Kitabı oxu: «Парижский роман», səhifə 4

глава 6
Смотреть по-новому

Жюль бросил на столик несколько купюр. Стелла начала было протестовать, но передумала. Возможно, тогда у нее хватит денег на то заведение, с икрой. А он явно может себе это позволить.

Выходя из кафе, она обратила внимание на его одежду – хорошо сшитую, но старую и довольно поношенную. Темно-зеленые вельветовые слаксы лоснились, а нежно-голубая сорочка когда-то явно была ярче, но выцвела. У кашемирового джемпера, бледно-желтого, как зимнее солнце, были заплаты на локтях. Она услышала голос Селии: «Какой-то странный мужчина! Его жена носила Сен-Лоран, а он ходит в отрепьях?»

– Вы работали в музее? – обратилась Стелла к спутнику. В голове вспыхнуло воспоминание о первом походе в Метрополитен-музей, и она с плохо скрытой неприязнью уточнила: – Куратором?

– Чем вам насолили кураторы?

Стелла покраснела, вопрос прозвучал резче, чем она хотела.

– Им не нравится, когда у человека есть собственные мысли. А я не люблю, когда мне говорят, что я должна увидеть.

– И я вас не виню! – Старик ласково улыбнулся. – Я не куратор, но провел большую часть жизни, работая с художниками, и, по моему опыту, хороший куратор как раз наоборот помогает нам разбудить воображение. Во время войны мне довелось работать с замечательным куратором. Роза и вам понравилась бы: она была умной, доброй – и самой храброй из всех, кого я встречал.

– Расскажите о ней.

– С удовольствием. Но сначала вы должны объяснить, почему так стремитесь посетить Же-де-Пом.

Стелла смутилась.

– Та женщина, что продала мне платье, – она почти шептала, – сказала пойти в Les Deux Magots и заказать шабли с устрицами. А потом она велела мне идти в музей. Я спросила зачем, а она ответила, что я сама пойму, когда окажусь там.

– И вы ее не ослушались! Что еще в вашей программе?

– А вот этого я вам не скажу.

Стелла осознала, что в ее ответе отчетливо прозвучали кокетливые нотки. Она совсем не походила на себя обычную. Виновато платье, снова подумала она, или, может быть, вино. Да и вообще, он же совсем старый. Если в Первую мировую он был подростком, значит, ему за восемьдесят.

Они прошлись по Тюильри, миновав неряшливых молодых американцев, которые сидели на траве, побросав рядом рюкзаки, ели хлеб с сыром и листали «Путеводитель по одинокой планете» в поисках гостиниц и ресторанов подешевле.

– Так много мест, где я никогда не бывал, – задумчиво сказал старик, и Стелле представилось, что он думает о какой-то дали, вроде Индии или Непала, и о том, насколько иначе сейчас понимают свободу по сравнению с его юностью.

Подходя к музею, он взял ее за руку, как ребенка. Ладонь оказалась прохладной и с тонкой кожей.

– Поскольку вы не знаете, куда идете, начнем с моего любимого полотна.

Стелла невольно вспомнила того отца – много лет назад в Метрополитене, – который привел дочь знакомиться с «Кувшинками» Моне.

Какую же картину покажет ей этот человек? Стелла почти бежала за Жюлем, который быстро шагал из зала в зал, а когда он остановился, пришла в ужас, увидев обнаженную женщину, лежащую на шелковом ложе. С колотящимся сердцем она поспешно вырвала у него руку.

Словно поняв ее чувства, он мгновенно отошел на почтительное расстояние.

– Ее зовут Олимпия. Расскажите, что вы видите.

Стелла больше не хотела быть той испуганной семилетней девочкой. И потому посмотрела на холст так, как будто стояла одна в Метрополитене, попытавшись проникнуть внутрь картины и увидеть больше чем обнаженное женское тело.

Она лежала на шелковых подушках на смятой постели. Кожа цвета слоновой кости, одна рука прикрывает пах; у нее в ногах выгнул спину черный котенок. Сзади стояла чернокожая женщина с букетом цветов. Стелла ощутила запах орхидей, почувствовала вес тяжелого золотого браслета на руке женщины и тепло жемчуга в ее ушах. Но, взглянув на лицо обнаженной, она поняла, что все эти чувственные детали – цветы, ткань, украшения – не были сутью картины. Женщина смотрела на нее холодным, высокомерным взглядом. Стелла, в свою очередь, вглядывалась в нее, пытаясь понять, что та хочет сказать.

