Kitabı oxu: «Трое в Париже»

**Ян**

В его квартире на улице Тюренн пахло мокрым картоном и остывшим кофе. Ян сидел на подоконнике, поджав под себя одну ногу, и смотрел, как дворник Луи методично сметает желтые листья в аккуратную кучу. Луи делал это каждое утро в восемь пятнадцать, даже если листьев не было. Он просто водил метлой по сухому асфальту, создавая иллюзию порядка.

Ян завидовал Луи.

У дворника была метла, маршрут и цель. У Яна была пустая картонная коробка из-под монитора, которую он переставлял из угла в угол уже третий день.

Вчера ушла Лора. Она не хлопала дверью, не била посуду и не собирала вещи с театральной яростью. Просто села на край их двуспальной кровати, где одна половина матраса уже три месяца оставалась холодной, и сказала ровным голосом:

— Я сняла студию на Пернери. Там есть окно в ванной. Я всегда мечтала об окне в ванной.

Ян тогда кивнул и спросил, нужно ли ей помочь донести коробки. Лора посмотрела на него так, как смотрят на неудачный набросок в скетчбуке — с легкой досадой — и ответила, что вызвала грузчиков.

Грузчики приехали в десять утра. Они двигались по квартире, как вежливые носороги, не задевая плинтусы. Ян сидел на этом самом подоконнике и пил остывший кофе. Он слышал, как они выносят ее жизнь: стеллаж из «Икеи», коллекцию синих чашек, гладильную доску, запах ее шампуня с имбирем. Когда они вынесли последнее — ее велосипед, — в квартире стало гулко.

Теперь здесь пахло только картоном.

Ян сполз с подоконника. Босые ноги коснулись ледяного паркета. Он прошел на кухню, налил воды в электрический чайник и прислонился лбом к холодному стеклу дверцы холодильника. На магните, который они купили на блошином рынке в Сен-Уане — облупившаяся Эйфелева башня, — под собственным весом медленно клонился набок одинокий магнит-пицца.

Телефон завибрировал в кармане джинсов, брошенных на стул.

Номер не определился.

Ян сбросил вызов. Через минуту пришло сообщение.

*«Это Матильда. Твоя соседка сверху. У тебя случайно не капает с потолка в ванной? У меня по стене течет что-то ржавое».*

Ян посмотрел на потолок. Потолок был девственно белым. Он не капал.

Ему бы написать «Нет, извините». Поставить точку и вернуться к своей коробке. Но пальцы сами набрали ответ:

*«Это не ржавое. Это чай. Эрл Грей. У меня упал чайник. Прямо на ногу».*

Он не врал. Чайник он действительно уронил. Вчера. На ногу — нет. Но сейчас, глядя на экран, он вдруг почувствовал, как большой палец на левой ноге начинает предательски ныть.

Сообщение осталось непрочитанным. Ян положил телефон экраном вниз.

Он вернулся в комнату, взял коробку, отнес ее в коридор и поставил рядом с входной дверью. Потом прошел в ванную. Открыл кран. Вода ударила в фаянс раковины слишком громко. Он плеснул в лицо, вытерся жестким полотенцем и посмотрел на свое отражение.

Тридцать четыре года. Легкая небритость, которую Лора называла «трехдневной тоской». Мешки под глазами цвета остывшего асфальта.

Телефон снова завибрировал.

*«Эрл Грей — это мой любимый. У меня есть мазь. И пластырь. И я только что сварила луковый суп. Спускайся. 4Б. Если не придешь, я принесу суп в термосе. Будет неловко».*

Ян посмотрел на свои босые ноги. На картонную коробку в коридоре, выключил свет в ванной. Прошел в коридор, накинул на плечи первую попавшуюся куртку — она пахла Лориным имбирем — и тихо закрыл за собой дверь. На площадке четвертого этажа стояла женщина. В руках она держала не термос, а обычную эмалированную кастрюлю, обмотанную вафельным полотенцем. На ней был застиранный махровый халат в мелкий голубой цветок.

