Kitabı oxu: «Сила спокойствия. Внутренняя тишина как путь к развитию и успеху»
Издано с разрешения Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC и Anna Jarota Agency
Текст печатается по изданию: Р. Холидей. Сила спокойствия. М.: МИФ, 2020. 304 с.
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.
© Ryan Holiday, 2019
© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025
* * *
Борьба важна, задача божественна: обрести умение, свободу, счастье и спокойствие.
Эпиктет, древнегреческий философ-стоик
Предисловие
Однажды Сенека, величайший из римских драматургов Античности, мудрейший из философов и влиятельный политический деятель, пытался работать над своим произведением. Но с улицы доносился чудовищный шум.
Рим уже тогда был шумным городом – полагаю, примерно как строящийся Нью-Йорк, – однако квартал, где жил Сенека, особенно выделялся ужасающей какофонией. Неподалеку от дома философа атлеты занимались в гимнасии и роняли тяжести. Массажистка взбивала плоть рыхлых стариков. Пловцы плескались в воде. По каменным мостовым грохотали повозки, плотники колотили молотками в мастерских, а продавцы расхваливали товары. Орали и визжали дети. Лаяли собаки. А у входа в здание поймали вора.
Но важнее шума за окном было то, что жизнь Сенеки разваливалась. Беспорядки за границей угрожали его финансовому благополучию. Его вытеснили из политики. Недавно он потерял значительную часть своей власти, а по прихоти императора Нерона мог лишиться и головы.
Наше существование в XXI веке хаотично, и нам, как никому другому, понятно, что среда тогда отнюдь не благоприятствовала ученым занятиям. Впрочем, шума и отвлекающих факторов в империи было достаточно, «чтобы заставить меня ненавидеть свою способность слышать», как говорил Сенека своему другу. И все же он как-то сумел пробиться сквозь окружающий хаос и создал одну из лучших своих работ.
Это веками беспокоило поклонников Сенеки. Каким образом человек среди невзгод и трудностей не только не сошел с ума от тревоги и жалости к себе, но и обрел спокойствие, которое позволило ему достичь ясного мышления и создать четкие, идеально написанные эссе (некоторые писались в той самой комнате)? За прошедшие столетия их прочли миллионы людей (и продолжают читать новые), они затрагивают темы, к которым мало кто обращался.
«Я закалил нервы, – объяснял Сенека тому же другу. – Я заставил разум сконцентрироваться и не дал ему отвлечься. На улице может твориться любое безумие, если внутри есть спокойствие».
Разве не этого жаждем все мы? Вот это дисциплина! Вот это фокус! Уметь не реагировать на окружающее и пользоваться своими способностями в любое время, в любом месте, несмотря на трудности. Как это было бы замечательно! Чего мы смогли бы достичь! Насколько счастливее мы были бы!
Сенека и приверженцы философии стоиков считали: если бы люди могли добиться внутреннего умиротворения (то есть апатии, как они это называли), то даже при враждебности целого мира им удалось бы хорошо мыслить, хорошо работать и хорошо себя чувствовать. «Вы можете быть уверены, что находитесь в гармонии с собой, – писал Сенека, – когда вас не достигает ни один шум, когда вас не трогает ни одно слово, будь то лесть, угроза или просто пустой звук бессмысленного греха вокруг». В этом состоянии никто не может задеть человека – даже невменяемый император, никто не может помешать; каждый настоящий момент является жизнью.
Эта мощная идея тем более необыкновенна, что к точно такому же заключению приходили почти все философы Древнего мира – независимо от своих взглядов.
Не имело значения, кто был учителем: китаец Конфуций за пятьсот лет до нашей эры, или грек Демокрит, один из первых философов, живший на сто лет позже, или Зенон в стое1 спустя поколение, – ученики слышали одинаково решительные призывы к невозмутимости и уравновешенности.
Буддисты называют это упекша. Мусульмане – аслама. По-древнееврейски это хиштавут. Вторая книга эпоса «Бхагавадгита», где рассказывается о воине Арджуне, говорит о саматвам, «уравновешенности разума, умиротворенности, которая всегда одинакова». У греков были понятия эвтюмия и исихия. Эпикурейцы говорили об атараксии. Христиане – об экванимитас. А по-русски это называется спокойствие.
Быть устойчивым, когда рушится мир. Не впадать в истерику и действовать. Слышать только необходимое. По команде овладевать спокойствием – внутренним и внешним.
Приобщиться к дао и логосу. Путь. Слово.
Буддизм. Стоицизм. Эпикурейство. Христианство. Индуизм. Невозможно найти философскую школу или религию, которая бы не чтила внутренний мир – спокойствие – как высшую ценность и не полагала его ключом к эффективной деятельности и счастливой жизни.
Если фактически вся мудрость древних согласна с чем-то – только глупец откажется ее выслушать.
Введение
Призыв к спокойствию звучит тихо. А вот современный мир – нет.
В дополнение к неистребимому белому шуму, болтовне, интригам и распрям, которые были знакомы еще людям времен Сенеки, у нас имеются автомобильные гудки, громкая музыка, сигналы гаджетов, уведомления социальных сетей, отбойные молотки и самолеты.
Для нас одинаково значимы личные и профессиональные проблемы. Наши конкуренты по отрасли играют мускулами. Столы завалены бумагами, а ящики электронной почты переполнены сообщениями. Домашние разборки начинаются с эсэмэсок. Новости о кризисах лезут из каждого экрана. Работа изматывает и, похоже, никогда не кончается. Мы перекормлены и плохо питаемся. Мы перевозбуждены, чрезмерно загружены, устали от общения и одиноки.
У кого есть время остановиться? У кого есть время подумать? Есть ли кто-нибудь, кого не затрагивает шум и хаос нашего времени?
Размах и безотлагательность этой борьбы – признак нашего времени, однако сама проблема вечна. История показывает: способность создавать тишину и подавлять сумятицу внутри, замедлять работу разума, понимать эмоции и пользоваться своим телом всегда представляла проблему. «Все беды людей, – заметил в 1654 году Блез Паскаль, – происходят оттого, что они не умеют спокойно сидеть в комнате в одиночестве».
Известно, что совершенно разные биологические виды – например, некоторые птицы и летучие мыши – эволюционировали сходным образом. То же справедливо для философских школ, разъединенных океанами и огромными расстояниями. Они прокладывали собственные пути к одному и тому же конечному пункту: чтобы стать хозяином собственной жизни, чтобы выжить и процветать в любой среде, неважно, насколько шумной и перегруженной, – необходимо спокойствие.
Эта идея не является чепухой, придуманной в Новом времени, или епархией монахов и мудрецов. Она отчаянно нужна всем: и работающим в хедж-фонде2, и участвующим в супербоуле3, и ведущим прорывные исследования в новой области науки, и растящим детей. Этот достижимый путь к просветлению и совершенству, величию и счастью, работоспособности и подаче себя – для всех людей.
Спокойствие – это цель. Оно оставляет место для появления новых идей. Оттачивает перспективы. Снижает фоновый шум, чтобы мы могли услышать голоса муз. Замедляет мяч, чтобы мы могли его принять и дать пас. Дарит прозрение, помогает сопротивляться влиянию толпы, оставляет место для благодарности и чуда. Спокойствие позволяет нам проявлять упорство. Процветать. Это ключ, который отпирает гениальную прозорливость и позволяет нам, обычным людям, понять такие идеи.
Эта книга обещает указать на местоположение этого ключа. Формула – не только во владении им, но и в умении использовать его как факел в мире, который нуждается в вашем свете.
КЛЮЧ КО ВСЕМУ
Когда в США началась Гражданская война, у противников возникли сотни планов, как обеспечить победу и кому поручить командование войсками. От каждого генерала по поводу каждого сражения лился бесконечный поток критики и бушевали необоснованные страсти: там были паранойя и страх, эго и высокомерие. И в итоге это оставляло мало надежд.
В то непростое время президент Авраам Линкольн собрал в Белом доме генералов и политиков. Большинство американцев тогда полагали, что войну можно выиграть только посредством масштабных битв в крупнейших городах страны – Ричмонде, Новом Орлеане и даже, возможно, Вашингтоне.
Линкольн системно не обучался военной стратегии – он просто проглотил массу книг в Библиотеке Конгресса. Именно поэтому президент расстелил на столе карту и указал на городишко Виксберг. Это была крепость над обрывом на реке Миссисипи, важный стратегический пункт: город не только контролировал навигацию по крупной реке, но и в нем сходилось несколько важных дорог и железнодорожных линий, по которым снабжались войска конфедератов и обширные рабовладельческие плантации Юга.