– Линия рта прямая – не улыбается и не хмурится. Она нас оценивает. Насмехается над нами. – Стелла говорила, не раздумывая, не подбирая слова. – Он словно говорит: «Смотрите на мое тело, сколько хотите. Вы же знаете, что хотите этого. Можете взять и украшения. Все ваше – за определенную плату». Она точно знает, кто она такая, и знает, что именно выставила на продажу. Но важнее то, что не продается. Потому что этот дерзкий взгляд предупреждает: «Все эти вещи могут стать вашими. И мое тело тоже. Но моих мыслей вам не заполучить. Потому что они принадлежат мне». – Стелла сама удивилась тому, насколько ясно понимала послание этой решительной женщины.

– Именно поэтому, – подхватил ее спутник, – я люблю эту картину. Это современная женщина, и она меня восхищает. Но в свое время она стала для общества настоящим потрясением. Люди приходили в ужас. Мужчины набрасывались на картину, пытаясь побить ее тростями. Дамы заявляли, что это непотребство. Отзывы в прессе были злыми и жестокими: одна газета назвала Олимпию гориллой. Салону пришлось нанять вооруженную охрану для защиты картины.

– И все потому, что она голая?

– О нет, обнаженное тело не шокировало. Но проститутка, не имеющая стыда, проститутка, которая осмеливается считать себя женщиной с достоинством… Вот это был шок. Не забывайте, шел 1865 год, и у француженок еще не было никаких прав. – Он вздохнул, глядя на полотно. – Как изменились времена! Картину собираются перевезти в Гран-Пале, где она станет центральным экспонатом выставки, посвященной столетию со дня смерти художника. Честно говоря, меня бы больше заинтересовала выставка, посвященная натурщице.

– Натурщице?

Стелла продолжала изучать женщину, а старик рассказывал, что Викторина-Луиза Меран была любимой моделью всех известных живописцев того времени. Получившая прозвище La Crevette – креветка – за маленький рост и рыжие волосы, она позировала для Дега, Стивенса, Тулуз-Лотрека. Она была разносторонне одарена, давала уроки музыки и пела в кафе.

– Но ее настоящей мечтой, – закончил он, – было писать картины.

– Так почему же она не стала?

– Она была женщиной! Женщин не принимали в Академию изящных искусств, следовательно, ей пришлось бы брать частные уроки. Женщины-художники того времени – те, которые у всех на слуху, – Берта Мориссо, Мэри Кассат – все были из богатых семей. Ни одной из них не пришло бы в голову позировать обнаженной, и, уверен, они с презрением отнеслись бы к Викторине за то, что та разделась.

– Наверное, она была очень одинока. – Стелла по-новому увидела эту женщину, бросившую вызов всему свету. – Интересно, – медленно проговорила она, – кем она была на самом деле? Мане изобразил то, что видел? Или просто выдумал этот стальной взгляд?

– А вы как думаете?

– Я недостаточно знаю обоих, чтобы решить.

– Вы всегда так осмотрительны?

– Редакторы не гадают. Мы ценим факты. – Стелла провела рукой по юбке, высвобождая слабый аромат абрикосов и ванили. – Они были любовниками? – повернулась она к старику.

– Никто не знает. Известно лишь, что они поссорились.

– Почему?

– Об этом история умалчивает. Рискну предположить, что он ей завидовал. Ведь Викторина преодолела все трудности и стала художником.

– Я рада за нее.

– Видимо, она была талантлива, так как одну из ее картин отобрали для салона 1876 года, а картину Мане отвергли. Вообразите, какой удар по его самолюбию!

– А какие у нее были картины? Здесь они есть? Мы можем посмотреть на них?

– Нет. Ни одна картина Викторины не сохранилась.

– Ни одна?

