Kitabı oxu: «Россия и Дон. История донского казачества 1549—1917.»

Name: Россия и Дон. История донского казачества 1549—1917.
Author: С. Г. Сватиков
ISBN: 978-5-227-09122-2

Şrift:

Предисловие

Первоначальный очерк этой работы, носивший название «Государственно-правовое положение Дона в XVI–XX вв. (1549–1919)», был написан автором в эпоху Гражданской войны на юге России, в 1918–1919 гг., на основании материалов, имевшихся в следующих учреждениях: в Донском музее; в делопроизводстве Донского войскового круга в Новочеркасске; в библиотеках – Донского (государственного) университета, Ростовского-на-Дону общества истории и древностей, Ростовской городской публичной и в библиотеке покойного Г.С. Сватикова – в г. Ростове-на-Дону. Очерк этот касался периода государственного бытия Дона (15491721), истории донской автономии и донского областничества в эпоху империи (1721–1917) и судеб Дона в эпоху революции (1917–1919).

Осенью 1919 г. книга эта печаталась в Новочеркасске, в областной типографии. К декабрю готова была к выпуску из типографии первая часть книги (с подзаголовком: «Ч. I. Эпоха 1549–1721 гг.». Новочеркасск, 1919. 110 с.). Приближение фронта Гражданской войны к столице Дона повлекло за собою спешную эвакуацию материалов областной типографии, в том числе и названной книги. В марте 1920 г. на станции Крымская (Кубано-Черноморской железной дороги) вагоны с имуществом Донской экспедиции заготовления государственных бумаг и областной типографии были брошены на произвол судьбы и подверглись разграблению. При этом погибла и книга. Лишь несколько экземпляров ее сохранилось у разных лиц на юге России.

Автор продолжал свою работу в Париже, в библиотеках: Русской общественной имени И.С. Тургенева, Польской, Национальной, Музея войны, Сорбонны и Школы восточных языков. Фонд русских книг, имеющийся в означенных библиотеках, позволил автору закончить работу, посвященную истории Дона, Яика, Терека, Кубани, а также Запорожья и Украины (в их отношениях к России). В 1922/23 учебном году работа эта предложена была им студентам Парижского университета в форме курса (на французском языке), посвященного народам Юга России. В том же году автор прочитал этот курс, в сокращенном виде, в Institut des Hautes Études в Брюсселе.

Часть работы, касающаяся Дона и подробно разработанная, выделена автором и ныне издается Донской исторической комиссией.

Помимо ряда монографий, общих трудов и отдельных статей, упомянутых в тексте, автор использовал следующие сборники материалов, по большей части никем еще в отношении Дона не проработанных: Полное собрание законов (первое, второе и третье); Собрание государственных грамот и договоров (т. I–V); Акты археографической экспедиции (особенно т. III); Акты исторические (т. I–V); Дополнения к Актам историческим (т. I–XII); Русская историческая библиотека, Донские дела (т. I–V); Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные генерал-майором Лишиным (т. I, II, III, ч. 1 и 2, и дополнение); Грамоты, материалы для истории Войска Донского. Новочеркасск, 1864; Акты Московского государства. Разрядный приказ (т. I–III); Труды Донского Войска Статистического комитета (т. I, 1867; т. II, 1872); сборники областного Войска Донского Статистического комитета (т. I–XIV); «Донского Войска ведомости» (1849–1870) и «Донские областные ведомости» (1870–1917); Записки Ростовского-на-Дону общества истории и древностей; Историческое описание земли Войска Донского. Новочеркасск, 1903; Статистическое описание земли Войска Донского. Новочеркасск, 1891; сборники Императорского Русского исторического общества (тома, касающиеся законодательной комиссии 1767 г.; кн. А.И. Чернышева; дипломатических сношений с Крымом); Столетие Военного министерства. Т. XI. Ч. 1 и 2; Архив Государственного совета; Воронежские акты, Воронежский юбилейный сборник; Записки Одесского общества истории и древностей; Свод законов; сборники узаконений и распоряжений по казачьим войскам; Стенографические отчеты Государственной думы и ее комиссии (I–IV созывов); журналы: «Право», «Русская старина», «Русский архив», «Исторический вестник», «Былое», «Минувшие годы», «Голос минувшего», «Древняя и Новая Россия», наконец, вся русская заграничная печать.

Старые воззрения в области государственного и национального единства России были построены на основе механического объединения земель, областей, национальностей, на основе централизации и чисто внешнего единообразия форм, на основе подавления всех местных особенностей, национальных и бытовых. Этим воззрениям соответствовали и построения в области русской истории, а также истории и теории русского государственного права.

Между тем, фактически, старая Российская империя была конгломератом областей, в которых, наряду с имперским правом, действовали остатки местного, сепаратного права. Оставляя в стороне царство Польское и Финляндию, такими областями были: Прибалтика, Бессарабия, Украина, обладавшие во время своего пребывания в составе империи различной степенью и полнотой автономных прав. Профессор Б.Э. Нольде, в статье своей о «Единстве России», еще в 1910 г. сгруппировал воедино и сделал впервые блестящий анализ исторического, автономного права Эстляндии, Лифляндии, Курляндии, старой Финляндии (1710–1809), Бессарабии, губерний, отошедших от Польши, и Украины¹.

Но ни один еще русский историк не дал цельной истории русских колоний и взаимоотношений их с метрополией, истории русского областничества (сибирского, волжского, донского). Ни один еще историк русского права не отметил государственного бытия республиканских колоний Юга и Юго-Востока России, не изложил историю автономии этих колоний в эпоху империи.

Между тем Дон, Яик, Терек, Запорожье были вольными республиканскими колониями. Правда, еще Карамзин называл Войско Донское «республикой». Но вопрос о государственном бытие Дона никем не ставился. В 1907 г. Бородин в статье о казаках (в «Политической энциклопедии») сказал несколько слов о том, что казачьи войска (Донское, Яицкое, Терское и Волжское) были «демократическими республиками». Но впервые эта мысль была развита и обоснована автором этих строк в помянутой выше книге: «Государственно-правовое положение Дона в XVI–XX вв.» (Новочеркасск, 1919).

В 1923 г., в историческом сборнике «Русское прошлое» (вып. III, Петроград), С. Тхоржевский пришел к тем же выводам в статье своей: «Донское Войско в первой половине XVII века». Вслед за автором этого исследования Тхоржевский полагает, что Войско Донское имело «все признаки, которые… почитаются необходимыми для государства: свою непроизводную власть, территории, население, право международных сношений». Подобно автору настоящей книги, Тхоржевский полагает, что «Донское Войско следует считать вассальным государством, находящимся под сюзеренитетом Москвы». Автор считает долгом отметить, что русская научная мысль, разделенная расстоянием и разного рода преградами, работает в одном направлении и самостоятельно приходит к одинаковым выводам.

После статей автора, посвященных в «Донской летописи» истории Донского войскового круга, истории терского и уральского казачества, после настоящего труда, посвященного исключительно гражданской и социально-политической истории Дона, вряд ли возможно будет оспаривать государственное бытие русских вольных колоний. Не менее несомненно и существование автономного права этих колоний после присоединения этих колоний к России (1721–1917).

Заглавие книги дано Донской Исторической комиссией. Но, противопоставляя Россию, как метрополию, Войску Донскому, земле донских казаков, как колонии, ни комиссия, ни автор не задавались целью обосновать необходимость какого-либо выделения Дона из общенационального единства. Для автора в особенности социально-политическая история Дона имела интерес чисто научный. Развитие донского исторического права, коллизии его с имперским правом, судьбы донской автономии, история управления на Дону, эволюция прав донского казачества – все это темы, достаточно оправдывающие научную необходимость настоящего труда. Однако для лиц, чуждых Дону, не бесполезно будет ознакомиться со своеобразной историей этого края. Это ознакомление с прошлым донского казачества «устранит многие недоразумения и предубеждения и установит на казачество взгляд, соответствующий назначению и роли его в истории русского государства». Такова надежда Донской Исторической комиссии и автора.

В настоящем томе изложение доведено до 1 марта 1917 г. Книга, посвященная истории Дона в эпоху революции (1917–1924), выйдет отдельно.

С.Г. Сватиков

От Донской исторической комиссии

Историческая литература о казачестве не богата. В ней излагается преимущественно его военная история, описываются воинские подвиги и доблести казачества.

Поэтому в широких кругах русского общества более или менее известна историческая служба казачества по охране и расширению границ государства, его участие в многочисленных войнах России сначала как иррегулярных, а позже казачьих воинских частей.

Известны имена прославленных военными подвигами вождей казачества – графа Платова, Бакланова, Слепцова.

Серьезных исследований, посвященных вопросам происхождения казачества, как самобытного явления русской жизни, политических и социальных процессов его жизни, в русской литературе не было.

Такие крупные явления в жизни казачества и России, как движение Степана Разина, Кондрата Булавина, Игната Некрасова, Емельяна Пугачева, по условиям времени и цензуры не могли быть подвергнуты всестороннему изучению; материалы и работы о них не могли быть полностью опубликованы.

Между тем история казачества представляет громадный интерес как ценный опыт разрешения самим народом вековых задач построения жизни на началах свободы и равенства.

Казачество – это не книжный, а практический, жизненный путь исканий и достижений форм человеческого общежития на началах народоправства.

Казачество возникло и развивалось в жестокое время рабства русского народа, являясь могучим протестом, идущим из глубины народных масс против духовного и телесного рабства человека, против лишения массы русского народа его человеческих и гражданских прав.

Получить «казачьи права» было идеалом русского крестьянина в социальных движениях XVII и XVIII вв. Эти движения зарождались и развивались в областях, живших на «казачьем праве», первым опытом изучения которого является настоящая книга.

Идеалы казачества живы и до настоящего времени. В начале русской революции 1917 г. одному видному русскому политическому деятелю принадлежит крылатое слово: «Будущая новая Россия будет строиться по казачьему образцу. Россия должна оказачиться…»

Быть может, слова эти оправдаются, когда русский народ, добившись свободы, начнет сам строить свою новую жизнь.

Быть может, он использует почти четырехвековой опыт своего детища – казачества, которое строило свою жизнь на началах свободы, равенства и братства, о которых сотни лет мечтает русский народ.

Комиссия будет считать себя удовлетворенной, если изданная ею книга С.Г. Сватикова «Россия и Дон» даст возможность русскому обществу подробнее ознакомиться с казачеством, а казакам всех казачьих войск России вспомнить по истории своего старшего брата – Тихого Дона – славные заветы седой казачьей старины для возрождения их в новой, Великой России.

Комиссия считает долгом выразить искреннюю благодарность автору книги Сергею Григорьевичу Сватикову за его многолетние труды по изучению общественно-политической жизни донского казачества.

Глава 1
Политические судьбы Дона в течение 375 лет. 1549–1924 гг

Войско Донское возникло 375 лет назад (около 1549 г.). Это была, одновременно, и община донских казаков, и военная организация («Войско»), и вольная республиканская колония русского народа. Вдали от тогдашних пределов Московского царства, отделенные от него обширными равнинами пустынного Дикого поля, вольные казаки попытались создать свою жизнь по своей воле. Это были люди с твердым и независимым характером, которые не могли и не желали мириться с государственными и социально-экономическими порядками Московского царства. Великий исход из Московской Руси людей, не желавших стать рабами, искавших свободы в раздолье степей, дал впоследствии великой России бассейны рек Дона, Яика (Урала), Нижней Волги, Терека, великих сибирских рек, дал всю Сибирь, вплоть до Тихого океана, до Берингова пролива…

История русских колоний как таковых еще никем не написана. Когда она появится, в ней видное место отведено будет вольной Донской колонии. Ее судьбы замечательны не только тем, что ее граждане в течение веков проливали свою кровь во имя русского общенационального дела, прикрывая Россию с юга от татар и турок, а также, со времени покорения Казани, участвуя во всех войнах, которые вела Россия со своими врагами. Да, блестяща военная история донского казачества! Интересны боевые его летописи!.. Но не менее их интересна история донской гражданственности, социально-политическая история Дона.

В эпоху, когда на развалинах федерации древнерусских княжеств и северорусских республик укреплялось самодержавие царей московских, исконное русское начало народоправства возродилось к новой жизни в первобытных по устройству казачьих демократиях на Дону, на Яике, на Тереке и, временно, на Волге. Все они в конечном счете были поглощены великой метрополией, «освоены» ею, утратили свой государственный характер и сохранились лишь как социальные общины и военно-служебные организации. Но из этих вольных великорусских колоний на долю Дона выпал жребий – создать государственный организм, наиболее совершенный из всех казачьих демократий Юго-Востока. Кто знает политическое прошлое Дона, тот легко поймет, почему, в эпоху развала Российской государственности, в 1917–1920 гг., Дон проявил высокую степень национального самосознания и государственного понимания, почему так легко и быстро сорганизовалась Донская республика, заменившая собою, на месте, общероссийскую государственную власть.

Главные периоды, на которые можно разбить политическую историю Дона, определяются как внутренними изменениями в строе колонии, так и изменениями в отношениях Дона к России. С 1549 по 1720-е гг. Дон является государством и, одновременно, республикой. С 1720-х и до 1917 г. Дон является провинцией России. С 1917 по 1920 г. Дон снова становится государством, снова республикой.

В зависимости от изменения взаимоотношений колонии и метрополии историю Дона можно разделить на следующие периоды:

1) период независимости и союзных отношений, случайно, на время войн с общим врагом, возникающих (1549–1614). Отношения эти прерываются блокадой, объявленной со стороны Москвы Дону в 1600 г. В Смутное время граждане колонии принимают видное участие в делах метрополии. Борьба казачества и дворянства заканчивается победой дворянства, но не полной и нерешительной.

Второй период вассалитета (1614–1671), когда колония сохраняет и развивает свое народоправство, но вступает добровольно в регулярные сношения с метрополией, оказывая ей военную помощь, получая за то постоянную субсидию («жалованье»). Международная правоспособность Дона подвергается некоторому, хотя и слабому, ограничению. Восстание Разина знаменует собой новую попытку казачества изменить государственный и общественный порядок в метрополии.

Третий период (1671–1721) – есть период государственной автономии, когда Дон, после присяги, которую вынуждены были донские казаки принести Алексею Михайловичу, входит в состав Российского государства, сохраняя свое республиканское устройство. Столкновение царского самодержавия и донского народоправства (восстание Булавина) ведет в конечном счете к потере колоний ее государственного характера (1721) и ее республиканского устройства (отмена выборных атаманов в 1723 г.).

Четвертый период областной автономии (1721–1775) очень интересен для историка права. Власть от круга переходит к «собранию старшин». Аристократическое правление старшин подавляется самодержавием атамана, превращающегося понемногу в какого-то «великого герцога донского». Чрезвычайно оригинальное положение создается на Дону, когда первый назначенный царскою властью атаман Данила Ефремов (1738–1753) испрашивает соизволения передать атаманскую власть по наследству своему сыну Степану (1753–1772). Последний входит в столкновение с центральной властью (1772). Екатерина II побеждает самодержавного атамана, равно как и Пугачева, защитника казачьих вольностей, вождя последней схватки казачества с дворянством (1775). Указом 15 февраля 1775 г. учреждается войсковое гражданское правительство, даются некоторые права старшине и вводится частично имперское право. Автономия в некоторых обломках существует до 1835 г.

Пятый период (1775–1797) длится 22 года и заканчивается временным, по капризу Павла I, восстановлением областной автономии. Но вскоре же назначение войскового прокурора (не из донцов), реформы войсковой канцелярии (1800, 1802, 1804), прикрепление донских крестьян (1796), признание части дворянских прав за казачьей старшиной (1797), организация Платовым «сословия» донских «чиновников» (1804) – все это вводит на Дону черты губернского управления и начала дворянского крепостнического строя. Прежнее вольное казачество хотя и остается лично свободным, но превращается в закабаленное государству служилое казачество.

Шестой период – переходный (1797–1835) – ознаменован волнениями крестьянства (1820), работами чиновничьего комитета (1819) о выработке «положения» о Войске.

Седьмой период – это эпоха 1835–1917 гг., когда Дон является «областью по особым учреждениям управляемой». Этими «учреждениями» является «Положение об управлении Войска Донского», изданное в 1835 г., с добавлениями к нему. «Положение» регламентировало все стороны жизни Войска и казачества, определило казачий пай в 30 десятин, превратило атамана в «военного губернатора», позже в генерал-губернатора, по его правам, и всю жизнь казака поставило в зависимость от усмотрения начальства. С 1848 г. атаманы стали назначаться обязательно не из донцов.

Эпоха Великих реформ принесла уничтожение выборной администрации, освобождение донских крестьян (1861), новые суды (1872), замену схода станицы собранием лишь домохозяев (1870), а потом одних десятидворных и ограничение прав станичного самоуправления. Земство просуществовало не долго (1876–1882).

Царствование Александра III принесло Дону присоединение Приазовья (1887); уничтожение земства (1882); усиление дисциплинарной власти начальства над казаками вне военной службы и почти полное уничтожение станичного самоуправления (1891). Некогда вольные граждане республиканской колонии превратились в поселенное служилое войско типа аракчеевских поселений, хотя и несколько смягченное. Вся власть, некогда выборная сверху донизу, заменена повсюду назначаемой; в станицах же – утверждением угодного начальству кандидата. Все особенности Дона в отношении военного управления и внутреннего распорядка воинских частей уничтожены. Все так называемые «привилегии» Дона сведены на нет.

Царствование Николая II оставило неприкосновенными порядки, установившиеся к 1894 г. Внутренние социальные противоречия обострились. Избирательные права казачества, не слишком широкие при выборах в 1-ю и 2-ю Думу, урезаны законом 3 июня 1907 г. Ни войсковой круг, ни земство не возрождены к жизни. Донские депутаты всех четырех дум отчетливо и ясно поставили пред правительством вопросы о войсковой земле, о самоуправлении и о казачьей службе. Но проведенный ими в 1912 г. через Государственную думу законопроект о донском земстве, несмотря на то, что он был написан применительно к реакционному положению 1890 г., отвергнут Государственным советом. Совещательное собрание представителей от станиц (1909), созванное для дачи отзыва по частичному вопросу, касавшемуся войсковой земли, более не созывалось.

Февральский переворот 1917 г. сделал Дон автономной провинцией Российской республики с казачьим войсковым кругом и выборным (после 194-летнего перерыва) атаманом. Вслед за переворотом 25 октября (7 ноября) 1917 г. в Петрограде донской атаман Каледин провозгласил принятие войсковым правительством на себя всей полноты власти. Войсковой круг 3-го созыва 4 декабря 1917 г. провозгласил Дон «автономной провинцией», но уже через 6 дней вынужден был присвоить войсковому правительству «всю полноту исполнительной государственной власти в области».

10 декабря 1917 г. Дон стал, несмотря на оговорки, самостоятельным государством. Попытка создания власти на началах равномерного в ней участия войскового и не войскового населения («паритет») не удалась. Совет же народных комиссаров отнесся к Дону как к мятежной провинции.

12 февраля 1918 г. государственная власть Дона перестала существовать. Метрополия снова овладела колонией, на этот раз под красным знаменем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. Донской Военно-революционный комитет (боевая организация большевиков-коммунистов) объявил выборы по четырехступенчатой системе: 1) в хуторские Советы; 2) оттуда в станичные (волостные); 3) затем в окружные и, наконец, 4) в областной съезд Советов, собравшийся в Ростове-на-Дону 3 апреля 1918 г. Более назначенный, нежели избранный, съезд провозгласил Дон – Донской Советской Республикой, во главе которой должен был стоять избираемый съездом Донской Центральный исполнительный комитет и, при нем, Донской Совет народных комиссаров. Эта организация осталась на бумаге, так как в 20-х числах апреля противобольшевистские части заняли и Новочеркасск, и Ростов.

28 апреля (11 мая) 1918 г. собрание представителей донских войсковых частей, изгнавших большевиков, провозгласило себя «Кругом спасения Дона». 3 (16) мая круг принял на себя «всю полноту верховной власти», создавши, таким образом, и фактически, и юридически, новое государство, под именем: «Всевеликое Войско Донское». В тот же день избран был и атаман П.Н. Краснов. 4 (17) мая круг утвердил «Основные законы Всевеликого Войска Донского». Эта суверенная республика просуществовала до февраля 1920 г., когда ее государственные органы (атаман, правительство и круг) вынуждены были, из-за наступления советских войск, покинуть пределы Дона. Конституция 4 мая 1918 г. была заменена более демократическими «Основными Законами Всевеликого Войска Донского», 15 (28) сентября 1918 г. принятыми казачьим войсковым кругом 4-го созыва, под председательством В.А. Харламова. 6 (19) февраля 1919 г. на место Краснова атаманом избран А.П. Богаевский. Организации Донского государственного народного представительства от всего населения осуществить не удалось.

В конце 1917 г. сделана была попытка создания Юго-Восточного Союза (из автономных провинций Дона, Кубани и Терека и национально-территориальных организаций народов Северного Кавказа). Эта конфедерация стала уже создавать союзные исполнительные органы, но не осуществилась вследствие победы большевизма. Председателем Союза был Харламов.

В июне 1919 г. создана была «Конференция для создания союза государственных образований Юга России» (так называемая «Южнорусская конференция»). 15 (28) июня 1919 г. представители Дона, Кубани и Терека подписали союзный договор, но не было создано ни федеративного, ни конфедеративного союзного органа. Идея федерации Дона, Кубани и Терека, Азербайджана, Грузии, Армении и областей, занятых Добровольческой армией, не осуществилась. Совещание конференции с представителями главнокомандующего вооруженными силами на Юге России генерала Деникина (сентябрь— декабрь 1919 г.) признало, в принципе, необходимость единой южнорусской власти, автономию Дона, Кубани и Терека и занялось детальной разработкой пределов автономии краевой власти.

