Kitabı oxu: «Парижский роман», səhifə 3

глава 4
Указания

Отель мисс Шрифт находился в Пятом округе, был построен в семнадцатом веке и обещал номера с видом на Нотр-Дам. Стелла затащила чемоданчик наверх по пыльной лестнице и оказалась в маленькой комнатушке с кроватью, которая казалась ровесницей здания, и не менее древним шкафом. Опасно далеко высунувшись из окна, Стелла и впрямь разглядела кусочек великого собора.

После той странной встречи в магазине платьев в первый ее день в Париже Стелла поняла, что надо немедленно заняться своим расписанием. Она составила жесткий график на каждый день, не дающий возможности для отступлений. Первым делом она внесла в план основные достопримечательности – Эйфелеву башню, Триумфальную арку, Люксембургский сад. Провела целый день в Версале, восторгаясь великолепными садами и роскошными интерьерами дворца с золотом и множеством зеркал. Под вечер она очень устала и чувствовала себя так, будто заглянула в каждую из 2300 комнат. Однажды она купила билет на прогулку по Сене, но, хотя виды были очень милы, ее окружали шумные группы туристов, среди которых она острее ощутила свое одиночество. Куда приятнее оказалось бродить по набережным реки, останавливаясь у прилавков со старинными книгами. В другой раз Стелла прилежно совершила паломничество на кладбище Пер-Лашез, разыскала могилы Колетт¹⁰, Мольера и странное египетское надгробье Оскара Уайльда. Она прошагала много миль, посещая знаменитые церкви и музеи, и возвращалась в отель усталая, со стертыми ногами. Другие, она знала, были очарованы этим городом, но она чувствовала себя в нем чужой, и только.

Американцы, с которыми она сталкивалась, в основном ходили шумной гурьбой и открыто возмущались, если официанты и продавцы в магазинах не понимали по-английски. Стелле становилось неловко, когда они сорили деньгами в испытывавшем не лучшие времена городе. Париж был беден: по ночам мосты Сены превращались в ночлежки для бездомных, а очереди за едой в Армию спасения растягивались на кварталы. Она и раньше не ходила в дорогие рестораны и уж точно не собиралась подражать этим неприятным американцам и делать это сейчас. Нет, она, следуя рекомендациям Артура Фроммера из путеводителя «Европа за 20 долларов в день», питалась жареной курятиной или жесткими стейками с вкуснейшим картофелем фри. К таким обедам со скидкой обязательно полагался салат с уксусом и небольшой графин кислого красного вина.

Ей очень хотелось домой; она скучала по своей уютной квартирке и крохотному кабинету в «Вэнгард Пресс». Тосковала по привычному распорядку дня. Но где-то в глубине души теплилась смутная надежда, что если она сумеет понять, зачем Селия отправила ее сюда, то сможет, наконец, примириться с памятью о матери. Она считала деньги и тратила так мало, что наследства Селии должно было хватить надолго. Возможно, следовало бы тратить больше, но, думая о деликатесах и роскошных отелях, Стелла не чувствовала ничего, кроме отвращения. Это был мир Селии, и она не хотела становиться его частью.

Она постигала тайны мира метро, покупая книжечки билетов второго класса. Селия, конечно, ездила бы первым классом (такая простая возможность почувствовать свое превосходство), и Стелла наслаждалась своим крошечным бунтом. Она научилась нестись по выложенным плиткой туннелям, когда раздавался странный, тошнотворный звук сигнализации, и протискиваться через закрывающиеся барьеры. Она носила в карманах мелочь для уличных музыкантов, которые здесь были на каждом шагу, и пачки бумажных салфеток для туалетов азиатского типа, которые терпеть не могла. Сидеть в них на корточках было противно.

По утрам она покупала «Интернешнл геральд трибьюн» и подолгу засиживалась за café crème в «Ле Депар», шумном бистро на площади Сен-Мишель. Не считая официанта, который приветствовал ее неизменным «Bonjour, Mademoiselle», и угрюмого администратора отеля, она ни с кем не разговаривала. Она начала скучать по звуку родного языка. И ждала, что что-то произойдет. Должна же быть причина, по которой Селия отправила ее сюда. Но какая?