— Я передумала насчет супа, — сказала она вместо приветствия. — Суп — это слишком драматично. У меня вчерашнее пюре и две котлеты. Котлеты пережарены, предупреждаю сразу.

— Я люблю пережаренные, — сказал Ян.

Матильда посторонилась, пропуская его в квартиру.Здесь пахло озоновой лампой, старым деревом и немного — валерьянкой.

— Разувайся, — скомандовала она. — У меня идеальная чистота. То есть нет, но я ее планирую.

Ян снял кроссовки. Его носки были разными — один черный, другой в полоску. Он спрятал ногу в полосатом носке за щиколотку другой ноги.

Они ели на кухне, которая была в два раза меньше его собственной. Пюре было комковатым, а котлеты — твердыми, как хоккейная шайба. Ян макал котлету в пюре и думал, что это, пожалуй, самая вкусная еда, которую он ел за последний год.

— Лора? — спросила Матильда, кивая на его куртку, брошенную на спинку стула.

— Да.

— Окно в ванной?

— Да.

Матильда тяжело вздохнула и налила ему чай. В щербатой чашке.

— Все они уходят к окнам в ванной, — философски заметила она. — Мой второй муж ушел к женщине, у которой был балкон с видом на крематорий. Сказал, это очень медитативно.

Ян поперхнулся чаем.

— Прости, — спохватилась Матильда. — Я всегда говорю слишком много, когда нервничаю. Я вообще-то не приглашаю соседей поесть котлет. Обычно я кидаю в их двери записки с требованием убавить звук.

— Я не шумлю, — сказал Ян.

— Ты капаешь, — она ткнула в него вилкой. — Эрл Греем. Я слышала, как упал твой чайник. У меня очень тонкие перекрытия. И очень чуткий слух на чужое отчаяние.

Она замолчала. Ян смотрел на ее руки — маленькие, с коротко стриженными ногтями, на которых облупился прозрачный лак.

— У меня завтра приедет сестра, — вдруг сказала Матильда. — Из Бреста. Она на седьмом месяце. Ей нужно где-то перекантоваться неделю, пока ее муж сдает на права. У меня есть диван. Но если на него лечь, он издает звук умирающего селезня. Я не хочу, чтобы моя племянница родилась под звук умирающего селезня.

Ян перевел взгляд с ее рук на свою куртку.

— У меня в гостиной стоит нормальный диван, — сказал он. — Он молчит.

— И пахнет имбирем? — уточнила Матильда.

— Пока да.

Матильда посмотрела на кастрюлю с остатками пюре, потом на Яна.

— То есть ты предлагаешь мне, практически незнакомой женщине, которая угрожала тебе плеснуть луковым супом, переехать к тебе жить? Со своей сестрой-уточкой?

— Уточка — это лучше, чем окно в ванной, — сказал Ян.

Матильда рассмеялась. Смех у нее был громкий, неженский, похожий на карканье вороны. Она смеялась так искренне, что у Яна впервые за три месяца что-то отпустило под ребрами.

— Ладно, — сказала она, вытирая выступившие слезы. — Поехали за твоей сестрой. Только заедем в аптеку. Мне нужен пластырь. Кажется, я натерла ногу, пока несла эту кастрюлю.

Ян посмотрел на ее ногу. На полу под столом валялся скомканный пластырь.

Он встал, подошел к ней, опустился на одно колено и взял ее стопу в свои ладони. Кожа была горячей.

— Давай я, — сказал он и аккуратно приклеил пластырь на покрасневшую пятку.

В подъезде по-прежнему пахло хлоркой. Но теперь этот запах не казался Яну запахом одиночества. Он пах началом. Самым обычным, немного нелепым, пахнущим пережаренными котлетами и валерьянкой, но настоящим.

Когда они вышли на улицу, дворник Луи как раз закончил свою работу. Он оперся на метлу и закурил, с удовлетворением глядя на абсолютно чистый тротуар.

Ян на секунду замер, а потом улыбнулся. Порядок был восстановлен.