Новой попыткой объединить власть на Юго-Востоке было создание конфедерации Дона, Кубани и Терека, с союзным законодательным органом, в форме верховного круга Дона, Кубани и Терека, который просуществовал с 4 (14) января 1920 г. до конца февраля того же года. Круг этот не уничтожил существования Донского и Терского кругов и Кубанской рады. Результатом соглашения верховного круга с генералом Деникиным было образование «Южнорусского правительства» с Н.М. Мельниковым во главе, подавшим в отставку по прибытии в Крым (март 1920 г.).

Эвакуированный окончательно в феврале 1920 г. Дон стал провинцией РСФСР, в которой введена была система советских учреждений. Почти половина территории прирезана была к новым, образованным по соседству, советским губерниям.

Таковы были политические судьбы вольной колонии, созданной в половине XVI в. вольным казачеством. Грядущее переустройство России снова поставит на очередь вопрос о месте Донского края в составе Российского государства, о правах донского казачества. Подробный очерк развития государственного и административного права на Дону, в связи с историей политических движений в пределах края, является и своевременным, и настоятельно необходимым.

Глава 2
Возникновение казачества служилого и вольного

Казачество, как мы его себе представляем, ведет свое начало с XV в. Причин его возникновения было несколько: это были причины политические, социально-экономические и, наконец, просто политико-экономические. Вольные казаки были членами вольных же общин, сложившихся вне пределов Московского и Польско-Литовского государств и разросшихся до пределов небольших государств, гражданами вольных республиканских колоний Юга и Юго-Востока. Указавши на отличие вольного казачества от служилого, жившего в пределах государства, мы будем в дальнейшем говорить исключительно о вольном казачестве, о гражданах Донской колонии, упоминая лишь мимоходом о других казачьих демократиях².

Политически возникновение казачества и республиканских колоний Юго-Востока, то есть великорусских казачьих республик, можно объяснить следующим образом. Великая федерация русских земель, объединившихся под верховенством великих князей Киевских, была разрушена вторжением и двухвековым владычеством татар. На долю великих князей Московских выпало осуществление великой национальной задачи – собрать снова русские земли под властью на этот раз не только номинального, но и фактического вождя. К половине XVI в. Москва закончила эту задачу по отношению к великорусским землям. Новое государство сложилось в унитарное царство с самодержавным царем во главе (1546). Лишились своего политического существования и стали провинциями царства не только прежние княжества (последним – великое княжество Рязанское, в 1520 г.), но и торгово-промышленные республики Новгорода (1478), Вятки (1489), Пскова (1509). Ведя тяжкую борьбу с внешними врагами, московская государственная власть все более принимала форму военной диктатуры. Старинное начало народоправства в его примитивной форме уступало место абсолютизму. Было бы наивно сказать, что казачьи демократические колонии основались вне пределов Московского царства, как поселение сознательных граждан, в частности новгородцев, покинувших родину во имя республиканских идеалов³. Но можно утверждать, что русский народ, свободно организовавшийся вдали от московской власти, естественно, создал свои колонии на основе традиционного народоправства. Можно допустить, что, после разгрома Новгорода Иоанном IV в 1561 г., некоторое, хотя и весьма незначительное, количество беглецов из этого бывшего республиканского центра достигло низовьев Дона и растворилось в донском казачестве.

Политические причины не имели особого значения в создании новых колоний. Гораздо большее значение имели причины социальные, общественные. Во имя интересов государственной обороны московское правительство щедро раздавало черные и дворцовые земли с тяглым их населением служилым помещикам и вотчинникам. «Неизбежным последствием возникновения привилегированных земельных хозяйств был переход крестьян от податного самоуправления и хозяйственной самостоятельности в землевладельческую опеку и в зависимость от господского хозяйства». Лишенные права самостоятельного владения и пользования своею землею, тяглые люди стали искать себе новых земель на окраинах, по преимуществу южных. Желая удержать крестьян, помещики и монастыри прибегали к экономическому закабалению крестьянства. Земледельческий труд все более становился источником закабаления свободного работника. Тяглое население бросало государево тягло, боярский двор и господскую пашню, «брело розно», уходило за пределы государства, унося с собою чувство вражды к тому государственному строю, который постепенно лишал его земли и свободы. Тысячи людей покидали насиженные места и уходили на «украины» Московского государства и за его пределы⁴.

Закрепощение труда и личности крестьянина в Московской Руси было одной из главных причин создания вольного казачества и постоянного пополнения его рядов «новоприходцами», «сошедшими на Дон».

Наконец, нельзя не указать еще на одну причину создания казачества, не отмеченную еще историками, причину, так сказать, политико-экономическую. XVI в. был периодом окончательного перехода большей части Московской Руси к занятию земледелием. За исключением самых северных и южных границ земледелие одержало победу над другими отраслями народного производства. В писцовых книгах эпохи пашенные угодья далеко перевешивали собою землю, назначенную для других хозяйственных целей. Бобровые же гоны, бортные ухожья, соляные варницы и даже рыбные ловли отступали все далее на север и юг⁵. Далеко не все хотели менять труд охотника на труд земледельца. Эти люди уходили в нетронутые и неиспользованные еще места ловить рыбу в реках Юго-Востока, бить дикого зверя в лесах Восточной России и на обширной равнине Дикого поля, тянувшегося от Днепра и за Волгу. Быть может, вкус к освоению даровых сил природы обострялся под влиянием того, что земледельческий труд на Руси все более становился средством закабаления экономического, социального и политического.

Пролетаризованное крестьянство, лишившееся земли или покинувшее ее, составило главное ядро казачества. Государство без особой симпатии смотрело на «утеклецов», покинувших тягло, «избывавших тяготы». Оно звало их «зогонными людьми», «шарполниками», «ворами», но чаще всего «гулящими людьми»⁶.

С его точки зрения, это были люди, не принадлежавшие к определенному сословию, не несущие тяготы, возложенные на сословия царства.

«Гулящие люди», в свою очередь, питали малую симпатию к государству, которое было для них жестокой мачехой. Они нанимались иногда в батраки на работу, не брезговали разбоем, но главным занятием их был «промысел» – охота, рыбная ловля. Выходя на «украины» и за пределы царства, «гулящие люди» объединялись в «ватаги», промышленные товарищества или же в «станицы».

Во главе станицы стоял выборный атаман, при нем был выборный же есаул или «молодший товарищ», исполнитель веления атамана. Все дела станицы решались в кругу, собрании всех членов общины. Выходя в Дикое (то есть никому не принадлежащее) поле, станица могла столкнуться с такими же вольными «гулящими людьми», в частности с татарами. Поэтому гулящим людям приходилось организоваться и вооружаться по-военному, становиться профессиональными воинами. И вот это именно качество – военного человека – придало гулящему человеку название казака.

Казак не был только беглым крестьянином, пролетарием и эмигрантом по социальным причинам. Он был казаком потому, что, отправляясь в поле, на охоту, рыбную ловлю и «за зипуном», он становился воином. В начале – «погулять на Поле», «уйти в молодечество», «казаковать» – было лишь временным занятием гулящего, а иногда и служилого человека, жившего на украине Московского государства. Показаковавши, человек возвращался с добычей в пределы царства продать ее и пожить вволю.

Энтузиасты казачества, готовые одеть самого Адама в штаны с лампасами, относят появление казачества ко временам весьма отдаленным. Они правы в том отношении, что и Киевская Русь знала таких «добрых молодцев», вольных людей, которые, подобно казакам, вели непрестанную войну со степными хищниками своего времени. Пример тому – куряне, «сведомы кмети» из «Слова о полку Игореве». Но казачество, в том смысле, как мы его понимаем, было явлением, начало которому положено в первой половине XV в.

Древнейшее известие о казачестве говорит о казаках рязанских, оказавших своему городу услугу в столкновении с татарами в 1444 г. Эти именно рязанские казаки и явились, по-видимому, первыми донскими казаками. По крайней мере, в наказе великого князя Ивана III великой княгине Рязанской Агриппине (1502) мы читаем о том, чтобы казнить тех, кто «ослушается и пойдет самодурью на Дон в молодечество»⁷.

Ослабление и разделение Орды облегчило несколько выход в Дикое поле казакам с украин Московского и Польско-Литовского государств. Краковский каноник начала XVI в., оставивший нам описание Сарматии, так пишет о Диком поле своего времени: «Широко раскинулись степи Алании, покинутые как аланами, так и последующими пришельцами. Иногда только пересекают их казаки, ищущие, по обычаю своему, «кого поглотити». Ибо живут они грабежом, никому не подвластные, и пробегают обширнейшие степи, объединяясь в шайки по 10, 20, 60 и т. д. человек…»⁸

Среди польских, то есть бродивших на поле казаков, были казаки и татарские: ордынские и азовские⁹.

Самое имя казак заимствовано у татар, которые давали это название всаднику с легким вооружением. Что касается казаков, то в 1468 г. упоминаются казаки в Москве; татарские казаки на русской службе – мещерские и городецкие (касимовские) с 1493 г. Северскими, украинскими и севрюками звались казаки из бывшего княжения Северского, поселенные в Чернигове, Новгороде-Северском, Стародубе, Путивле, Рыльске. Они упоминаются с 1531 г.¹⁰

Московское правительство, быстро колонизовавшее южные украины государства, рано оценило воинские достоинства казачества и привлекло его на свою службу. Когда казаков «прибирали» на царскую службу в одиночку из «гулящих людей», то они служили под начальством «голов» и сотников, назначаемых от правительства. Взятые на службу целыми отрядами, они имели своих выборных атаманов, которым поручался дальнейший «прибор» казаков на службу. Эти атаманы имели честь, равную с казачьими и стрелецкими головами. Казаки составили четвертый разряд русской конницы, легкую конницу, вооруженную саблей, пикой и луком (впоследствии пищалью). Обыкновенно этих «служилых» казаков селили при городах, строившихся на южной окраине государства, давали им жалованье, «испомещали» землею. Поэтому их звали «поместными» казаками, но чаще всего «городовыми». Таковы были казаки – курмышские, темниковские, шацкие, алаторские, пронские, воронежские и т. д.

Иногда бывало, что московские воеводы, явись с отрядом на место, где указано было ставить «город» (то есть новую крепость), находили местность уже занятой вольными колонистами, опередившими колонизацию правительственную. Тогда они, начиная работы, приказывали «со всех рек атаманам и казакам лутчим быти к себе в город». Государевым именем они «жаловали» им, то есть укрепляли за ними, их «юрты» (земли), затем переписывали и записывали на службу¹¹.

Жалованье служилым казакам давалось или деньгами, или хлебом (в города, не успевшие завести своей пашни). Служилое казачество ведалось «Разрядом» или Разрядным приказом, в ведомстве коего состояли, вообще, всякие воинские дела, постройка крепостей, снабжение их гарнизонами, и все служилые люди (от бояр до низших чинов) в отношении их к воинской службе. С 1628 по 1646 г. упоминается Казачий приказ, ведавший и «кормовых» и «белопоместных» казаков¹². Но донские казаки никогда не ведались в Казачьем приказе.

Глава 3
Основание Донского Войска

Донское Войско, о котором мы пишем, до 1721 г. ничего не имело общего со служилым казачеством. Донские казаки были люди вольные, члены вольной общины, граждане республиканской колонии. В актах эпохи именуются донскими вольными казаками. Здесь следует упомянуть об одном обстоятельстве, которое отметил еще Сухоруков в 1820 г.¹³ До появления общины донских казаков, быть может, иногда называли донскими служилых казаков, приписанных к городам, из которых отправлялись на Дон станицы для проведывания вестей о татарах и возможном набеге их на Русь. Так, в начале 1549 г. досол Иоанна IV должен был передать ногайскому князю Юсуфу, которому не доброжелательствовал царь (хан) Крымский, от имени Иоанна: «Я, по дружбе вашей ко мне, повелел моим путивльским и донским казакам крымские улусы воевать». Подтверждением этой мысли служат и акты Земского собора 1621 г., в коих упоминаются как подлежащие мобилизации («разбору») по случаю войны с Польшей, между прочим, не только «белгородские, воронежские, елецкие, ливенские помещики, атаманы и казаки», но и «донские атаманы и казаки, которые живут в Путивле и в Рыльске»¹⁴. Около 1571 г., на Дону, у Галичьих гор (приблизительно у нынешнего Задонска), стояли летом для дозора «донские (казачьи) головы», приходившие сюда из Шацка. Равным образом, в Донецкие сторожи из Путивля и Рыльска посылались на лето сторожа. Если этих городовых казаков и звали иногда «донецкими» казаками, то они ничего общего не имели с теми «донецкими вольными казаками», которые осели по Донцу, подобно тому, как «донские головы» из Шацка не были донскими вольными казаками.

В 1520-х гг. Дон был еще пуст. Великий князь Московский уговаривался с султаном о встрече русского и турецкого послов на Дону при впадении в него Хопра или Медведицы; на случай же несогласия о месте «съезда» «люди великого князя» должны были «провожать коньми» своего посла до Азова, а «салтановы люди» своего посла тоже «коньми» – от Азова «до украины великого князя». В 1530-х гг. нападение людей, бродивших в Поле, на крымцев, ногайцев и на русских вынудили великого князя Московского, хана Крымского и князей ногайских давать взаимные обещания ловить и казнить этих «баловней казаков»¹⁵.

До половины XVI в. масса гулящего народа на московских украинах пребывает в состоянии брожения: у казачества незаметно ни внешних центров, ни общей организации. К середине XVI в. казачество начинает собираться в нескольких центрах в организованные объединения. Еще в 1538 г. великий князь Иоанн отвечал на жалобы ногайского мирзы Келмагмеда: «Лихих где нет? На Поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят, и те люди, как вам тати, так и нам тати». В 1546 г. воевода из Путивля уже доносит: «ныне, государь, казаков на Поле много и черкасцов, и киен, и твоих государевых; вышли, государь, на Поле изо всех украин». В июне 1549 г. Юсуф, князь Ногайский, жалуется царю на грабеж, который учинили татарским купцам «ваши казаки севрюки, которые на Дону стоят». В октябре того же года Юсуф пишет: «холопи твои, нехто Сары-Азман словет, на Дону, в трех и четырех местах города поделали – да наших людей и послов стерегут, да разбивают».

Это письмо Юсуфа – первое, до сих пор, известие о городках, доставленных донскими казаками на Дону. Государство Российское, устами царя, отреклось от донцов, говоря, что «те наши холопи в нашей земле многое лихо, учинили и… убежали на Поле» и что царь повелел их «добывать» и казнить. В 1551 г. султан писал ногайскому князю Измаилу: «русского царя Ивана лета пришли… и мне от нево обида великая: Поле-де все и реки у меня доотымал, да и Дон от меня отнял, да и Азов-город улуст у меня доспел, поотымал всю волю в Азове, казаки его с Азова оброк емлют и воды из Дона пить не дадут… А Крымскому царю… какую-де соромоту казаки его (Ивана) учинили, пришед Перекоп воевали; да ево же де казаки Астрахань взяли… Да царя же Ивана казаки у вас Волге оба берега отняли… Да ты же бы, Смаил-Мирза, пособил моему городу Азову от царя Ивана казаков…»¹⁶ Призывая ногайцев на защиту ислама от поступательного движения Руси на юг, султан рисовал значительные успехи казачества. Из этого документа видно, что донские казаки не только осели в низовьях Дона, но и стали тяжелыми соседями для турецкого Азова.

Некоторые историки не придают значения сообщенным выше фактам. По мнению Платонова, в 80-х гг. XVI в. «на Дону образовался постоянный центр низового казачества – т. н. Раздоры, городок на слиянии Дона с Сев. Донцом…». «Верховые же казаки, раскинувшиеся на громадном пространстве от Путивля и Белгорода до нижней Волги, жили и действовали в полной разобщенности…». «Донская община, получившая в XVII в. определенное устройство, в XVI в. только еще зарождалась; она не захватывала в свой состав не только всех живших на Поле казаков, но даже и всех собственно донских. Верховые донские юрты и городки и казачество прочих рек и речек жило в розни, даже во взаимной вражде…»¹⁷.

Другие, как Владимирский-Буданов, говорят, что «выходцы из государства (московского), большею частью недовольные новым государственным строем, основывали свободные казацкие общины, ведя борьбу с татарами на свой собственный риск, и, наконец, в низовьях Дона сплотились в одну большую Землю, которая вступила в союз с московским государством, не теряя своей самостоятельности; но в 1549 г. донские казаки уже именуются подданными, и затем земля их инкорпорирована государством с незаметною постепенностью…»¹⁸.

Таким образом, Владимирский-Буданов относит основание «Земли донских казаков» ко времени до 1549 г. Не касаясь здесь вопроса о взаимоотношениях между метрополией и колонией, мы должны сказать, что не правы и Платонов, и Владимирский-Буданов. Первый не считается с тем, что отлично знали и помнили сами донские казаки еще в начале XVII в. о создании Войска Донского. В отписке 1632 г. царю Михаилу Феодоровичу они ссылались на свои 80-летние службы России и противопоставляли свою колонию – метрополии¹⁹, именно, как одну государственную организацию другой. Не прав Платонов и в отношении того, что Донская община не объединяла всех донских казаков. Несомненно, волжские казаки создали свою собственную общину, независимую от Дона и менее совершенную в смысле организационном. Действительно, донецкие казаки составляли особую общину, небольшую по количеству людей, независимую от Москвы, равно как и от Дона²⁰.

Но верховые донские казаки «тянули» к низовому казачьему центру и слушались его, подобно тому, как в Киевской Руси «пригороды» тянули к главному городу Земли и не выходили из его воли. Что же касается Яицкого Войска, то это была колония Дона, основанная в 1586 г. выходцами из Донской общины и «тянувшая» к Войску Донскому более 100 лет²¹.

С другой стороны, полное отсутствие сведений о какой-либо оседлой организации донских казаков до 1549 г. заставляет отвергнуть взгляды Владимирского-Буданова, Костомарова, Лесюра. Ключевский полагает, что «во второй половине XVI в., когда казачество запорожское только еще начинало устраиваться, донское является уже устроенным»²².

Таким образом, можно считать, что Донская колония создалась в 1549 г. Вопросом о том, что представляла собой и как создалась Донская казачья республика, занимались лишь местные донские историки. Так, Пудавов рисовал Войско Донское как «совокупность военных общин, живущих станицами (станами, городками), проникнутых духом братства и разумной федеративности»²³. Из его дальнейших рассуждений видно, что, по его мнению, Донская республика создалась путем федерирования, объединения снизу, ряда уже существовавших казачьих общин или станиц.

Другой казачий историк, А.А. Леонов, пишет: «Община донских казаков образовалась не из отдельных, независимых, хотя и небольших общин, сошедшихся вместе и заключивших между собою отдельные условия, известный договор, для достижения общей цели; не из отдельных бродячих жилых станиц составилось великое Донское Войско. Нет! Войско возникло из среды единой, нераздельной общины, родилось на данном пункте по своей воле и безусловно». Затем уже, по мнению Леонова, войско выделило из себя отдельные, зависящие от него общины²⁴. «Войско, – говорит Леонов, – было всегда единым и нераздельным по составу и духу своему».

Прав Леонов, а не Пудавов, так как никогда и никакого федеративного договора, даже безмолвно, никакие казачьи общины на Дону между собою не заключали. Войско Донское всегда было республикой единой и нераздельной. Но Леонов ошибается, думая, что все станицы на Дону выделились из единой первоначальной общины. В действительности, несомненно, существовало на Дону уже несколько общин, когда возникла общая организация, казачья республика заметных размеров под именем «Войска Донского». Эта организация возникла в середине XVI в. или в Раздорах, или в низовьях Дона. Точно мы не знаем пункта ее возникновения. Она образовалась путем случайного или обусловленного какими-нибудь военными соображениями скопления в одном месте значительной массы вольного казачества. Эта организация приняла название Войска Донского. Авторитет этой организации был признан безмолвно окрестными станицами, жившими или бродившими вблизи. Это тем более понятно, что фактически Войско составилось из членов этих самых общин, съехавшихся в наиболее крупном и удобном пункте. В первый момент съехавшиеся вряд ли задавались иными целями, кроме осуществления крупного военного предприятия (например, набега на Азов).

Итак, я полагаю, что естественное и постоянное, из года в год повторяющееся скопление казаков в наиболее крупном городке и повело к созданию Войска. Первоначальная организация Войска была лишь немногим более сложной, чем организация отдельной станицы, ватаги. Все вопросы решались на общем собрании Войска, в кругу. Авторитет Войска был так велик, власть его на Дону так сильна, что оно, естественно, стало единой общиной донских казаков, а все другие станицы, сохраняя свое бытие, беспрекословно подчинились авторитету Войска, вошли в его состав, как подчиненные части.

Каковы же были основные элементы нового государства, сложившегося вдали от метрополии? Как велика была его территория? Из кого состоял народ Донской республики? Что представляла собой власть, управлявшая Доном? И, наконец, каковы были взаимоотношения великой метрополии и вольной колонии? Таковы вопросы, на которые должен быть дан ответ.

Глава 4
Территория Дона

Войско Донское представляло собой в XVI–XVII вв. военно-демократическую республику. Эта республика была особым, отдельным от Московского царства государством, имела свою территорию, свой народ и свою власть. Территория Войска Донского определилась уже в самом начале его существования. Это был бассейн реки Дона, кроме его верховьев, и бассейны рек Бузулука, Хопра, Медведицы и Донца. Исторические изменения в границах Войска были сравнительно незначительны. Страна, лежавшая за р. Доном, к югу, была пустынна: там до 1784 г. кочевали ногайские татары. Крайней границей войска на запад долгое время было место слияния р. Дона с р. Аксаем. Фактически, несмотря на существование при выходе Дона в море, мощной турецкой крепости Азов, казаки ловили рыбу и в гирлах (дельте) Дона, а были периоды, когда они (в XVI в. и в 1637–1614 гг.) владели и Азовом, взявши его с бою. На запад от устья Дона они владели, фактически, землями до р. Калмиуса и перебирались даже за нее. На востоке, сперва, граница была довольно неопределенной. Здесь колонизация Волги казаками (носившими здесь название волжских) столкнулась с правительственной колонизацией Московского государства, которое, покоривши татарские царства – Казанское и Астраханское, – овладело опорными пунктами на великой водной артерии. Оно построило на Волге целый ряд крепостей, в которых поставило гарнизоны своих регулярных войск – стрельцов и посадило своих воевод. Благодаря этой мере Донская колония, которая могла бы стать твердою ногою на берегах Волги, была навсегда отрезана от этой реки. Выход казаков на Волгу был закрыт.