Стелла провела в Париже почти месяц, когда по ее расписанию очередь дошла до посещения дома-музея Виктора Гюго на площади Вогезов. Она помнила о странном магазинчике одежды и, проходя мимо, заметила в витрине очередной экстравагантный наряд. Платье из золотой ткани с косой драпировкой отражало солнечный свет, падавший через окно. С каждым проплывавшим по небу облаком платье, казалось, исчезало. Стелла стояла, завороженная, наблюдая, как оно то появляется, то исчезает. Очередной музейный экспонат, подумала она, вспомнив абсурдную цену за черное платье, которое хозяйка навязывала ей. Затем она вспомнила, какие чувства вызвало у нее то платье, и, повинуясь внезапному порыву, вошла в лавку. Ей захотелось снова испытать это чувство.

– А я знала, что вы вернетесь. – Голос скрежетал еще сильнее, чем в прошлый раз, как будто все эти недели женщина просидела молча. И не переодеваясь: на ней было то же бесформенное платье, тот же накрахмаленный белый фартук, завязанный на месте, где когда-то была талия. Наклонившись, она погладила свою пушистую белую собачку. – Мы с тобой знали, верно, Заза? Знали, что она вернется. Даже не стали убирать ее платье.

Хозяйка потянулась к висящему позади нее платью и нежно, как любимого питомца, погладила пышную и легкую, как пена, черную ткань. Подняв голову, она взглянула на Стеллу с укоризной:

– Это платье так долго вас ждало. Когда вы ушли… – Она театрально прикрыла глаза, словно от боли. А потом чисто французским жестом передернула плечами. – Но я знала, что вы не устоите.

Стелла успела забыть, насколько эксцентрична эта старушка.

– Suivez-moi. Следуйте за мной. – Эти слова она прокряхтела с большим усилием; видимо, встать ей было непросто.

Поманив Стеллу узловатым пальцем, она направилась к отгороженному занавеской уголку в задней части лавки. Собачонка, вскочив, побежала за ней. Стелла оглянулась на дверь. Не совершает ли она ошибку? И все же она пошла за француженкой.

Царственным жестом та отдернула тяжелую занавеску и вошла в примерочную. Снова поманила Стеллу.

– Entrez, entrez très chère¹¹. – Она подняла платье.

«Почему у тебя такие большие зубы?», – вдруг мелькнуло у Стеллы в голове. Что за нелепость?!

Задернув занавеску, Стелла медленно сняла одежду, и женщина приступила к утомительной работе по расстегиванию крошечных пуговиц. Счастливо напевая, она протянула черную пену, жестом приказав Стелле склонить голову. Стелла заметила на вороте платья этикетку ручной работы. Черной нитью по белому шелку было вышито «Кристиан Диор». И чуть выше: «Северина». Стелла произнесла это слово вслух.

Женщина замерла, затаив дыхание.

– Совсем забыла. – Судя по тону, она сердилась на себя.

– Кто такая Северина? – спросила Стелла.

– Я же говорила! Месье Диор заявил, что платью будет присваиваться имя женщины, которая его носит, а не обычный номер, каким обозначают другие платья. Сначала оно называлось Виктуар, а потом, когда было куплено, получило имя владелицы.

– Значит, это платье принадлежало Северине? Кто она?

– Откуда мне знать? – Женщина одернула ее, заставляя стоять смирно. – Я была швеей в ателье. С клиентами мы редко встречались. Туда месье Диор переводил только самых хорошеньких, ну а я была среди тех, кого держали наверху. Я никогда не была красоткой.

Она развернула Стеллу спиной к зеркалу и встала позади, ловкие пальцы сновали над пуговицами, постепенно поднимаясь все выше. И снова у Стеллы возникло чувство, что платье обнимает ее, и снова она отдалась этому ощущению. Оно согревало, утешало. Наконец, женщина застегнула последнюю пуговку и повернула Стеллу.

Стелла успела забыть об эффекте платья. Она замерла, не веря своим глазам. Хозяйка магазина, подойдя, взяла Стеллу за подбородок и чуть приподняла ее голову – теперь женщина в зеркале выглядела не только чувственной, но и надменной.

– В этом платье, – женщина махнула в сторону зеркала, – вы – королева.

– Но это же только платье.

Старуха шумно ахнула, скорее испуганно, чем обиженно.

