

Егор кивнул. Мать поставила пустую банку боком, потом поправила: та могла скатиться.

— А он Сафонова откуда знает?

— Говорит, не знал.

— Так откуда одолжить взялся?

Егор стянул фуражку и положил на колено. По краю осталась угольная полоса.

— Я не взял, Марья.

— Я слышу. Просто всё одно к одному. Утром коробку, теперь взаймы.

Она посмотрела на полку, где прежде стоял свёрток. Сенька видел, что мать тоже примеряет его к пустому месту, как он сам. Когда вещь лежала, полка была полкой. Теперь каждый смотрел на неё, едва войдя.

— Надо было в булочную обратно, — сказала Марья.

— Мальчик с распиской ушёл. Я сказал — отправителя позовёт, заберёт.

— Он и позвал.

Отец медленно провёл пальцем по ободу фуражки. Сенька ждал, когда тот опять скажет, что разберутся, но Егор молчал.

— Я не про тебя, — прибавила мать тише.

— Понял.

Он поднялся к умывальнику. Вода в кувшине кончилась. Егор наклонил ещё раз, получил несколько капель, поставил на место.

— Натаскаю.

— Не надо сейчас. Остыла всё равно. Я на печку поставлю.

Марья взяла кувшин сама. В комнате сразу стало некуда пройти: отец у лавки, мать с водой, Сенька посреди. Он отступил, прижал спиной дверь, выпуская её к порогу.

— А если свёрток не вернут? — спросил он.

Егор посмотрел на него.

— Искать будем.

— До завтра?

Отец не ответил сразу. Потом сказал:

— И сегодня.

Сенька отошёл от двери. Он хотел, чтобы взрослые назвали ещё один срок — правильный, после которого Сафонову нечего будет делать в их доме. Но отец уже натягивал фуражку, собираясь к посыльному, а мать звякнула кувшином у печки.

Сенька заметил у самого края стола короткую булавку. Поднял и положил в игольник. До этого мать прошла совсем рядом, чуть не прижала её рукой. Обычно он такие мелочи не видел, пока не получал за них замечание.

Марья вернулась и сразу потянулась к работе. На ткани осталась складка от того, что она бросила её, услышав Сафонова. Мать разгладила складку ладонью, но та не исчезла.

— Утюг потом, — произнесла она себе под нос и взяла иглу.

Сенька посмотрел на дверь. Из двора больше не доносились ни голоса отправителя, ни мягкая речь Ракитина. Только обыкновенные шаги, ведро, чей-то кашель. Они ушли, а работа, еда, вода и завтрашнее училище остались на своих местах — вместе с суммой, которой на столе не было.

Он встал между столом и дверью. На том самом месте, где до телеги стоял Филипп. Отсюда видно полку. Из ворот не видно. Если войти со второго двора…

— Кто из восьмой выходил? — спросил Сенька.

Отец поднял голову.

— При чём восьмая?

— Оттуда до дворницкой близко. Я вчера человека видел.

Мать повернулась к нему.

— Сеня, сейчас не про твоё окно.

— А если он забрал? Адрес его, коробка ему…

Отец встал.

— Пойду Филиппа звать. А ты дома пока побудь.

Сенька прикусил язык. «Дома побудь» не означало, что надо сидеть здесь до вечера. Отец вернётся с посыльным, всё спросит. А он пока нарисует, кто мог дойти от восьмой до полки незамеченным.

Он положил тетрадь на ящик и провёл первую линию.

Глава 4. Дом на клетчатой бумаге

Надя положила линейку поперёк Сенькиного двора.

— Здесь у тебя стена через человека проходит.

Он не поднял головы.

— Это дверь.

— Тогда человек у тебя дверь держит животом.

Сенька отодвинул её линейку. Он уже три раза переносил полку, и теперь на листе можно было спрятать не одну коробку, а весь шкаф.

Надя присела на другой край скамьи. Книгу держала на коленях, пальцем заложив страницу.

— Нам снизу слышно было. Про часы.

— Всем слышно.

— Не всем. Мама думала, уголь привезли не тот.

— Если бы не тот, пусть бы назад увозили.

Он попробовал стереть прежний край стола. Под ним проступило вчерашнее окно восьмой; лист был занят с обеих сторон. Сенька потёр сильнее, и бумага замахрилась.

Надя отодвинула его руку.

— У меня клетчатая есть. Книга не нужна, подложи.