Для Стеллы, которая не понаслышке знала, каково это, когда тебя игнорируют и тобой пренебрегают, эта новость стала личной трагедией. Викторина преодолела невообразимые препятствия, чтобы прийти к цели. А потом, только из-за того, что она родилась женщиной, триумф отняли у нее. Реальная Викторина была стерта со страниц истории, и не осталось ничего, кроме картин, написанных мужчинами.

– Это ужасно! – Она всем сердцем сочувствовала маленькой женщине.

Жюль кивнул.

– Работая здесь, я пообещал себе, что постараюсь найти утраченные полотна Викторины. – Он вздохнул. – Но как-то так вышло, то одно, то другое… словом, я этого так и не сделал.

– Вы и сейчас еще могли бы!

– Это не так просто. – Он посмотрел на нее с высоты своего роста. – Вы, кажется, говорили, что работаете редактором? Разве это не то же самое, что литературный детектив? Почему бы вам не заняться поисками?

– Я могла бы, – сказала Стелла, – будь у меня побольше времени в Париже. К тому же почти все мои деньги ушли на это платье.

Ее кольнуло сожаление: впервые с тех пор, как самолет совершил посадку в Орли, она была счастлива находиться в Париже. Поиски Викторины могли бы стать великолепным проектом, придать смысл оставшимся дням отпуска. Ну почему она не встретила этого человека раньше?!

– Тогда тем более вы должны позволить мне пригласить вас на ужин.

– Та дама в магазине сказала, чтобы я поужинала в Caviar Kaspia. – Стелла удивилась собственной дерзости. Это снова платье!

– Понимаю, почему она это предложила, – мгновенно отозвался Жюль. – Но у меня есть идея получше.

глава 7
Разговоры и улитки

Жюль Делатур сказал, что заедет за ней в восемь. Без десяти Стелла уже стояла у входа в гостиницу, беспокойно поглядывая на улицу. Но прошло десять минут, потом пятнадцать, а улица была пуста. Он явно передумал. Не понимая, чувствует она облегчение или разочарование, Стелла вошла в гостиницу, чтобы узнать адрес ресторана, который порекомендовала старушка из магазина. Должно же в их меню найтись что-нибудь ей по карману.

– Caviar Kaspia? – Женщина за стойкой хмыкнула. – Это на Пляс де ла Мадлен. Вот, я записала вам адрес. – Внимательно оглядев Стеллу, она добавила: – Там не очень cheap¹⁶.

Она произнесла это презрительно, как будто английское слово было каким-то грязным животным.

Зажав в кулаке листок, Стелла снова вышла – чтобы увидеть, как антикварного вида серебристое авто, элегантное, словно ювелирное украшение, с трудом лавирует по узкой улочке, а прохожие провожают его взглядом. Хорошо, подумала девушка, что на крохотной Сен-Жюльен-де-Повр не паркуются машины: старые автомобили намного шире современных моделей, а этот чуть не задевает старинные стены по обеим сторонам улицы. Подъехав, машина бесшумно остановилась. Дверца приоткрылась. Стелла уже готовилась заулыбаться, но увидела не элегантного старого джентльмена, а какого-то плотного мужчину. Ну что ж, все-таки придется пойти в Caviar Kaspia в одиночестве. Скрывая досаду, она собралась прочитать адрес.

– Мадемуазель? – Мужчина старомодным жестом прикоснулся к кепи и распахнул перед ней дверцу.

Заглянув в коричневый кожаный салон, Стелла заметила знакомые седые волосы.

– Bonsoir¹⁷.

Стелла забралась на сиденье рядом с Жюлем Делатуром и, опустившись на мягкую кожу, хихикнула. Просто не смогла удержаться. О, Селия была бы в восторге от этого авто.

– Я не ожидала такого экипажа, – оправдываясь, пробормотала Стелла.

– Это Париж, – сказал Жюль торжественно, будто вручая ей подарок. – И, возможно, сегодня вечером вы поймете, как много потеряли.

Стелла нервно сглотнула. Ужин, судя по всему, будет в одном из таких мест. Она с тоской вспомнила вечера, когда Селия, вернувшись с ужина, восторженно описывала особые щипчики для спаржи и ложечки для огурцов. Она наверняка опозорится.