– Не говорите так! Подождите, и увидите. – Она глядела на отражение Стеллы, что-то бормоча себе под нос. Потом резко кивнула, как будто победила в споре. – Да! – Она вертела Стеллу снова и снова, заставляя смотреть на себя в разных ракурсах. Стелла смеялась, у нее кружилась голова. – Я сделаю вам скидку, мадемуазель. Купите платье, наденьте его сегодня и сделайте в точности так, как я вам скажу. Завтра, если у вас будет хоть одно слово жалобы, я верну все до последнего франка.

Позже, пытаясь понять, почему решилась на такой безумный, импульсивный шаг, Стелла обвинила во всем женщину в зеркале. Стелла только смотрела, пораженная, а ее отражение вынуло дорожные чеки и стало их подписывать. Когда все было кончено, от пачки осталось всего двадцать долларов. Она подмигнула Стелле в зеркале, полная решимости использовать свой шанс. Завтра настоящая Стелла вернет платье, получит назад деньги и снова станет собой. Но пока…

– Вы пойдете в платье. – Это не было вопросом. Старушка уже складывала одежду Стеллы в кучку на полу.

– Почему бы и нет? – Стелла чувствовала себя бесшабашной, ветреной, готовой выполнить все, что велит эта женщина.

– Но туфли! – Маленькая лавочница скривилась, как от боли. – Impossible! – Даже белый песик заскулил, словно от ужаса.

Женщина подбадривающе потрепала собачку по голове, обшаривая глазами комнату, пока ее взгляд не упал на пару простых черных кожаных балеток. Она показала, и собачка потрусила туда, взяла в зубы одну туфельку и притащила хозяйке. Нагнувшись, та взяла балетку в руки.

– Мой подарок.

Балетка пришлась точно по ноге. Еще один жест – и собачка отправилась за второй.

– Comme Cendrillon, – прошептала женщина, пока Стелла надевала туфельку. Как Золушка.

В этот момент зазвонил телефон – странный французский сигнал, который всегда напоминал Стелле очень злого кота.

– Allô? – Голос владелицы лавки прозвучал сдержанно и отстраненно. – Ah, c’est vous, – начала она почти обвиняюще, но потом затараторила по-французски так быстро, что Стелла перестала понимать. В какой-то момент ей показалось, что она разобрала слово «Северина», но уверенности не было. Потом ей показалось, что речь идет о других платьях от Сен-Лорана, но она могла и ошибаться. – Au revoir¹², – отрывисто и холодно прозвучала последняя реплика, и женщина со стуком бросила трубку на рычаг.

– Так вот! – вернулась она к Стелле. – Я скажу вам, что делать, и вы выполните все в точности, – День прекрасный. Вы пройдете через Тюильри к Сене и вдоль Сены до Pont des Arts, моста Искусств. Перейдите мост и ступайте к бульвару Сен-Жермен к Les Deux Magots¹³. Закажите бокал шабли, очень холодного, и дюжину устриц. Маленький салат. Немного fraises de bois с crème chantilly¹⁴. Потом вы пойдете… – Она замолчала и долго всматривалась в Стеллу. – Вы были в музее du Jeu de Paume?¹⁵

Стелла покачала головой. Эту галерею она оставила напоследок.

– Тогда вы должны пойти туда.

– Почему?

– Узнаете, когда будете там.

Стелла сочла инструкции довольно странными, но она всегда с одобрением относилась к четким планам.

Женщина еще не закончила.

– Потом вы вернетесь в свой отель, примете долгую, роскошную ванну и выпьете бокал шампанского.

Вспомнив свой ветхий маленький отель, Стелла засомневалась, что найдет там шампанское. Но вслух сказала другое:

– Но кто же мне поможет с пуговицами?

По выражению лица женщины Стелла поняла, что ляпнула что-то очень глупое.

– А вы как думаете? Вы вызовете горничную и попросите ее помочь. А когда выйдете из ванны, она снова придет и поможет вам надеть платье.

Может, старушка решила, что Стелла остановилась в отеле «Ритц»? Она представила, как рассмеется дама на стойке регистрации, если Стелла позовет ее в номер и попросит помочь с пуговками.