Из книги она вынула сложенный лист. Сенька принял не сразу. Они давно знали друг друга, но до сегодняшнего дня она не видела, как его отец стоит перед управляющим, оправдываясь за пустую полку.

Надя развернула бумагу сама.

— Ты скажешь, где что, я подержу. Ветер же.

Клетки были мелкие, ровные. На таком листе дом, пожалуй, наконец поместится целиком.

Сенька поставил точку.

— Ворота здесь. Полка тут.

Он нарисовал дверь, стол и окно. Надя придвинула линейку концом, больше не говоря про стену сквозь человека. Он взял её.

Коробку обозначили маленьким прямоугольником. Сенька провёл от него стрелку к арке.

— Почему туда? — спросила Надя.

— В восьмую можно пройти.

— Значит, туда и понесли?

— Я вчера там человека видел.

— А я не видела. Зато Белова мимо меня с пакетом прошла.

Сенька опустил карандаш.

— Мама у неё спрашивала. Письма её.

— Я не говорю, что украла. Может, забрала отдать. Она всех знает. У Вельского ведь родные были.

— Тогда сказала бы.

— Когда спросили про чужую коробку — сказала, что не брала. А вдруг ей тот человек своё назвал?

Сенька хотел ответить, что такого человека всё равно придётся найти. Но Надя уже нарисовала на свободном углу маленькую фигурку с пакетом.

— Вот кто у тебя? — спросил он.

— Тот, кому отдали.

— У него на голове кастрюля.

Надя посмотрела на фигурку, потёрла ластиком.

— Шляпа. Не умею.

Она нарисовала вместо человека стрелку.

Теперь у них на бумаге были два разных пути из одной дворницкой. Сенька выбрал свой: от полки через арку и наверх. Держать весь дом сразу стало удобнее. Не пришлось даже уменьшать булочную — её пока не рисовали.

Ветер поднял свободный угол. Надя прижала его книгой.

— Нам второй лист нужен. Этот потом на тот наложим, чтобы окна отдельно.

— Где возьмёшь?

— Дома.

Она собрала книгу, линейку и сложенную бумагу. Сенька пошёл следом, решив сначала подождать на лестнице. Но у четвёртой двери Надя обернулась:

— Чего стоишь? Я же вчера сказала, сверху посмотрю. Заодно.

В квартире Корсаковых пахло бумагой, чаем и чем-то подгоревшим. Надя сразу пошла к маленькой печке, сняла с края жестяную коробку и понюхала.

— Сухари, — сказала она. — Мама просила убрать, я забыла.

Из соседней комнаты донёсся мужской голос:

— Если сгорели, гостю не предлагай. Ещё подумает, у нас так кормят.

Надя посмотрела на дверь, потом на Сеньку. Он не удержался от улыбки.

— Не сгорели. Только краешек.

Она открыла коробку. Внутри лежали неровные сухие кусочки. У одного действительно почернел угол. Надя выбрала этот, сломала пополам, тёмную часть отложила и съела остальное с таким видом, будто проверяла качество для всех.

Сенька вспомнил собственный недоеденный завтрак. Но брать чужое, когда только вошёл, было неловко. Он отвёл глаза к комнате.

У Корсаковых стояло два стола. Один большой, покрытый тёмной клеёнкой, другой узкий, у окна. На большом лежали раскрытые тетради, несколько книг и нож для разрезания бумаги. Под узким пряталась корзина с клубками. Возле стены стояли стулья разной высоты, будто здесь ждали одновременно взрослого и маленького человека.

Отец Нади вышел с пером в руке. На пальце у него было пятно чернил, а на рукаве — маленькая белая нитка.

— Здравствуй, Семён. Вы чертить собрались?

Сенька кивнул.

— Он весь Петербург рисует, — сказала Надя, открывая шкафчик.

— Тогда пусть сперва наш стол обойдёт. Тут тоже город, всё занято.

Он вернулся к тетрадям, но дверь оставил открытой. Сенька видел, как перо пошло по строке, остановилось, хозяин поднял глаза к потолку и беззвучно повторил что-то, прежде чем написать дальше. Училищный учитель обычно являлся к ним с готовым заданием. Здесь задание кто-то ещё готовил, сидя дома, в простой жилетке.

Надя достала несколько листов, выбрала самый большой. Под ним обнаружилась старая картинка с неровным домиком.

Сенька посмотрел.

— Твой?

— Маленькая была.