– «L’Ami Louis»¹⁸ – очень простое бистро. – Жюль виноватым жестом показал на свою одежду, и Стелла немного успокоилась. Он не переоделся к ужину, а использовать серебряные вилочки для земляники, надев свитер с заплатанными локтями, точно никто не станет.

Ее спутника, кажется, не смущало, что они едут молча, и Стелла погрузилась в тишину, глядя в окно. Машина пересекла Сену, миновала Нотр-Дам, проплыла по широкому бульвару, а затем свернула к череде узких темных улочек. Наконец они так плавно затормозили, что Стелла не сразу осознала, что машина уже не едет.

Она выдохнула с облегчением: перед ними был скромный деревянный фасад бистро, окна с короткими занавесками в бело-красную клетку – такие же, как в сотнях подобных парижских заведений. Шофер открыл дверцу и помог ей выбраться из машины, после чего тихо шепнул Жюлю:

– Je vous attends, monsieur?¹⁹

Жюль покачал головой, давая понять, что шофер также может пойти поесть где-нибудь.

Издав странный горловой звук, тот взглянул на Стеллу с таким нескрываемым интересом, что она поняла: только что между французами произошел какой-то обмен зашифрованными сообщениями. Оба произвели на нее впечатление. Водителя она видела впервые, и ей показалось, что этот невысокий плотный мужчина с живым лицом и жесткими, как щетина, черными волосами лучше чувствовал бы себя за плугом или, например, на боксерском ринге, чем за рулем элегантной машины. Дождавшись, пока водитель усядется в машину и отъедет от обочины, Жюль взял ее за руку.

– Мы с Полем вместе полжизни или даже больше. Жена от меня ушла, сын вырос, а Поль по-прежнему здесь. И это очень меня радует.

Интересно, подумала Стелла, сколько еще слуг помогают ему радоваться. Машина, одежда, поместье в Сассексе… Не в силах представить, как устроена его жизнь, она слегка тряхнула головой. Старик вопросительно посмотрел на нее, но не успела она пуститься в объяснения, как дверь распахнулась и из ресторанчика вышла пара, а вместе с ними вылетело ароматное облако. Стелла вдохнула, вспомнив устриц, и попыталась распознать плывущие из открытой двери запахи. Жареная курица, чеснок, глубокие ноты выдержанной говядины и пронзительный, как писк, уксус. Тающее сливочное масло.

Жюль придержал для нее дверь, и они прошли в небольшую темную комнату, где ароматы стали еще интенсивнее. Стелла снова принюхалась, пытаясь определить источник насыщенного, первобытного и до боли знакомого запаха.

– Это же горят дрова!

Жюля это, казалось, позабавило.

– Антуан до сих пор готовит по старинке, верит в живой огонь. Это одна из многих причин, по которым я приезжаю сюда.

– А остальные? – Всматриваясь в чадную темноту зальчика, Стелла с трудом различала лица людей.

Топот, раздавшийся сзади, заставил ее обернуться, и она увидела бородача с обветренным лицом, направляющегося к ним с радушно раскинутыми руками. На нем была классическая белая одежда шеф-повара, но яркий платок на шее придавал ему залихватский вид пирата.

– Жюль! Enfin mon vieux. Je croyais que tu nous avais oubliés²⁰. – Его французский был слишком быстрым, чтобы Стелла поняла смысл фразы, но она видела, что это приветствие дорогого гостя не формальность: шеф явно был искренне рад появлению старого джентльмена. Он перевел взгляд на Стеллу и рассматривал ее слишком долго, а затем в комичном восхищении приложил руку к сердцу. – А кто это прелестное создание?

Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку, а выпрямившись, впился в девушку глазами. Стелла нервно попятилась, вид у повара был такой, словно он хочет ее проглотить. Жюль, защищая, положил ей руку на плечо.

– Новый друг. Стелла, позвольте представить вам шефа Антуана.

– Une Américaine? – почтительно произнес шеф. – Все женщины прекрасны, – он молодцевато подкрутил свои эффектные усы, – но американки… – Он одарил Стеллу очередным плотоядным взглядом, и она отступила еще на шаг. – Я хотел бы показать ей свою кухню.

– Кто бы в этом сомневался. – Жюль закрыл Стеллу, встав перед ней. – Но я слишком хорошо тебя знаю…

Шеф изобразил пародию на страшное огорчение.