«Виксберг – это ключ, – уверенно заявил президент собравшимся. Он изучил вопрос так глубоко, что мог объяснить его самыми простыми словами. – Война никогда не закончится, пока этот ключ не окажется в нашем кармане».
Линкольн оказался совершенно прав. Потребовались годы, невероятное спокойствие и терпение, беззаветная преданность делу, однако стратегия, изложенная в президентском кабинете Белого дома, выиграла войну и положила конец рабству в Америке. Все другие победы в Гражданской войне – от Геттисберга4 до марша Шермана к морю5 и сдачи генерала Ли – стали возможны, потому что по приказу Линкольна Улисс Грант осадил Виксберг, взял его, рассек Юг на две части и получил контроль над важным водным путем. В своей вдумчивой и созерцательной манере, без спешки и отвлеченности, Линкольн заметил то, что упустили его советники и даже враги, и крепко в это вцепился. У него был ключ, который открыл путь к победе.
Мы сталкиваемся с не меньшим количеством проблем; соперничающие приоритеты и убеждения одновременно тянут нас в разные стороны. Препятствия и недоброжелатели обнаруживаются на пути к чему угодно – и в личной жизни, и на работе. Мартин Лютер Кинг заметил, что внутри любого человека идет жестокая гражданская война: между хорошими и плохими побуждениями, между амбициями и принципами, между тем, чем мы можем быть, и тем, как трудно этого добиться. В этих сражениях, в этой войне спокойствие – та река и та железнодорожная развязка, от которых так много зависит. Это ключ…
• Чтобы четко мыслить.
• Видеть всю шахматную доску. Принимать жесткие решения.
• Управлять своими эмоциями. Определять правильные цели.
• Работать под давлением. Управлять отношениями.
• Вырабатывать новые привычки. Быть производительным.
• Быть физически совершенным. Ощущать удовлетворенность.
• Ловить моменты смеха и радости.
Спокойствие – это ключ ко всему.
Для того чтобы стать лучшим родителем, лучшим художником, лучшим инвестором, лучшим спортсменом, лучшим ученым, лучшим человеком. Разблокировать все, на что мы способны в этой жизни.
ЭТО СПОКОЙСТВИЕ МОЖЕТ БЫТЬ ТВОИМ
Любой, кто концентрировался настолько сильно, что его озаряло вдохновение, знаком со спокойствием. Если кто-то приложил все усилия, ощутил гордость свершения и понял, что в загашнике не осталось абсолютно ничего, – это спокойствие. Если кто-то шагнул вперед и выплеснул в толпу все тренировки в едином миге выступления – это спокойствие, хотя здесь есть и активное движение. Если кто-то провел время с мудрым человеком и увидел, как тот за две секунды решает проблему, месяцами лишавшую нас равновесия, – это спокойствие. Если кто-то бродил в одиночку по тихой улочке ночью в снегопад, смотрел, как свет мягко падает на пушистые хлопья, и ему становилось теплее оттого, что он ощущал себя живым, – это тоже спокойствие.
Смотреть на пустую страницу, видеть, как слова превращаются в блестящую прозу, и недоумевать, откуда они взялись; стоять на мелком белом песке, смотреть на окружающую природу и ощущать себя частью чего-то большего; проводить тихий вечер с любимым человеком; радоваться, что сделал что-то хорошее; сидеть наедине со своими мыслями и впервые обрести способность думать о них так же, как мы думаем их. Это – спокойствие.
Есть определенная невыразимость того, о чем мы говорим, невозможность объяснить состояние, которое Райнер Рильке описывал как «полную тишину»6, когда «все смутное случайное уснуло»7. «Мы говорим о постижении дао, – сказал однажды Лао-цзы8, – на самом деле постигать нечего». Можно также позаимствовать ответ учителя, которого ученик спросил, где таится дзен: «Вы ищете быка, на котором сидите».
Вы уже пробовали спокойствие раньше. Вы ощущали его в своей душе.
И вы хотите большего – вам нужно большее.
Вот почему цель этой книги – показать, как раскрыть и использовать спокойствие, которое у нас уже есть. Она о культивировании и соединении с мощной силой, данной нам с рождения, – той, которая атрофировалась в современной занятой жизни. Эта книга – попытка ответить на актуальный вопрос нашего времени: если спокойные мгновения – это лучшие мгновения, если так много мудрых и добродетельных людей воспевают им хвалу, то почему же они так редки?
Ответ таков: мы можем владеть спокойствием, но доступ к нему непрост. Нужно по-настоящему прислушиваться, чтобы услышать, как оно говорит с нами. А для ответа требуются выдержка и умение. «Чтобы сохранять разум в спокойствии, нужна чудовищная дисциплина, – напоминал себе в дневнике комик Гарри Шендлинг, – и это должно быть величайшим обязательством в вашей жизни».
На следующих страницах излагаются истории и стратегии мужчин и женщин, которые точно так же, как вы, боролись с шумом и рутиной жизни, но смогли преуспеть, обретя спокойствие. Вы прочтете истории о триумфах и испытаниях Джона Кеннеди и Фреда Роджерса, Анны Франк и королевы Виктории; истории о Христе и Тайгере Вудсе, Наполеоне, композиторе Джоне Кейдже, Садахару О, Розанне Кэш, Дороти Дэй, Будде, Леонардо да Винчи, Сократе и Марке Аврелии.
Мы будем опираться на поэзию и романы, философские тексты и научные исследования. Мы совершим набеги на все доступные школы и все эпохи, чтобы найти стратегии, которые помогут нам направлять мысли, справляться с эмоциями и владеть своим телом. Мы можем делать меньше. Но при этом делать больше. Достигать большего, но нуждаться в меньшем. Чувствовать себя все лучше.
Для того чтобы достичь спокойствия, нам нужно сосредоточиться на трех областях – вечной троице разума, тела и души: голове, сердце и плоти.
В каждой области мы будем стремиться уменьшить расстройство и возмущение, которые делают спокойствие невозможным, чтобы прекратить воевать с миром и самим собой и установить вместо этого прочный внешний и внутренний мир.
Вы знаете: это то, чего вы хотите, – и то, чего вы заслуживаете.
Вот почему вы взяли в руки эту книгу.
Давайте ответим на вызов вместе. Давайте искать и ловить то спокойствие, к которому мы стремимся.
Часть I. Разум
Ибо ум воистину беспокоен, о Кришна!
Он бурный, упорный, трудно сдерживаемый!
Мне думается, что его так же трудно обуздать, как трудно сдержать ветер!9
Бхагавадгита
Сфера разума
Весь мир изменился за несколько часов между тем, когда Джон Кеннеди отправился спать 15 октября 1962 года, и тем, когда он проснулся на следующее утро.
Пока президент спал, ЦРУ установило: на Кубе, всего в полутора сотнях километров от берегов США, идет оборудование позиций для советских баллистических ракет средней и большой дальности. Как сообщил Кеннеди ошарашенной американской общественности через несколько дней, «каждая из этих ракет способна поразить Вашингтон, Панамский канал, мыс Канаверал, Мехико, любой другой город в юго-западной части Соединенных Штатов, в Центральной Америке или в Карибском море».
Когда президент получил первую информацию о событиях, которые известны как Карибский (или Кубинский ракетный) кризис, или просто «Тринадцать дней», ставки уже были чудовищными. Ожидалось, что при первых ударах США и СССР с обеих сторон погибнет не менее семидесяти миллионов человек. Причем цифра была гипотетической: никто не знал, насколько ужасной станет ядерная война.
Но Кеннеди знал наверняка: он столкнулся с беспрецедентной эскалацией холодной войны между США и СССР. Какие бы факторы ни породили кризис, какой бы неотвратимой ни казалась война, ему нужно было хотя бы не ухудшить ситуацию. Поскольку реальная война могла бы положить конец жизни на планете Земля.
Кеннеди был молодым президентом, выходцем из богатой семьи. Его жестко воспитывал отец, который ненавидел проигрывать; семья шутила, что ее девиз – «Не злись, а поквитайся». У Джона практически не было руководящего опыта, поэтому неудивительно, что первые полтора года его президентства оказались не особо удачными.