– После ванны, – продолжала женщина на английском с сильным акцентом, – вы вызовете такси, пусть отвезет вас в Caviar Kaspia. Это любимый ресторан месье Сен-Лорана, и он был бы рад узнать, что его первое творение побывало там. И, как знать, может, вы даже встретите его там. Потом возвращайтесь в отель, как следует выспитесь, а завтра придете за своим… – она презрительно взглянула вниз, на снятую Стеллой одежду, – костюмом. И расскажете мне, как прошел день.

Стелла не стала говорить женщине, что на устриц и вино в Les Deux Magots ушли бы ее последние деньги. Ужин в шикарном ресторане? Исключено. Она лишь спросила:

– И вы возьмете платье и вернете мне деньги?

– Если пожелаете. – Хозяйка впервые раз искренне улыбнулась Стелле. – Но уверяю вас, мадемуазель, этого не будет.

глава 5
Устрицы

Прежде Стелла ужаснулась бы от мысли, что станет фланировать по улицам Парижа в черном полупрозрачном платье. Но сейчас она не узнавала себя в беззаботной юной женщине, плавно идущей, почти парящей в весеннем воздухе под восхищенными взглядами прохожих.

«Что со мной случилось?» – думала она. Впервые в жизни она поняла, что, должно быть, чувствовала Селия, когда, пританцовывая, покинула Бруклин, оставив там Констанцу. Свободу! С каждым шагом от ткани поднимался запах абрикосов и ванили. Какой она была, та Северина, носившая черный шифон и благоухавшая, как пирожное?

У дверей Les Deux Magots она немного постояла в нерешительности. Уличные столики под навесами были заняты оживленно беседующими парами, и Стелла вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Мимо прошел красивый молодой человек, обернулся, окинул ее одобрительным взглядом, на которые так щедры французы, и, распахнув дверь, взмахом руки пригласил Стеллу войти. Не позволяя себе слишком долго думать, она вошла в ресторан.

К ней тут же устремился мэтр. Он был так предупредителен, что Стелла сразу поняла, почему старая парижанка отправила ее именно сюда: она хотела, чтобы Стелла почувствовала, как мир воспринимает ее в этом платье. Заняв место на красном кожаном кресле (юбка окутала его облачком), она осознала, что Селии всегда было знакомо это ощущение. А с этим пониманием пришла и капелька сочувствия к матери, которая росла в бедности, мечтая о роскоши и внимании.

Когда официант предложил ей меню, Стелла отмахнулась и, посмеиваясь над собой, послушно заказала устриц и шабли. Она оглядела огромный старый зал с высоким потолком, оценила большие окна, гостеприимно позволявшие солнцу наполнить пространство мягким светом. Потом заметила свое отражение в зеркале, подняла голову выше и вздохнула.

Здесь было тепло, и первый глоток шабли оказался поразительно, шокирующе холодным. Стелле пришла в голову мысль о тающем снеге, несущемся вниз по склону горы, и она сделала еще глоток, а потом еще один. Она катала во рту охлажденное вино, пока оно не согревалось настолько, чтобы можно было глотать. Она не разбиралась в спиртном – но это не имело ничего общего с грубыми красными винами, которые полагались к ее обедам. Неудивительно, что людям нравится пить вино! Казалось, все тело становится мягче, как будто кто-то перерезал струны, натянутые внутри и сдерживавшие ее.

Подали устриц на толстой подложке из льда. Стелла никогда не ела устриц и смотрела на блюдо в замешательстве. Переливающаяся молочно-белая сердцевина каждой была окружена черной гофрированной раковиной. Стелле пришли на ум орхидеи. На льду лежали треугольники лимона, она взяла один и выжала, вдыхая острый аромат. Потом взяла устрицу, запрокинула голову и проглотила. Устрица оказалась холодной и скользкой, с таким ярким соленым привкусом, как будто Стелла нырнула в океан. Она прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением, пытаясь продлить его.

– Вы так вдохновенно едите!

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Чувствуя, как к щекам приливает тепло, она подняла руку, словно могла прогнать румянец. На нее с нескрываемым любопытством смотрели синие, как васильки, глаза.

Он был стар, человек за соседним столиком, но поразительно хорош собой. Как Модильяни, подумала Стелла, глядя на серебряные волосы и светлую кожу. Его длинный, довольно высокомерный нос мог бы придавать лицу надменность, если бы в уголках широкого рта не таилась добрая улыбка.