В 1614 г., восстанавливая поколебленный Смутой порядок, воевода Астраханский писал на Дон: «будет которые Донские казаки похотят гулять по Волге для рыбные ловли и для зверовья и вам бы велети им приезжати к нам в Астрахань, и мы им учнем давати грамоты, по чему им на Волге быти, а без грамоты бы ваши казаки на Волге не были»²⁵.

Что касается северной границы, то московская правительственная колонизация не скоро еще подошла к границам вольной колонии, вышедшей столь далеко из границ царства в Дикое поле. Места, занятые донскими казаками, простирались поначалу от низовьев Дона далеко до царской «украины» и доходили по Дону почти до теперешнего Воронежа, где им принадлежал Боршевский Троицкий монастырь (основан в 1615 г.), а на северо-востоке до так называемых «Шацких ворот», где на р. Цне находился другой, принадлежавший им же Черниев-Никольский монастырь (основан в 1573 г.). Насколько далеко к северу заходили разъезды донских казаков, видно из грамоты царя Феодора Иоанновича (1584), который просил донцов проводить посланника своего в Цареграде Блогово «от Азова до Рязского города» (то есть до Ряжска), «меж себя городок от городка»²⁶. Монастыри Боршевский и Черниев были наиболее северными пунктами Донской вольной колонизации, если не считать случайного поселения ушедших из Дона вольных казаков в Рязанском крае, близ гор. Донкова (Данкова)²⁷.

Однако, довольно скоро, правительственная колонизация Поля продвинулась на юг, и монастыри оказались на царской «украине». Московское правительство не нарушило взаимоотношений между монастырями и Войском и, до 1671 г., по ходатайству Войска, жаловало монастырям различные привилегии. Но, после 1671 г., попытка монастырей уклониться от непосредственного управления ими со стороны местной духовной власти и обращение за защитою на Дон, к донской власти, вызвала сперва резкое заявление Москвы, что монастыри находятся вне компетенции донской власти, а затем и закрытие их (1685–1686).

Таким образом, если в течение более 100 лет просуществовали островки донских владений в пределах царской украины, то и московское правительство первое время посылало дозоры и сторожи в территории, ставшие затем неотъемлемой собственностью Дона. В XVI в. низовья Дона и Северного Донца остаются, собственно, вне дозора городовых, служилых казаков. Изредка лишь разъезды спускаются южнее Святых Гор на Донце. Так, в 1556 г. Даниил Чулков ходил вниз по Дону до Азова. Перед 1571 г. самые близкие к Приазовью сторо́жи – Донецкие – стоят на Святых Горах, Бахмутские – у устья р. Черный Жеребец, и Айдарская – у впадения р. Айдара в Донец. В эти Донецкие сторожи досылались сторожа из Путивля и Рыльска. Доходили они до верховьев Тора и Миуса. Из Шацка, как мы знаем, казачьи головы ходили до нынешнего г. Задонска.

В 1570 г. сторожа была перенесена в Усть-Богатого²⁸ Затона (у нынешних Лисок). Разъезды были с 1 апреля до первого большого снега. Ездили здесь дозором до Волжской переволоки, до Меловых гор. Одному из 4 голов, ведавших дозорами, поручалось стоять на Дону в Вежках (очевидно, где теперь станица Вешенская) выше Медведицы и Хопра и переезжать «гряды на право за Дон вверх р. Айдару», «а на лево к Волге до Усть-Балыклея». Под 1578 г. говорится: «А мещерским станицам ездити, по вестем… вниз по Дону к Клеткам (очевидно, где теперь станица Клетская) и до переволоки до Волжинские и ниже, где ходят ногайские люди в Крым и из Крыма в Ногаи». В выписке 1573–1581 гг.: «А иногда резанские станицы посылают вниз по Донцу, до Кумшка (Кумшака?) и до Раздоров Донецких и до Азова»²⁹.

Последняя четверть XVI в., особенно же время правления, а затем и царствование Бориса Годунова, ознаменовано энергичным продвижением Московского государства в пределы Дикого поля и первыми столкновениями с вольной Донской колонией.

В 1586 г. основываются Ливны, Елец, Воронеж (последний: «не доезжая 2 днищ до Богатого Затона»). В 1593 г. делается новое продвижение вперед: основываются Оскол и Волуйки, далеко выдвинувшиеся на юг опорные пункты. В 1598 г. их подкрепляют Белгородом. Наконец, в 1600 г. строится г. Царев-Борисов, опорный пункт для борьбы метрополии с Донской колонией.

Смута останавливает надолго движение Московской Руси на юг. Только в 1643 г. строится Усерд, на прямой линии между Воронежем и Волуйками, на р. Тихая Сосна. В 1644 г. станичные разъезды доезжают по Донцу до Усть-Айдара и до Сокольих гор. Таким образом, на 100 лет крайними южными пограничными (украинными) городами Московской Руси становятся Воронеж и Волуйки. К югу от них по течению Дона, до нынешней станицы Аксайской («Кобяково городище») и по левым его притокам, отделенная от Руси еще незанятой частью Дикого поля, лежит земля донских казаков, страна «вольных казачьих городков», «казачьево присуду», или – говоря языком современного государственного права – Донская республика. Такова была граница Дона в XVIXVII в. на севере.

С запада лежали степи, отделявшие Войско Донское, великорусскую колонию от Запорожья, вольной республиканской колонии Малороссии. Запорожские казаки, охотясь на дикого зверя и отправляясь для рыболовства на берега Азовского моря, заходили за р. Кальмиус, доходили до устьев Дона, и в 1576 г. Павлюк, кошевой Запорожского низового войска, испросил у польского короля Стефана Батория грамоту на землю «до самой реки Дону, где еще до Прецлова Ланцкорунского казаки запорожские свои зимовники имели»³⁰. Однако прошло еще более полутора века, прежде чем донские казаки столкнулись с запорожцами у берегов Азовского моря из-за земельных владений. Разграничение донцов с запорожцами произошло в 1746 г.

Что касается разграничения земель Войска Донского и Московского царства, то оно произошло насильственным и кровавым путем и закончилось поглощением колонии. Великая самодержавно-крепостническая метрополия и вольная ее колония подошли вплотную друг к другу к началу XVIII в.

Царство Московское не столько нуждалось в новых землях для правительственной колонизации, сколько пошло войною на самый уклад вольной жизни своей колонии. Самодержавнейший Петр Великий, тогда еще царь Великой и Малой и Белой Руси, и атаман Кондратий Булавин, выборный президент Донской республики, померились силами… Метрополия победила свою колонию. Помимо последствий для политического строя Дона, Войско Донское лишилось одного миллиона десятин земли. Верховья р. Хопра были отрезаны царем к Воронежской губернии. По р. Айдар, по верховьям Донца, Лугани, Деркула, по Иловле, по Калитвам было уничтожено 44 казачьих городка. Земли до р. Айдара отошли к острогожским казакам; земли по р. Донцу с Бахмутскими солеварнями – к Бахмутской провинции.

Но и после этой своего рода «аннексии» главный массив земли донских казаков остался в их бесспорном обладании. В XVI и XVII в. Московское царство не предъявляло никаких притязаний на донские казачьи земли. Для Москвы – Донская колония была землею, лежащей вне пределов царства, за линией «украинных городов». Московское юридическое мнение отличалось своеобразным формализмом, особенно в области притязаний на увеличение территории или прав царства. И всего лишь в одном акте, и то адресованном не донским казакам, мы встречаем намек на какие-то притязания Москвы на донские земли, точнее, на земли, еще отделявшие Дон от царства. А именно, в переговорах 22 марта 1652 г. с Иваном Искрою, послом гетмана Украины Богдана Хмельницкого, мы находим приглашение «итти на Царского Величества сторону, а у Царского Величества в Московском государстве земли великие, и пространные, и изобильные, поселиться им (украинцам) есть где, а податно им поселиться по рекам, по Дону и по Медведице, и прочим угожим и пространным местам»³¹.

Впрочем, это – единственный известный нам случай, когда московские бояре предлагали кому-либо земли донского казачества, вернее, верховья «запольных» речек Донского бассейна.

На основании какого титула владели казаки своими землями? На основании права первого занявшего (jus primae occupationis), на основании права завоевания. Читая летописи донского казачества, видишь непрерывные кровавые войны казаков с окрестными народами, с ханством Крымским (около 240 лет, до самого 1782 г.), с ногайскими татарами (до 1790-х гг.), с калмыками, наконец, с турками. Или война, или мирная жизнь в состоянии полной боевой готовности. Только в 1780-х гг. отменяются меры военной охраны станиц на Дону, отменяется военная охрана обозов, шедших за Дон (за солью на Маныч и т. п.). Никто не даровал, да и не мог даровать донскому казачеству его территорию. И когда монархи российские стали «жаловать» своими грамотами донским казакам право на владение их землями по Дону, Хопру, Медведице и т. д., то это было лишь признанием с их стороны существовавшего факта. Среди донского казачества сохранилось предание о жалованной грамоте Иоанна IV на владение Доном. Предание связывает исчезновение этой грамоты с эпохой Петра I, нанесшего роковой удар донской государственности. Я сомневаюсь в существовании этой грамоты. Я полагаю, что легенда о царской грамоте появилась тогда, когда Войско Донское стало препираться из-за окраинных своих земель с соседями, подошедшими вплотную: со служилым казачеством малороссийского происхождения, с вольными запорожскими казаками, с великороссийскими военными властями, управлявшими территорией Приазовского края. Но, если даже Иоанн Грозный и дал подобную грамоту донской казачьей общине, то он признал лишь свершившийся помимо его воли и повелений факт.

Казачьи поселения именовались городками. Строились они по течению главных рек, укреплялись тыном и терновыми плетнями или глубокими рвами и земляными валами с деревянными башнями. В городках казачество, долгое время остававшееся холостым, жило в куренях или избах, довольно поместительных, хотя и легких постройках. Оттуда название станицы Пятиизбянской, в которой при основании было, очевидно, пять таких казарм. Впоследствии, когда казаки стали жениться на пленных татарках и других инородках или же вывозить жен с украин, от «родимцов», и жить отдельными семьями, отдельный казачий двор также стал называться куренем.

Мы не знаем имен тех 3–4 городков, которые построили донцы в 1549 г. под Азовом. В 1570 г. указывается на крайний к Азову пункт, занятый атаманскою станицей под Кобяковым городищем. Туда именно посылал со своею грамотою Иоанн IV (17 августа 1570 г.) «казачья атамана Микиту Мамина, да Молчана Яковлева с товарыщи…». На старинных западноевропейских картах постоянно указывается в XVII в. ниже Черкасской станицы «Атаманский городок». В 1571 г. упоминаются Раздоры, при впадении Донца в Дон; около того же времени городок Митякин, на Донце. В 1593 г. – Маныч и Черкасской. В 1594 г. Монастырский или Нижний Городок, на Монастырском яру, пониже нынешней станицы Старочеркасской. В 1595 г. городок Медведицкой (ныне станицы Усть-Медведицкая), при впадении в Дон р. Медведицы. В 1613 г. – Курман-Яр и Пять-Изб-на-Дону. С 1614 г. упоминаются в актах многие городки. В 1672 г. их насчитывается на одном Дону 52 городка, не считая прочих «запольных» рек.

Столица Войска была, по-видимому, в атаманском городке, потом «главным войском» (главным станом Войска) стали Раздоры. Около 1622 г. «главное войско» перешло в Монастырской городок (на Монастырской Яр), ближе к Азову, и здесь пробыло 15 лет. С 1637 по 1642 г. столица была во взятом у турок Азове. В декабре 1641 г. атаман станицы, присланной в Москву, сообщал, что донские казаки «стоят ныне от Раздору вверх по дальним городкам и по юртам, а на весну съезжаются все вместе и государю служат заодно».

В 1642 г., когда царь не принял от казаков Азова, они вышли оттуда «на старые свои места» и «учали жить» войском «на Махине острове», с центром в том же Монастырском городке³². Однако им пришлось на год или два (1643–1644) перейти в Раздоры. Начиная же с 1645 г. столицею Войска стал городок, а затем и «город» Черкасской, составившийся из 11 станиц. Здесь пробыл центр Войска до 1805 г., когда был основан г. Новочеркасск.

Глава 5
Народ Дона

Народ Дона составляли донские казаки, свободные граждане Донской республики. Что касается этнографического состава казачества, то главную его массу составляли, несомненно, выходцы из Великороссии. В низовьях Дона вошла в состав донского казачества довольно заметная, но быстро растворившаяся в великорусской массе группа малороссов. Самое название одной из столиц донского казачества – Черкасской городок – свидетельствует о малорусском происхождении первых ее насельников. В первую эпоху в состав казачества входило некоторое (небольшое) количество татар. Имя одного из первых донских атаманов – Сары-Азман – говорит о восточном его происхождении. Впоследствии встречаются в составе главного войска (обитателей столицы Дона) небольшие группы «чюров, болдырей и татар». Чюры, или чуры, а также болдыри обозначают одно и то же понятие: это – метисы, помесь русских и инородцев (преимущественно же татар).

Татары были в составе Войска с его основания. Их не принуждали креститься. Были они или из мещерских казаков, или беглецы из Крыма и из Ногайской Орды. В XVII–XVIII вв. они были объединены в особую группу. Именовались они «своими», «юртовыми», «жилыми» татарами. Служили честно и оказывали Войску серьезные услуги в сношениях с единоверцами, подвластными Крыму и ногайским мурзам³³.

Калмыки вошли в сношение с Донским Войском впервые в 1642 г., а в 1648 г. заключили с ним оборонительный и наступательный союз против Крыма. Отдельные беглецы зачислялись в Войско, а в 1686 г. на Дон перебежало до 200 кибиток (семейств).

Донских калмыков звали иногда юртовыми и базовыми. С 1803 г. они были поселены в Задонской степи³⁴.

Помимо инородцев восточного происхождения, входили в Войско понемногу и представители других национальностей: в XVII в. – поляки, грузины, греки; в XVIII в. – шведы (финны), немцы и (в XIX в.) даже один француз. Фамилии донских казаков: греков, поляков, грузин, калмыков – Болдырь, Чуркин, Болдырев; татар – Урусов, Татаркин, Татарченков, Татаринов, Мурзин, Мурзенко, Волошенинов, Жидков, – говорят о происхождении их родоначальников. Донские казаки – Миллеры – уже служилого происхождения. Подавляющее большинство донцов – великороссы, православные. О малороссийском происхождении говорят фамилии: Черкашенин, Несвитаев, Хохлач, Пан; но фамилии, оканчивавшиеся на «ко», самими же носителями их переделаны были на «ков» (например, Михайленков). Уроженцем Курляндии (финского происхождения) был атаман эпохи Смуты – Андрей Корела. Донское казачество быстро и легко ассимилировало всех новоприбывших, делая их русскими по языку, православными по вере и казаками по миросозерцанию.

Казаки с первых же моментов своей истории характеризуются высоким чувством русского национального самосознания. Неоднократно находим мы в исторических актах свидетельство этому: они «природу свою» (то есть русское происхождение) «всегда помнят», знают свое «общее отечество». Они отбивают оружием и выкупают из плена у татар русских «полоненников», кормят их на свой счет и для этого «деньги собирают со своей братьи казаков, себя осудя» (1639).

Вступая в борьбу с турками, казаки призывают друг друга «попомнить престол Ивана Предотечи, государевы милости, атаманской и молодецкой славы не потерять», «пострадать за истинную православную християнскую веру».

Но тем не менее казаки всегда, в течение всей своей истории, противополагают себя, донцов, – русским, а Дон – Руси. Броневский в 1830 г. пишет, что «отчуждение донских казаков от русских и теперь заметно». В переписке казаков с московским правительством мы всегда находим противоположение: «на Дону» и «на Руси». В одном из исторических актов 1640 г. читаем: «которые русские люди с Дону отпущены к Руси и тех русских людей ворочают в Азов»³⁵. Это странное смешение – подлинного русского национального чувства у казаков с резким отмежеванием от слова «русский», именование себя казаками, не русскими – все это имеет в основе своей причины социально-политического характера. Дон – это убежище всех, кто был задавлен московским государственным и общественным строем, кто бежал от московских порядков. Казаков объединяет любовь к свободе политической, религиозной и индивидуальной, свободе от тягла и принудительной службы, вражда к привилегированным землевладельческим классам, «лихим боярам», отвращение к земледельческому труду, который вел тогда к закабалению работника.

Социальное неравенство Московского государства вызвало в казачестве обостренное сознание полного равенства и стремление к нему. Общеизвестен ответ казаков русскому послу в Константинополе графу Нащокину, ехавшему в 1592 г. через Дон. Он привез в дар казакам сукна и, по московскому приказу, исходившему из глубоко укоренившегося понятия о неравенстве, «хотел, разверстав, раздать лутчим добрые, а рядовым средние, а иным рославские» (очевидно, рославские сукна были третьего сорта). «И они (казаки) говорили, что у них больших нет никого, все равны, и разделят сами на все войска, по чему достанетца»³⁶.

В XVII в. на предложение московского правительства прислать в Москву, в состав посольства, «лутчих» людей донские казаки ответили, что «лутчих людей у них нет, все они меж себя равны: лутчие – ково они, выбрав войском, пошлют»³⁷.

В социальном отношении казачество, по происхождению, представляло собой весьма пеструю группу: здесь можно было встретить и бывших царских стрельцов, и служилых людей, и дворян. Все они теряли свои титулы и фамилии, оставалось лишь именование по отчеству или какая-нибудь казачья кличка³⁸.

Котошихин, в 1666–1667 гг., писал о донских казаках: «а люди они породою москвичи и иных городов, и новокрещенные татаровья, и запорожские казаки, и поляки, и многие из них московских бояр и торговые люди и крестьяне»; в одной отписке царю, в 1675 г., казаки писали: «А на твою государеву отчину, на реку Дон, приходят к нам… всяких чинов люди и иноземцы, надеючись на твою государеву премногую милость, и теми людьми твоя государская река наполняется и служат тебе, великому государю, за едино». В 1592 г. среди фамилий атаманов на Дону встречается фамилия Воейков, старая дворянская. Но дворян попадало на Дон очень мало³⁹.

Главную массу казачества составляли представители низших сословий, в особенности же крестьянства вольного или уходившего на Дон от закабаления и холопства. Уложение царя Алексея Михайловича свело воедино все прежние законы, закрепощавшие крестьян помещикам. С другой стороны, царствование Алексея Михайловича ознаменовано грандиозными религиозными гонениями на тех, кто, вопреки постановлениям господствующей церкви, не пожелал согласиться на исправление богослужебных книг и на отказ от старых обрядов в области веры. Люди, желавшие верить по-своему, искали убежища на Дону, в вольной колонии русского народа, в среде донского казачества, и находили здесь свободу веры.

В течение первых ста лет своего существования казачество пополнялось почти исключительно притоком взрослых мужчин, покидавших Московское царство в поисках политической, религиозной или социальной свободы. Браки начались лишь в XVII в., когда войско стало терять свой характер военного братства, своеобразного рыцарского ордена.

В первую эпоху существования казачества никаких сословий на Дону не существовало. Все были свободны, все были равны между собою, все были воинами, а в мирное время охотниками и рыболовами.

До третьей четверти XVII в. занятие хлебопашеством не было известно на Дону. В 1685 г. тамбовские жители доносили царю о казаках: «напред сего по р. Хопру и по Медведице отнюдь пашню не пахивали и никакого хлеба не севали, а важивали хлеб из русских городов и кормилися зверми и рыбою, а ныне-де в тех (казачьих) городках, они (казаки) завели пашню; и слыша то, что они, казаки, пашню пашут и хлеб сеют, дворцовые, и помещиковы, и вотчинниковы, и монастырские крестьяне и бобыли и боярские холопи к ним, казакам, бегают»⁴⁰.

Еще в 1690 г. хлебопашество на Дону воспрещалось под угрозой смертной казни войсковой грамотой⁴¹. Причина этого, как мы указали выше, заключалась в том, что земледельческий труд в России XVI–XVII вв. вел к закабалению свободного землепашца, к рабству экономическому и личному.

Итак, казаки все были люди свободные. Однако еще в XVIII в. существовал на Дону институт рабства. Рабами, хотя и в весьма малом количестве, были пленники, называвшиеся на Дону татарским словом «ясырь». Казаки брали пленников исключительно для выкупа. Впоследствии из ясырок стали они себе брать жен. У знатных казаков ясырки стали работницами, прислугою, и еще до начала XIX в. горничных на Дону звали ясырками. Казаки считали себя вправе убить невыкупленного раба или продать его в Москву. Впоследствии, когда началось на Дону скотоводство и земледелие, ясыри были пастухами и работниками на пашне. Во второй половине XVII в. представители казацкой старшины уже покупали «ясырей» у рядовых казаков⁴².