В апреле 1961 года Кеннеди попробовал вторгнуться на Кубу и свалить Фиделя Кастро, но попытка десанта в бухте Кочинос с треском провалилась. Через несколько месяцев советский руководитель Никита Хрущев во время ряда дипломатических встреч в Вене подавил заокеанского лидера в свойственной ему манере – Кеннеди называл это «самой неприятной вещью в жизни». Ощущая политическую слабость оппонента и, вероятно, зная о хронических физических проблемах из-за болезни Аддисона10 и травм спины, полученных во время Второй мировой войны, Хрущев не раз лгал Кеннеди об оружии, размещенном на Кубе: он уверял, что оно предназначено исключительно для защиты.
Во время Карибского кризиса Кеннеди, как рано или поздно случается с любым лидером государства, столкнулся с трудным испытанием, осложненным личными и политическими обстоятельствами. Возникло множество вопросов: зачем Хрущев так себя ведет? Какова его конечная цель? Чего он пытается добиться? Есть ли способ решить проблему? Что думают советники? Какие есть варианты у самого Кеннеди? Способен ли он справиться с такой задачей? Есть ли у него все необходимое? От ответов на эти вопросы зависела судьба миллионов людей.
Предложение советников последовало незамедлительно и было решительным: позиции ракет нужно уничтожить, задействовав всю военную мощь страны. Каждая секунда промедления угрожает безопасности и репутации Соединенных Штатов. Сразу после внезапной атаки на ракеты нужно осуществить полномасштабное вторжение американских войск на Кубу. По словам советников, это не только оправдано действиями СССР и Кубы, но и является единственно возможной реакцией президента США.
Логика была примитивной, но вполне удовлетворительной: на агрессию нужно отвечать агрессивно – платить той же монетой. Но была единственная проблема: окажись эта логика неверной, оправдываться за ошибку было бы не перед кем: все были бы мертвы.
В первые дни своего президентства Кеннеди поддался давлению ЦРУ, и операция в бухте Кочинос была провалена. Но в этот раз он удивил всех своей непреклонностью. Недавно он прочитал книгу Барбары Такман «Августовские пушки»11 о начале Первой мировой войны. Автор вывела образы самоуверенных мировых лидеров, которые торопятся вступить в конфликт и, однажды начав, уже не могут остановиться. Кеннеди хотел, чтобы никто не спешил, а мог подумать о возникшей проблеме.
По сути, такова первая обязанность лидера и человека, ответственного за принятие решений. Наша работа – не «прислушиваться к внутреннему голосу» или зацикливаться на первом впечатлении; нам нужно быть достаточно сильными, чтобы сопротивляться стандартному мышлению, которое слишком аккуратно, слишком убедительно и потому почти всегда неверно. Если не лидер возьмет паузу для формирования ясного понимания общей картины, то кто? Если не лидер продумает весь путь до конца, то кто?
В рукописных заметках Кеннеди тех дней мы видим своего рода медитативный процесс, с помощью которого президент пытался сделать именно это. На многочисленных страницах он писал: «Ракета. Ракета. Ракета», «Вето. Вето. Вето». Или: «Лидеры. Лидеры. Лидеры».
На одной странице отражено его нежелание действовать в одиночку или эгоистично: «Консенсус. Консенсус. Консенсус. Консенсус. Консенсус. Консенсус». В желтом блокнотике на одной из встреч Кеннеди нарисовал два парусника: он успокаивал себя мыслями об океане, который так любил. А работая в Белом доме, словно проясняя для себя единственное, имеющее значение, он написал кратко: «Мы требуем вывода ракет».
Возможно, именно заседая с советниками, Кеннеди вспомнил пассаж из книги, которую военный теоретик Лиддел Гарт посвятил стратегии. Несколькими годами ранее будущий президент писал рецензию для журнала Saturday Review of Literature, где привел цитату:
Во всех обстоятельствах сохраняйте хладнокровие. Имейте неограниченное терпение. Никогда не загоняйте оппонента в угол, всегда помогайте ему сохранить лицо. Ставьте себя на его место, чтобы видеть ситуацию его глазами. Избегайте чувства превосходства и непогрешимости – ничто так не ослепляет.
Эти слова стратега стали девизом Кеннеди во время Карибского кризиса. «Мне кажется, нам следует подумать, почему русские так поступили», – сказал он своим советникам. «Какое преимущество они надеются получить? – спрашивал он с неподдельным интересом. – Должна быть какая-то главная причина, почему Советы так себя повели». Как писал Артур Шлезингер, советник и биограф Кеннеди, «со своей способностью понимать чужие проблемы президент мог увидеть, как угроза миру выглядит из Кремля».
Это понимание помогло ему правильно отреагировать на неожиданную и опасную провокацию и предположить, как Советы ответят на его реакцию. И Кеннеди понял: Хрущев разместил ракеты на Кубе, поскольку полагал, что Америка слаба. Но это не означало, что русские считали свою позицию сильной. Кеннеди понял: на такой риск пойдет только отчаянная нация. Понимание пришло после долгих дискуссий с командой ExComm – членами Совета национальной безопасности США и несколькими советниками. Президент начал разрабатывать план.
Военный удар по Кубе, по мнению советников, вряд ли стал бы стопроцентно эффективным, но он однозначно был необратим. Кеннеди задавался вопросами: что после? Сколько человек погибнут при вторжении? Как мир отреагирует на нападение большой страны на маленькую, пусть даже для отражения ядерной угрозы? Что сделают русские, чтобы сохранить лицо? Как защитить своих солдат на острове? Эти вопросы привели Кеннеди к мысли о блокаде Кубы. Почти половина советников выступила против такого шага, но президент выбрал именно его – он сохранял варианты.
Блокада была реализацией мудрости одного из любимых выражений Кеннеди: «использовать время как инструмент». Она дала обеим сторонам шанс просчитать ставки и предлагала Хрущеву возможность вновь рассмотреть предполагаемую слабость Кеннеди. Некоторые впоследствии упрекали президента и за такой выбор. Зачем вообще бросать вызов России? Почему эти ракеты настолько важны? Разве у США нет достаточного количества собственных ракет, нацеленных на Советский Союз? Кеннеди не был глух к этим аргументам, но, как он объяснял народу в обращении 22 октября, отступать было некуда:
Мы получили хороший урок в 1930-е годы: агрессивное поведение, если его не контролировать и оставлять без внимания, ведет к войне. Эта нация против войны. Мы также верны своему слову. Мы нацелены предотвратить применение этих ракет против нашей или любой иной страны, а также обеспечить их вывод из Западного полушария. Мы не будем без необходимости или превентивно рисковать началом всемирной ядерной войны, в которой даже плоды победы будут горькими, но мы и не уклонимся от любого риска, с которым придется столкнуться.
Самое примечательное то, насколько спокойно Кеннеди пришел к этому заключению. Ситуация была колоссально напряженной, но сегодня мы можем услышать в сохранившихся аудиозаписях, увидеть в протоколах и на снимках того времени, насколько все были открыты и готовы сотрудничать. Ни борьбы, ни повышенного тона, ни взаимных попреков. Когда обстановка накалялась, Кеннеди обращал все в шутку.
Президент не давал своему эго доминировать в дискуссиях и не позволял делать это никому. Если он ощущал, что своим присутствием мешает советникам высказываться откровенно, он просто выходил – и обсуждение становилось свободнее. Он не считался с политикой партий, не оглядывался на былое соперничество: Кеннеди открыто консультировался с тремя предыдущими президентами США и приглашал бывшего госсекретаря Дина Ачесона на заседания высшей степени секретности.
В самые напряженные моменты Кеннеди выходил из Овального кабинета прямо в свой любимый Розовый сад – впоследствии президент поблагодарит садовницу за важный вклад в разрешение Кубинского ракетного кризиса. Кеннеди совершал долгие заплывы: это помогало ему думать. Он сидел в Овальном кабинете в изготовленном по спецзаказу кресле-качалке, купаясь в свете гигантских окон, – так меньше болела спина. Телесная боль не должна была усугубить туман холодной войны, который так плотно накрыл Вашингтон и Москву.
Существует снимок: Кеннеди сгорбился, он стоит спиной к комнате, упершись кулаками в стол. Это поза человека, который держит на своих плечах судьбу мира. Человека вероломно спровоцировала ядерная сверхдержава. Критики оспаривают его мужество. Есть политические соображения, личные резоны; существует больше факторов, чем одновременно способен осмыслить один человек. Но он не дает никому поторопить себя. Ничто не омрачает его суждений и не мешает совершить правильные действия. Он самый спокойный человек в комнате.