– Пикассо так же ел устриц. – Голос был низкий, произношение как у англичанина, с легчайшим намеком на французский акцент. – С удовольствием. Жадно.

Стелла никогда не заговаривала с незнакомцами, но этот человек годился ей в дедушки. Вряд ли он мог представлять опасность. На долю секунды над столом мелькнула тень Мортимера; тот был старым и совершенно не безопасным. Усилием воли Стелла отогнала тень. Ту Стеллу, перепуганную, зажатую, не умевшую сказать нет, она оставила в магазине, со своей старой одеждой. Проведя рукой по ткани платья, она вызвала новую волну запаха абрикосов и ванили, заимствуя у него смелость. Она уже собиралась ответить, что необычный вкус так поразил ее просто в силу своей новизны. Но та устрица была… восхитительной. Стелла прикрыла глаза, взяла еще одну и проглотила ее. Устрица скользнула в горло, и все тело отозвалось на этот вкус. Стелла ловила его меняющиеся оттенки. Разве может еда подарить человеку столько удовольствия? Видимо, дело в платье. Открыв глаза, она спросила:

– Вы правда были знакомы с Пикассо?

Ее сосед кивнул.

– Я встретил его в начале первой войны. Мне было всего четырнадцать. В то утро за завтраком отец сообщил, что немцы стоят у городских ворот, и мне вдруг расхотелось идти на уроки. Я доехал на велосипеде до школы, а потом, не раздумывая, покатил дальше. О свобода! Я крутил педали до самого Монпарнаса, а там увидел входившего в кафе Жана Кокто.

– Откуда вы знали, кто этот человек? – вырвалось у Стеллы.

– Все в Париже знали Кокто! Он участвовал в войне, был водителем санитарного автомобиля, а узнав, что у водителей нет формы, моментально создал эскизы. Все газеты писали об этой форме, с плащом и ярко-красной фуражкой. Он был таким лихим! Увидев, что он входит в кафе, я бросил велосипед и пошел за ним. Кокто подсел к другу – невысокому крепышу, – и они заказали устриц. Покончив с первой порцией, они помахали руками, и тут же появилось следующее блюдо. Я был в восторге. Я сел за столик за ними, заказал café crème и стал подслушивать, надеясь, что меня не заметят.

– О чем же они говорили?

– Об искусстве. И о жизни. С ними был еще один человек. Он посмотрел на крепыша и сказал: «Когда я в первый раз увидел твоих „Авиньонских девиц“, мне показалось, что кто-то, глотнув керосина, плюется огнем».

– Так это и был Пикассо?

Стелла подумала, довольно нервно, что за все время в Париже это самый долгий ее разговор. Но какой может быть вред от разговоров? К тому же слышать родную речь приятно, а ей в последнее время было очень одиноко.

– Да. И он ответил: «Современный мир лишен смысла. Так почему в моих картинах должен быть смысл?» – Мужчина устремил взгляд куда-то в глубину зала, как будто видел там, за дальним столом художников. – Никогда прежде я не слышал, чтобы люди так разговаривали, их беседа захватила меня, я забыл, что хотел сидеть тихо, и громко захохотал.

Стелла взялась за следующую устрицу. Сосед следил за ее рукой, смотрел, как она откидывает голову. Когда и этот моллюск проскользнул в горло, Стелла вздрогнула от удовольствия. Устрицы, подумала она, где же вы были всю мою жизнь?

– Они меня заметили, поманили к своему столику, – продолжал он, – дали бокал вина, угостили устрицами. Я почувствовал, что стал мужчиной.

Стелла отпила вина.

– А в школу вы продолжали ходить?

Он рассмеялся.

– Редко. Та война разбудила во мне жажду свободы. Отец ушел на фронт, а матери и без того хватало забот, чтобы еще обо мне тревожиться. Слуги разбежались, и ей пришлось учиться самой готовить и убираться. Все свое время она тратила, пытаясь добыть пропитание, чтобы мы не умерли от голода. На меня никто не обращал внимания, и вы представить себе не можете, как здорово это было – до войны кто-нибудь постоянно указывал мне, что я должен делать, как разговаривать, куда идти и как думать.