По большей же части ясырей брали для «окупа». Местом меновой торговли (товар на ясырей) был Окупной Яр близ турецкого Азова. Там же казаки выкупали и русских полоненников, угоняемых татарами с окраин Московской Руси. Вообще же говоря, рабство на Дону, в XVI–XVII вв., было малораспространенным явлением. Рабами становились пленные татары, турки, калмыки. В XVIII в. прибавились пленные других наций (например, во время войн императрицы Елизаветы с Фридрихом Великим и с Швецией даже пруссаки и финны). В списке имущества, оставшегося после казненного в 1688 г. в Москве донского атамана Самойла Лаврентьева, мы находим где-то между «сапогами красными азовскими» и «шубой китайчатой на зайцах» также и «двух девок татарок» и резолюция царя о них: «отдать тех девок нынешнему атаману⁴³, велеть продать, а деньги послать в Войско», войсковому атаману. Таким образом, ясыри трактовались как вещь. Однако личность раба на Дону была, во многих случаях, ограждена. Раб мог стать свободным по воле господина. Даже против воли хозяина раб мог быть освобожден по постановлению круга. Так, в 1675 г. была освобождена полонянка, донесшая на хозяина, который собирался учинить государственную измену – бежать в турецкий Азов⁴⁴. В 1776 г. распоряжением Войска была разведена пленная туркиня Дарья, пожаловавшаяся на хозяина, что он выдал ее за своего крестьянина «с принуждением и с причинением ей немалого боя, без всякого ее желания»⁴⁵.

Кроме рабов была на Дону довольно значительная группа лиц, не принадлежавших к казачеству. Это были беглые из Великой и Малой России, еще не принятые в казаки, которых акты той эпохи называют «бездольными людьми», «бурлаками». Последний термин укрепился за этой категорией людей. Из них образовались «ватаги», группы работников для ловли рыбы и варки соли. Наемный труд стал получать развитие на Дону с середины XVII в., в особенности же в связи с начавшимся земледелием. В актах 1680 г. мы встречаем упоминание о «работниках», «работных людях»⁴⁶.

Отчасти это были на время пришедшие из русских городов на заработки: так «работный человек Вас. Зайка ходил с Царицына на Дон покормитца работой, в казачьем Качалине городке жил в куренях у казака Гр. Кондратьева». Другие же продолжали жить на Дону в надежде попасть в казаки. Как рабы, так и наемные рабочие, и «бурлаки» не имели политических прав. Так, в 1688 г. «работной человек Ермошка» показывал, что «жил у одного из старшин, работал черную работу, а не в казаках служил и в круги не хаживал»⁴⁷. Не всегда находя себе пропитание на Дону, «бурлаки» были всегдашним элементом социального брожения на Дону.

Среди казаков, воинов и охотников-рыболовов по преимуществу, мы не встречаем ремесленников. Ремеслами занимались исключительно приходившие из царства на заработки на Дон посадские и боярские люди. В актах XVII в. мы встречаем указание на пришлых кузнецов, сапожников, шапочников, серебряных дел мастеров и т. п.⁴⁸ Число ремесленников было незначительно.

Наконец, к числу тех, которые получили впоследствии наименование иногородних не казаков, проживавших на Дону, относились купцы. Сами казаки вели усиленную меновую торговлю, ездили в Азов, в украинные русские города с военной добычей, с рыбой, с мехами. До начала разработки манычской соли в Задонской степи казаки ездили за солью в Царицын. С другой стороны, с Воронежа, с Ельца, с Коротояка торговые и посадские люди везли на Дон вино, мед, сырец, хлебные запасы, а с Дону увозили рыбу. За тою же рыбою приезжали и уполномоченные монастырей⁴⁹. Кроме русских купцов проживали на Дону, преимущественно в столице Войска – Черкасске, иностранные купцы – греки, армяне. Французы, итальянцы (венецианцы) появились на Дону лишь около середины XVIII в.⁵⁰

Всякий, не принятый в казачье общество, но проживавший в казачьем городке, носил на языке казаков имя «тумы»⁵¹. Нужно еще раз подчеркнуть, что донское казачество в XVI–XVII вв. составляло почти исключительное население Донской колонии и образовывало из себя в социальном отношении общину, в которой было полное равенство прав и обязанностей.

Община донских казаков не была федерацией станичных общин. Все войско владело всеми землями, водами, рыбными ловлями, звериными гонами, лесами и прочими угодьями. Станицы казаков, жившие по городкам, были лишь подразделениями единого Войска, единой социальной и политической организации.

Вместе с тем существовали и в первоначальном строении казачьей общины некоторые подразделения казаков. Последние делились на верховых и низовых. Первое название носили казаки, жители городков до городка Голубые, вверх по Дону и его притокам, а второе – обитатели городков, ниже Голубых лежащих. Преимущественное политическое и военное значение имели низовые казаки, в землях которых находились последовательно столицы войска: Раздоры, Монастырский городок, Черкасск. Сознание преимущественного своего значения сказалось у низовых казаков в 1592 г., при следующем случае. До этого года цари московские, посылая своих послов на Дон, адресовали свои грамоты просто «донским атаманам и казакам»⁵². Затем формула осложнилась, стали писать: «на Дон, донским атаманам и казакам, старым и новым, которые ныне на Дону и которые зимуют близко Азова» (грамота царя Феодора Ивановича, 31 августа 1584 г.). Грамота, вызвавшая негодование войска, носила такой зоголовок: «От царя и великого князя Феодора Ивановича всея Руси, на Дон, донским атаманам верховым и низовым, Степану Ершову и всем атаманам и казакам верховым и низовым…» Казаки заявили послу Нащокину: «прежде сего государь… писывал к нам грамоты низовым атаманам лутчим имянно и всем атаманам и казакам низовым и верховым, а ныне-де писано на перед атаманам и казакам-де верховым, а после нам, низовым, и то не имянно, а верховые ж казаки государевы службы и не знают»⁵³.

Объяснения посла, что грамота была адресована сперва верховым казакам потому, что, плывя сверху по Дону, посол должен был встретить в первую очередь верховых казаков, были признаны неудовлетворительными. Да и, действительно, низовые казаки были авангардом русской вольной колонизации, принимавшим на себя все удары кочевников и турок, верховые же жили в тылу.

В актах XVI–XVII вв. встречается часто различие казаков «старых» и «новых». Новыми являлись те, которые непрерывно пополняли ряды казачества, терпевшего урон от войн. Проживши известное время на Дону, они «застаревали» здесь, из «новых», «молодчих», становились «старинными», «старыми» казаками, обзаводились известной оседлостью, скотом и т. п. Так постепенно создавалось деление на группы: более сильную социально и более влиятельную политически группу «старых» казаков, с одной стороны, и более демократическую группу «новых» казаков, с другой стороны. «Новым» казакам, «голытьбе», пока они не обзаводились добром, не были свойственны особые политические идеалы. В 1614 г. в ответ на убеждение поддержать Михаила против Заруцкого «иные казаки, молодые люди, говорили: «нам бы где зипунами добуться…»⁵⁴ Было это, правда, не на Дону, а на Волге, но психология у казачьего пролетариата была одинаковая.

Было бы ошибочно, однако, думать, как делают это некоторые, что казачество было пролетариатом ободранцев (Lumpenproletariat) и что казачьи идеалы в эпоху всех народных движений были типичными идеалами люмпен-пролетариев (голодранцев): желание мести, разрушение, стремление «ограбить награбленное», перераспределить ценности и «поровнять» всех. Такова была, мол, теория и практика казачества в эпохи Смуты, разиновщины, пугачевщины. Как мы увидим далее, взгляд этот неправилен. Казаки были представителями русского народа, пытавшимися построить общество и государство на иных началах, нежели это было в великой метрополии. Они создавали трудовое товарищество, социальную общину и государственную организацию на началах равенства, свободы и братства. Они выполняли колоссальную национальную задачу борьбы со степью и с кочевниками и сознавали эту задачу и ее значение. Тот, кто недавно покинул семью и «родимцев» на Москве, особенно остро ощущал ненависть к московским порядкам и жаждал мести. Но казачество в массе умело подыматься до высоких национальных и религиозных переживаний. И «сарынь на кичку» не было лозунгом казачества.

С самого начала существования казачества его вожди – атаманы – отделялись и в жизни, и в актах эпохи от «рядового» казачества. По истечении полномочий атаманы возвращались в ряды товарищей, но сохраняли и вес, и влияние. Мы видели уже, что в 1592 г. они были недовольны, что царь не назвал их поименно в грамоте, посланной на Дон. В половине XVII в. этих «знатных», то есть всем в Войске известных, казаков стали звать «старшинами»⁵⁵.

Эти старшины были хранителями традиции и военных, и политических, и юридических, что было особенно важно, так как Дон был типической страной прецедента, обычая. Но не только политический и военный опыт выдвигал старшин. Несмотря на безусловное гражданское и политическое равенство, мало-помалу создавалось на Дону неравенство экономическое. В руках старшин сосредочились богатства, в виде военной добычи, в виде скота и лошадей. В конце XVII в. уже обозначилась рознь между старшинами и голытьбой, беглыми с России, которые прибывали на Дон в большом количестве. Терский атаман Ив. Кукля, покровительствовавший бежавшей к нему с Дона голытьбе, называл в 1688 г. донских старшин «станишными бояры и воеводы», а укрывшийся с Дону на Терек бывший донской станичный атаман Мурзенок грозился возвратиться на Дон и у «войсковых старшин головы резать, и бородами связывать, и через якору вешать…»⁵⁶.

Социальный антагонизм проявился на Дону в третьей четверти XVII в. довольно остро. Он был одной из главных причин крушения донской независимости. Старшина казачья стала, естественно, тянуть в сторону Москвы. Бояре московские очень ухаживали за старшинами во время приезда их в Москву в составе ежегодных казачьих посольств («зимовых станиц»). Царь дарил старшинам богатые дары: в Москве явно, на Дону, через своих послов – тайно. Московская партия, создавшаяся на Дону в половине XVII в., состояла преимущественно из старшин. Однако не надежда получить от царя поместья на Руси, не грубый подкуп заставляли в конце XVII в. казачьих старшин обращать свои взоры к Москве. Их социально-экономические интересы начинали уже отделяться от интересов общины. Переход от охотничьего быта к скотоводству, а затем и к земледелию, пользование рабским и наемным трудом для охраны табунов и стад, для обработки земли, для услуг; накопление богатств в руках старшин – все это выделяло старшин из единой прежде среды казачества. Обособленное положение старшин в казачьей среде, стремление их стать независимыми от воли демократической массы, желание обеспечить обработку своих земель принудительным трудом крепостных, жажда почета соответственно создавшемуся социальному положению – все это заставляло старшин оглядываться невольно на Москву, на московское поместное дворянство, вздыхать о дворянском звании, о праве владеть крепостными. Процесс превращения старшин в дворян длился полтора века и закончился лишь в начале XIX столетия. Однако тенденции к разделению единой социальной массы казачества на две неравные группы наметились уже во второй половине XVII столетия.

Приведенные выше сведения о населении вольной колонии русского народа на Дону говорят нам о том, что общественная организация колонии, благодаря ее примитивности, представляет собой в XVI–XVII вв. нечто цельное, монолитное. Все члены общины равны между собою и в политическом, и в социальном отношении. Все они ясно чувствуют свою обособленность, и социальную, и политическую, от остального русского народа. Казачество ревниво охраняло право своего звания. Казачье посольство в Москве, зимою 1640 г., просило правительство расследовать, «для чего» некий Ив. Поленов «живет на Москве и донским казаком называется»⁵⁷.

Чтобы стать полноправным гражданином Донской республики, нужно было быть принятым в казаки. Для этого требовалось заявление в войсковом кругу и согласие круга. Далеко не все получали это согласие Войска. Нужно было пожить на Дону, иногда лет 5–7, войти в местную жизнь, зарекомендовать себя, и тогда уже давалось разрешение на прием в казаки. Отказ в приеме мотивировался иногда политическими причинами: так, опасались принимать азиатских выходцев. Экономические причины отказа заключались в нежелании казачества превысить норму, на которую давалось так называемое «царское жалованье», то есть субсидия, выдаваемая московским правительством Донскому Войску за вспомогательную службу казаков в войсках царя и за охрану Войском безопасности южной границы царства.

В случае нужды в людях Войско предписывало станицам представить списки бурлаков, живших по городкам не один год и носивших поэтому особое название «озимейных бурлаков» (дословно зазимовавших), проводивших на Дону не только время летних работ, но живших и зимою, то есть весь год сплошь. Войско, по представлению станиц, избирало из числа «озимейных бурлаков» лучших и достойнейших и записывало их в звание служилых казаков⁵⁸.

Прирожденных прав вначале (до конца XVIII в.) не было. Дети казаков именовались «казачий сын», пока не принимались, в свою очередь, в Войско и не становились казаками. В XVIII в. казак, пробывший много лет вне Войска, должен был просить станицу о дозволении ему жить в станице, «если от Войска будет милость на вступление его по-прежнему в звание казака…». Уехавший в Москву казак, поселившийся там, становился уже «бывшим донским казаком»⁵⁹.

Никто не мог и не пытался навязать донским казакам принять кого-либо в число их сограждан. Наоборот, притязания московского правительства воспрепятствовать зачислению в казаки ряда лиц начались уже в третий период жизни казачества, после 1671 г. Именно правительство стало бороться с приемом на Дон беглых холопов и крестьян⁶⁰. До 1671 г. был лишь один случай, когда Москва интересовалась, не хотят ли казаки принять к себе на Дон известного претендента Александра Ахию. Это было в 1638 г., и причиной запроса была боязнь вызвать осложнения с Турцией. Но вопрос был, конечно, не о зачислении Ахии в казаки, а о политическом убежище.

Глава 6
Власть Дона

Таким образом, Донская колония обладала своей территорией, отделенной долгое время от метрополии незаселенными, пустыми местами, и своим населением. Спрашивается, была ли в колонии своя собственная государственная власть, был ли Дон государством или провинцией царства. На этот вопрос нужно ответить: безусловно, на Дону существовала своя собственная государственная власть и с 1549 по 1721 г. Дон был государством, а не провинцией.

Государственная власть на Дону имела источником своим народную волю, и Донская колония представляла собой республику. Суверенная власть принадлежала общему, народному собранию, носившему название круга или войскового круга. Предполагалось, что в круге присутствуют все правоспособные политически граждане, все великое Войско Донское, то есть все Войско в полном его составе. Мимоходом заметим, что в XX уже веке это выражение стали толковать как титул, соединяя два первых слова в одно – «Всевеликое Войско» – и придавая ему смысл величия, суверенности и т. п.

Для меня, как историка и юриста, несомненна тесная связь между кругом и древнерусским вече. Идея народоправства, отмиравшая в Северо-Восточной России и сознательно уничтожавшаяся великими князьями московскими в Новгороде и Пскове, нашла свое выражение в вольной колонии русского народа на Дону. Свойственное славянским народам, русскому в частности, стремление решать общие дела путем общего совета и общего согласия, искореняемое в Московском государстве, продолжало жить в душе вольных промышленников, воинов и охотников, уходивших из пределов царства в Дикое поле.

Казаки были прирожденными республиканцами. Каждая отдельная группа казаков, для какой бы цели она ни объединялась, решала все дела сообща, в кругу. Была ли это ватага, собравшаяся на рыбную ловлю, для добычи соли, для перевоза товара; была ли это ватага для совместного празднования и объезда своих друзей – она неизменно избирала сообща своего главу – «ватажного атамана» – и исполнителя его веления «есаула». Собиралась ли станица для занятия новой территории (так называемая «юрта»), никем не занятой, и для основания на ней нового городка; отправлялась ли «зимовая станица» (посольство) в Москву; выступало ли в поход против врага «походное войско» – все они выбирали – каждая организация для себя – атамана и есаула. При этом в походном войске избирались, помимо походного атамана и его есаула, полковники, сотники и есаулы. Равным образом, при дальнейшем усложнении в организации войсковой организации в XVII–XVIII вв., все чины ее были выборные.

Соответственно, и все вопросы решались казаками коллегиально. Выборные власти были лишь исполнителями воли и предначертаний общего собрания соответственной организации (сбора или круга). Интересно, что в эпоху мятежей в Московском царстве народ, подражая казачеству, собирался в круги. Так, неоднократно, во время восстания стрельцов на окраинах Московского царства (в конце XVII в.), стрельцы также устраивали круги. Во время бунта Стеньки Разина, в юго-восточной полосе России, казаки насаждали по городам свое устройство, объявляя жителей казаками и предписывая им собираться в круги, выбирать «городовых» атаманов. Так было в 1670 г. в Астрахани, Царицыне, Саратове, Самаре, Симбирске. Это было общим явлением в районе царства, охваченном восстанием 1670 г.

Само московское правительство смотрело на республиканский уклад казачьей жизни как на естественный факт и свое нерасположение к республиканству казаков стало проявлять лишь во второй половине XVII в., да и то исподволь и очень осторожно. В первой же половине XVII в., подкрепляя Донское Войско посылкою на Дон «вольных охочих людей», вооруженных за счет царя, правительство поручало «тех вольных людей отдать на Дону атаманам и казакам…». «И вы б, – писано было в наказе воеводам, – атаманам и казакам и нашим вольным людям велели быть к себе и учинить круг и сказали, чтобы вольные люди были у атаманов и у казаков в послушанье…»⁶¹

Сравнивая казацкий круг и древнее русское народное собрание – вече, – мы видим черты их полного сходства. Летописец рисует следующую картину: «Новгородци-бо изначала, и Смольняне, и Киене, и Полочане, и вся власти (волости, страны) якоже на думу на веча сходятся, на что же старейшие сдумают, на том же пригороды станут»⁶².

Подобно тому как в каждой древнерусской земле был свой старший город, к которому тянули все пригороды (младшие города) той страны, и вся страна управлялась вечем, народным собранием старшего города, точно так же и на Дону все «городки» (станицы) казачьи беспрекословно повиновались Войску, имевшему пребывание в главном городке, и выразителю воли Войска, войсковому кругу, хотя, в сущности, полное собрание всех казаков бывало фактически раз в году, а в остальное время в кругу принимали участие только «войсковые» казаки, то есть жившие в столице. На круге, как и на вече, присутствие и подача голоса были предоставлены на волю члена общины; он по своему усмотрению мог присутствовать в кругу, мог и не присутствовать, подавать голос и не подавать, но каждый присутствовавший и не присутствовавший должен был повиноваться приговору, состоявшемуся на круге, и не присутствовавший не мог отговариваться своим отсутствием. То же было и на вече.

Подобно тому как вече могло переменять существующий порядок вещей, сменять князя, сановников, судить и наказывать, точно так же и круг имел безграничное право выбора и смены неугодных лиц, суда и наказания.

В отличие от веча, для которого всегда достаточно было наличных граждан главного города, донские казаки считали нужным раз в году устраивать «съезд» всех казаков на круг, в главный городок. Обыкновенно это было весною, для решение обычных дел и дележа государева жалованья⁶³. Однако в случаях чрезвычайной важности (например, весть в 1639 г. о походе на занятый казаками Азов крымского царя) «атаманы и казаки по тем вестям посылали из столицы вверх по Дону по всем городкам и запольным речкам и велели… всем казакам ехати в съезд к себе в главный городок»⁶⁴. В более тревожные годы казаки «для совету из городков» в Войско «часто приезжали». Обыкновенно же, в менее важных случаях, «посылали о войсковой думе в ближние (от главного) городки войсковые для съезду, письма…»⁶⁵.

В 1688 г. в апреле, по чрезвычайно важному вопросу (о выдаче на расправу в Москву бывшего войскового атамана Лаврентьева), казаки, не довольствуясь кругом в Черкасске, послали в верхние городки до Раздор и на четвертый день учинили «иной круг»⁶⁶. В 1675 г. казаки, уклоняясь от исполнений неугодных им пожеланий царского правительства, писали, что вопрос не может быть решен «без совету с верхними городками»⁶⁷.

Присутствовало ли на круге (в важнейших случаях) фактически большинство казаков или же только жители главного городка с атаманами ближайших городков, все равно воля круга была волей всего Войска.

Полную аналогию круга с вечем можно провести и по вопросу о праве участия в круге. Всякий донской казак мог участвовать в круге. Подобно вечу, не допускались на круг малолетние (до 16¹/₂ лет). Так называемые «выростки» (от 16¹/₂ до 18 лет) и «малолетки» (18 лет, присяжные, но не служилые) могли присутствовать, но без права голоса. Подобно вечу, не могли принимать участия в круге «работные люди» и «озимейные казаки», «зажилые бурлаки» и «тумы», как люди посторонние Войску, могущие в любое время оставить Войско. Чужеземцев, каковыми являлись и московские люди, в круг не допускали, хотя они и могли поодаль слушать, о чем речь идет. Азиаты (турки, татары и калмыки) совершенно не допускались, по соображениям военным. Духовенство на Дону было устранено от участия в круге. В конце XVII в., когда началось социальное расслоение казачества, казак, работавший у богатого старшины, из-за работ не всегда мог фактически попасть на круг. Наконец, в эпоху особенного наплыва «голытьбы», в последней четверти XVII в., после усмирения восстания Разина, эта «голытьба» вынуждена была «стоять за кругом», предоставляя решение дел, в центре, старшинам и «старым казакам»⁶⁸.

Войсковой круг решал все дела, касавшиеся Донской республики: объявление войны и заключение мира; посылку вспомогательных войск на службу царю; прием послов, отправление посольств и грамот к окрестным народам и в Москву; все церковные и монастырские дела; выборы всей войсковой администрации и смену ей; прием в казаки, увольнение из казачества; выдачу, уполномочий («войсковых правых писем») и заграничных паспортов («войсковых проезжих грамот»). Круг разрешал станицам заем новых юртов на территории Войска и основание новых городков; он же выдавал соответственные грамоты и решал земельные споры. Круг судил все преступления против Войска и главнейшие уголовные преступления, назначал наказание. Наконец, круг распределял царское жалованье.