Кеннеди следовало оставаться таким, поскольку решение о блокаде было всего лишь первым шагом. Затем последовало объявление о пятисотмильной запретной зоне вокруг Кубы (президент назвал ее «карантинной», блестяще смягчив агрессивное слово «блокада»). Потом были воинственные обвинения от русских и конфронтация в ООН. Лидеры Конгресса США выразили свои сомнения. Во Флориде в боевой готовности находились сто тысяч солдат – на всякий случай. Случались и провокации. Советский танкер подходил к карантинной зоне. Всплывали подводные лодки. Над Кубой сбили американский самолет-шпион U-2, пилот погиб.
Две крупнейшие и сильнейшие державы мира сошлись лицом к лицу. Сейчас известно, что ситуация была серьезнее, чем тогда считалось: некоторые из советских ракет были не частично, а полностью готовы к запуску. Даже если этого никто не знал, ужасная опасность ощущалась.
Могли ли эмоции взять верх над разумом президента? Мог ли он сломаться? Нет, ничего этого не могло случиться.
«Меня беспокоит не первый шаг, – говорил он своим советникам и себе самому, – а переход обеих сторон к четвертому и пятому. Шестой шаг сделать будет некому. Мы должны напоминать себе, что движемся крайне опасным курсом».
Время, которое Кеннеди дал Хрущеву на передышку и размышление, окупилось. Двадцать шестого октября, спустя одиннадцать дней кризиса, советский руководитель написал президенту США письмо: теперь он видит, как они вдвоем тянут канат с узлом посередине – узлом войны. Чем сильнее каждый тянет, тем меньше шансов, что они когда-либо смогут развязать его, и в конечном счете останется только разрубить узел мечом12. Затем Хрущев привел еще более яркую аналогию, которая настолько же справедлива в геополитике, насколько и в реальной жизни: «Если народы не проявят мудрости, – писал он, – они в конечном счете столкнутся, как слепые кроты, и начнется взаимное уничтожение».
Кризис закончился так же внезапно, как начался. Русские, поняв, что их позиция несостоятельна, а проверка решимости США провалилась, дали знак: они готовы к переговорам и могли бы убрать ракеты. Корабли остановились. Кеннеди тоже был готов. Он обещал, что Соединенные Штаты не станут вторгаться на Кубу, оставив победу за русскими и их союзниками.
По секрету Советскому Союзу дали понять: США готовы убрать американские ракеты из Турции, но только через несколько месяцев – чтобы не возникло впечатления, будто Америка может бросить союзника под давлением. Обладая четким мышлением, мудростью, терпением и острым взглядом на суть сложного провокационного конфликта, Кеннеди спас мир от ядерной катастрофы.
Мы можем сказать, что Кеннеди – пусть даже на короткий срок, менее двух недель, – достиг той стадии просветления, о которой говорится в китайском трактате «Дао дэ цзин». Когда он победил ядерную смерть, он был
Спокойный, как переходящий зимний поток.
Внимательный, как воин на чужой территории.
Вежливый, как гость.
Жидкий, как тающий лед.
Способный принимать форму, как кусок дерева.
Восприимчивый, как долина.
Прозрачный, как стакан воды13.
Даосы сказали бы, что он успокаивал мутную воду в разуме, пока не смог смотреть сквозь нее. Или, если позаимствовать образ у Марка Аврелия, философа-стоика, который сам преодолевал многочисленные кризисы, Кеннеди был «похож на утес, о который непрестанно бьется волна; он стоит – и разгоряченная влага затихает вокруг него»14.
Каждый из нас на протяжении жизни сталкивается с кризисами. Ставки могут быть не столь высоки, но для нас и они имеют значение. Бизнес на грани краха. Решение о будущей карьере. Момент, когда от нас зависит вся игра. Эти ситуации потребуют всех наших ментальных ресурсов. Эмоциональный быстрый ответ – бездумный, недоделанный – не решит проблему. Не подойдет, если мы хотим сделать все правильно. Не подойдет, если мы хотим сделать все возможное.
И тогда нам понадобится такое же спокойствие, как у Кеннеди. Его хладнокровие и восприимчивость. Его умение поставить себя на место другого. Его понимание того, что на самом деле имеет значение.
В таких ситуациях мы должны:
• присутствовать целиком;
• очищать свой разум от предубеждений;
• не торопиться;
• спокойно сидеть и размышлять;
• не отвлекаться;
• сравнивать советы со своими убеждениями;
• размышлять, не впадая в ступор.
Мы должны культивировать ментальное спокойствие, чтобы преуспеть в жизни и благополучно преодолеть множество кризисов на своем пути.
Это будет нелегко. Но это важно.
Остаток короткой жизни Кеннеди беспокоился, что люди извлекут из его действий во время Карибского кризиса неверные уроки. Он не встал перед Советским Союзом и не угрожал оружием, пока тот не отступил. Над резкими безрассудными голосами превалировало спокойное и рациональное поведение. Кризис был разрешен благодаря умению мыслить – его собственному и нижестоящих, – и именно к этим качествам Америке приходилось раз за разом обращаться в последующие годы. Урок кризиса был не в применении силы, а в мощи терпения, чередования уверенности и смирения, предвидения и присутствия, эмпатии и непреклонности, сдержанности и стойкости, а также тихого уединения в сочетании с мудрым советом.
Насколько лучше был бы мир с таким поведением? Насколько лучше была бы ваша собственная жизнь?
Кеннеди, как и Линкольн, не родился со своим спокойствием. Он дерзко шкодил в школе, не был авторитетом ни в одной области в колледже и даже в качестве сенатора не пользовался большим уважением. У него хватало демонов, и он совершил множество ошибок. Но с помощью усердной работы – на которую способны и вы – он преодолел недостатки и развил в себе уравновешенность, которая так пригодилась ему в те ужасные тринадцать дней. Это была работа всего лишь в нескольких категориях, которой почти все прочие пренебрегают.
Сосредоточимся на освоении того, что мы будем называть областью разума, поскольку все, что мы делаем, зависит от правильного понимания.
Присутствуйте в настоящем
Генри Лонгфелло. «Псалом жизни»
Четырехнедельный перформанс сербской художницы, «бабушки современного перформанса» Марины Абрамович в Музее современного искусства в Нью-Йорке назвали «В присутствии художника». Эти слова практически предопределили суть происходящего. Естественно, Марина должна была так или иначе присутствовать. Но никто не отважился бы подумать, что она будет там буквально… для всех.
Кто бы мог представить, что человек способен спокойно и совершенно неподвижно просидеть на стуле в течение семисот пятидесяти часов за семьдесят девять дней, лицом к лицу с 1545 незнакомцами, без помощи, не отвлекаясь, не отходя даже в туалет. Чего она пыталась добиться? Как она справилась? Вопросы задали ее бывшему любовнику, художнику и соратнику Улаю – Франку Лайсипену. Он ответил: «У меня нет идей – только уважение».
Перформанс был простым и незамысловатым. Шестидесятитрехлетняя Марина с заплетенными волосами входила в комнату, напоминающую пещеру, садилась на жесткий деревянный стул и просто смотрела на людей перед собой. Сменяя друг друга, они подходили по одному, один за другим, час за часом, день за днем – почти три месяца. Каждый раз она опускала глаза, сосредоточивалась, а затем обращалась к новому лицу. Как говорила Марина о своем искусстве, «здесь предлагается просто очистить себя. Чтобы суметь присутствовать».
Это действительно так сложно – присутствовать? Что в этом такого?
Никто из сидевших напротив художницы не задавал таких вопросов. Для тех, кому посчастливилось увидеть перформанс лично, это был почти религиозный опыт. Полностью воспринять другого человека в какой-то момент – большая редкость. Чувствовать, что он взаимодействует с вами, отдает свою энергию, как будто в мире больше нет ничего, имеющего какое-то значение, – еще большая редкость. Каково это – видеть, как они делают это так долго и так сильно?
Многие зрители плакали. Каждый говорил, что часы в очереди того стоили. Это было своеобразное зеркало, в котором они впервые могли ощутить свою жизнь.
Представьте себе: если бы сознание Марины отвлеклось, если бы она задумалась о чем-то, человек напротив немедленно почувствовал бы, что она где-то в другом месте. Если бы она слишком сильно затормозила свой разум и тело, то могла бы заснуть. Если бы она позволила себе обычные человеческие ощущения: голод, дискомфорт, боль, позывы в туалет, – ей было бы невозможно не пошевелиться и не встать. Если бы она начала думать, сколько времени осталось до окончания сегодняшнего перформанса, секунды поползли бы невыносимо медленно. Дисциплина, как у монахов, и сила, как у воинов, помогли ей игнорировать все отвлекающие факторы – чтобы существовать исключительно в настоящий момент. Она должна быть здесь, должна быть внимательной к человеку напротив и заботиться об опыте, которым он делится больше, чем кто-либо в мире.