Незаметно для себя Стелла увлеклась разговором и даже подвинулась к соседу ближе, пытаясь понять, почему рассказ кажется ей таким захватывающим. Дело в платье, подумала она сначала. Потом ее осенило: он описывал переживания, противоположные ее собственным. Может, дети всегда тянутся к тому, чего не имеют? Свободы, о которой он мечтал, у нее всегда было с избытком, но Стелла тяготилась ею. Сталкиваясь с полным безразличием Селии, она сама изобретала правила, разрабатывала жесткий распорядок дня – все ради того, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Полагаю, – говорил между тем ее собеседник, – что, не будь я подростком, впервые вкусившим свободы, война показалась бы мне ужасным временем. Было очень холодно, а у нас не было угля. Мы натягивали на себя всю одежду и так ходили, пытаясь согреться… – Он оборвал себя и всплеснул руками. – Но зачем я вам этим надоедаю? Зачем красивой молодой женщине слушать про холодную зиму 1916 года? Позвольте мне, в качестве извинения за свою скучную болтовню, угостить вас бокалом вина! – Он замахал поднятой рукой (Стелле вспомнился Пикассо и устрицы), и рядом материализовался официант с запотевшим от холода бокалом шабли.

– Мне совсем не было скучно.

Не так ли, пришло ей в голову, живут другие люди? А им, интересно, эта неожиданная встреча показалась бы такой же волнующей, как ей? Весь этот день был необыкновенным, и Стелла поймала себя на том, что нетерпеливо ждет, что случится дальше. Незнакомое ощущение.

Мужчина покачал головой.

– Теперь ваша очередь. Откуда вы?

Внезапно ей пришло в голову, что его беглый английский слишком хорош для француза, да и акцент определенно британский.

– Как вышло, что вы так хорошо говорите по-английски? – резко спросила она.

Он засмеялся.

– Матушка была англичанкой. Она настаивала, чтобы дома мы говорили по-английски. А летние каникулы мы проводили в имении деда и бабушки, в Эссексе.

Склонный к логическим построениям ум Стеллы дорисовал картину. Он из богатой семьи – все эти сбежавшие слуги, мать, не умевшая ни готовить, ни убираться, имение в английской сельской местности. Она представила себе солидный дом на одном из богатых бульваров, обставленный тяжеловесной мебелью. Стулья на львиных ножках. Лампы Тиффани. Тяжелые шторы на высоких окнах. Стены увешаны семейными портретами…

– Так что же? – прервал он ее размышления. – Откуда вы?

– Из Нью-Йорка.

– Чем занимаетесь?

– Я редактор в маленьком книжном издательстве.

– И что же привело вас в Париж?

– Я и сама до конца не понимаю.

– О, это мне очень нравится.

Он издевается? Стелла всмотрелась в его лицо, убедилась, что он не смеется, и снова доверилась платью.

– Это затея моей матери. Она умерла несколько месяцев назад и оставила мне немного денег и распоряжение, чтобы я отправилась в Париж и все их потратила. Не возвращайся, сказала она, пока все не истратишь. Я не знаю, почему она это сделала. И пытаюсь это понять.

– Как романтично! – Очередным властным взмахом руки мужчина снова подозвал официанта.

– Не нужно больше вина! – запротестовала Стелла. – Я опьянею.

– Чепуха! Это превосходное шабли, оно почти не пьянит. – Подлетел официант; пока он наливал Стелле вина, ее сосед продолжил: – В весенний день в Les Deux Magots было бы ошибкой позволить нашим бокалам опустеть. Особенно когда на вас такое красивое платье. Могу ли я поинтересоваться, где вы его приобрели?

– Правда, оно чудесное? – Стелла приподняла легкую, как пена, юбку до уровня стола. – В первый же мой день в Париже я наткнулась на очень странный магазин, и хозяйка буквально заставила меня его примерить.

– И вы его купили!

Стелла покачала головой.

– На это ушли бы все мои деньги! Но сегодня я вернулась туда, чтобы еще раз его надеть. Носить его так приятно, а та женщина пообещала, что завтра я смогу его вернуть. Это самое большое безумство в моей жизни. Я сама не понимаю, что на меня нашло.

– Возможно, вы сделали это, чтобы порадовать свою матушку? – предположил он небрежно, как будто они были старыми друзьями.