Она убрала картинку обратно. Не резко, но так, чтобы он не разглядывал дольше. Сенька успел увидеть большое окно, лестницу снаружи и человечка возле двери. У человечка тоже была шляпа, похожая на кастрюлю.

Ему очень захотелось напомнить. Он не напомнил: Надя уже взяла линейку и шла к другому окну.

— Отсюда я вчера хотела посмотреть. Только вечером ты всё время из двора кричал, а я с кувшином.

Сенька подошёл. Окно выходило на свой кусок дома, не на тот, который видел он снизу. Между ними вклинивался выступ корпуса. Соседняя крыша закрывала нижний ряд стёкол, а восьмая оказывалась почти за углом.

Надя поднялась на носки.

— Если вот так…

Сенька посторонился, чтобы ей было удобно. Ничего не изменилось. Стена оставалась стеной.

— Я говорил, — не удержался он.

Она опустилась на пятки.

— Теперь и я вижу. Зато арку отсюда лучше. Ты там в субботу стоял, я тебя видела.

— А окно не видела.

— Окно — нет. Тебя — да.

Он посмотрел вниз. Внизу прошёл отец с ведром. На этом окне Егор казался ближе, чем у них дома из-за стола. Зато понять, куда человек сворачивает после арки, было невозможно. Разные части одного двора как будто не хотели помещаться вместе даже в настоящих окнах.

Надя поставила новый лист на подоконник и быстро нарисовала выступ корпуса. Сенька наклонился, показал, где должна быть восьмая. Он не стал отбирать карандаш. Она подвинула его руку, чтобы не закрывала себе свет, и провела линию сама.

Отец Нади отозвался из комнаты:

— Вы там стекло не выдавите. И до занятия место освободите, пожалуйста.

Надя свернула лист. Тот самый чёрный сухарик она незаметно вынула из коробки и бросила в ведёрко у печи. Хорошие закрыла крышкой.

— Мама потом увидит, что я не забыла.

Сенька улыбнулся. Оказалось, и у Нади были вещи, которые надо успеть сделать прежде, чем взрослые заметят.

На лестнице она подала ему новый лист, оставив прежний себе.

— Теперь окно отдельно. А коробка — вот здесь.

Она показала на маленький прямоугольник над полкой. Сенька убрал вторую картинку между страницами. Пока у них не сошлись все окна, но по крайней мере стало понятно, чья рука держит какой лист.

В дворницкой мать успела снова разложить работу. Увидев их двоих, подняла ножницы и сказала:

— На стол не класть.

Сенька прижал план к груди.

— Мы окно посмотрим.

— Смотрите. Только оно не виновато, с лета не открывали.

Створка держалась скобой. Между нею и рамой тянулась сплошная полоска старой краски, с маленькой сухой каплей внизу. Сенька наклонился к подоконнику.

— Снаружи бочка, — сказала Надя. — Можно встать.

— А дальше?

Она посмотрела на скобу.

— Через стекло не возьмёшь.

Ему очень хотелось сказать «ну вот». Вместо этого он показал пальцем на нетронутую краску, чтобы она всё-таки заметила сама. Надя заметила, вернулась к двери и пошла во двор.

Следующей была калитка. Её закрывали высоким железным засовом. Сенька ещё утром проверял; сейчас пришлось проверить при Наде.

— Заперта, — сказал он, дёрнув ручку.

— Я вижу. А если изнутри?

Сенька поднял засов. Калитка приоткрылась, снаружи пахнуло канавой. В переулке мальчик толкал пустую ручную тележку, упираясь спиной в поперечину. Увидел дверь и остановился, надеясь, что его позвали.

— Нам не надо, — сказал Сенька.

Мальчик покосился на план в Надиных руках.

— Чего не надо?

— Тележки.

Тот пожал плечами и покатил дальше.

Сенька закрыл калитку. Если идти из комнаты, никто не мешал её отпереть. Если идти с улицы — надо звать. На листе всё это обозначалось одной чертой, которая вела себя слишком просто.

Надя пририсовала короткий засов.

— С этой стороны, — сказал Сенька.

Она переставила.

Второй путь никуда не исчез. Просто теперь он требовал человека внутри двора.

Белова вышла из арки, кутаясь в платок. Надя сразу направилась к ней.

— Агния Матвеевна, к Вельскому сестра приезжала?

— Когда?

— Когда вещи забирали.

Белова поправила очки.

— Приезжала. Давно. Ты-то откуда знаешь?