«Люди не понимают, что самое трудное – делать что-то близкое к ничему, – сказала Абрамович о перформансе. – Это требует от тебя всего, и нет ничего, за чем можно спрятаться. Есть только ты».
Присутствие требует вас целиком. Это не ничто – это может быть самой сложной штукой в мире.
Когда мы поднимаемся на трибуну, чтобы произнести речь, наш разум сосредоточен не на решаемой задаче, а на том, что подумает о нас аудитория. И это влияет на наше выступление. Когда мы боремся с каким-нибудь кризисом, наш разум твердит, что это несправедливо, что творится безумие и что так продолжаться не может. Почему мы спускаем важную эмоциональную и ментальную энергию именно тогда, когда она нам особенно нужна?
Даже спокойным домашним вечером мы думаем о том, что еще необходимо сделать. Закат может быть чудесен, но вместо того, чтобы им наслаждаться, мы бросаемся его фотографировать.
Мы не присутствуем, и поэтому мы упускаем. В жизни. Во взгляде. Мы не делаем максимально возможного.
Многие из стоящих в очереди на перформанс Марины Абрамович ненамеренно иллюстрируют это явление. Торопясь войти в едва открывшиеся двери, они быстро проскакивали мимо таких же впечатляющих этапов ее карьеры, чтобы стать первыми для «особенного». В очереди они суетились и болтали, пытаясь убить время. Они дремали, прислонившись друг к другу. Проверяли свои телефоны, а потом проверяли их снова. Планировали, что будут делать, когда подойдет очередь, и размышляли, на что это будет похоже. Некоторые втайне разрабатывали мелкие проделки, которые, как они надеялись, принесут им пятнадцать секунд славы16.
Скольким же обычным чудесам они закрыли свой разум!
Это заставляет задуматься: после такого непостижимого опыта с Мариной – лицом к лицу с реальным присутствием – когда они вышли из музея и шли по многолюдной улице Нью-Йорка, вдохнули ли они по-новому живой ритм городских джунглей или, что вероятнее, немедленно вернулись к своей занятой жизни, полной отвлекающих факторов, беспокойств, грез, неопределенности и самомнения? Делали они именно то, что мы делаем практически каждый день?
Мы не живем в этот момент. По сути, мы пытаемся отчаянно от него отделаться – думая, разговаривая, беспокоясь, вспоминая, надеясь и делая все что угодно. Мы платим тысячи долларов, чтобы иметь в кармане устройство, гарантирующее отсутствие скуки. Мы подписываемся на бесконечную деятельность и обязательства, гонимся за деньгами и достижениями, наивно веря, что в конце нас ждет счастье.
Толстой заметил, что любовь не может существовать в будущем. Любовь реальна только в том случае, если случается прямо сейчас17. Если вы подумаете, то поймете: это утверждение истинно фактически для всего, о чем мы думаем, что чувствуем или что делаем. Лучшие спортсмены на самых важных играх полностью здесь. Они внутри себя, они сейчас внутри.
В будущем нет величия. Или ясности. Или прозрения. Или счастья. Или умиротворенности. Существует только эта минута. Мы не имеем в виду буквально шестьдесят секунд. Настоящая минута – то время, в котором мы предпочитаем существовать, вместо того чтобы задержаться в прошлом или тревожиться о будущем. Однако мы можем долго отталкиваться от впечатлений от случившегося накануне. Или долго беспокоиться и надеяться на то, что произойдет когда-нибудь. Прямо сейчас – это, возможно, несколько минут, или утро, или год – если вы сможете оставаться в этом «сейчас» так долго.
Как написала писательница Лора Инглз-Уайлдер, сейчас – это сейчас18.
И больше его никогда не будет.
Поймай его!
Кто настолько талантлив, что может позволить использовать для решения проблемы только часть себя? Чьи отношения настолько прочны, что их достаточно даже без проявлений? Кто настолько уверен, что у него будет другой момент и что он может смело упустить этот? Чем меньше энергии мы тратим на сожаления о прошлом или беспокойство о будущем, тем больше энергии будет у нас на то, что сейчас перед нами.
Мы хотим научиться видеть мир как художник: пока люди не обращают внимания на окружающее, живописец действительно видит. Его занятый ум отмечает и то, как летит птица, и то, как незнакомец держит вилку, и то, как мать смотрит на ребенка. Он не думает о завтрашнем дне. Все, о чем он думает, – как ухватить опыт и поделиться им.
Художник – это настоящее. И из этого спокойствия является великолепие. Момент, который мы переживаем прямо сейчас, – это дар. Даже если это тревожный и мучительный опыт, он может оказаться последним. Давайте развивать способность быть в нем, вкладывать все, что в нас есть, в оценку богатства настоящего момента.
Не отвергайте трудное или скучное мгновение – оно не то, чего вы хотите. Не пренебрегайте прекрасным мгновением из-за того, что вы не уверены в себе и робки. Делайте доступное из возможного. Живите тем, чем можно жить, – вот это совершенство. Это и делает присутствие реальным.
При медитации гуру предлагают ученикам сосредоточиться на дыхании. Вдох и выдох. Вдох и выдох. В спорте тренер говорит о происходящем процессе: «эта игра», «эта тренировка», «этот повтор». Так происходит не только потому, что этот момент особенный. Если разум находится где-то в другом месте, вы не сделаете всего возможного. Хорошо бы следить за этим и в жизни.
Иисус велел своим ученикам не заботиться о завтрашнем дне, поскольку он позаботится о себе сам19. Есть еще один способ сказать об этом: у вас в тарелке изобилие прямо сейчас. Сосредоточьтесь на этом – сколь бы мало или незначительно ни было ее содержимое. Делайте максимум возможного прямо сейчас. Не думайте о том, что скажут недоброжелатели. Не медлите и не усложняйте без необходимости. Будьте здесь. Будьте целиком.
Присутствуйте.
А если у вас в прошлом были с этим проблемы?
Это нормально.
Это хорошо для настоящего. Оно продолжает появляться и давать вам второй шанс.
Ограничьте вход
Изобилие информации приводит к недостатку внимания.
Герберт Саймон, американский экономист, лауреат Нобелевской премии
Когда Наполеон Бонапарт был генералом, он разрешал секретарю открывать письма только через три недели после получения. Будущему императору нравилось отмечать, столько предположительно «важных» вопросов решились сами собой и теперь не требуют ответа.
Бонапарт определенно был эксцентричным руководителем, но он никогда не пренебрегал обязанностями, не терял связи со своим правительством или солдатами. Чтобы быть активным и знать то, что реально имеет значение, ему приходилось быть избирательным в отношении людей и информации, допущенной к его мозгу.
Наполеон запрещал будить себя, если курьер доставлял хорошие новости, а вот плохие известия – о разворачивающемся кризисе или выборах консулов – предписывалось сообщать сразу. «Будите меня немедленно, – говорил он, – и тогда не будет потеряно ни мгновения».
И то и другое – блестящая приспособленность к реалиям жизни занятого человека: к нам поступает слишком много сведений. Чтобы ясно мыслить, каждому важно знать, как отсеять существенное от неважного. Недостаточно иметь склонность к глубоким размышлениям и трезвому анализу: у лидера должны быть еще время и пространство.
В современном мире это не так просто. В 1990-е годы политики стали изучать то, что назвали эффектом CNN: круглосуточный показ последних новостей приводит к тому, что политики и руководители реагируют на них слишком быстро, в то время как любая другая их реакция затруднена. Слишком много информации, каждая мелочь подставлена под микроскоп, достоверные сведения перемешаны со спекулятивными домыслами – и мозг перегружается.
Сейчас эффект CNN представляет проблему не только для президентов и генералов, но и для всех людей. У каждого из нас есть доступ к куда к большему объему информации, чем мы в силах использовать. Мы говорим себе: это часть моей работы, я должен быть в курсе происходящего, а в результате тратим драгоценные минуты на необязательные лично для нас новости, предлагаемые лентами информагентств, отчеты, встречи и другие виды реагирования. Даже если мы не прилипли к телевизору, нас все равно окружают слухи, скандалы и прочие отвлекающие факторы.
Мы должны остановить это. «Если ты хочешь стать лучше, – заметил однажды Эпиктет, – смирись, что будешь выглядеть глупцом в посторонних вопросах».