– К тому же мы приехали по важному делу. Эта юная дама в Париже уже месяц и до сих пор не попробовала настоящей еды.

Шеф-повар недоверчиво присвистнул.

– Вы меня ранили. – Он радостно потер руки. – Au travail!²¹ Как в старые добрые времена, а? – Он покосился на Стеллу. – Помню, как я впервые увидел это…

– Для начала фуа-гра, – быстро, почти грубо оборвал повара Жюль.

– Foie gras, – согласился тот, явно не задетый резкостью Жюля. Скользнув взглядом по Стелле, он добавил: – Хотя бы для платья.

Он подмигнул, еще раз покрутил усы и повернулся к кухне, что-то бормоча. Стелла уловила лишь некоторые слова – что-то о крошечных птичках, первой спарже и о необходимости срочно заказать говядину Шароле, пока какой-то идиот не продал ее менее достойному покупателю.

Появился метрдотель.

– Фуа-гра для платья? Что он хотел этим сказать? – спросила Стелла, пока их вели к столику.

– Вы заметили платок? – Жюль указал рукой на то место, где только что стоял шеф. – Ему подарила его Роми Шнайдер. Прошел уже год с тех пор, как она умерла, а он все носит его, каждый день. – Он заметил ее озадаченное лицо. – Вы не знаете Роми Шнайдер, актрису? Вы не видели ее фильмы?

– Я не хожу в кино, – призналась Стелла и попыталась понять, что отразилось на его лице.

– И телевизор, как я понимаю, тоже не смотрите?

– У меня его нет. Мне кажется, это пустая трата времени.

– Она не ест. Она не тратит времени. Она избегает обычных удовольствий. – Француз печально покачал головой. – Вы хоть иногда позволяете себе какие-то развлечения?

– Какое отношение умершая актриса имеет к моему платью? – У Стеллы возникло странное чувство, что это платье что-то значило для шефа и старик специально перебил его, когда он собирался об этом рассказать.

Сложив на груди руки, Жюль невесело улыбнулся.

– Женщин Антуан любит почти так же сильно, как еду. Но ему нравится, чтобы женщина выглядела… как женщина, – он снова улыбнулся, на этот раз слегка смущенно, – это Франция. А он старомоден. Сейчас, видите ли, время простой одежды. – Он кивнул на женщину за соседним столиком, в потертых синих джинсах, твидовом пиджаке и сапогах (Стелла подумала, что оставила в магазине практически такой же набор). – По-моему, это прекрасно, что современные женщины носят то, что хотят, но раньше, приходя пообедать в «Дружке Луи», люди одевались нарядно, и Антуан скучает по тем временам.

Она чувствовала, что Жюль чего-то недоговаривает, и молча указала на его вельветовые брюки и выцветший свитер.

В ответ он рассмеялся.

– О, я не в счет. Я ведь не женщина, и мы очень давние друзья.

– Сколько лет?

Он задумался.

– Я хожу сюда всю жизнь. Мой отец обнаружил это бистро, когда Антуан впервые открыл его двери. Это было сразу после войны – в 1923-м, может быть? Вкус курятины произвел на папу такое впечатление, что он упросил нашего повара проследить за Антуаном и выяснить, где тот берет кур. Coucou de Rennes – редкая старая порода, уже тогда она исчезала.

– И повар выследил?

Жюль покачал головой.

– Наш повар так оскорбился, что пригрозил уволиться. Мама была в ярости, она никак не могла забыть военные годы, когда у нас не было слуг.

Обернувшись, он поднял руку.

К ним подбежал официант с серебряным ведерком.

– Мы охладили для вас Krug урожая шестьдесят шестого года. – Поставив ведро на столик, официант, как фокусник, извлекающий кролика, достал матовую бутылку и налил вина.

Жюль, сделав осторожный глоток, удовлетворенно кивнул.

Стелла взяла бокал, вдохнула чуть дрожжевой аромат. Отпила чуть-чуть и помедлила, ощущая, как на языке расцветает вкус.

– Персики!

Вкус оказался полной неожиданностью.