— Я думаю, может, коробку для неё взяли.

— Кто?

— Кто-нибудь. Кому поручила.

— Поручила бы — забрали бы у Егора и сказали. А они, что ли, молча таскают?

Сенька поглядел на Надю. Она не опустила глаз.

— Может, не догадались сказать.

— Аркадия Павловича спросите. Он с разными людьми по квартирам ходит. Я с сестрой про вещи говорила, не про часы.

Белова пошла дальше. У арки остановилась:

— И письма мои оставьте в покое. Марья уже спрашивала. Я их в папку укладываю, не в часы.

Надя покраснела. Сенька отвёл глаза к тетради; если бы она сейчас ушла, пришлось бы одному держать и бумагу, и дом, и эти два пути.

— Мы у управляющего спросим, — сказала она.

Он кивнул.

Рябинин как раз вышел с ключами. За ним шёл отец.

Сенька успел услышать:

— В кухне, может, поставили. Там и чужие ходили вчера.

— Я бы знал, — ответил управляющий.

— А если не вы?

Рябинин повернул связку, нашёл нужный ключ. Сенька сразу шагнул к нему.

— Мы с вами?

— Ты опять про своё окно?

— И коробку.

Управляющий посмотрел на лист в Надиной руке.

— Архитекторы. Под ногами только не путаться. Егор, ворота не бросай.

Отец остался внизу. Сенька поднялся первым и остановился на верхней ступеньке. Вчера дверь была чёрная. Теперь по ней шёл серый свет из лестничного окна; в щели под карточкой торчали два засохших усика клея.

Ключ заскрежетал. Рябинин толкнул дверь плечом.

Из квартиры потянуло сажей.

Сенька заглянул прежде, чем дверь открылась до конца. Голая стена, светлый след картины, полоска газетной бумаги возле плинтуса. Никто не отступил в дальнюю комнату. Двери туда стояли открытые.

Надя прошла следом и задела носком деревянную рейку. Та повернулась, коротко стукнула по полу. Сенька вздрогнул.

— Смотри под ноги, — сказал Рябинин и прошёл к печи.

У окна было холоднее, чем в прихожей. Сенька узнал внизу трубу, бочку, скамью. Он стоял на том месте, куда вчера смотрел снизу, и пытался понять, что мог видеть человек отсюда. Отец на стремянке получался почти без головы — окно отрезало верхнюю ступеньку. Сенька внизу должен был виднеться целиком.

Он отступил.

— Что? — шепнула Надя.

— Ничего.

Рябинин открыл дверцу печи. Внутри лежал обломок кирпича. Пошевелил его, закрыл.

В соседней комнате стоял один стул.

Он был перевёрнут ножками вверх, а на сиденье лежал кусок обоев, свернувшийся трубкой. Сенька увидел его через открытую дверь и немедленно решил, что за стулом хватило бы места для коробки. Там как раз был тёмный угол, которого от печи не видно.

— Туда можно?

Рябинин посмотрел через плечо.

— Смотри. Только обои не рассыпай, они для образца остались.

Сенька вошёл. В пустой комнате его башмаки застучали громче. Из окна падала светлая полоса, а за перевёрнутым стулом пыль казалась почти чёрной. Он присел на корточки, упёрся ладонью в пол и заглянул под сиденье.

Коробки не было.

Был деревянный колышек, обрывок бечёвки и маленький комок пакли. Сенька вытянул бечёвку. Обычная, серая. На посылке шнур был синий.

Надя остановилась в дверях.

— Что там?

— Ничего.

— Ты всё время так говоришь.

— Потому что нет.

Она подошла и тоже наклонилась. Когда её тень закрыла полосу света, угол вдруг стал глубже. Сенька поднял голову и на секунду увидел за её плечом тёмную фигуру у дверного проёма. Сердце толкнулось в грудь.

Это был Рябинин. Управляющий стоял совершенно спокойно и разглядывал треснувший край штукатурки. Сенька выпрямился, стараясь не показать, что испугался.

— Стул поставь, если смотрел, — сказал Рябинин.

Сенька взялся за две ножки. Обойная трубка покатилась по сиденью. Надя поймала её прежде, чем та упала в пыль, и теперь они стояли с чужими вещами в руках, не зная, куда их убрать.

— Так и оставьте, — велел управляющий. — Я сказал посмотреть, а не квартиру переставлять.

Стул вернулся ножками вверх. Надя уложила на него трубку. На её пальцах остался белёсый след.