Наполеону было достаточно задерживать ответы на письма, даже если это кого-то расстраивало или он упускал что-то, – зато заурядные проблемы решались без его участия. Нам нужно культивировать в себе сходное отношение: оставлять немного пространства, не потреблять новости в реальном времени, отставать на сезон-другой от последних трендов моды или явлений культуры, не позволять почтовому ящику управлять нашей жизнью.
Ко времени, когда вы доберетесь до действительно важных вещей, они по-прежнему будут важны. Неважные же проявят свою малозначимость или попросту исчезнут. И вы спокойно, без ненужной спешки и изнеможения сможете уделить внимание действительно заслуживающему рассмотрения.
Попытки успеть везде являются проявлением определенного эгоизма или даже ненормальности – идет ли речь об известном телешоу, последних слухах из какой-либо области или квалифицированном комментарии о политическом кризисе на Ближнем Востоке, в Африке, Азии, климатологии, во Всемирном банке, на саммите НАТО – и так до бесконечности. Нормально ли быть самой осведомленной персоной в любой аудитории по всем вопросам и знать все-все сплетни, все-все события чужой жизни?
Стремление знать все не только стоит нам душевного спокойствия, но и влечет за собой серьезные дополнительные затраты. Если бы мы были спокойнее, увереннее и изучали ситуацию дольше, каким действительно значимым вещам мы могли бы посвятить свою ментальную энергию?
Дороти Дэй, католичка и общественный деятель, в 1942 году увещевала себя во многом таким же образом. «Выключите радио, – писала она в своем дневнике, – отложите ежедневную газету. Прочтите обзор событий и проведите время за чтением». Она имела в виду за чтением книг: книги наполнены мудростью.
Хотя это тоже может быть преувеличением. Вот строки шотландского врача и поэта Джона Ферриара:
Какие вечные мучения владеют
Несчастным тем, кто книгой заболеет.
Он знал, о чем говорил. Трудно думать или действовать ясно (мы уж не говорим быть счастливым), когда информация затапливает. Именно поэтому юристы-практики пытаются похоронить другую сторону в бумагах. По этой же причине сотрудники разведки топят врага в дезинформации, чтобы те перестали нутром чуять правду и не могли адекватно реагировать и действовать. Не случайно цель такой тактики именуется аналитическим параличом.
И тем не менее сами с собой мы делаем это!
Через полтора века после Наполеона упорядочить поток фактов и домыслов попытался другой выдающийся военачальник и политический деятель – Дуайт Эйзенхауэр. Он четко придерживался установленных им самим правил. Никто не мог вручить ему запечатанное письмо, никто не мог доложить ему полуизученную задачу. От его спокойствия, необходимого для управления информационным потоком, зависело слишком много.
Один из его методов предназначался для упорядочивания информации и задач и известен как матрица Эйзенхауэра. В ней дела расставляются по срочности и важности20.
Эйзенхауэр обнаружил, что многое из происходящего может быть срочным, но при этом неважным. А большая часть действительно существенного не особо зависит от времени. Категоризация поступающих дел помогла ему организовать персонал вокруг того, что было реально важным, а не казалось срочным. Люди получили возможность действовать стратегически, а не наспех, глубоко погружаться в серьезный вопрос, а не разбрасываться, не растрачиваться по мелочам.
Действительно, крупные руководители – генералы, лидеры государств или генеральные директора банков, – приступая к своей должности, первым делом ограничивают количество людей, которые имеют к ним прямой доступ. Случайных посетителей с пустяками и паразитными отчетами отсекают «привратники»: секретари, помощники, референты, секьюрити. А у босса появляется возможность видеть общую картину, так как высвобождается время и образуется пространство, чтобы думать.
Потому что если босс этого не может – то и никто не может.
В «Размышлениях» Марк Аврелий писал: «В каждый момент спрашивай себя, необходимо ли это». Знайте, о чем не стоит думать. Что игнорировать и чего не делать. Это ваша первая и главная работа.
Тит Нат Хан21:
Прежде чем сильно менять свою жизнь, нам нужно взглянуть на диету, способ питаться. Мы должны жить так, чтобы прекратить употреблять то, что отравляет нас. Тогда у нас будет сила, позволяющая возникнуть лучшему в нас, и мы больше не будем жертвами гнева и безысходности.
Сказанное касается не только еды, но и информации. Есть отличная пословица: «Что посеешь, то и пожнешь». Хотите хорошего результата на выходе – следите за входом. Это требует дисциплины. Это не будет просто.
Это означает меньшее количество предупреждений и уведомлений, блокировку входящих сообщений на смартфоне с помощью функции «Не беспокоить» и отправку электронных писем в подпапки. Это означает ставить под вопрос политику открытых дверей или даже ваше местожительство. Это означает удержание дистанции с эгоистичными людьми, которые привносят излишнюю драматичность в вашу жизнь. Это означает более философское – то есть с долгосрочной перспективой – изучение мира, а не мгновенное реагирование на события.
Ощущения, с которыми вы просыпаетесь рано утром, когда ваш разум свеж и еще не испачкан шумами внешнего мира, – вот территория, которую стоит защищать. То же самое относится к зоне, в которой вам хорошо работается. Не позволяйте выбивать вас оттуда чужому вторжению. Ставьте барьеры. Подберите правильные желоба, по которым несрочные и неважные дела будут скатываться к соответствующим людям.
У Уокера Перси, одного из последних великих романистов американского Юга, в романе «Ланселот», отразившем борьбу самого Перси с праздностью и пристрастием к развлечениям, есть один сильный эпизод. Измученный рассказчик выходит из особняка и впервые за долгие годы просто останавливается. Он покидает свой пузырь и описывает ощущения от этого мгновения. «Может ли человек стоять в одиночестве и в тишине, голым, непринужденно согнув запястье, как “Давид” Микеланджело, не нуждаясь ни в помощи, ни в увеселении?» – спрашивает он.
Да. Оказалось, что может. И ничего не случилось. Я прислушался. Не было ни единого звука – ни лодок на реке, ни грузовиков на дороге, ни даже цикад. А что, если я не стану слушать новости? Я не стал. И ничего не случилось. Я осознал, что прежде боялся тишины.
Именно в подобном спокойствии мы можем присутствовать и найти истину. Именно в этом спокойствии мы можем услышать голос внутри себя.
Насколько другим был бы мир, если бы люди проводили столько же времени, прислушиваясь к собственной совести, сколько тратят на болтовню в телепередачах? Если бы они могли реагировать на зов убеждений так же быстро, как отвечают на звонки гаджетов?
Весь этот шум. Вся эта информация. Все эти входные сигналы.
Мы боимся тишины. Мы боимся выглядеть глупо. Мы боимся что-то упустить. Мы боимся, что станем плохими, если скажем: «Нет, неинтересно». Мы скорее сделаем себя несчастными, чем объявим себя приоритетом, чем сделаем себе лучше. Чем станем спокойными и ответственными за свою информационную диету.
Очистите разум
Стать пустым – это стать единым с божеством. Это и есть Путь.
Ава Кензо, японский мастер дзен и кюдо (искусства стрельбы из лука)
Шон Грин начал свой третий сезон в Los Angeles Dodgers в 2002 году. Он находился на худшем этапе своей карьеры в Главной лиге бейсбола (MLB). Средства массовой информации жаждали крови Шона, а фанаты подвергали его обструкции на поле. Руководство Dodgers тоже начало в нем сомневаться. Подумать только: игрок, получающий четырнадцать миллионов долларов в год, не может хорошо бить по мячу!22
Что будет со спортсменом после множества неудачных недель?
Посадят на лавку?
Продадут?
Отправят в низшие лиги?
Черные мысли проносились в мозгу Грина, как проносятся у любого, рискующего лишиться любимой и хорошо оплачиваемой работы. Из какого-то дальнего уголка сознания изредка пробивался слабенький голосок: «Что с тобой неладно? Почему ты не можешь сделать как надо? Утратил хватку?»
Удар в бейсболе – это почти немыслимое деяние. Бьющий должен увидеть, осознать, принять решение, размахнуться и попасть по маленькому мячу, летящему со скоростью свыше ста шестидесяти километров в час с питчерской горки – полуметрового возвышения в восемнадцати метрах. Полет мяча занимает четыреста миллисекунд – 0,4 секунды! Успеть размахнуться, ударить и попасть – это практически бросить вызов законам физики. И это самое сложное действие во всех видах спорта.
Если бейсболист теряет форму, сомневается и тревожится из-за этого, ситуация усугубляется. Великий бейсболист Йоги Берра предупреждал: «Невозможно бить и думать одновременно».