В глазах Жюля заплясали огоньки, и ей показалось – редкое для нее ощущение, – что ему и правда приятно ее общество. Не слишком ли? Вздрогнув, она попыталась думать о чем-нибудь другом. Внезапно в окне позади Жюля появилось очень юное лицо, перепачканное грязью, но весело смеющееся. Лицо немного повисело в окне, а затем исчезло. Появилось другое. Потом третье. Трое мальчишек подпрыгивали, пытаясь заглянуть внутрь. Жюль обернулся, увидел мальчиков и засмеялся.

– Сорванцы! – радостно сказал он, и Стеллу немного отпустило – он, должно быть, хороший отец, подумала она.

Краем глаза она заметила, что метрдотель идет к двери с полной тарелкой тонко нарезанной золотистой жареной картошки. После этого головы больше не появлялись, и Стелла представила, как мальчишки, ликуя и обжигая пальцы, таскают с блюда горячие ломтики.

Поймав ее взгляд, метрдотель картинно воздел руки.

– Сегодня они дети, завтра – клиенты, n’est ce pas?²² – Он, казалось, был смущен тем, что его поймали на этом маленьком проявлении щедрости. – Прошу вас, не говорите шефу.

– Конечно, не скажем. – Жюль приложил правую руку к сердцу. Но стоило метродотелю отойти, как он наклонился к Стелле. – Это как раз Антуан не может устоять перед детьми, – шепнул он, – и любому мальчишке в Париже это известно.

– Ему нравились ваши дети?

Стелла не могла поверить, что задала такой вопрос. Она всегда была сдержанной, замкнутой, а от того, как Селия пронырливо выуживала сведения самого интимного свойства у людей, которых едва знала, ее передергивало.

– Люди обожают говорить о себе, – всегда утверждала Селия.

– Но это не твое дело, – отвечала она.

– Ошибаешься, как раз мое. – Селия была уверена в себе.

Что ж, именно так она зарабатывала на жизнь.

Жюль проигнорировал ее вопрос – к ним неторопливо приближался официант, осторожно балансируя с четырьмя белыми фаянсовыми тарелками в руках. На одной высилась горка поджаренного хлеба, на другой – прямоугольный кусок масла. На двух других красовались толстые розовые ломти, окантованные жирком персикового цвета. Поставив тарелки на стол, официант обратился к Жюлю.

– Сотерн? – нервно прошептал он и украдкой огляделся по сторонам, как будто речь шла о чем-то запрещенном.

Жюль кивнул.

– Вы знаете, шеф не одобряет.

– Шеф неправ.

Стелла чувствовала, что они обсуждают эту тему далеко не в первый раз. Она посмотрела, как Жюль отрезает уголок фуа-гра и кладет в рот, и повторила его действия. Мягкий, нежный паштет наполнил рот. Как шоколадный крем, подумала она. Но с каждой секундой вкус становился богаче… круглее… громче. Это было похоже на музыку: ноты звучали в голове еще долго после того, как мелодия стихла.

Ее спутник, не скрываясь, разглядывал ее.

– Вы чудесно едите – самозабвенно, с такой самоотдачей. Я даже позволил бы себе сказать, с ликованием.

Ликование? Слово было ей абсолютно чуждо, особенно в связи с едой. Стелла смутилась, отпила вина и стала прислушиваться к тому, как меняется вкус. На ум снова пришли музыкальные образы. Сладкое вино было похоже на трель флейты, и неожиданно фуа-гра, поначалу больше похожее на сдобу, чем на мясо, показалось более грубым и каким-то основательным.

– Антуан предпочитает к фуа-гра красное вино. Уверяет, что сотерн выбирают одни снобы. Вероятно, он прав, но что делать, сладкое вино мне здесь нравится больше.

– Это настоящий подарок, – вырвалось у Стеллы прежде, чем она успела подумать.

Жюль улыбнулся, из уголков его глаз разбежались морщинки.

– Как жаль, что вы потратили впустую все свои парижские обеды! Кажется, вы искренне цените еду. Что вы едите дома?