— Здесь жили? — тихо спросила она.

— В этой комнате? — ответил Сенька. — Не знаю. Я сюда не ходил, когда он был.

От собственного ответа стало неожиданно обидно. Он любил говорить, что знает весь дом. Знал окна, лестницы, короткий путь к Орловой, где зимой наледь и за какой доской держат лопату. А что находилось за закрытыми квартирными дверями, чаще всего не знал.

Надя провела ладонью над светлым следом на стене.

— Тут картина была. Большая.

— Или зеркало.

Они посмотрели друг на друга. Сенька почти ожидал спора, но Надя кивнула.

— Может, зеркало.

Из комнаты у печи донёсся скрежет. Рябинин сдвигал от стены деревянную рейку. Потом на полу коротко застонало, и Сенька резко обернулся.

— Что вы там делаете?

— Стою, — ответил управляющий. — Пол подо мной такой.

Надя прикусила губу. Сенька увидел, что она тоже обернулась слишком быстро, и перестал сердиться на собственный испуг.

Он вернулся к окну. Если нельзя найти коробку, можно хотя бы проверить вчерашнюю фигуру. Высокий воротник находился почти посередине стекла. Сенька присел, поднялся, попробовал поставить себя на то же место. Но изнутри всё было совсем другим: не окно с человеком, а двор с двумя маленькими людьми внизу.

Мимо бочки прошла кухарка. Поднесла руку к лбу, посмотрела на небо и ушла под арку. Она не подняла головы к восьмой.

— Надя, встань сюда.

Надя подошла.

— Ты меня видишь, если я отойду?

— Куда?

— Вот сюда.

Он встал в глубине комнаты, примерно там, где, как ему казалось, должен был стоять человек с воротником. Надя посмотрела на него, потом на окно.

— Я же внутри.

— А если бы снизу?

— Тогда надо вниз идти.

Сенька досадливо выдохнул. Конечно, надо. Но Рябинин не станет ждать, пока они по очереди сбегают во двор и начнут махать друг другу через стекло. Да и вчера было темно. Сейчас в комнате можно было увидеть собственные руки, пыль и обои; за белой полоской ничего не пряталось.

Надя попробовала заглянуть вдоль стены.

— Может, кто-то в соседней стоял, а тебе показалось в этой?

— Второе от арки. Я знаю.

— Я не спорю. Просто отсюда соседнего окна не видно.

Она показала широкий простенок. Сенька признал, что не видно. Ему хотелось, чтобы хоть одна проверка сегодня получилась до конца, а не упиралась в чужую стену.

Рябинин подошёл к двери.

— Осмотрели ваши окна? Коробку я просил искать.

Сенька отступил, пропуская. На полу, в пыли, остались два разных следа: его башмак с набитым каблуком и Надин — узкий, с маленькой поперечной чертой. Они шли вперемешку. Через час, если здесь пройдёт ещё кто-нибудь, уже не разберёшь, в каком порядке.

Он хотел отметить это на бумаге, но понял, что запомнит только чужие сапоги, а не того, кто нёс коробку. Пришлось снова сложить карандаш и идти туда, где ещё не смотрели.

— Тут нет. В кухню заглянем.

Надя тем временем наклонилась к тёмной капле на полу.

— Вот это от коробки могло…

Она потрогала каплю. На пальце повисла серая нитка.

— Замазка, — сказал управляющий. — Окна делали. Вытри, да не об стену!

Надя поспешно вытащила платок, посмотрела на него и спрятала обратно. Рябинин дал ей бумагу из кармана.

Сенька прикусил щёку. Надя заметила.

— Сам попробуй, как оттирается, — сказала она одними губами.

Он ушёл в кухню. Здесь остались две скобы в стене и блюдце под местом, где когда-то держали цветок. Возле блюдца валялась нитка. Коробки не было ни в одном углу.

Рябинин отпер ещё одну дверь.

За нею начиналась узкая лестница. На нижней площадке висела знакомая тряпка, из разбитого угла рамы тянуло сыростью.

Сенька подошёл ближе.

Он много раз ходил по этим ступеням, но никогда не смотрел на них отсюда. На плане лестница у него кончалась у чужой стены.

— Чёрный выход, — сказал Рябинин. — Печника отсюда пускали. Вчера обе двери открывали проветрить.

Надя перевернула их лист.

Сенька протянул руку за карандашом.