Сестра Матильды приехала на следующий день. Ее звали Сандрин, и она действительно походила на встревоженную утку. Огромный живот, перекатывающийся под цветастым сарафаном, две туго заплетенные косички, которые делали ее похожей на школьницу, и огромные, полные вселенской паники глаза. — Он сказал, что если я буду его отвлекать, он провалит параллельную парковку в пятый раз, — выпалила она с порога вместо приветствия, передавая Матильде сумку размером с саму Сандрин. — И пригрозил заблокировать мою карту. Я взяла зубную щетку, книжку про дыхание в родах и три килограмма бретонского печенья.

Где я могу лечь и начать паниковать?Матильда подтолкнула ее в сторону двери Яна.— Там. Хозяин дома натер тебе ногу. Он надежный. Почти как Луи с метлой.Ян, услышав это через стену, покраснел. Он как раз пытался запихнуть Лорины зимние свитера на самую верхнюю полку шкафа. Они пахли имбирным шампунем уже не так навязчиво, а скорее — прошлым Рождеством. Выбросить их рука не поднималась. Свитера были синими. Синий Лора любила больше, чем его самого.Сандрин вошла в гостиную, тяжело опустилась на краешек того самого молчаливого дивана и обвела комнату взглядом ревизора.— У тебя нет штор, — констатировала она. — Я могу купить шторы, — осторожно предложил Ян.— Купи бежевые. И желательно блэкаут. Чтобы я могла спать днем, когда этот маленький тиран внутри меня наконец затихает.

Так Ян впервые за десять лет пошел покупать шторы.Он стоял перед стойкой с текстилем, совершенно парализованный. Бежевых оттенков было сорок три.Сфотографировав каждый на телефон, вышел на парковку, сел на бордюр и позвонил Матильде.— Сандрин хочет шторы, — сказал он в трубку. — Здесь есть «светлый песок», «утренний капучино» и «экрю». Что из этого не вызовет у младенца психологическую травму?— Возьми «капучино», — не задумываясь, ответила Матильда. — Ян купил «утренний капучино».И карниз. И дрель, потому что старая дрель Лоры осталась у нее в ванной. Когда он вернулся, Сандрин спала на диване, раскинув руки и оглушительно храпя. Рядом с ней, свернувшись калачиком, лежала Матильда.

Она не храпела. Она просто дышала — ровно и спокойно, положив ладонь на огромный живот сестры, словно успокаивая шторм в океане. Ян поставил пакеты на пол, взял кухонное полотенце, намочил его под краном и очень осторожно, чтобы не разбудить, положил Сандрин на лоб. Она что-то пробормотала во сне, почмокала губами и подтянула ноги. Полотенце тут же сползло. — Выглядит жалко, — шепотом сказала Матильда, не открывая глаз. — Он повесил шторы. Это оказалось на удивление просто. Дрель вгрызалась в бетон с яростью голодного зверя, и этот звук — *вжжж, вжжж* — казался Яну самым правильным звуком в мире. Он не вешал шторы со студенческих времен,да и вообще давно ничего не вешал,а только складывал: вещи в коробки, слова в вежливые письма, свою жизнь в аккуратную стопку, которую Лора унесла в студию на Пернери.К вечеру квартира изменилась. Бежевая ткань поглотила эхо. В гостиной стало темно и невероятно уютно. Сандрин проснулась, съела половину купленного Яном багета с камамбером и объявила, что теперь они будут смотреть старые французские комедии, потому что смех полезен для плода.Они сидели втроем на диване. Сандрин посередине, как императрица. Матильда с одной стороны, Ян — с другой.

На экране Луи де Фюнес убегал от жандармов. Сандрин хохотала так, что диван под ними действительно издал тихий, жалобный скрип, похожий на вздох. — Не селезень, — с облегчением сказала Матильда. — Скорее, старая калоша. В самый смешной момент, когда де Фюнес застрял в заборе, Сандрин вдруг замерла. Смех застрял у нее в горле. Она медленно опустила руку на живот.— Ой, — тихо сказала она. — Кажется, он тоже смотрит.Ян затаил дыхание. Матильда накрыла ладонь сестры своей. Они сидели так целую минуту. Три человека и один невидимый зритель в темноте гостиной.