Решение круга не требовало ничьего утверждения, на них не было никакой апелляции. Акты эпохи часто говорят о «мысли войсковой», о «войсковой думе», выраженной на круге. В действительности же круг выражал волю Войска. Этой воле никто не смел противиться на территории Войска. Вот пример, относящийся к 1638 г., к эпохе, когда казаки владели Азовом. На помощь донцам пришел отряд запорожских казаков (черкас) с атаманом Матьяшем во главе. И запорожские черкасы с атаманом Матьяшем «учали было бунтовать и Войска (Донского) было слушать не зачали, и учали (у донских казаков) прошать города в Азове особного и наряду (орудии), и хотел было он владеть и жить особно. И они-де (донские) атаманы и казаки, договоря меж себя, тово черкасского атамана Матьяша убили поленьем до смерти и вкинули в Дон. И после этого запорожские черкасы им во всем послушны по-прежнему, а будет-де они впредь похотят владеть собою, и им-де Войском молчать не будут и с ними управятца»⁶⁹. Такими решительными мерами, с полным сознанием своей суверенности, пресекало Донское Войско попытки «владеть и жить особно» от Войска. К той же эпохе (1641) относится попытка Черкасской и Манычской станиц отказать в помощи Войску, защищавшему Азов от турок из последних сил. Крамольники ответили: «Мы-де за камень не хотим умереть, мы-де умрем за свои щепки». Черкасские и манычские казаки были своими, не пришельцами, но и их постигла бы жестокая кара за ослушание, если бы не соглашение, очевидно, состоявшееся⁷⁰. Для ослушников войсковой воли у Войска было грозное наказание: лишение суда. Это значило, что объявленного «пенным» (от слова «пеня», штраф) всякий мог ограбить и даже убить безнаказанно. Внутри своей территории Войско утверждало свой суверенитет грозными и решительными мерами, вплоть до сожжения мятежного городка и поголовного истребления преступников против Войска⁷¹.

Выборный президент Донской республики – войсковой атаман – был высшим представителем Войска. В его руках было высшее распоряжение военными силами Войска, снаряжение его, высшая администрация, дипломатические сношения. Имя войскового атамана обязательно поминалось в грамотах, адресованных Войску, а равно и в войсковых отписках и грамотах. Он предлагал кругу на разрешение дела и проекты резолюции. Постепенно установилось правило выбирать атамана раз в году, сроком на один год, хотя, фактически, атаман правил, пока был угоден кругу. Неугодный кругу атаман мог быть «отставлен» или даже «скинут». В случае отклонения его предложения кругом атаман считал это голосование актом недоверия и складывал свою насеку (знак достоинства). В случае расхождения с кругом в вопросах политики атаман «сдавал атаманство», не хотел «атаманить».

Атаман должен был находиться всегда в столице Войска. Если Войско выступало в поход под командою войскового атамана лично, то на его место выбирался временный заместитель, а войсковой атаман принимал титул походного. Если Войско, в XVIII в., посылало войскового атамана в Москву, он становился атаманом зимовой (или легковой) станицы, место же его занимал «наказной атаман» – выборный временный заместитель. Таким образом, поддерживалась непрерывность высшего представительства Войска.

Помощником войскового атамана был войсковой есаул, или, как он назывался в XVI в., «молодший товарищ». Есаул был министром полиции в юстиции. Он приводил в исполнение постановление круга по судебной и по административной части. На нем лежала охрана порядка в Войске и в главном городке. В XVII в. войсковых есаулов стало два.

Третьим лицом войсковой администрации был войсковой дьяк или подьячий. Он был, так сказать, генеральным секретарем Войска; через него шли все внешние и внутренние сношения. Считался дьяк на Дону «человеком знатным», ибо был «у государевых дел и войсковых писем». Занятие своим делом не мешало дьяку, в нужный момент, быть исправным воином. Так в 1640-х гг. войсковой дьяк Михаил Петров был взят в плен в бою; за то, что «знал всякие московские вести и войсковую думу ведал», подвергался от турок пытке неоднократно, и выкупу за него запросили турки немало: 2000 золотых червонцев и несколько человек пленных крымских татар знатного рода⁷².

В XVI в. появились и другие должности: войскового толмача и подтолмача – для сношения с татарами и калмыками. Мы упоминали о том, что существовали в походе выборные должности войскового полковника (на полк из 500 человек), сотников и есаулов. Иногда различали в морском походе – судового полковника, так сказать адмирала флота, и боевого полковника – начальника десанта, сухопутного командира. Для срочных ответственных поручений Войска поблизости от столицы посылался есаул, а в далекие поездки – войсковые казаки или старшины. Таким образом, Войско вместо учреждения особых должностей предпочитало систему поручений.

Вообще говоря, должно признать, что долгое время управление Войском носило весьма примитивный характер. Не говоря уже о сложной системе, образовавшейся на Украине, даже в Запорожье существовали постоянные должности судьи и т. д. Татищев уверяет, что на Дону существовали войсковой хорунжий, войсковой писарь. Мы нигде не встречали этих чинов⁷³.

Для полноты картины политического устройства Войска Донского нельзя не упомянуть о совете старшин при атамане, который фактически существовал с начала XVII в. Естественно было для атамана, в особенно важных и затруднительных случаях, прежде чем созвать Войско и предложить ему то или иное решение, призвать к себе для совета тех, кто занимал ранее должности атаманов (войсковых, походных, станичных), бывших послов в Москву и т. п. Еще в 1623 г. московское правительство предписывало своему послу Белосельскому призвать к себе «лутчих атаманов Исая Мартемьянова, да Епиху Радилова и иных атаманов и есаулов, и казаков старых и лутчих, которых Войско слушает»⁷⁴.

Вполне естественно было, что московское правительство пыталось войти в общение с военными и политическими вождями казачества. Мы знаем, что еще в 1593 г. была заявлена претензия Войском, почему в царской грамоте на Дон не поименованы в отдельности атаманы. Это заявление не прошло бесследно, и, в период грандиозного политического движения начала XVII в. и временного бессилия московской власти, мы встречаем обращения царя к Дону, в которых поименно называют 2–3, а иногда и 7 атаманов. Затем имена других исчезают, и представителем Войска, которому адресуются обращения окрестных народов, остается один войсковой атаман. Из этого видно, каким фактическим влиянием пользовалась та группа, которая с 1640-х гг. получила название «старшины».

В 1644 г. посланец Томила Корякин доносит царю о том, что «слышал на Дону у атамана Ивана Каторжного и у его советников»⁷⁵.

О 1644 г. есть известие, что пленных турок, взятых на море, «расспрашивали старшины одни (войсковой атаман) Осип Петров с товарыщи, тайным делом»⁷⁶. В 1687 г. атаман Самойло Лаврентьев, собрав к себе на двор старшину, посылал к Кузьме Косому (вождю партии раскольников), «чтобы он шел к ним для разговору»⁷⁷.

Таким образом, складывалось новое учреждение, получившее в XVIII в. название «собрание старшин» и сыгравшее видную роль в управлении и политической жизни Дона.

Наконец, местное управление на Дону было организовано следующим образом.

В гражданском отношении Войско делилось на «станицы», то есть местные общины. Каждая община селилась в особом «городке», или «станичном городке». В начале XVIII в. имя «станицы» становится обозначением не только общины, но и самого поселения и станицами начинают называться городки, а последнее имя выходит из употребления. Более крупные административные единицы («сыскное начальство», «округ») появляются лишь в конце XVIII в. – начале XIX в.

Подобно Войску, и в каждой станице все дела решает станичный круг или сбор. Он избирает атамана и есаула, затем при усложнении жизни в XVIII в. и других станичных административных лиц (судей, писаря и т. п.). Он судит по всем делам, кроме важнейших уголовных преступлений и преступлений против Войска. Срок полномочий выборных властей – один год.

Таким образом, сверху донизу, организация Войска носит характер республиканский. И в местных общинах, и в Войске, все дела решаются общим собранием граждан. Все власти выборные. Более того, даже воинская организация Войска Донского в XVIXVIII вв. носит тот же характер. Войсковой круг определяет контингент воинов, подлежащих отправлению в поход: иногда это одна десятая часть, иногда три четверти всех воинов, способных носить оружие, иногда поголовное ополчение. Собравшись в назначенный пункт, «походное войско» избирало себе «походного атамана», старшин, полковников, сотников, хорунжих и т. п.

Итак, Донская республика обладала своей собственной законодательной, исполнительной и судебной властью. Верховная власть внутри Войска Донского принадлежала войсковому кругу и его выборным органам. Она была непререкаема и суверенна. Таким образом, государственная власть Войска Донского была таковою для донского казачества, которое повиновалось ей «не только за страх, но и за совесть». Все вступавшие на территорию Войска признавали эту власть беспрекословно. Дальше мы разберем вопрос о внешних отношениях Войска.

Подводя итоги сказанному выше, мы можем утверждать, что в XVI–XVII вв. Войско Донское, говоря языком современного государственного права, было простой (не федеративной) непосредственной демократической республикой.

Глава 7
Дон в 1549–1614 гг

Донская колония имела все признаки государства по своей внутренней организации. Спрашивается, обладала ли Донская республика признанием ее со стороны метрополии и окружавших ее народов? Каковы были, вообще, взаимоотношения Московского государства и Войска Донского в период 1549–1671 гг.?

Как это ни странно, но вопрос о государственно-правовом положении Дона не только не разрешался до сих пор, но и не ставился с достаточной отчетливостью. У большинства лиц, писавших о Доне, самый вопрос о государственном бытии его не возникал. Дон мыслился ими как провинция Московского государства, затем Российской империи. Казаки, для большинства историков, были подданными царя от первого и до последнего момента существования Дона, «холопями царскими». Своеобразная политическая организация Дона изображалась как социальная община или как организация военно-служебного характера, с широким самоуправлением. Карамзин видел в Войске Донском «республику», но считал подданство и подчиненность Дона царю – несомненными. Вопрос о государственном бытии Дона не возникает ни у Костомарова, ни у Соловьева, ни у Платонова. Владимирский-Буданов, как мы видели, говорит о Донской колонии как о «земле», союзе вольных общин, вошедшем в союзные отношения с Русью, но с 1549 г. уже присягнувшем царю. Мы не будем приводить здесь мнения отдельных историков, но постараемся установить те исторические факты, на основании которых может сделать свое заключение юрист. Спутанность понятий той эпохи, различие их от современных, отсутствие основных актов – все это затрудняет задачу, но и те данные, которыми мы обладаем, позволяют восстановить юридическое положение Войска как государства, определить сущность отношения колонии к метрополии.

Историков обычно смущают те выражения, которые встречаются в царских грамотах на Дон и в «отписках» донских в Москву. Царь всегда пишет, что Дон – его «отчина», а казаки именуют себя «холопями», «вековыми, прирожденными холопями».

Отсюда обычно делают вывод, что казаки были всегда подданными царя, а Дон всегда был русской провинцией. Делается аналогия со служилыми казаками, которые тоже служили целыми отрядами, под начальством выборных атаманов, а не назначенных только «голов» казачьих. Берутся примеры из той эпохи, когда целые «войска» казачьи образовывались волею царя, причем им даровалось самоуправление. Мы увидим далее, что и слово «вотчина», и слово «холопы» не всегда значило одно и то же и не так звучало на Москве, как на Дону. И сама Москва лишь изредка пыталась вложить в эти слова свой, московский смысл, но немедленно же от попытки отказывалась. Дон стал подлинной царской «вотчиной», а казаки – «холопями», то есть подданными царя, лишь с 1721 г.

Сохранилось на Дону предание, что Иоанн IV в награду за помощь донских казаков под Казанью дал им хартию («жалованную грамоту») на владение р. Доном и на полную свободу от податей и повинностей. Грамота эта, по преданию, читалась по станичным церквам 1 октября ежегодно, но исчезла при Петре I. Если бы подобная грамота нашлась, то мы имели бы перед собою в лице Дона самоуправляющуюся, на основании хартии, колонию, подобную тем, которые были основаны первыми переселенцами из Англии в Северную Америку. Однако государственные нравы Московского государства в XVI в. и Англии в XVII в. слишком были различны, чтобы допустить существование русской республиканской колонии в составе самодержавного царства.

Просто царство было слишком слабо, чтобы наложить свою руку на тех, кто покинул его пределы в поисках вольной жизни и охотничьих и рыболовных угодий. Дон был занят казаками силою оружия, по праву первого занявшего, и дальнейшие царские грамоты могли признать лишь факт, давно существовавший.

Если, однако, Иоанн Грозный действительно «пожаловал» казачьей вольнице большую реку, ему не принадлежавшую, и предоставил ей завоевывать себе у татар и турок «жалованную» реку с притоками, то это делало бы большую честь его мудрости. Однако мы настаиваем на том, что Донская колония была результатом не правительственной, а стихийной, вольной народной колонизации, происходившей помимо и вопреки воле правительства.

В течение первых 65 лет своего существования (1549–1614) небольшая Донская республика была совершенно независимым государством. Некоторые полагают, что полной независимостью Войско пользовалось до 1671 г., другие же период независимости Дона оттягивают до 1721 г., когда сношения с Доном перешли из ведомства иностранных дел в военное. Я, лично, полагаю, что в период 1549–1614 гг. Донская республика, будучи независимой, вступала с метрополией в союзные отношения, крайне нерегулярные, от случая к случаю. В 1614 г. отношения эти определились и, в силу доброй воли колонии, приняли характер вассалитета.

Каково было первоначальное отношение московского правительства к Дону? Политически появление вольной колонии «трапперов дальнего Юга» было очень на руку для метрополии. Колоссальна была работа Москвы по «освоению» Дикого поля в последние 30 лет XVI в. А тут появился передовой отряд русских людей, который, оторвавшись далеко вперед от медленно наступающей на степь народной массы, на свой страх и риск, вел борьбу со злейшим врагом земледельческой Руси. Рыболовы и охотники выказывали себя отличными воинами, и московское правительство поспешило привлечь их на службу. Старые города Польской (к Полю прилегающей) украины превращались в постоянные лагери пограничной милиции путем вербовки казаков для приселения их к городам (крепостям). С 1571 г. вербовка эта шла особенно энергично⁷⁸.

Понятно, что московское правительство постаралось использовать донцов, осевших на пути от Азова к Руси, для охраны послов, ехавших через Азов в Турцию и обратно. Затем донцы осведомляли Москву о планах татар, и, наконец, в своих собственных интересах они вели борьбу с ногайцами, азовцами и крымцами за обладание Доном. Кроме того, с самого начала своего политического существования Донская республика посылала, «по случаям», вспомогательные отряды для участия в определенных походах и войнах Руси. О вызове донских казаков посылались особые царские грамоты, и после окончания операции вспомогательный отряд возвращался на Дон⁷⁹.

В 1552 г. под начальством атамана Сусара Федорова казаки участвовали в осаде и взятии Казани. Помимо Казани, казаки считали своею службою России при Иоанне Грозном участие атамана Михаила Черкашенина в «сидении» в осажденном Пскове; завоевание Сибири Ермаком; участие в делах под Орешком (Шлиссельбургом); при царе Феодоре Иоанновиче – поход под Ругодяв (Нарву) и Ивангород, под Выборг; при царе Борисе Годунове участие в обороне Москвы от татар (под Серпуховом). Все эти «службы» помянуты в Донской отписке 1632 г. Сюда можно добавить, пожалуй, службу 1576 г. В так называемой «судовой рати» на Волге.

Велики заслуги донского казачества уже в эту эпоху. Дважды брали в XVI в. казаки Азов, но не могли в нем удержаться. Метрополия всегда отрекалась от своей колонии, когда приходилось вести, по поводу непрерывной казачьей войны, переговоры с могущественным тогда ханом Крымским и тем более с султаном. В 1574 г. Иоанн писал хану Крымскому: «казаки Донские не по нашему веленью на Дону живут; бегая из нашего государства, а не по нашему наказу; и много лет живут под Азовом, и много живет того; иногда в миру, а иногда не в миру, да только всякие такие дела у них меж их делаются без нашего ведома»⁸⁰. То же повторяли и последующие цари, и Феодор (1584), и Михаил (1620, 1642, 1643), уверяя, что «на Дону живут воры, беглые холопи боярские, которые утекают из Московского государства от всяких вин своих, и всякие схожие вольные люди, и на море ходят самовольством без повеления великого государя». И Алексей Михайлович (1647) повторял, что «Донские казаки бежали из Московского государства, заворовав, от смертные казни, а живут в тех местах исстари кочевым обычаем… а нашего царского повеления не слушают…»⁸¹. И только в 1661 г. Алексей Михайлович впервые сказал несколько слов в защиту донских казаков. Да и трудно было бы ему тогда отрекаться, потому что в это время уже не раз бывали посылки военной помощи на Дон за царский счет.

Обыкновенно историки, по поводу этого отречения царей московских от казачества, находят, что это были дипломатические увертки слабого Московского государства пред лицом грозных врагов: империи Турецкой и ханства Крымского. Я считаю, что московские бояре, писавшие отписки в Крым и Константинополь, ничуть не кривили душой, говоря о казаках, что это – беглецы из Москвы и что Дон не слушается повелений царских. Войско Донское действительно не слушалось царя, и по очень простой причине: оно считало себя и было на самом деле отдельным государством. Оно плохо слушалось внушений Москвы и оказывало услуги Москве по своему изволению, а не по царскому приказу.

Самая служба, которую спорадически несли донские казаки, была типичной вспомогательной службой вассала сюзерену и выражалась в посылке, по мере надобности, вспомогательных отрядов. Службу эту казаки считали добровольной и находили возможным уходить на Дон тогда, когда это им заблагорассудится. Сошлемся на два исторических примера: в 1579 г. донские казаки, участвовавшие в армии боярина Шеина, из крепости Сокол «пошли без отпуска на Дон». Разрядная книга добавляет: «в те поры Донские казаки изменили, пошли без отпуску». Другой пример относится к 1665 г., когда князь Юрий Долгорукий, в Польском походе, казнил атамана Разина, брата знаменитого Стеньки Разина, за намерение уйти со своим отрядом на Дон без отпуска⁸². Мы не знаем, каков был срок выхода на службу, но в 1793 г. срок этот был равен трем годам, и по истечении их донские полки ушли с Кубани, считая, что они честно исполнили свой долг⁸³. Англичанин, рассказавший историю 1665 г., сообщает, что казаки «просили отпуска», но не получили его и ушли самовольно. Из этих примеров видно, что и в XVI и в XVII вв. казаки считали службу свою метрополии добровольной, каждый раз оговоренной на известный срок, и считали себя вправе уходить по окончании срока. Военачальники московские, естественно, не одобряли этого, но право было на стороне донцов⁸⁴.

За службу свою метрополии (проводы послов через Дикое поле, присылку отрядов, осведомление о татарских набегах) казаки получали «жалованье», состоявшее из хлеба, воинских припасов и сукна. Это жалованье, в XVI в., давалось каждый раз особо, за отдельные услуги метрополии со стороны колонии. Наоборот, с 1613 по 1809 г. жалованье шло регулярно и ежегодно, кроме нескольких лет перерыва, когда колония порывала с метрополией⁸⁵.

Вряд ли Москва, с самого начала, ясно представляла себе положение Дона с правовой точки зрения. Дела о донских, как и о других вольных, казаках ведались первое время в Разряде, быть может, потому, что это учреждение ведало до Смуты и пограничные местности Северской и Польской Украины. По отношению к донцам обязанность Разряда была двоякая: 1) он определял цифру того количества казаков, которых желательно было иметь с Дону (что впоследствии, в XVII в., именовалось «нарядом»); 2) Разряд заботился о посылке на Дон субсидии («жалованья»). Так как донские казаки земли не пахали, как и многие служилые, то хлеб им посылался из казенных житниц. Для наполнения их население южной украины царства пахало так называемую «государеву десятинную пашню»⁸⁶. Но, ведая и поместных, и вольных казаков в одном и том же учреждении, московское правительство отлично представляло себе разницу между ними. Это не помешало Борису Годунову-правителю сделать попытку превратить донцов в служилых казаков, но результат попытки показал, что Донская община была государственной организацией.

Некоторые рисуют «польское», вольное, казачество как текучую, неопределенную массу, из которой любой антрепренер мог составить «странствующую труппу», чтобы играть на любом «театре». Конечно, набрать отряд любому атаману на Поле было нетрудно. Но общины: Донская, Волжская, Терская, Яицкая – были оседлыми республиками еще с половины XVI в., а не странствующими наемниками типа ландскнехтов. От выхода на вспомогательную службу даже большинства казаков юго-восточные демократии не прекращали (на месте) своего государственного бытия. Это можно сказать даже о Волжской общине, наиболее текучей по составу, даже о Донецкой, быстро исчезнувшей.

Сношения с Доном велись путем посылки царских грамот. Адресовались они сперва кратко «От царя» и проч. «на Дон, Донским атаманам и казакам»⁸⁷.

В XVII же веке выработалась форма, существовавшая неизменно до первой четверти XIX в.: «От царя и великого князя (имярек) всея Руси, в нижние и в верхние юрты атаманам и казакам (имя-отчество войскового атамана) и всему Донскому Войску», или же: «и всему великому Войску». В грамоте обыкновенно указывалось – кого и зачем послал царь на Дон или, через Дон и Азов, в Царьград. «И как (посол) пойдет на Азов Доном и вы б однолично с Азовскими людьми жили смирно, и задору никоторого Азовским людем не чинили, чтоб в том нашему делу порухи не было. И которые, будет, Азовские люди учнут ходить на Дон, и по рекам, для рыбных ловель и для дров, и иных которых запасов, и вы б тех людей пропущали…»

Так писал, например, в 1584 г. царь Феодор Иоаннович⁸⁸.

Поручая послу сговориться с азовским пашою («Санчаком»), чтобы и азовцы жили с казаками в миру, царь оговаривался, чтобы и казаки сами «в Азов от себя ссылались». Таким образом, даже Борис-правитель признавал самостоятельные сношения Дона с Азовом.