– Еда меня никогда не интересовала. Честно говоря, я никогда не обращала на нее внимания. – При мысли о званых ужинах Селии ей захотелось резко отодвинуть тарелку. – В детстве все твердили, что моя мать настоящий кулинар, но я терпеть не могла ее готовку. – Вообще-то все было очень просто: она отвергала все, что нравилось Селии. – Вот я и решила, что у меня отсутствует вкус к изысканным блюдам.

– Вы никогда не задумывались о том, что это они могли ошибаться?

Эта мысль настолько поразила Стеллу, что она не сдержалась и на ее лице отразилось изумление. Старик наблюдал за ней.

– Расскажите, – медленно произнес он, – о любом блюде, которое помните.

– Телятина «Князь Орлов». Она очень им гордилась.

– Ну вот, что и требовалось доказать! Абсурдная, нелепая выдумка. Три соуса! Тот факт, что вам это не понравилось, доказывает, что у вас врожденный вкус.

Стелла недоверчиво уставилась на него. Возможно ли такое? Она не любила свою мать и не доверяла ей, но никогда не ставила под сомнение ее вкус. В конце концов, стиль был козырем, который Селия разыгрывала всю жизнь. Взволнованная, Стелла положила в рот основательный кусок фуа-гра. Жирный, богатый вкус одновременно успокаивал и возбуждал, и она попыталась найти имя всем этим ароматам – она вспомнила, как Жюль сравнил редакторов с детективами от литературы. А разве тут не то же самое, только в другой области? Еще один кусочек заставил ее подумать, что быть детективом в мире вкусов чрезвычайно приятно.

Подошел официант с еще одной бутылкой вина.

– Шеф настаивает, – извиняющимся тоном сообщил он и протянул бутылку Жюлю, который молча сидел, ожидая объяснений.

– Ortolans²³, – прошептал официант.

– Овсянки? – Жюль заулыбался. – О, к ним совершенно необходимо это мерсо!

Вино пахло молодыми листочками и весенней травой, но, когда Стелла сделала глоток, оно показалось ей старше, холоднее. Спелые дыни на берегу моря. Она держала вино во рту, и вкус менялся; к тому же, согреваясь, вино становилось более гладким, маслянистым. Она сделала второй глоток. Вино ей понравилось.

Официант вернулся с двумя тарелками, на каждой лежало по крохотной птичке.

– Это что, колибри?

Официант поднял указательный палец и театрально погрозил им.

– Нет. – Он протянул Стелле большую салфетку. – Положите ее себе на голову.

– Не поняла, простите?

– Овсянок, – пояснил Жюль, – едят, непременно покрыв голову. Когда я был ребенком, отец сказал, что так мы прячемся от Бога, потому что нам стыдно перед ним. Но настоящая причина куда прозаичнее. Когда едят овсянок, в рот кладут всю птицу целиком. Это не самое красивое зрелище, а под салфеткой никто вас не увидит. Что еще важнее, салфетка удерживает ароматы, позволяя ярче пережить все вкусовые ощущения. – Жюль набросил на голову большой белый квадрат ткани. – Ножками вперед, – приглушенно прозвучала инструкция, – клюв остается снаружи.

– И что потом?

– Жуйте.

– А как же кости?

– Не обращайте на них внимания! Вы съедаете все: кости, сердце, печень, мозг. В этом удовольствие от овсянки. И не переживайте, эта птичка умерла счастливой. Она утонула в арманьяке.

Сначала Стелла почувствовала смятение, почти страх. Но потом подумала, что происходящее, вероятно, похоже на общение с любящим родителем, который хочет расширить твой кругозор. Хотя бы для того, чтобы представить, каково это, она положила салфетку на голову и засунула крошечное существо в рот. Ну а потом все мысли вылетели из головы, вытесненные ощущением тушки – горячей, обжигающей. Она попыталась открыть рот, чтобы высунуть и охладить язык, но не тут-то было: губы были уже растянуты до предела, шире некуда. Ее зубы сомкнулись, и на язык хлынула струя сока. Стелла чуть не вскочила, таким сильным, таким глубоким оказался вкус. Она стала жевать, слыша хруст костей. Глоток. Привкус изменился, обнаружила она. Теперь это было похоже на лесной орех, сладкий с горьковатым оттенком. Она сделала еще глоток. Инжир, арманьяк – новый вкус пронзил все тело. Еще осколок косточки, теперь она ощутила вкус темного мяса, дичи – возможно, бедро.