Чем реже Грин попадал по мячу, тем тот казался меньше. Чтобы вырваться из порочного круга, разрушающего карьеру, Шон оперся на буддизм, который практиковал уже довольно долго. Вместо того чтобы подогревать и помешивать в сознании бурлящие мысли о собственной никчемности, неумелости, отвернувшейся удаче и неясных перспективах, вместо того чтобы постараться стать сильнее, Грин попробовал очистить свой разум. То есть перестал бороться со спадом и решил вообще не думать о нем.
Метод на первый взгляд выглядит безумным, однако только на первый. «Человек – это мыслящий тростник, – сказал один из первых популяризаторов буддизма за Западе – Дайсэцу Судзуки, – но его величайшие дела свершаются, когда он не считает и не мыслит. За долгие годы тренировок в искусстве самоотречения нужно восстановить состояние “подобия ребенку”. Когда это достигнуто, человек думает, хотя на самом деле он не думает»23.
Консультации со спортивными экспертами, изменение замаха или что-то подобное не могли вывести из кризиса. Шон Грин знал: ему надо избавиться от токсичного мышления – именно оно и выбивало его из игры: мысли о крупном контракте, ожидания от сезона, домашний стресс или критика в прессе.
Он должен выбросить все это из головы. Он должен передать управление своей выучке. Именно это Грин и попытался сделать 23 мая 2002 года в матче с клубом MLB Milwaukee Brewers. Dodgers недавно ему проиграли, но накануне выцарапали победу. Нынче предстояла решающая игра. Удары Грина были эпизодичными и обескураживающими. Тем утром он попробовал начать все сначала.
На тренировочной площадке, а потом рядом с тренажером он медленно, терпеливо и спокойно очищал свой разум. С каждым замахом он пытался сосредоточиться на механике, расположении ног, фиксировал себя там, где были его ступни, – не размышляя о прошлом, не беспокоясь о будущем, не думая о фанатах и о том, как он жаждет попасть по мячу. На деле он не думал вовсе. Вместо этого он повторял старую дзен-мантру: колоть дрова, носить воду. Колоть дрова, носить воду. Колоть дрова, носить воду.
Не мудрить. Делать дело.
Не думать. Бить.
Когда Грин в тот день впервые взял биту, при первых двух бросках питчера он не ударил по мячу: страйк, потом второй24. Разум Шона немного смутился: продолжается ли спад, дойдет ли он до конца, почему я не могу сделать так, как надо? Но он дал промчаться мимо всем диким лошадям и дождался, пока уляжется поднятая ими пыль. Вдохнул, очистил разум еще раз – как пуст был стадион во время его предматчевого ритуала!
И снова взялся за дело. На третьей подаче – БАЦ!!! Добротный удар, обеспечивший пробег до второй базы.
Выйдя на поле во втором иннинге25, Грин сосредоточился только на положении своей ноги, на ощущении, что она приколочена к земле. Он наблюдал за подачей и замахнулся – через мгновение мяч изменил направление и вылетел за поле: хоум-ран. В четвертом иннинге – еще один. В пятом Грин сделал хоум-ран через левую, дальнюю сторону поля – и это означало отличную форму бьющего. Хороший удар, давший пробег до первой базы, получился и в восьмом иннинге. Спада больше не было. Пять из пяти. Тренер хотел убрать его из игры, но Грин попросил оставить.
Теперь разум игрока двигался в другом направлении, мозг был наполнен поздравлениями, а не сомнениями. Ты здорово сработал. Ну как, отличные ощущения? А если еще один удар? Ты можешь установить рекорд!
Но этот победный голос столь же вреден для разума, как и надоедливый шепоток при спаде. Оба мешают. Оба усложняют задачу.
Когда Шон Грин встал на позицию бьющего в шестой и последний раз, он сказал себе: «Сейчас нет смысла думать». Он очистил разум и наслаждался, как ребенок в игре Малой лиги26.
Никакого давления. Только присутствие. Просто счастье быть тут.
Мяч при подаче полетел ниже уровня колена. Для левшей в плохой форме эта зона подобна черной дыре. Замах Грина, как потом говорил один из тренеров, выглядел замедленным повтором. Игрок целиком – ментально и физически – вложился в биту, и мяч взмыл вверх. Он вылетел за поле, ударился о заднюю стенку закрытого стадиона и отскочил обратно на площадку.
Пока товарищи по команде неистовствовали на скамейке запасных, Грин опустил голову и пробежался по базам в том же спокойном темпе, что и после трех предыдущих хоум-ранов. Успехи бейсболистов не отмечаются в прессе, но в тот момент Шон был четырнадцатым игроком в истории, сделавшим четыре хоум-рана в одной игре. А общий результат – шесть из шести, с девятнадцатью базами – вероятно, был лучшим показателем для одного матча в истории бейсбола. Весь стадион, все 26 728 человек – и это на гостевой игре! – поднялись и устроили овацию. Но Грин уже отринул все это и вернулся к обыденности. Он снял перчатки и стер из разума полученный опыт, сохранив его нетронутым для следующей игры27.
Шон Грин не был первым бейсболистом-буддистом. Садахару О, рекордсмен мира по количеству хоум-ранов, тоже умел играть28. Целью дзен, как говорил ему учитель, является «достижение пустоты, пустоты без звука, без цвета, без тепла». До этого состояния надо добраться на месте бьющего или где-либо еще.
Давным-давно китайский философ Чжуан-цзы сказал: «Дао собирается в пустоте. Пустота – это и есть пост разума». Марк Аврелий однажды написал об «освобождении от впечатлений, цепляющихся к разуму, свободному от будущего и прошлого», чтобы стать «сферой, радуясь совершенному спокойствию». Эти слова могли на следующий день открывать отчет Los Angeles Times о матче Dodgers – Brewers, это было бы абсолютно логично. Эпиктет, предшественник Марка Аврелия, говорил о спорте, когда замечал: «А если мы со смятением и страхом ловим или бросаем мяч, какая это игра, где тут быть стойким, где тут следить за последовательностью в ней?»
Это верно и в спорте, и в жизни.
Да, мыслить важно. Компетентность, без сомнения, является ключом к успеху для любого руководителя, спортсмена или художника. Проблема в том, что мы думаем слишком много, когда не раздумываем. Вмешиваются «дикие бессвязные слова»29 нашего подсознания, а для выучки (и чего угодно еще) внезапно не остается места. Мы перегружены, переполнены и отвлечены своим собственным разумом.
Если удастся очистить место, если мы сознательно опустошим свой разум, как это сделал Грин, придут и прозрения, и прорывы. Идеальный замах идеально встретит мяч.
Вот прекрасный парадокс этой идеи пустоты.
«Дао дэ цзин» указывает: хотя сосуды и сделаны из глины, но их польза заключается в пустоте внутри. И кувшин, и чашка, и даже дом – это стенки вокруг пустоты.
Видите? Опираться на то, чего нет, хотя на самом деле у нас есть нечто полезное. При записи своего альбома Interiors певица Розанна Кэш повесила над дверью в студию объявление: «Оставь раздумья, всяк сюда входящий». Не потому, что ей нужна была для работы куча бездумных глупцов. Ей хотелось, чтобы все вовлеченные, включая ее саму, погрузились глубже поверхности. Она хотела, чтобы все присутствовали, соединялись с музыкой, а не потерянно блуждали в своих головах.
Представьте, что Кеннеди провел дни Карибского кризиса, зациклившись на операции в бухте Кочинос. Представьте, что Шон Грин пытался лихорадочно восстановить свой неработающий замах или столкнулся с питчерами противника в состоянии неуверенности и отчаяния. Все мы такое проходили: мы говорим себе: «Не напорти, не напорти» – а что в итоге? Мы делаем ровно то, чего старались не делать!
С чем бы вы ни столкнулись, что бы от вас ни требовалось, прежде всего вы не должны перебарывать себя. Не затрудняйте себя избыточными размышлениями, бесполезными сомнениями и домысливаниями.
Вы – это пространство между ушами. Вам нужно контролировать не только то, что туда попадает, но и то, что там происходит. Вам нужно защищать это от себя, от собственных мыслей. Но не грубой силой, а своего рода мягкой настойчивой уборкой. Станьте библиотекарем, который говорит «Тс-с-с!» шумным детям или предлагает им выйти и поговорить на улице.
Разум – это важное и сакральное место. Держите его в чистоте.