Обыкновенно содержались в грамоте просьбы: «толко б есте того берегли накрепко, как воинские люди Крымские, и Казыева улуса, Нагаи пойдут войною на наши украины, или которые воинские люди пойдут с полоном с наших украин, и вы б втепоры на тех людей на перевозех приходили и над ними промышляли, чтоб над ними… поиск учинити и полон отклоните: того б есте однолично берегли накрепко, а нам тем служили, а мы вас, за вашу службу, жаловать хотим…»

Интересно, что в цитируемой нами грамоте 1584 г. жалованье посылается именно за отдельные услуги. «А ныне, – пишет царь Феодор, – есмя к вам свое жалованье которые ходили атаманы и казаки под Калмиюс, послали… селитру и свинец, а вперед вас, своим жалованьем, хотим жаловать». Далее требовалась новая служба: дождаться посла из Турции и проводить до «Рязского города». При этом царь просил: «А которые останутца низовые атаманы от Азова до Раздоров, и вы б их имяна, хто имянем атаман, и сколко с которым атаманом казаков останетца, тоб есте имянно переписав, дали писмо посланнику нашему… А мы к ним вперед, на весне рано, свое жалованье пришлем…»

Равным образом и грамоты Иоанна IV (1570–1571) говорят о проводах посла Новосильцева к Азову и о том, чтобы казаки «промышляли» о царских «делех заодин» с посланным на Дон «казачьим атаманом Микитою Маминым».

В 1593 г. Борис Годунов-правитель вздумал наложить на Дон руку, посадить донцам назначенного «голову» и, вообще, поступить с донцами так, как поступали воеводы в украинных новозанятых местностях. Казаки глубоко оскорбились и неуважением к кругу царского посла, и вмешательством его в донские дела, и, вообще, попыткою обращаться с ними как с подлинными «холопями» царскими. История эта крайне характерна для выяснения истинных взаимоотношений Дона и Москвы. Ехавший в Турцию, в мае 1593 г., посол Нащокин прибыл «в нижние юрты, где стоят в сборе Донские атаманы и казаки», в Раздоры, и остановился в 3 верстах от Войска «на Гостине» (Гостином) «острову». Нащокин привез с собою грамоты царя Феодора о том, чтобы казаки жили с азовцами в миру, отпустили с Нащокиным в Азов своих турецких «полоненников» без «окупу», проводили бы Нащокина до Азова, а сами были «с сыном боярским с Петром Хрущевым на Дону в Раздорех, где пригоже», и царским делом «промышляли с Петром Хрущовым». Дело шло о превращении донцов в служилых казаков. По дороге Нащокин толковал кое с кем из верховых казаков, и те согласились «итти на государеву службу с Хрущевым». Иначе отнеслось Войско.

Нащокин не пожелал идти на круг и посылал три дня к казакам, чтобы те шли к нему на стан. Уговаривать Войско поехал один из верховых атаманов Вишата Васильев. «И в войску атаман и казаки хотели его в воду посадить» (то есть утопить). «А говорили-де ему, что он тебе, государю, служит, – писал Нащокин в Москву, – а им не доброхотает…» В конце концов, через несколько дней, донцы, придя в стан посла, захватили там силою Вишату Васильева, «били его ослопы» перед шатром посла и тут же «посадили его в воду», «а говорят, что он всему войску изменник…».

На 4-й день приехали к Нащокину атаман Семен Воейков и человек с триста казаков. Посол воспользовался случаем, чтобы сказать им речь «по наказу» и передать грамоты. Казаки заявили, что посла провожать и царю служить готовы, «а полонянников отдати не мочно», ибо взяли их «своею кровью». И, «отшедши» от посла, «в кругу чли грамоты в слух». В кругу решено было полонянников не отдавать. Казаки разгадали умысел Бориса – отделить верховых казаков от низовых – и указали, что обращение к верховым ранее низовых противоречило обычаю. Обещанию царя заплатить выкуп казаки попросту не поверили. Они говорили: «и будет-де государь ныне с вами тот окуп прислал, и мы их отдадим, а без окупу нам их отдавать не мочно… те паи давно у нас в расходе; надеяся на те окупы, займали и стали в великих долгех; а только-де нам ныне отдать их без окупу, и нам тех окупов не видать и в десять лет, а к Москве нам по те окупы не езживать…»

Напрасно уговаривал посол «много и разводя атаманов порознь». Казаки возражали: «будет вам велел государь тех полонянников взяти у нас сильно, и вы-де у нас возмите из крови, а мы-де, их пересекши, пойдем куды очи несут, уж то-де у нас готово продало…» На это посол попытался возразить: «отъездом вам государю грозить не пригоже, холопи вы государевы и живете на государеве отчине». Казаки прервали переговоры. Через три дня они заявили, что «прежде сего о миру наперед присылывали» к ним из Азова, а теперь им «через прежние обычаи самим о миру задирать не прихоже». Затем казаки потребовали предъявление наказа, чтобы вытеснить, почему воинские припасы не все передаются в Войско, а часть удержана для верховых казаков, протестовали против разверстки сукон по разрядам. И на неоднократные уговоры «быть с Хрущовым» отказали: «прежде сево мы служили государю, а голов у нас не бывало, служивали своими головами, и ныне-де ради государю служить своими головами, а не с Петром…»

Посла задержали до возвращения «походного войска» из морского похода в Азовское море, а затем силою отняли у него жалованье, присланное на Дон.

Все было необычно для донцов в поведении Нащокина: и нежелание идти на круг, и попытка внести рознь в казачью среду, и требование, чтобы казаки из вольных превратились в служилых. Верный слуга царский – Вишата Васильев, пошедший в служилые казаки, был казнен казаками, как изменник Войску, за то, что «государю доброхотает». Один этот факт говорит больше об отношениях Дона к Москве, нежели десятки отписок, писанных от имени «холопей».

На это, посылая на Дон князя Волконского, отозвался правитель Борис Годунов грозной грамотой. За борьбу с азовцами, которая могла бы «царскому делу с Турским учинить поруху», Борис, именем Феодора, обещал: «и вам от нас быти в опале и в казни и впредь к Москве вам к нам николи не бывать, и пошлем на Низ Доном к Раздорам большую свою рать и поставить велим город на Раздорех, и вас сгоним с Дону, и вам от нас и от Турского Салтана где избыти, только почнете так воровать, как ныне воруете…»⁸⁹ Годунов увидел, что донцы не служилые казаки, а вольная колония, и послал им двойную угрозу – во-первых, пойти войною на колонию, оккупировать ее и поставить царскую крепость в центре республики, во-вторых, вступить для наказания колонии в союз с вековечным врагом России – с султаном.

Еще Иоанн, оправдываясь перед ханом и султаном, писал: мы «по всем своим украинам заказали, которой Казак донской ни придет на украинный город наш» (который ходил под Азов), «велели тех, имая, казнити…». При Иоанне и Феодоре подобные заявления бывали больше на бумаге. Несмотря на новые угрозы, донцы не пошли провожать к Азову кн. Волконского, привезшего им вышеуказанную грамоту. Причина этого заключалась в том, что с государевой службы из Серпухова бежал обратно на Дон казак Нехорошко Картавый с вестью: «на Москве их товарищам нужа великая: государева жалованья им не дают, а на Дон не пускают, а служат на своих конях и корму им не дают, а иных в холопи отдают…» Такое обращение с казаками не могло способствовать укреплению связей колонии с метрополией.

Отношение Годунова к Дону достаточно определилось еще при Феодоре. Занявши престол, Годунов решил покончить с республиканской колонией. Для «обуздания казаков» он построил город Царев-Борисов на р. Донце, далеко выдвинувши эту крепость в Поле, за линию крепостей, охранявших государство с юга. На запрос хана Крымского Борис заявил, что эта мера направлена не против татар, а против казаков, и подтвердил свои слова целым рядом мероприятий. О них напоминал казакам в 1625 г. царь Михаил Феодорович: «вам пригоже памятовать, какая вам неволя была при прежних государех, царех Московских, а последнее при царе Борисе, не вольно было вам не токмо к Москве приехать, и в украинные города к родимцам притти, и купити, и продати, везде заказано; а сверх того во всех городах вас имали и в тюрьмы сажали, а иных многих казнили, вешали и в воду сажали»⁹⁰.

Если вспомнить, что Донская колония получала хлеб и порох единственно из Московского государства, если присоединить к этому жестокие репрессии против казачества со стороны Годунова, то, не касаясь уже социальных причин, легко объяснить политически, почему казачество взяло сторону Лжедимитрия против Годунова и приняло затем такое энергичное участие в так называемой Смуте. Войско хорошо запомнило угрозу Бориса «поставить город на Раздорех» и в течение всего своего существования все усилия прилагало к тому, чтобы на войсковой территории не было ни крепостей царских, ни войска царского, ни воевод.

Итак, к началу XVII в. определилось достаточно ясно, что Донская колония была чем-то отдельным от Руси и что она стояла на пути государства Российского к южным морям. Борис, предшественник Петра I и Екатерины II, первый решил, что у самодержавно-крепостнической метрополии не может быть вольных республиканских колоний. Смерть унесла его раньше, нежели блокада, объявленная им Дону, принесла результаты. Смута же, возникшая затем, многое изменила.

Глава 8
Дон и Смута

Роль, сыгранная казачеством, в частности донским, в эпоху Смуты была очень велика. Можно было бы путем исторического анализа выяснить разницу между действиями казачества вообще, «воровского» казачества, в особенности, и Войска Донского, как отдельного государственного организма, в частности. Во всяком случае, нельзя согласиться с некоторыми историками, которые видят в казачестве исключительно анархический протест закабаляемой народной массы против московского общества и государства. «Казачество на Дону, – пишет С.Ф. Платонов, – служило выражением недовольства гонимых и угнетенных тяглых людей – государством. Оно (донское казачество) себя ставило в стороне от государства, бывало всегда почти ему враждебно». Мы видели уже, что донское вольное казачество было враждебно лишь Московскому государству. На Дону же оно создало иную государственную организацию, довольно примитивную, но основанную на равенстве и свободе.

Точно так же и в эпоху Смуты донское казачество сыграло роль, которую нельзя назвать ни противогосударственной, ни антинациональной⁹¹. Колония вышла из Смуты организовавшейся более прочно, окрепнувшей и вступила в более определенную связь с метрополией. Что касается казачества вообще, то в эпоху Смуты все холопы и крестьяне, взявшиеся за оружие, чтобы искать свободы, немедленно принимали на себя звание казака. Все служилое казачество «Польской» Украины приняло участие в движении. Наконец, «черкасские казаки», приходившие на Русь то с «литовскими людьми», то служившие самозванцам, а то и самостоятельно гулявшие по всей Руси, думали об одной лишь наживе. «Воровским» казачеством крестьянская Русь выразила протест против порядков Московского государства.

Донская же колония отразила не разрушительные, а созидательные стремления русского народа, желание его возродить и укрепить народоправство. Вместе с тем, отвергнув попытку царя Бориса превратить их республику в служилую общину, донские казаки всегда помнили, знали и выражали во всех актах, что царь является национальным вождем всего русского народа. Поэтому донское казачество всегда, кроме редчайших исключений, свое политическое недовольство и протест направляло не против царя лично, но против «лихих бояр», объединяя в этих словах ненависть к московскому политическому и общественному устройству. Поэтому, от начала и до конца Донской республики, верховная национальная гегемония царя является непререкаемой для граждан этой колонии и других казачьих демократий. Из этого-то чувства по отношению к царю, наряду с энергичной защитою казаками их республиканского устройства, и вытекает всегдашнее желание казачества видеть во главе Руси царя народного, казачьего и крестьянского. Отсюда и идет казачья традиция, особенно со времени Лжедмитрия, поддерживать и даже создавать сознательно самозванцев, собственных кандидатов в «казачьи» цари. Начиная от «цариков» Смутного времени, «ублюдка, Маринкиного отродья», которого возил при себе донской атаман Заруцкий, до «царевича Алексея Алексеевича» при Стеньке Разине, до царевича «Петра Петровича» (1732), до самого «амперадора» Емельяна Ивановича (1773) тянется эта история с исканиями такого справедливого, народного царя.

Донская колония, защищая свой суверенитет от Бориса, увидела в нем не столько последовательного защитника интересов метрополии, сколько плохого царя: татарского племени, не царского рода, а главное, врага казачьей республики. Отсюда понятен восторг Дона при первой же вести о Лжедмитрии. Как раз в 16001601 гг., когда Борис объявил блокаду непокорной республики, в Киеве появился самозванец. Он правильно сообразил, что Дон мог бы поддержать его, и одним из первых дел его была посылка на Дон какого-то чернеца, чуть ли не подлинного Гришки Отрепьева. Круг отправил 8000 человек к польским границам, и в Краков к самозванцу явились два депутата, атаманы Корела и Нежакож, признавшие его за подлинного Дмитрия⁹². Кроме того, как писал впоследствии Шуйский, самозванец «многия свои грамоты прелестные к украинным людям писал, называючи себя царевичем Дмитрием Углетцким и на Дон, к вором, к Донским атаманом и казаком, знамя свое воровское с Литвы с Литвином с Часным Свирским посылал»⁹³.

Узнав, что Дон готов поддержать Дмитрия, Годунов не нашел ничего умнее, как послать на Дон Петра Хрущева, того самого, который в 1592 г. должен был стать начальником всего Войска Донского по назначению. Не слушая его уговоров, Войско заковало Хрущева в кандалы и выдало его Дмитрию (сентябрь 1604 г.). Станица, привезшая Хрущева, заявила, по словам польского источника, «как и прежде сего, что Войско находится в готовности и подданстве Царевичу, яко природному государю своему»⁹⁴.

Самозванец постоянно подчеркивал свой демократизм. В Туле (май – июнь 1605 г.), принимая главнейших представителей боярства, признавшего наконец его царем, он демонстративно «преже московских бояр» принял донских атаманов и казаков со Смогою Чертенским во главе, и казаки потешились тут над высокомерным и гордым боярством, тут же при царе «лаяли и позорили» их, а потом и Дмитрий «наказываше и лаяше» бояр «якоже прямый царский сын», указывая, что они признали его позже казаков и простого народа⁹⁵.

Сцена в Туле показала боярам, чего им ждать от Самозванца. Впоследствии сам Сигизмунд, помогавший Самозванцу сесть на престол, попрекал его память, говоря, что он «боярские дворы и животы, и поместья, и вотчины роздал худым людям, каков сам, и казаком донским и запорожским»⁹⁶. Не лучше было боярам и от тех донцов, которые поместий не искали. Атаман Корела расхаживал по Москве и «чудил», говоря, что он презирает блага мира сего. «Тогда, – говорит современник, – от злых врагов казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя разстригою, тот и пропал»⁹⁷.

Мы не знаем, дошло ли до Главного Войска знамя Самозванца, но оно не присягнуло ему, как не присягало, впрочем, ни Иоанну, ни Феодору, ни Борису. Равным образом не присягнул Дон и Василию Шуйскому, хотя тот и посылал на Дон – приводить донских казаков к присяге – Василия Толстого⁹⁸. Шуйский не питал нежных чувств к казакам и не снискал их симпатии. При нем часть донцов приняла участие в движении Болотникова, который заявлял себя верным слугою Дмитрия, но боролся в сущности во имя мести не только боярам, но и торговому классу. Как только кн. Шаховской поднял в Путивле и на Северской Украйне восстание против Шуйского, во имя якобы уцелевшего Дмитрия, донцы снова двинулись на север на защиту «своего» царя. В это время на Дон явились терские казаки, которые шли на Русь с изобретенным ими «царевичем Петром», якобы сыном царя Феодора. Донцы охотно помогли «Петру» взять и разорить дотла г. Царев-Борисов, им ненавистный⁹⁹.

Казачество «воровское» и вольное сочувственно отнеслось к идее социального переворота, брошенной Болотниковым. По словам современника, прокламации («воровские листы») Болотникова «велят боярским холопам побивати своих бояр и жены их, и вотчины, и поместья их сулят; и шпыням, и безымянным вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити; и призывают их пороз к себе» (к мятежникам) «и хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество…».

Однако подобная программа передела наличного имущества и перетасовки общественных классов оттолкнула от Болотникова имущие классы, пошедшие было за ним, да и «Дмитрий» (Молчанов) не явился из Польши, чтобы явно выдать себя за убитого Самозванца. Разбивши Болотникова, Шуйский жестоко казнил главных врагов, но служилых, а также вольных казаков отпустил на «старые печища» и на «польские юрты». Отпущены были и те владельческие люди, крестьяне и холопы, «за которых никто не имался в холопстве», и те, которые вышли в казачьи войска по отпускным из холопства. Все эти люди вскоре явились к Москве снова, когда появился так называемый «Вор», или «Тушинский вор», как его прозвали.

Если донцы поддержали с Болотниковым призрак царя Дмитрия, одно имя его, то естественно, что они пошли к живому человеку, который довольно неожиданно для самого себя попал в Дмитрии. У Тушинского царика оказалось, помимо 20 000 поляков, 30 000 запорожцев, а также 15 000 донских казаков, не считая людей московских. Главная сила Вора была в казачестве. Идеалом последнего было насаждение в метрополии «казатчины», то есть того устройства, которое создалось на Дону, в Запорожье, на Яике и т. д. Трудно сказать, во что, в какие государственные формы вылилось бы новое общественное и государственное устройство на Руси, если бы победило казачество. Но «казатчина» насаждалась не только донцами, которых тоже нельзя выставлять как борцов исключительно за республиканский и эгалитарный идеал, но и запорожцами и поляками, идеалом коих была добыча. Дело царика гибло не только потому, что он был самозванец в квадрате (Лже-Лже-Дмитрий), не только потому, что оно с начала было скомпрометировано иностранной помощью, но и оттого, что элементы государственного и общественного переустройства в его лагере отсутствовали или подавлялись просто разбойничьим элементом. «Казатчина» приняла форму анархии и грабежа, от которых крестьянство страдало не меньше высших классов. Между тем мода на самозванцев до того усилилась на Поле, что там их стали фабриковать десятками. Сам Вор уже в начале 1608 г. вынужден был издать список состряпанных «в казачьих юртах на Поле» конкурентов своих. Все это были царевичи: второй Петр, Феодор, Клементий, Савелий, Симеон, Василий и даже, просто, «царевич Ерошка, царевич Гаврилка, царевич Мартынка». Войско не имело отношения к этому «творчеству», но отдельные донцы к нему свою руку приложили.

Начало 1610 г. принесло бегство царика в Калугу, потому что Сигизмунд сам начал поход на Россию с целью покорить ее, и польская часть Тушинского войска отшатнулась к королю. Знатные тушинцы из москвичей послали послов к Сигизмунду, а донцы пошли за «Дмитрием» в Калугу, не желая служить чужеземцам. Тушинские же знатные москвичи, с Салтыковым во главе, просили королевича Владислава на московское царство и составили договор (4—14 февраля 1610 г.) об условиях, на которых должен был царствовать Владислав. Впоследствии, по свержении Шуйского, пункты февральского договора были повторены в договорной записи, заключенной 17/27 августа 1610 г. гетманом Жолкевским с Московским Временным правительством (боярина Мстиславского), о призвании на царство Владислава. И знатные тушинцы, в феврале, и бояре московские, в августе 1610 г., внесли в договор такой пункт: «На Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казаки будет надобе, или ненадобе, о том государю Королевичу говорити з бояры и з думными людьми, как будет на государстве»¹⁰⁰. Таким образом, правящая группа метрополии в 1610 г. поставила вопрос о самом существовании казачьих демократий на Дону, Яике, Волге и Тереке. Интересно, что вопрос ставился лишь о вольном, но не о служилом казачестве. Донцы остались верны Вору до конца. Та часть их, которая осталась на Руси после гибели Вора, пошла за атаманом Ив. Заруцким, вступившим в союз с рязанцами, которые собирались под Москву на поляков. Организуя казачьи силы, Заруцкий разослал прокламации, призывая «людей боярских крепостных и старинных», всем обещая волю и жалованье, «как другим вольным казакам». Земская часть ополчения шла за Прокопием Ляпуновым, казачья – за Заруцким, который жаловал казачьим атаманам города и волости. Попытка компромисса земщины и «казатчины» не удалась. Дума, собранная походным войском, большинством земских голосов постановила вернуть прежним владельцам беглых и выведенных насильно за время Смуты людей и крестьян. Решено было также не посылать казацких атаманов для сбора корму, а дворян и детей боярских со стрельцами и казаками. Недовольство казаков на Ляпунова было использовано поляками, которые подослали им поддельную грамоту Ляпунова. В ней говорилось, что казаки враги и разорители Московского государства, что их следует брать и топить, куда только они придут. «Когда Бог даст, Московское государство успокоится, тогда мы истребим этот злой народ…» Это была искусная подделка, удивительно удачная по содержанию, если сопоставить ее с известным договорным пунктом 1610 г. Ляпунов, явившийся для объяснения в казачий круг, был зарублен.

Заруцкий, оставшийся победителем, мстил земщине, отнимая у дворян, детей боярских и, вообще, у земских людей жалованье, корм и самые поместья. Его деятельность вызывала резкую реакцию среди земщины. Восточные и северо-восточные города откликнулись на смерть Ляпунова грамотами, в которых они взаимно обещались «казаков в город не пущати… а выбрати бы нам на Московское государство государя всею землею российские державы; а будет казаки учнут выбирати… государя по своему изволению одни, не сослався со всею землею, и нам того государя на государство не хотети»¹⁰¹.

Эта перекличка городов между собою была вызвана двумя обстоятельствами: во-первых, слухами – и довольно основательными – о желании Заруцкого провозгласить царем Воренка, то есть сына Марины от Вора; во-вторых, тем, что, после смерти Ляпунова, зачатки правительственной власти, организованные в земском ополчении 1611 г., попали в руки Заруцкого и казаков.