Она отдала молча. Он провёл от кухни новую черту и соединил её с лестницей. Получилось коротко. До второго двора — совсем близко.

— Вчера кто запирал? — спросил он.

— Я. Уходили последними с Аркадием Павловичем. Ключ у меня.

— А до этого кто-нибудь мог здесь быть?

— Квартиру показывали. Я же сказал.

Управляющий повернул ключ. Служебная дверь закрылась, потом он повёл их обратно через пустые комнаты.

Сенька оглянулся у окна. Ему хотелось задержаться до вечера и дождаться, как снизу зажгут фонарь. Но отец внизу ждал коробку, а не человека у стекла.

— Всё, — сказал Рябинин.

Он запер парадную дверь. На лестнице снова пахло капустой от Беловой. В пустой квартире оставались рейка и газетная полоска — вещи, которым было совершенно незачем приходить к ним за тридцатью рублями.

Отец встретил их у ворот.

— Ничего?

Сенька покачал головой.

Егор посмотрел на нарисованный лист. Надя показала новый выход, заговорила про сестру Вельского и Ракитина. Отец выслушал, затем сказал:

— Я в булочной был. Филипп по заказам ушёл. Хозяин велел позже заглянуть. Сходите, позовите к Антону Петровичу.

Сенька сразу выпрямился.

— Сейчас?

— Можно сейчас. Возвращайтесь к часу. И скажи спокойно: поговорить надо. Не пугай мальчишку.

— Я позову.

Отец отдал им линейку: Надя оставила её на скамье. Она взяла, постучала концом по ладони.

— Аркадий Павлович тоже мог знать, кто за вещами приезжал, — сказала она Сеньке, когда вышли за ворота. — Он вчера квартиру показывал.

— Спросим после Филиппа.

— Я могу сама спросить.

— Если увидишь.

Сенька спрятал новый лист в тетрадь. Восьмая не отдала ему коробку, зато отдала дверь. Через эту дверь человек мог уйти в другой двор и не встретить отца у ворот.

На улице пахло хлебом. Где-то стукнул поднос; мужчина у булочной спорил о сдаче. Потом из-за угла коротко свистнули.

Сенька ускорил шаг.

Надя подхватила юбку, чтобы не отстать.

Глава 5. Коробка под мышкой

Колокольчик над дверью булочной звякнул так бодро, будто у них была самая подходящая причина прийти.

В тепле пахло коркой и сахаром. За прилавком стоял хозяин, разрезая хлеб длинным ножом. Сенька вдруг вспомнил, что утром съел только кусок ржаного. Тогда он торопился к окну восьмой и совсем не был голоден.

Надя первой сказала:

— Филиппа просит управляющий из соседнего дома. Когда он вернётся.

Хозяин положил отрезанный ломоть на бумагу.

— Который управляющий?

— Рябинин. Егор Андреевич велел позвать.

— Лунёв? Он уже спрашивал. Сказал же: разносит.

Покупательница перед ними долго отсчитывала медяки. Сенька смотрел на дверь за прилавком: вдруг Филипп там, слышит и нарочно не выходит. Но из двери показалась только рука с противнем.

Булочник принял противень и поставил на полку.

— Передам. Вам чего?

— Его утром с коробкой отпускали? — спросил Сенька.

— Отпускал.

— Тому господину давно знаком?

Хозяин посмотрел на него поверх ножа.

— Я тебе Филиппа даю или родословную его?

Надя потянула Сеньку за рукав, но он не двинулся.

— А господин рыжий был? Усы?

— Пришёл человек, попросил мальчика на поручение. Филипп спросил, я пустил. До соседнего дома сбегать недолго. Хлеб принесли бы выбирать — тоже пришлось бы дольше.

Он отставил противень подальше от края. Сенька видел на свежих булках мелкие трещинки, где золотая корка уступала белому.

— Нам не хлеб.

— Это я уже понял.

За спиной открыли дверь. Вошли сразу двое. Надя отступила, пропуская, и Сеньке пришлось пойти за ней.

На улице она сказала:

— Он передаст.

— Будем стоять, пока передаст?

— Отец тебя за этим послал.

Сенька оглянулся на вывеску. Если бы отец сам пришёл, хозяин, наверное, вспомнил бы и господина, и усы. Детям можно ответить про хлеб, даже когда у них дома всё вверх дном.

Надя подула на манжету: задела муку на прилавке.

Мука осталась. Она потёрла рукав большим пальцем и только вдавила белое пятно глубже.