Замедлитесь и подумайте
Зрячим глазом я вижу то, что передо мной, а незрячим – то, что скрыто.
Элис Уокер, американская писательница и общественный деятель30
Популярное детское телешоу «Соседство мистера Роджерса», шедшее в 1968–2001 годах, начиналось не с появления на экране ведущего, а с веселой песенки о хорошем соседе. Зрителям показывали светофор, мигающий желтым цветом.
Шоу шло больше тридцати лет, создатели сняли почти тысячу эпизодов, и каждый открывался этим тонким символом. Полностью намека большинство зрителей не понимали, но общий смысл был все равно ясен. Что бы ни делал Фред Роджерс: говорил в камеру, играл с кукольным Королем Пятницей XIII или пел одну из своих хитовых песенок – практически каждый кадр шоу, казалось, говорил: не торопись, будь внимателен.
В детстве Фреда Роджерса травили в школе в Пенсильвании – из-за веса и чувствительного отношения к этому. Опыт был ужасен, но он подстегнул новаторство Фреда на телевидении. «Я начал искать и искал всю жизнь то, что важно, – говорил он о своем детстве, – то, что есть в моем соседе, но не бросается в глаза». Он записал эту мысль и повесил листок на стене в своей студии в Питтсбурге; это была одна из его любимых цитат: «L’essentiel est invisible pour les yeux» – «Самого главного глазами не увидишь»31.
То есть: внешность обманчива. Первые впечатления тоже. Мы встревожены и обмануты тем, что на поверхности, и тем, что видят другие. По этой причине мы принимаем плохие решения, упускаем возможности или ощущаем испуг и расстройство. Особенно когда мы не замедляемся и не тратим время, чтобы посмотреть по-настоящему.
Подумайте о Хрущеве на другой стороне Карибского кризиса. Что спровоцировало его экспансионистскую политику? Неправильное прочтение характера оппонента. Спешка в действиях. Никудышное понимание того, как его действия будут восприняты в мире. Это был почти фатальный просчет, как и в случае большинства спешных работ. Эпиктет говорил, что работа философа состоит в том, чтобы брать впечатления – то, что мы видим, слышим и думаем, – и подвергать их проверке. Он говорил: нам нужно брать свои мысли и изучать их, дабы убедиться, что нас не ввело в заблуждение нечто внешнее и что мы не пропустили то, чего не видно невооруженным взглядом.
Действительно, в стоицизме, буддизме и бесчисленном множестве других школ мы находим одну и ту же аналогию: мир подобен мутной воде. Чтобы видеть, нам нужно позволить ситуации отстояться. Мы не должны обманываться первоначальным внешним видом, и, если мы будем терпеливы и спокойны, нам откроется истина.
Именно этому мистер Роджерс и учил детей, стараясь как можно раньше выработать у них важную привычку. Он брал какую-нибудь тему – самооценка, как изготавливаются мелки, развод, развлечение – и проводил юных зрителей через то, что происходило на самом деле, и показывал, что это означало. Казалось, он знал, как разум ребенка справляется с информацией, и помогал ему разобраться с замешательством и страхами. Он учил сочувствию и давал навыки критического мышления. Он убеждал зрителей, что они могут выяснить что угодно, если потратят время и пройдут через это вместе с ним.
Этой мыслью Роджерс делился и со взрослыми. «Просто думай, – однажды писал он другу, оказавшемуся в сложном положении. – Просто будь спокоен и думай. Именно это имеет решающее значение».
На первый взгляд, здесь явное противоречие. Буддисты говорят, что для полного присутствия мы должны очистить свой разум. Мы никогда ничего не сделаем, если парализованы избыточным мышлением. Но при этом мы должны рассматривать и глубоко погружаться, если мы действительно хотим что-то знать (и если мы не желаем попадать в губительные шаблоны, навредившие стольким людям). На самом деле это вовсе не противоречие. Это просто жизнь.
Нам нужно лучше и сознательнее обдумывать важные вопросы. Сложные вещи. Понимать, что на самом деле происходит с человеком, или в какой-то ситуации, или в целом в жизни. Мы должны прийти к такому типу мышления, который не используют девяносто девять процентов людей, и отказаться от разрушительного типа мышления, который свойственен девяноста девяти процентам людей.
Живший в XVIII веке японский монах и настоятель храма мастер дзен Хакуин очень критично относился к учителям, считавшим, что просветление будет результатом размышления ни о чем. Он хотел, чтобы ученики думали по-настоящему, всерьез. Вот почему ему приписывают парадоксальные истории-вопросы – озадачивающие коаны типа «Как звучит хлопок одной ладонью?», «Каким было первоначальное лицо до твоего рождения?» и «Обладает ли собака природой Будды?».
На эти вопросы нельзя дать простые ответы. Потратив время на глубокое погружение, в некоторых случаях недели и даже годы, ученики доводили свой разум до такого ясного состояния, что появлялись более глубокие истины и наступало просветление (и даже если они не достигали этого, становились сильнее из-за предпринятых попыток).
Хакуин обещал ученикам: «Неожиданно ваши зубы вонзаются в глубину. Ваше тело заливается холодным потом. В это мгновение все станет ясно». Слово для этого состояния – сатори, озаряющее просветление, когда открывается непостижимое, когда важная истина становится очевидной и неизбежной.
Разве мы не можем использовать немного больше?
Да, никто не доберется до сатори со скоростью миллион километров в минуту. Никто не добьется этого, сосредоточившись на очевидном или вцепившись в первую попавшуюся в мозгу мысль. Чтобы видеть то, что имеет значение, вам нужно смотреть по-настоящему. Чтобы понимать это, вам нужно по-настоящему думать. Требуется много усилий, чтобы уловить то, что невидимо практически всем другим. Это не только будет полезно для карьеры и бизнеса, но и поможет вам обрести мир и комфорт.
У Фреда Роджерса была еще одна замечательная идея, которая отлично срабатывает при серьезной трагедии. «Всегда ищите помощников, – объяснял он зрителям, испуганным или разочарованным новостями. – Всегда есть кто-то, кто попытается помочь. В мире полно врачей и медсестер, полицейских и пожарных, добровольцев, соседей и друзей, которые готовы вмешаться и помочь, когда что-то идет не так».
Не ошибитесь: это не было легкомысленным утверждением. Роджерс, опираясь на совет своей матери, сумел найти утешение и доброту в событиях, которые у других людей вызывают только боль, гнев и страх. Он придумал, как сообщить об этом так, чтобы мир становился лучше еще долгое время после его смерти.
Значительная часть ощущаемых нами бед коренится в инстинктивной реакции, а не в осознанном размышлении. Оттуда же проистекает многое из того, что мы делаем неверно. Мы реагируем на тени. Мы считаем достоверными впечатления, которые еще нужно проверить. Мы не останавливаемся, чтобы надеть очки и посмотреть по-настоящему.
Ваша работа после того, как вы очистили свой разум, – замедлиться и подумать. По-настоящему подумать, систематически.
• Подумайте о том, что для вас важно.
• Подумайте о том, что реально происходит.
• Подумайте о том, что может быть скрыто от взгляда.
• Подумайте о том, как выглядит остальная часть шахматной доски.
• Подумайте о том, в чем настоящий смысл жизни.
Твайла Тарп, американская танцовщица и хореограф, отмеченная премиями «Тони» и «Эмми», предлагает следующее упражнение.
Сядьте в одиночестве в комнате и позвольте своим мыслям бродить где вздумается. Делайте это одну минуту. Доведите это бездумное блуждание до десяти минут в день. Затем начинайте обращать внимание на свои мысли, чтобы увидеть, не материализуется ли какое-нибудь слово или цель. Если нет, продлите упражнение до одиннадцати минут, затем до двенадцати, затем до тринадцати – пока не установите промежуток времени, который нужен вам для того, чтобы на ум пришло что-нибудь интересное. Шотландская фраза для этого состояния – «спокойствие без одиночества».
Если вы вложите время и ментальную энергию, вы обнаружите не только что-нибудь интересное или придумаете следующий творческий проект – вы обнаружите истину. Вы найдете то, что упустили другие. Вы найдете решения проблем, с которыми мы сталкиваемся, будь то понимание логики Советов при размещении ракет на Кубе, продвижение вашего бизнеса или наличие смысла в бессмысленном насилии.
Это те ответы, которые приходится выуживать из глубин. Но что есть рыбалка, если не замедление? Не одновременное ли расслабление и подлаживание к среде? И в конечном счете не поимка ли и удержание того, что таится под поверхностью?
Pulsuz fraqment bitdi.