Движение, начатое Гермогеном, подхваченное Мининым и нижегородцами, привело земское ополчение 1612 г. к Москве. Временное правительство, организованное в Ярославле, составилось из элементов, враждебных казачеству. Оно полагало, что, убивши Ляпунова, «старые заводчики великому злу, атаманы и казаки, которые служили в Тушине лжеимени тому царю», желали всем в государстве «по своему воровскому обычаю владети». Присягнувши (в таборах под Москвой, 2 марта 1612 г.) псковскому Вору (новому самозванцу), казаки вернулись к «своему первому злому совету: бояр и дворян, и всех чинов людей и земских уездных лучших людей побити и животы разграбили и владети им по своему воровскому казацкому обычаю». «Первый злой совет» казачий – это было стремление казачества к уничтожению зависимости крестьянства от землевладельцев, к имущественному поравнению, к народоправству. Призывая к объединению дворянской земщины, ярославское правительство желало борьбы не только против чужеземцев, но и против «русских воров, которые новую в государстве кровь всчинают».

При приближении нового ополчения к Москве Заруцкий с Мариной и Воренком и с частью казаков побежал на юг. Он достиг р. Медведицы, но Дон его не поддержал. Добежал он до Яика, да был выдан и казнен. Так кончил вождь части казачества, еще недавно рассылавший из-под Москвы грамоты от «бояр и воевод, князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Ивана Мартыновича Заруцкого». Достоинством Заруцкого и поддерживавшего его казачества было то, что они пошли с представителями земщины против польской «интервенции». Недостатком, его погубившим, было то, что он не столько стремился освободить народные низы, сколько сажал им помещиками своих же атаманов и казаков и изнурял их реквизициями и грабежом. Вместе с ним отхлынула на юг часть вольного и воровского казачества, убоявшаяся земщины.

Оставшиеся под Москвою под началом другого вождя казачества, кн. Дмитрия Трубецкого, казаки, среди коих было немало донцов, сыграли видную роль в очищении Москвы от поляков. Именно они подготовили отступление от Москвы гетмана Хоткевича, шедшего на помощь; они же в октябре 1612 г. взяли приступом Китай-город. Казацкие же атаманы, а не московские воеводы отбили от Волоколамска Сигизмунда, шедшего к Москве, и заставили его вернуться домой.

Вопрос об организации общегосударственной власти был разрешен путем компромисса между земщиной и казачеством; сперва «приговориша всею ратью съезжаться на Неглинне», то есть на нейтральном месте между казацким и земским лагерями («таборами»). Пожарский (от земщины) и Трубецкой (от казачества) писали, что они «по челобитию и по приговору всех чинов людей стали во единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузьме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хотеть безо всякие хитрости; и розряд и всякие приказы поставили на Неглинне и на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно…».

Пожарский и Трубецкой довольно быстро созвали учредительный Земский собор, первый бесспорно всесословный Земский собор с участием посадских и даже сельских обывателей. Казачество приняло видное участие в предвыборной агитации. Сперва оно выставило Воренка, сына Тушинского вора, «казачьего царя»¹⁰². Но затем победила кандидатура сына тушинского же патриарха Филарета (Феодора) Никитича Романова – Михаила. В то время, когда дворянство разбивало свои голоса между Мстиславским, Голицыным, Трубецким и другими кандидатами, примиряясь на Михаиле, казацкая громада громко и единогласно поддержала Михаила. В то время, когда шла борьба партии на соборе, какой-то галицкий дворянин подал записку за Романова. Раздались сердитые голоса: «кто принес такое писание, откуда…»

Тогда разыгралась сцена весьма показательная. Из рядов выборных вышел один из донских атаманов и, демонстративно подошедши к столу, положил на него «писание».

– Какое это писание ты подал, атаман? – спросил его князь Д.М. Пожарский.

– О природном царе Михаиле Феодоровиче, – отвечал атаман.

«Прочетше писание атаманское, – пишет летописец, – бысть у всех согласен и единомыслен совет…»

Конечно, не «писание» атаманское было убедительно, а казацкие сабли, стоявшие за атаманом. Дворянство, склонявшееся, отчасти, к мысли о Михаиле, поддержало его кандидатуру. Казаки бушевали, требуя избрание того, кто по отцу тесно и неразрывно связан был с революционной эпохой. 21 февраля 1613 г. вооруженными толпами они явились на Красную площадь, и Михаил был выкрикнут прежде, чем поставили вопрос, кого, мол, выбирать.

Участие казаков в соборе 1613 г. несомненно, на избирательном акте есть и подписи «за них» (по их неграмотству). Но также несомненно и то, что Войско Донское, как таковое, не принимало участия в избрании царя.

Отдельные донские атаманы и казаки приняли участие в «государевом обиранье», приняли присягу, ходили в Кострому упрашивать Михаила принять избрание¹⁰³. Но Войско не принимало участия ни в избрании царя, ни в присяге на верность¹⁰⁴.

Если сторонники народоправства и освобождения крестьян и не одержали победы в революции начала XVII в., то и дворянство, отстоявшее московский государственный и общественный порядок, не в силах было раздавить вольные казачьи демократии. Последние вышли из Смуты окрепнувшими и пережили период расцвета и славы.

Глава 9
Дон в эпоху вассалитета (1614–1671) и его международные отношения

Избрание Михаила при помощи казачества имело большое значение для установления хороших отношений между Московским государством и Донской колонией. Поляки прямо утверждали, что «Михаила выбрали не бояре, а взбунтованное казачество». Интересно, что, очищая север и центр Руси от воровского казачества, правительство Михаила сочло долгом сделать реверанс по адресу вольного и служилого казачества. Земский собор приговорил (сент. 1614 г.) «к атаманам и казакам, которые стоят в уездех и государеву землю пустошат», послать делегацию от собора, предложить тем атаманам и казакам, которые «хотят отобратися от воров, имен своих списки прислать к государю и идти на государеву службу», за которую царь «пожалует их денежным жалованием». Верных казаков собор призывал «на воров стоять за один и над ними промышлять для того, что они пуще и грубее литвы и немец, и «казаки» (то есть казаками) тех воров не называть, чтобы прямым атаманам, которые государю служат, тех воров казачьим именем безчестья не наносить»¹⁰⁵. Так что не было уже больше речи, нужны ли вообще казаки на Дону или нет.

Это не помешало тому же Михаилу Феодоровичу писать в 1617 г. «И мы вам Ахмет Салтанову величеству, про тех воров, про донских казаков, объявляем, что тут на Дону живут наших государств воры беглые люди и, казаки вольные, которые бегают из наших государств заворовав от татьбы и от разбою и от всяких смертных вин, боясь от нас смертные казни, и тут, на Дону живучи, воруют, сложася, ссылался с запорожскими черкасы; по повеленью недруга нашего польского короля, в смутное время с польскими и с литовскими людьми и с запорожскими черкасы наши великие Российские государства воевали и многия места запустошили и единоплеменную крестьянскую кровь розлили и многую смуту те воры, называючи воров свою братью государскими детьми, учинили…» Царь обещал: по окончании польской войны «мы на тех воров пошлем рать свою и с Дону их велим сбити…»¹⁰⁶.

Конечно, тут было много «словесности», необходимой для турок, но были и искренние ноты.

В 1613 г. уже начался отлив донцов, зашедших на Русь за время Смуты; тех, кто позадержался, и честью попросили. С Войском же Донским искали союза и Жигимонт (Сигизмунд) польский, и Москва. К первому после Смуты войсковому атаману, Смаге Чертенскому, были посланы послы от Жигимонта, что он «учинился на Московском государстве государем, и они б (донские казаки) служили ему так же, как и прежним московским государям…».

Со своей стороны, и Земский собор, продолжавший сотрудничать с молодым Михаилом в деле правления, и составлявший часть его Освященный (Духовный) собор посылали на Дон атаманам и казакам и «всему великому Войску»¹⁰⁷ грамоты, полные похвал донскому казачеству за его патриотическое участие в общенациональном деле. Напоминая донцам Ивана IV и Феодора к ним жалованье и их «прямую службу», собор просил казаков «потомуж» (также) «служить и прямити» и Михаилу и проводить до Азова царского посланника Солового Протасова. Собор звал казаков идти к Путивлю на поляков и тем «начальные службы свои и раденье к царю доказать…». «А за свою нынешнюю и прежнюю многую службу вы от всемогущего Бога милости, а от царя… великое жалованье, от всяких людей Московского государства и от окрестных государств честь и славу и похвалу будете иметь…»

На Хопре еще казаки в 1613 г. «воровали, прямили Маринке и сыну ея», но в нижних юртах посла встретили с честью, «стреляли из наряду и изо всего мелкого ружья», приняли жалованье и «обещалися» Михаилу «служити и прямити во всем, как прежним великим государям». Последняя оговорка имела большое значение. Казаки не присягали царю «по записи», как вся Россия, но обещались лишь служить в прежнем объеме. Протасов заверял Михаила: «и правда, государь, и раденье атаманов и казаков и всего войска к тебе единодушна, отнюдь безо всякого суетного позабывания».

Высокохарактерны для выяснений взаимоотношений Дона и России слова отписки, посланной Михаилу 5 ноября 1613 г. с Дону. Колония уже успокаивалась после Смуты; но еще не были в полном единстве с Войском все верховые казаки, и в грамотах поминались то семь главнейших «низовых атаманов», то три, то, наконец, два (Смага Чертенский и Епифан Родилов). «Государю царю и великому князю Михаилу Феодоровичу всея Руси холопи твои царские донские низовые атаманы, Смашка Степанов, да Епишка Родилов, да Митька Кабанов, да Семенец Уколов, да Дементейка Ерофеев, да Михалко Трубченин, да Иванко Нос, все атаманы и казаки и все войско от низу и до верху, о милости Божией и о твоем царском великом жалованье челом бьют. Прислал ты… своего посла к турскому царю… и свою царскую и милосердную и жаловальную грамоту, а в ней пишетца к нам твое царское жалованное слово…»

«И мы, холопи твои, грамоту вычет и речь по наказу выслушав от тебя, что ты… (с послом) наказал, и мы о Бозе радуемся и били есмя челом на твоей милости до лица земли, и приняли твое жалованье с великой радостью, и звоны звонили, и молебны пели, и милости у Бога просили о твоем государеве многолетнем здравии, из наряду и из мелкого ружья стреляли, и служити тебе, великому государю, ради вседушно, как есьми служили прежним царем и государем польскую службу с травы да с воды и кровь свою проливаем».

Затем шло сообщение, сколько и какого жалованья дошло до войска. «Да ты же, государь… пишешь в своей царской грамоте, чтобы мы тебе, государю, служили польскую службу: на крымской и на ногайской стороне по шляхам разъезжали и по перевозом лежали да и с азовскими людьми тюшманиться нам не велел, и всем мирным быти для своего царского и земского строенья… И мы… вседушно ради Божью волю и твою царскую творити во всем до исхода души своея, и осели есьми ныне по юртишкам для тебя, самодержавного государя, ни под Азов, ни на море уже не бывати, ни на перевозы, ни в походы не ходити. Православный царь государь, пожалуй нас, холопей своих, своим царским великим жалованьем денежным, и сукны, и селитрою, и свинцом, и запасом, чем мы нужны, чтобы мы холопи твои, служа с травы да с воды, наги и босы и голодны не были, а нас… теперь на Дону тысяча восемьсот и восемьдесят, и восемь человек…» Число это скоро же возросло во много раз.

По поводу выхода на службу против поляков донцы писали, что они «нынешнее лето пеши и безконны, а се зима предлежит…». Вообще же, замедлили они из-за проводов посла в Азов. После чего они «сели уже на всю зиму и на лето по своим юртам…». «А у нас, – продолжали они, – то и лучей зипун был, по вся дни под Азов да на море ходити, а ныне… перевозы не наши, коли со Азовым мирным быти, ты, государь, в том волен, а чтобы земское дело и твое Российское царство строилось, а покой и тишину Бог дал… а мы, холопи твои прироженные, много лет ожидали будущих благ, а на кроволитие есьми нигде не дерзнули, а на Волгу… многижда пишем и приказываем ко атаманом и казаком волжским и терским и яицким, чтобы они убоялись Бога и держалися правды, и безделья Маринкина и сына ее не слушали, и не воровали на Волге, а от твоей царской милости с нами неотступны были… А послали мы… к тебе, милостивому и милосердному царю и государю и великому князю Михаилу Феодоровичу всея Руси, бити челом о своей нужде от всего войска Донского, любя и верячи, донского атамана Игната Давыдова сына Бедрищева, да с ним казака…; а отпущен с Дону ноября в 5-ый день».

Мы нарочно сделали такую большую выписку, чтобы подвергнуть ее разбору. Здесь нужно добавить, что в ответ на эту отписку Михаил Феодорович послал на Дон дворянина Опухтина, который в кругу «спросил их от государя о здоровье» и передал им царскую похвальную грамоту и государево знамя. В 1613 г. Войску дана была грамота о снятии с Дона объявленной в 1600 г. блокады, о разрешении донским казакам свободного приезда с Дона в русские «украинные», то есть пограничные, города «к родимцом» с товаром и без товара. В сентябре 1614 г. сношения с донскими казаками были переданы из Разряда в Посольский приказ (учрежденный в 1601 г.). Таким образом, Россия признала Дон государством, а не общиною казачьей, и установила сношение с колонией через ведомство иностранных дел.

Но каким же образом казаки именовали себя «холопями», «вековыми (государевыми) холопями», «прироженными (царскими) холопями». Значит, Дон не был государством или государствоподобным образованием, а казаки были «рабами», подданными царя.

В тесном смысле холопами или «людьми» назывались в Москве, вообще, рабы: или пленные, или вошедшие в это звание по долговым обязательствам, или родившиеся от рабов; по отношению же к царю – подданные.

Но в обширном смысле холопами назывались все те, которые были обязаны какою-нибудь службою другому лицу. В этом смысле и бояре, и князья писались царскими холопами. В этом же смысле холопами царскими именовали себя и иностранцы, служившие на русской военной службе, и даже иностранные торговые гости¹⁰⁸. В этом, и только в этом смысле именовали себя холопами вольные казаки (по-французски: serviteurs, а не sujets и тем менее esclaves).

В этом убеждает нас также категорический отказ казаков (вплоть до 1671 г.) принять присягу на верность царю (так называемое крестное целование учинить), подписать «крестоцеловальную запись» по «чиновной книге» Московской. В мае месяце 1632 г. был прислан на Дон дворянин князь Иван Дашков для приведения казаков к присяге. Властный и крутой отец царя Михаила, патриарх Филарет, написал сам текст этой присяги и включил в него заявление, что казаки получат его, патриаршее прощение (в тогдашней своей вине перед Москвой), лишь в случае принесения присяги на верность¹⁰⁹. На это войсковою «отпискою» 26 мая 1632 г. казаки ответили, что грамотою, присланною с Дашковым, им «указано целовати крест по записи, а ко крестному целованию велено привести» их Дашкову, а затем казаков велено «взяти в смету, сколько нас будет…»¹¹⁰. «И крестнова, государи (царь и патриарх), целованья на Дону, как зачелся Дон казачьи головами, не повелось. При бывших государех старые отоманы казаки им непременно служивали не за крестным целованием…» Дальше шло перечисление казачьих служб России: «в которые время царь Иван стоял под Казанью и по ево государеву указу отоманы казаки выходили з Дону и с Волги, и Яика, и с Терка и отоман Сусар Федоров и многие отоманы казаки яму, государю, под Казанью служили не за крестным целованьям…» Перечисливши восьмидесятилетние службы России, казаки повторяли каждый раз, что тогда они не «за крестным за целованьем служили…». «Да не токма, государи, донских, и волотцких, и яицких, и терских выхаживали при бывших царех на украинные города… донецкие казаки, и тех бывшие государи ко кресту приводить нигде неуказали».

Далее следовала энергичная фраза: «а с нами, холопи вашими, тово крестнова целованья на Дону не обновитца, чево искони век не была…» Это был категорический отказ присягать, несмотря на то что обстоятельства были чрезвычайные: казаки убили перед тем царского посла Карамышева; посланные казаками в Москву атаманы Богдан Канинской и Тимофей Яковлев (Лебяжья Шея) присягнули царю. Но Войско отреклось от послов. Оно писало: «а креста, государи целовати мы челобитчиком своим не писали, то они… учинили, не помня старины, своими молодыми разумы, без нашево войскового совету и без приказу».

Вот – документ, являющийся для юриста необходимым и достаточным для определения государственно-правового положения Дона в XVII в.

«Мы, холопи ваши прироженные, служим ваши государские всякие полевые службы и ваших государевых послов, и посланников и воевод, по вашему указу, встречаем и примаям и провожаем не за крестным целованьям и при твоем царьском величестве тобе, государю царю, и отцу твоему… патриарху… многие твои государевы службы полявые против всякова государства недруга за вас, государей, служим без крестного целованья неизменно: ни к турскому, ни к крымскому, ни к литовскому, ни к иному которому царю и королю служить не ходим окроме вас, великих государей, всегда везде за вас… против всякова вашево государьскова недруга и не за крестным целованьем за ваше государьская имя стоим и умираем…» Казаки точно перечислили объем своей добровольной службы России, но подчеркивали, что делали это «не за крестным целованием», не под присягой¹¹¹.

Итак, казаки были слугами царю и России, но не рабами и не подданными. Они были гражданами родственной по происхождению, по вере, по языку, но самостоятельной свободной республики.

Но можно ли утверждать, что Дон был вполне независимым от Руси государством? Нет, зависимость от Руси была. Одни ученые определяют ее как «союз»¹¹², но относят союзные отношения к эпохе до 1549 г. Другие, как Платонов, говорят о «протекторате»¹¹³. Последняя формула наиболее простая и заманчивая по своей простоте.

Мы предлагаем определение «вассалитета» как формулу взаимоотношения Московского государства и Донской колонии («Войска Донского») и обосновываем его следующими соображениями: в отписке 5 ноября 1613 г. колония, сильно потрепанная событиями Смуты, сообщает, что казаки «осели по юртам», что Войско, как таковое, во время Смуты «много лет ожидало будущих благ» (субсидии со стороны метрополии), но «на кроворазлитие нигде не дерзнуло» во имя общенациональных интересов («ради царского и земского строенья»). Но война с Азовом и получаемая с него «для перемирья» определенная дань была одним из средств добывать нужные для колонии средства. Поэтому колония «била челом» царю о своей «нужде» и заявляла, что готова «служити польскую службу» Михаилу «как прежним государям». Царь послал Дону знамя, и это было первое знамя, принятое Войском от царей московских. Это была своего рода инвеститура. Передача сношений с донцами в Посольский приказ в том же 1614 г. обозначала признание их особым народом, а колонии – особым государством. Со своими подданными через Министерство иностранных дел, и только через него, не сносятся. Пожалование знамени было повторено в 1646 г. Алексеем Михайловичем и затем повторялось последующими государями. Только Войско связывало с этим пожалованием знамени, и в XVIII в., значение гораздо большее, нежели цари и Военная коллегия.

Вассал получал от сюзерена бенефиции или феод за службу. Если найдется грамота Ивана IV казакам на владение р. Доном, то и эту параллель с вассалитетом можно будет провести. Мы, однако, полагаем, что казаки завоевали сами свою землю, а не получили ее в дар за службу. Однако же служба их носила вассальный характер военной поддержки сюзерена. Правда, дани они не платили, наоборот, сами получали жалованье, что делает связь их положения с вассалитетом – слабее. В отличие от правителя-вассала, который утверждался или «признавался» сюзереном, донской атаман избирался Войском и не нуждался ни в чьем утверждении и признании. Так было до второй половины царствования Петра I. Равным образом до 1709 г. атаман, лично, никакой инвеституры от царя не получал (знамя давалось Войску). Знаком атаманского достоинства был жезл – «насека». Войско имело собственную печать («елень пронзен стрелою»). И только в 1705 г. царь Петр дал Войску свои клейноды (знамя, пернач, бунчук).

Формой сношений царя с Доном были царские грамоты, посылавшиеся через Посольский приказ с особыми посланниками, иногда с русскими послами в Турцию, ехавшими по Дону через Азов в Константинополь, иногда с гонцами. Войско Донское настолько привыкло к этому способу сношений, что требовало царской грамоты через Посольский приказ даже тогда, когда воеводы соседних русских городков обращались на Дон по уголовному делу¹¹⁴. В 1723 г., подчиненные уже ведомству Военной коллегии и получая от нее указы, донцы просили «полного царского указу» об отправке 1000 казаков на Дербент¹¹⁵. Во время восстания на Дону, в 1772 г., казаки заявляли об указе Военной коллегии, что на нем нет «ручки нашей государыни», то есть собственноручной подписи императрицы Екатерины II. То же было и при восстании 1792 г. по поводу повеления переселить часть казаков на Кубань. Даже в XIX в., в 1879 г., заявляя свое неудовольствие против земства, в той форме, как оно было введено в 1876 г., верховые казаки заявляли: «Не хотим мы земства, это наше начальство его выдумало, а царь про то не знает. Подай нам подлинную Ляксандрову руку, тогда мы поверим»¹¹⁶.

Правда, в эпоху ликвидации Смуты (в 1614 г.) обращались к донским казакам астраханские воеводы, призывая их «на ратную службу по государеву указу», и казаки им ответили. Но астраханский воевода именно имел право иностранных сношений¹¹⁷.

Еще одна характерная для вассала черта – это если не отрицание права международных сношений, то ограничения, и довольно сильные, в этой области. В течение XVI–XVII вв. цари неоднократно пытались ограничить право Войска Донского на международные сношения.