Все ее чувства сейчас сосредоточились во рту, зубы снова и снова что-то ломали, хрустели косточки, брызгал сок. Она почувствовала хруст черепа и новый вкус – очевидно, мозг. Горячо, грубо, первозданно. Это было захватывающе.

Когда птичка закончилась, Стелла поняла, что ей немного грустно и хочется еще. Сняв с головы салфетку, она обнаружила, что Жюль смотрит на нее озабоченно.

– Есть овсянок – это, конечно… – он пошевелил пальцами, подыскивая слово, – варварство.

– Я бы выбрала другое слово – поразительно. – Стелла устала восхищаться, но была воодушевлена. Отпив вина, она в деталях описала все, что чувствовала, когда ела птичку.

Жюль смотрел на нее с нескрываемым восторгом. Он кивнул на бокал:

– Расскажите о вине. Что сейчас чувствуете?

Она сделала глоток.

– Зелень. Весна. Сад… – Стелла не подыскивала слова, они сами вспыхивали в голове. – Вода, сверкающая в солнечном свете.

Лицо Жюля озарила лучистая улыбка.

– Дорогая моя, у вас настоящий талант, вы одаренный едок. Не могу поверить, что никто никогда этого не замечал.

Кто мог бы это заметить? Селия? Но сейчас Стелле было не до воспоминаний: у нее голова шла кругом от сделанного открытия – оказывается, еда может быть не менее интересной, чем слова и искусство. Она нетерпеливо ждала очередного блюда, новых вкусов.

– Что у нас дальше? – спросила она.

– Я надеялся на жареную курицу, но после овсянок это неправильно. Будь я азартным игроком, я поставил бы на улиток.

– Я никогда не пробовала улиток. – Стелла постаралась, чтобы голос звучал бодро, но на самом деле была разочарована: такое прозаическое блюдо после волшебной, потрясающей птички.

– На кухне Антуана скромные существа превращаются в нечто величественное, эпичное. Кто-то – не припомню кто – назвал улиток Антуана самой благородной едой Франции.

Он прочитал ее мысли?

– Но дело не только в мастерстве повара. Когда моему сыну Жану-Мари было восемь (самый подходящий возраст для предпринимательства), он решил заняться улиточным бизнесом. Однажды в выходные он сходил в лес около нашего загородного дома и набрал несколько сотен моллюсков. Садовник соорудил прочный деревянный ящик, чтобы он смог отнести их Антуану.

– И шеф их купил?

– Антуан всегда покупает улиток только у своего фермера.

– Не бывает фермеров, разводящих улиток!

Какая же все-таки странная страна эта Франция.

– В этом вы ошибаетесь. Разведение улиток – древняя и уважаемая профессия.

Стелле не верилось.

– О да. Улиток выращивают специально, и они требуют внимательного отношения. В дикой природе они могут есть что попало, из-за этого становятся горькими, а то и ядовитыми. Лучшие фермеры, выращивающие улиток, держат их на особой диете, которую хранят в строгом секрете.

– И чем же таким они их кормят? – Стелла все еще не была уверена, что ему стоит верить.

– Я не фермер, выращивающий улиток. Но! Антуан предложил Жану-Мари принести его улиток на кухню. Очевидно, он уже не впервые сталкивался с молодым предпринимателем, потому что расхвалил товар и сказал, что готов их купить, если Жан-Мари выполнит его условия: сначала две недели кормить их виноградными листьями, яблоками, орехами и овсом. После этого он должен был вычистить их и удалить раковины. Когда Антуан показал, как это делается, Жан-Мари опрометью прибежал из кухни и сообщил нам, что скорее согласится есть улиток, чем продавать их.

Возможно, подумала она, Селия ошибалась насчет людей. Не нужно забрасывать их вопросами. Если не торопиться, они сами все расскажут.

– Сколько лет Жану-Мари сейчас?

– Больше, чем вы думаете. Ему под сорок. После того как тот проект провалился, он забыл про бизнес. Я надеялся, что он, подобно мне, полюбит изобразительное искусство, но его интересы лежат в другой области.

– Чем же он занимается?