– Причина точно не в этом, – отрезала Стелла. – Могу вас заверить.

Однако она с удивлением поняла, что отчасти он прав. В глубине души она все еще надеялась на одобрение Селии. Как бы ее обрадовала эта покупка!

– Понимаю… – По его тону можно было заключить, что он только что узнал что-то важное.

Стелле стало неуютно, она не хотела, чтобы Селия испортила этот день.

– Это невероятное платье, – добавил он. – Сен-Лоран для дома Диор, не так ли? Он был бы очарован, увидев вас здесь, в Les Deux Magots, пьющей шабли, в одном из самых первых его творений.

– Вы и его знаете?

У Стеллы мелькнула мысль, многое ли из того, что рассказал этот странный старик, правда. Хотя, возможно, такое поведение нормально для парижан из самых верхов.

Он отвернулся, выглядя слегка смущенным.

– Очень мало. Я не видел его с тех пор, как скончалась моя жена. Он очень любил ее… – Вот он снова, этот дразнящий проблеск тайны. – Она стала одной из его первых клиенток. Когда он впервые приехал в Париж, то был болезненно застенчив. И все же возглавил Диор, хотя ему было всего-навсего двадцать четыре года. От смущения он не мог смотреть никому в глаза. Но моя жена умела найти подход… Она успокаивающе действовала на людей, и Сен-Лоран открылся ей. Даже сказал, что она его муза. – Помедлив, он с ироничной улыбкой добавил: – Подозреваю, что он говорил то же самое всем своим лучшим клиенткам.

Стелла мысленно добавила роскоши в воображаемые интерьеры его дома; дочь Селии, она не могла не знать, что лучшие клиенты Сен-Лорана – очень богатые люди.

– Не могу представить, каково это – носить платье, которое создавали специально для тебя. Но это платье – оно правда словно создано для меня. Видимо, я того же размера, что и девушка, для которой его шили.

Старик улыбнулся.

– И это, конечно, стало второй причиной, по которой вы купили это платье.

– Что именно?

– То, что, как вы сказали, вам в нем хорошо?

– Это так. Но я не из тех, кто тратит много денег на одежду. – Поняв, что это могло прозвучать резко, она исправилась: – Я не француженка, как ваша супруга, и не привыкла к такой расточительности; от этого мне не по себе.

– Я и забыл, какими пуританами бывают американцы! – Кажется, теперь уже он понял, что это прозвучало чуть высокомерно, и быстро добавил: – Надеюсь, вы планируете пойти сегодня вечером в новом платье в какой-нибудь замечательный ресторан.

– Еда никогда не имела для меня большого значения. – Стелла вспомнила ненавистные суаре Селии.

Ее сосед, казалось, искренне испугался.

– Дорогая моя, – заговорил он мягко, – вы можете признаваться в этом в Нью-Йорке. Можете сказать такое даже в Лондоне. Но никогда не произносите подобного в Париже! К тому же я не могу поверить, что женщину, которая ест устриц так, как вы, не интересует еда.

– А что особенного в том, как я ем устриц?

– Вы едите их так, как будто это самое важное; в этот процесс включено все ваше тело. Каждый раз вы как будто прыгаете в океан.

Дело только в устрицах? Стелла сделала глоток вина, заново ощутив прохладу текущего с ледника горного ручья. Она подумала о всевозможных экзотических продуктах, которые изгнала из своей жизни, и вдруг захотела поскорее узнать вкус икры и омара.

Определенно, все дело в платье.

Словно прочитав ее мысли, мужчина заговорил:

– Если не водить платье в места, достойные его, оно так и не сделает вас счастливой. – Он замолчал, как будто в голову внезапно пришла идея. – Не откажитесь сегодня вечером составить мне компанию за ужином.

– Но я даже не знаю вашего имени!

– Я Жюль Делатур. – Он протянул ей руку. – И я клянусь, что у меня нет дурных намерений.

Она не сказала да. И не сказала нет. А просто пожала протянутую руку.

– Стелла Сен-Венсан. А сейчас мне пора, я иду в музей Же-де-Пом.

Она встала.

Он тоже поднялся.

– Когда-то я в нем работал.

Конечно, а как же иначе, подумала Стелла. Разумеется, и там он работал. День продолжался, и все это было очень странно.