— Теперь дома скажут, опять в муку полезла.

— Ты не полезла.

— Рукав полез.

Сенька посмотрел на свою штанину. След от угольной воды высох неровным краем до самого колена. Если сравнивать, Надя могла считать себя чистой. Он хотел так и сказать, но она уже заметила сама и прыснула.

— Что?

— Ничего. У нас хорошие посланцы.

Сенька отвернулся к переулку. Смеяться было легко тому, у кого дома никто не ждал тридцать рублей. Но по крайней мере Надя не ушла после разговора с булочником.

У соседней двери разгружали мешки. Мужчина в сером переднике принёс один на плече, поставил у стены и вернулся за другим. На плече у него оставалась светлая полоса, как на Филипповой куртке. Сенька следил за его руками: никаких коробок. Потом из двери вынырнула девочка с пустым противнем, проскользнула между ними и исчезла в булочной.

Сколько людей ходит мимо, если стоять на месте! У них во дворе казалось, что незнакомого сразу заметишь. Здесь люди всё время заслоняли друг друга, сворачивали, возвращались без того, с чем ушли.

Надя развернула клетчатый лист.

— Пока ждём, вот это исправим. Твоя булочная у нас в стене.

— Я дома исправлю.

— Ты три раза дома исправлял. Дай.

Он позволил положить бумагу на закрытый ставень. Надя провела короткую линию, обозначив выступ. Потом посмотрела на настоящий угол и добавила ещё одну.

— Получается не прямоугольник, — сказала она.

— Дома обычно прямоугольные.

— Этот не знает.

Сенька приблизился. Если выступ оставить, дверь приходилась ближе к повороту. На его рисунке хлеб разносили прямо через стену. Он взял карандаш и попробовал сдвинуть её, не задевая остальное.

— Ты можешь новую страницу начать, — предложила Надя.

— А эту куда?

— Черновик.

Он посмотрел на лист с двумя путями пропажи. Надя так легко сказала это, словно всё, что он уже нарисовал, можно свернуть и больше никогда не показывать. А он помнил каждый вечер, когда прятал карту под ткань, освобождая стол, и каждую крошку ластика, которую мать находила возле игольника.

— Мне целый город нужен, — сказал он.

— На одном листе?

— Потом подклею.

Надя задумалась, разглядывая кривую дверь.

— Папа детям даёт дорогу нарисовать от дома до занятий. Чтобы словами могли объяснить. Один нарисовал только извозчика. Говорит: я всё равно еду, улицы не нужны.

Сенька невольно улыбнулся.

— Умный.

— Папа тоже сказал, удобно. Только если извозчик дороги не знает, оба приедут не туда.

Она разгладила край листа.

— Я хотела ему наш двор показать. Там лестница с поворотом. На словах никто не понимает, которая четвёртая. Вашу восьмую с моей стороны видно по-другому.

— Ты уже вчера говорила.

— Потому что она всё ещё по-другому видна.

Сенька оглянулся к дому. Здесь за крышами его нельзя было рассмотреть. Ему не хотелось признавать, что вчера он так и не понял, из какого окна Надя смотрела. Зато она не видела человека. Сенька видел, и от этого за ним оставалось главное.

На мостовой остановилась женщина с узелком.

— Ребятки, это та самая булочная, где с маком делают? Сказали, за углом, а я уж третий угол.

Надя показала вывеску. Женщина поблагодарила и пошла к двери.

— Вот, — сказала Надя тихо. — Три угла, а на словах один. Если нарисовать, проще.

Сенька снова посмотрел на лист. Для целого Петербурга он был мал, для их двора — наконец почти правилен. Может быть, Наде и правда стоило дать копию. Только не сейчас, когда на ней отмечено, куда унесли отцовскую беду.

— Когда кончим, — сказал он.

— Что?

— Двор. Покажешь отцу.

Она кивнула, как будто речь давно об этом и шла.

Из булочной снова вышла девочка с противнем. На этот раз на нём лежали булки, и сверху их прикрыли чистым полотенцем. Сенька пропустил её и посмотрел на дверь. Там появился тот же передник, потом покупательница, потом опять никого.

От ожидания всё становилось медленнее. Он уже не хотел рисовать дверь. Хотел, чтобы нужный человек просто из неё вышел.

— Я у Ракитина спрошу, — сказала она. — Он, может, знает про родных.

— А я мальчика подожду.

— Вместе же пришли.

— Тогда жди.

Он услышал, как грубо получилось, но дверь за их спиной снова звякнула, и исправлять фразу стало некогда.

Филипп вышел не из булочной. Он показался за соседним углом, поднимаясь с мостовой на тротуар.

Под мышкой у него была серая коробка.

Сенька шагнул навстречу прежде, чем успел подумать.

— Подожди!

Филипп остановился. Коробку держал в правой руке, придерживая локтем; поверх бумаги шёл синий шнур. Возле крышки темнело круглое пятно.

Утренний свёрток был площе. Этот можно было взять за бортик. Сенька увидел оба отличия и тут же решил: перепаковал.

— Тебя управляющий просит.

— Отнесу и зайду.

— Что отнесёшь?

— Коробку. Ты же видишь.

Он попытался пройти. Сенька не посторонился.

— У нас пропала.

— А при чём я?

— Ты возвращался.

— Господин велел сказать, что идёт. Я сказал.

Надя встала рядом с Сенькой.

— Филипп, надо про расписку…

— Филька я, — сказал он. — С утра Филипп да Филипп. Будто другой человек.

— Филька, — повторила она. — Когда заказ отнесёшь, зайди к Рябинину. Пожалуйста.

Он кивнул и перехватил коробку повыше. У Сеньки перед глазами мелькнул пустой кусок полки. Если сейчас уйдёт за угол, он опять останется рисовать, кто где мог ходить.

— Покажи.

Филька перестал кивать.

— Чего?

— В коробке что.

— Булки.

— Тогда покажи и иди.

Филька глянул на булочную. У окна стоял покупатель, укладывая хлеб в сумку.

— Хочешь булку — вон продают.

Сенька взялся за край бумаги, но Надя остановила его руку.

— Сеня.

— Я только посмотрю.

— Не трогай, — сказал Филька.

Сенька убрал руку. Можно было пропустить. Пойти рядом, дойти до заказчика. Но Филька уже смотрел на него как утром, у ворот, когда не верил, что Вельский умер.

— Там часы могут быть, — сказал Сенька.

Покупатель у окна поднял голову.

Он убрал в сумку хлеб и подошёл на шаг, ещё не вмешиваясь. Сенька сразу почувствовал, что теперь говорит не одному Фильке.

— У дворника пропали? — спросил покупатель.

Сенька кивнул.

— С утра принёс, потом… коробки нет.

— Так откуда знаешь, что эта?

Сенька показал на шнур. Синий цвет был виден всем, не одному ему. Вторая коробка оказалась в руках того же мальчишки, не у случайного прохожего. Всё складывалось так просто, что объяснять приходилось медленнее, чем он сам понял.

Покупатель посмотрел на Надю. Та покачала головой.

— Мы ещё не знаем. Управляющий просил расспросить, не отбирать.

Сенька почувствовал себя так, словно она сказала это нарочно перед чужим человеком. Покупатель ещё ничего не решил, ждал ответа, а Надя уже убирала у него из-под ног самое надёжное.

Филька сделал движение к булочной.

— Дайте пройти.

Он обращался теперь ко взрослому, не к Сеньке. Это оказалось хуже прямого спора. Если покупатель посторонится, Филька уйдёт с коробкой, потом всё придётся рассказывать сначала, а Сеньке опять скажут: не рассмотрел, упустил.

— Пусть покажет, — сказал он.

Покупатель нахмурился.

— Он тебе не обязан. К хозяину оба идите.

Но к хозяину — это ещё одна дверь, ещё один разговор, возможность поставить коробку, сменить обёртку. Сенька смотрел на прижатую Филькину ладонь и уже почти не замечал, как тот убирает ногу от края канавы, чтобы не оступиться с ношей.

Филька медленно повернулся к нему всем корпусом. Ладонью прижал крышку. Круглое пятно на бумаге стало совсем заметным; пахнуло маслом.

— Какие часы?

— Которые принёс.

— Ваши взяли.

— Наши не брали!

Надя встала между ними боком.

— Пойдём к хозяину. Он скажет.

— Мне по заказу идти, — отрезал Филька. — Не с вами туда-сюда гулять. Вы меня наняли?

Он сделал шаг. Сенька схватился за синий шнур.

Всё произошло сразу: Филька дёрнул коробку к себе, шнур треснул, крышка ударила Сеньку по запястью. Две булки выскользнули, покатились по краю картона. Одну он едва не поймал. Пальцы скользнули по тёплой корке.