Внешние сношения Войско имело с Московским государством, с Азовом, который за дальностью от Константинополя вел своеобразную и довольно самостоятельную политику; с крымским ханом; с турецким султаном; с польским королем; с шахом персидским («кизылбашским»); с главами орд нагайских татар и калмыков, с казачьими войсками, то есть вольными республиканскими колониями Запорожья, Волги, Яика, Терека. Здесь не место излагать историю внешних сношений Дона, однако нельзя не заметить, что с Азовом, принадлежавшим туркам, казаки годами вели войну, в течение почти двух веков. В этом отношении политика казаков была совершенно самостоятельна, и обе стороны воевали до изнеможения, рискуя вовлечь в войну и Турцию, и Россию. Масса грамот была послана царями на Дон с увещаниями не вести войны с Азовом или ради того, чтобы послы могли проехать из Турции или в Турцию, или во имя общерусской политики.

Между тем полуторавековая борьба донцов с азовцами выработала своеобразные формы сношения. Казаки посылали для заключения мира в Азов двух казаков «мировщиков», взамен которых присылались два татарина от бея Азовского заложниками, или, как их звали, аманатами. Если присылали турки, то переговоры вел их переводчик, а у донцов войсковой толмач. Они «мерялись о перемирии и о окупех ясырских», то есть о выкупе военнопленных. Казаки обычно, в середине XVII в., «бирали на миру по 10 человек русково полону, и на станицы – золотые, и котлы большие, неводы и нити на илымы рыбные и соли по 3 кочтаря на станицу». «Золотых» уже в начале XVII в. платили азовцы по 1000 штук каждое перемирие. Договор утверждался обоюдной присягой: «лучшие» азовские люди «шертовали» перед казаком-татарином, а атаманы перед «греческим попом», которого турки присылали из Азова. Иногда азовцы вводили в «мирную грамоту» условие осведомлять взаимно друг друга о намерениях своих сюзеренов (Турции и России) и огорчались, что донцы не исполняли этого обещания.

Иногда азовцы отзывались, что «им ныне разорение, заплатить нечем, никаких судов с товары и с султанским жалованьем к ним не бывало… а будет-де за то (казаки) и розмирятца, и они с ними готовы…». Казаки, получив такое известие, «собирали круга с четыре и приговорили всем войском с ними розмиритца». Сторона, желавшая воевать, посылала «розмирную грамоту». Азовский Резен-паша еще в 1713 г. посылал казакам самостоятельно (помимо султана и царя) «розмирное письмо»¹¹⁸.

Грамоты Войску адресовались следующим образом: (войсковому атаману) «Ивану Каторжному от Мустафы князя и от Али-бея и от всех Озовских ратных людей челобитья», или еще: «грамота азовского паши Мустафы. Тебе, атаману, Ив. Каторжному, челобитье да всему Войску по челобитью ж…» «Лист» крымского Мурад-Гирей Хана к донским казакам имел заголовок: «Наше Мурат-Гирей Ханова Величества слово. В Исусове законе почтенному, честных христианских народов в Черкасском городке атаману и всем на Дону будучим многим казакам наше ханово письмо сие есть…» О после своем хан писал: «Сие наше достойное письмо написав, из великих огов наших послали одного человека агу». В частности, в 1682 г. хан грозил войною в случае нападения на Крым донских казаков, так называемых «зипунников», то есть тех, которые ходили за добычей, за зипунами. Хан звал этих зипунников «бешъбаши» и добавлял: «И что повоюем ваших городков, оттого у нас с Московским государством дружба не нарушитца».

В 1650 г. пришла грамота: «От Богдана Хмельницкого – гетмана Запорожского и ото всего войска великого Запорожского атаману и всему товариству Войска Донского доброго здоровья, яко братьи нашей, от Господа Бога верьно зичим» (желаем). Подпись гласила: «Всему Войску Донскому зичливые приятели Богдан Хмельницкий… рукою власною» (собственною)¹¹⁹.

Сами донские казаки обращались к другим войскам казачьим с такими грамотами: «Великому и славному рыцарскому Волжскому, Терскому и Яицкому войску и всех рек пресловутых господам атаманам и казакам и всему великому войску». Надпись на донской грамоте 1614 г. гласила: «Великие Российские державы и Московские области оберегателям, волжским, терским и яицким атаманам и молодцам и всему великому войску»¹²⁰. Таким образом, казачество сознавало свое значение «сберегателей» России.

Интересно отметить, что Яицкое войско не стало (в 1614 г.) за Заруцкого; что же касается волжских казаков, то часть их приняла донские грамоты, а «казаки Калмаковы станицы Донские грамоты изодрали: нам-де донских казаков не слушивать…»¹²¹.

Царское правительство двояко относилось к факту сношений Войска с другими державами и народами. По отношению к одним оно не протестовало против сношения Войска с ними. Иногда даже оно само обращалось к Войску, прося его войти в сношение и действовать в общерусском интересе. Так, в 1613–1614 гг. Земский собор просил о посылке грамот от Войска на Волгу, Яик и Терек, а во второй половине XVII в. московское правительство неоднократно просило Дон о сношениях с калмыками. И в 1682 г. атаман Фрол Минаев по московской просьбе посылал «добрых знающих молодцов», «выборных посыльщиков», и «на Еик к Еицкому войску и на Терек к Терским казакам, и к Гребенским казакам». Связь донцов с яицкими казаками Фрол Минаев в 1690 г. объяснил так: «Яицкие-де казаки издавна Донскому Войску в послушании и обо всяких делах меж себя пересылку имеют и больших дел безо всякого их права у себя не вершат, а присылают к ним на Дон»¹²². Но не сношения Дона с его вольной колонией, Яицкой республикой, и даже с казачьими демократиями вообще волновали московское правительство.

По отношению к другим оно всегда было настроено отрицательно и пыталось запретить Войску сношения. Почти ежегодны были увещания царя, чтобы казаки с азовцами «в миру жили». Конфликты Москвы с Доном на этой почве были весьма серьезны и влекли иногда чрезвычайные последствия. Однако казаки сносились с азовцами и вели самостоятельную политику с Азовом до 1713 г. Постоянные морские экспедиции казаков к берегам Крыма, Анатолии, вплоть до предместий Константинополя, грозили, как и война казаков с Азовом, разрывом России с Крымом и Турцией. «Какими обычаи, – спрашивал 10 марта 1623 г. Михаил Феодорович казаков, – вы так, атаманы и казаки, без нашего указу учинили (напали на Трапезунд) и мешаете туркам воевать с польским королем, недругом и разорителем Российского государства»¹²³. Посылая посла с этой грамотою на Дон, царь давал ему тайную инструкцию разузнать, «нет ли к казакам присылки от Литовского (Польского) короля, и будет есть, и о чем, и сколь давно, и что о том казаки мыслят, в каковой мере вперед хотят быти с Литовским королем и с казаки запорожскими». В 1627 г. посылаются донцам упреки в союзе «с запорожскими черкасы, а сами ведаете, что запорожские черкасы служат польскому королю».

Но в 1637 г., из Азова, казаки сообщали царю, что (по царской грамоте о том) они писали запорожцам «от себя накрепко, чтоб они заодно с нами на твоих государевых недругов, на Крымских и Ногайских людей, стояли и помочь чинили твоему Московскому царству…». «И мы, государь, пошлем вскоре нарочно к Запорожскому Войску своих донских казаков»¹²⁴.

В 1662 г. было велено казакам ссылаться с гетманом Малороссийским Брюховецким о совместном «промысле» над Крымом¹²⁵. 18 июля 1672 г. предписано было снестись с запорожским кошевым атаманом о походе на Крым¹²⁶. В 1685 г. казакам пришлось оправдываться в обвинении со стороны Москвы в том, что они советовались с запорожцами о походе на помощь к польскому королю. «Писали к нам, – объясняли донцы, – они, Запорожцы, о своем совете и любви, чтоб река с рекою меж собою совет и любовь имели и о всяком деле ведомость чинили; и мы, сопротив того, им писали-ж, любовь и совет иметь с ними рады, а в прежние годы мы с ними списывались и совет имели и никогда с ними во вражде не бывали, и о воинских делах ведомости чинили; а ныне мы о совету Польского короля ничего к ним не писали, только писали о своем казачью совету, чтоб нам с ними во вражде не быть»¹²⁷.

Таким образом, Донская колония считала своим исконным правом сноситься с подобными ей вольными демократиями Юга и Юго-Востока и продолжала это делать и после присяги на верность (в 1671 г.). Ей казалось естественным, чтобы одна республика с другою («река с рекою») писали друг другу «о своем казачью совету».

Мы не будем перечислять сношений казаков с ногайцами, многих из которых они, путем дипломатических переговоров, привели к подданству России, сношении с калмыками, с которыми они иногда сносились по прямому указанию царя, иногда самовольно воевали и заключали союз для совместной борьбы с татарами.

Мало-помалу указания Москвы в области внешних сношений стали восприниматься казаками, которые не отрицали в принципе права метрополии направлять общую иностранную политику, но часто действовали совершенно самостоятельно.

С 1632 г. мы встречаем заявления казаков, что от таких-то внешних выступлений они воздержались, не имея указа царя. В 1632 г. они «без государева указа громить азовцев не смели». В 1639 г. нагайцы давали им «аманатов», но они не взяли «без государева указу». В 1640 г. приходил «от Кызылбаского шаха (Персидского) Сафея Сафеевича посол Маратках шах Мамедов», казаки «без указу» не посмели его принять. В 1642 г. казаки отослали к царю присланные им от султана «польские листы», «не наруша печатей». Не дали в 1649 г. казаки Хмельницкому людей против ляхов, «не имея указа»…

В 1650 г. на требование хана Крымского покориться ему казаки отослали эти «листы» к царю и писали: «И мы, бедные, и безпомощные и разоренные холопи твои государевы природные, а служим мы и радеем мы тебе, праведному и великому государю, одному и твое государское повеление во всем, исполняем безо всякие хитрости». В 1682 г. присланный султаном Капичей говорил войсковому атаману Фролу Минаеву, «чтобы учинить рубежи и жить безссорно». Атаман ответил, что «им без указу великого государя рубежей с ними чинить невозможно» и что казаки «о тех рубежах будут писать великому государю». В 1684 г. атаман писал, что азовцы нападают, «а мы без вашего, великих государей, указу управит-ца с басарманы не смеем». Хан Крымский обращался к казакам еще в 1718 г., но лист его, конечно, был отослан в Петербург¹²⁸.

Однако, наряду с систематическим признанием за царем преимущественного права внешних сношений, казаки вели, как мы видели, самостоятельную внешнюю политику с окрестными народами, заставляли трепетать своими морскими набегами берега Крыма, Анатолии, Румелии и даже Босфора. В 1630 г. им было предложено царем прекратить, наконец, набеги на Турцию и Крым и «итти на государева недруга на польского короля землю с турскими пашами с Муртузою да с Абазою вместе».

Казаки ответили решительным отказом: «мы, писали они, от Божией милости не отступники, а тебе, государь, не изменники и не лакомцы, служим тебе, государю, с травы, да с воды… и во всем себя в твою царскую милость отдаваем и истинную православную крестьянскую веру… помним и крепко держим… а николи, государь, во крестьянстве кроворазлития, как прежде сего, и так и ныне, не хотим и не желаем, и сами, мимо своей крестьянской веры и мимо твоего Российского государства в бусурманскую землю турским пашам на помощь, на литовскую землю идти не хотим».

Ссылаясь на вековую русскую историю и вековую свою службу России, казаки заявляли: «ни при которых бывших царех, мы, донские атаманы и казаки, Мурат-салтанам не служивали и через турскую землю не хаживали, а бывали на многих службах, при бывших государех, посыланы с Москвы с русскими людьми и с бояры и с воеводы, а ныне, государь, по тому жь мы того сердечно радеем и промышляем, чтоб твое великое московское государство… было в покое и в тишине, а нам бы… за тебя, государя, стоять и умирать безо всякие шатости по-прежнему».

Высокоразвитое религиозное и национальное чувство казачества воспротивилось ухищрением иностранной политики сюзерена, государя московского. Они не только воспротивились исполнению царского повеления, но и посол царя, пытавшийся угрозами заставить их повиноваться, был обезглавлен¹²⁹.

Право сношений Войска с окрестными народами просуществовало до 1703 г. Если мы сравним это донское неписаное право с правами Малороссии, то увидим, что преимущество было на стороне Дона. В статьях, постановленных в Москве боярами с посланцами гетмана Хмельницкого, на каком основании войску Запорожскому быть в подданстве Российском, 12 марта 1654 г., было указано «послов о добрых делех принимать и отпускать», сообщая немедленно в Москву о цели и результатах, а присланных с делом «противным царскому величеству» задерживать и без указа не отпускать. «А с турским салтаном и с польским королем, без указа царского величества, не ссылаться»¹³⁰. Таким образом, то, что московское правительство в течение целого века пыталось внушить Донской колонии, было введено, как правило, при самом соединении Малой России с Москвой.

Самостоятельное право объявления войны кому бы то ни было отнято еще у Богдана Хмельницкого самим текстом присяги на верность. В «статьях» Юрия Хмельницкого это запрещение было выражено с исчерпывающей точностью. Что касается приема послов, то право это было почти отнято уже у Юрия Хмельницкого. Ему дозволили принимать послов лишь от «господарей» Валахии и Молдавии, да и то лишь «о малых делех», по «великим же делам» отсылать их бумаги к царю (§ 7).

«Статьи» же гетмана Брюховецкого 1665 г. (§ 9), писанные в Москве, и Глуховские статьи гетмана Многогрешного 1669 г. (§ 12, 17) строго воспретили всякие сношения, каковы бы они ни были, с иностранными государствами¹³¹.

Изложенная нами вкратце история внешних сношений Войска, в связи с историей вопроса о присяге, убеждает нас в том, что Донская колония в XVII в. признавала зависимость от метрополии, несла вассальную службу, но власть метрополии была слишком незначительна и зиждилась более на доброй воле самой колонии, нежели на твердой правовой основе и на властных велениях сюзерена.

Глава 10
Дон и царская власть в 1614–1671 гг

Независимая политика Дона вызывала неоднократные жалобы, увещания, угрозы и репрессии со стороны метрополии. Так, в 1625 г. Михаил Феодорович жаловался, что казаки отказываются понять его союз с Турцией и Крымом, не хотят идти против Польши и «живут все самовольством», громят берега Турции и Крыма, упорствуют в поддержании своего союза с Запорожьем. «И то они делают воровством и государеву велению во всем противятся». Боярам повелено было, в разговоре с донскими послами, все это «выговорити им сердито».

«Писано вам во многих грамотах, и вы то наше царское повеление ставите ни во что… и то нам в великое подивление…» Царь напоминал казакам «прежнюю неволю» и свое к ним «милосердое жалованье»: «прежних ваших грубостей, которые есте учинили Московскому государству, мы ничего не попамятовали…» Царь напоминал казакам о всегдашнем торжественном приеме им лично казачьих послов, о субсидии Войску деньгами, воинскими припасами и хлебом, о дарованном казакам праве торговли с украинными городами и приезда их на Москву. Мы, писал царь, «вольность вам учинили, чего изначала ни при которых государех не бывало». Царь объяснял и причину такого отношения: «а то есмя все чинили, чтобы вы нашего повеления слушали» и не воевали с Турцией и Крымом. Но казаки «повеления николи не слушали»: «помочи» против Польши не дали; на Волге, Яике и Каспии шли грабежи.

Царь угрожал за дальнейшее ослушание репрессиями: «и нам за такие ваши грубости жаловати будет не за что и в городы ни в которые вас пускать и с запасы ни с какими из городов к вам ездить не велим». Чтобы усилить впечатление, царь приказал схватить атамана зимовой станицы Алексея Старово и 5 казаков и послать их в ссылку «для береженья», как говорилось в указе, и «корм им давать не от велика». По приезде посольства в Белоозеро «велено у них быть приставу и корму им не давать, ив двора никуда не спускать», и чтоб никто «письма к ним не привез и у них не взял». Тюремное заключение посольства длилось два года¹³². Это была обычная в то время форма международной репрессии на Востоке. Перерыв сношений был закончен примирением в 1627 г.

Однако уже в том же 1627 г. патриарх Филарет, истинный руководитель всей политики, именем царя снова угрожал казакам: «или того себе чаете, что мы, великий государь, не можем с вами управитца»¹³³. За дальнейшее непослушание угрожал царь «казнити смертию» казаков.

2 июля 1629 г. последовала новая грамота, что царь и патриарх на казаков «кручиноваты, какими обычаи вы так делаете не по нашему указу». Грамота угрожала казакам «от патриарха… быти в полном запрещенье» – угроза для верующих людей очень серьезная¹³⁴.

Наконец, гнев царя разразился. На Дон в 1630 г. послан был дворянин Иван Карамышев с грозным указом. С полным сознанием прав метрополии, грозности царского гнева против колонии, Карамышев приехал на Дон в Войско. «И, – описывали казаки царю, – приехав тот Иван Карамышев нас, холопей, хотел казнью смертною казнить, вешать и в воду сажать и кнутьями достальных бить, и мы, холопи, твоего государева указу и грамоты», на это у Ивана Карамышева «не поединожды спрашивали, и он ответил: «нет-де у меня государевой грамоты и ни наказу, ни какого твоего государева указу нам не сказал, а нас своим злохитрством и умышленьем без винной вины хотел казнить, вешать и в воду сажать и кнутьями бить и кожами резать, а сверх того, Иван Карамышев учаль с крымскими и с нагайскими людьми ссылатца, чтоб нас всех побить и до конца погубить и разорить и искоренить и городки наши без остатку пожечь, чтобы наше донских атаманов и казаков, на Дону и по заполью, везде имя казачье не именовалось…»

Такая попытка представителя метрополии уничтожить вольную колонию при помощи казней и разорения, при поддержке коренных и извечных врагов России и казачества, потрясла душу свободных граждан Дона до самой глубины и придала их словам, обращенным к царю, силу и мощь, и выразительность истинно библейские:

«И мало тот Карамышев, за грехи паши, попущением Божьим, а действом диаволим, того своего злоумысла не совершил было, но благий, всещедрый, человеколюбивый и в Троице славимый Бог наш неостави достояние своего до конца, и молитву и смирение раб своих услыша и к тебе, государю, правую нашу службу видев, прореченную пророком: «посещу жезлом беззаконие и ранами неправды их, милость же свою не отиму от них», и помиловал Бог нас грешных, объявил нам Христос то злоумышленье Ивана Карамышева, что он без твоего, государева, указу, умыслил всех нас на Дону, низовых и верховых, побить, и городки наши дожечь, и мы, холопи твои, видя его, Иваново, над собою злоухищренье от горести душ своих, за его великую неправду того Ивана Карамышева обезглавили».

Таков был ответ Донской республики на попытку беседовать с ее гражданами языком, обычным на Москве! Правда, казаки отговаривались, что если бы Карамышев предъявил царский указ, то ему они подчинились бы: «как противу солнца зреть нельзя, так противу тебя, великого государя, нам, холопем твоим, бесстрашным быть нельзя. Ты, государь, волен в головах наших, а без твоего указу Карамышеву нас всякой казнью казнить было не за что».

Казаки готовы были покинуть Дон и уйти искать новых земель. «И, писали они, будет, государь, мы тебе на Дону реке негодны и великому твоему, государеву, Российскому Московскому государству неприятны… тебе и всей земле ненадобны, и мы тебе, государю, не сопротивники: Дон реку от низу и до верху, и реки запольные все тебе, государю, до самых украинных городов Крымских и нагайским людем распространим, все очистим, с Дону с реки сойдем»¹³⁵.

Метрополия прервала всякие сношения с колонией. Послы казачьи, бывшие в Москве, атаман Наум Васильев и 70 человек казаков, посланных для охраны послов русских, приехавших из Константинополя, были «все по городам (вне Москвы) разсожаны и показнены, а иные перекованы, пометаны в заключение, помирали голодной смертью». Нужно было или идти войною на непокорную колонию, в южные степи, или же действительно приказать казакам, как они предлагали, очистить Дон с вершины до устья и фактически отдать его татарам, обнаживши всю южную окраину царства от мощного заслона, которым являлась Донская республика.

Если со стороны прямолинейных слуг самодержавия возникали планы стереть Донскую республику с лица земли даже при помощи врагов России, то и с Дона приходили вести, что республика ищет союзников против царских войск. После убийства Карамышева состоялся съезд всего Войска, шумели на атамана, «почему не побил и послов», ехавших из Константинополя обратно в Россию, «все равно мы уже заворовали, с Москвы хоть 100 000 пришлют, то мы не боимся, соберемся в один городок». Были посланы на Днепр послы в Запорожскую республику.

Тайные разведчики доносили в Москву, что в 1632 г. весною у казаков прошел слух, будто царь «указал послать на Дон посылку, чтоб нас, холопей его, всех з Дону сбити, и по Дону-де будет государевы городы ставить… У Донских-де казаков с Запорожскими Черкасы приговор ученен таков: как приходу откуды чаять каких людей многих, им взаимно помогать, а Дону-де, – заявляли казаки, – «нам без крови не покидывать»… Словом, был заключен оборонительный союз двух казачьих республик против Москвы, и готовились к вооруженной борьбе.

Однако, если Москва не могла решиться и не в силах была нанести Дону удар, если ей необходимо было содействие Дона в охране южной украины государства, то и Дону приходилось несладко от военной и экономической блокады с севера и с востока. «Донские и Яицкие казаки в нижних и верхних городках говорили: токо-де к нам на Дон нынеча на весне (1632) не будет государева жалованья и ево государева жалованнова слова, и мы-де пойдем з Дону в Запороги к Литовскому королю на службу, тогда-де от него к нам письмо будет»¹³⁶.

Обстоятельства и самое взаимное положение метрополии и колонии диктовали им заключение мира, и сношения возобновились. «Которые казаки, – писал царь, благодарный Дону за сообщение в 1632 г. о планах вечных врагов-крымцев, – были в нашей опале, и те все взяты к Москве, и наши государские очи видели, и у отца нашего… патриарха у блогословенья были, и нашим государским жалованьем пожалованы и посланы на нашу службу под Смоленск с бояры нашими воеводы»… О казни тех, кто убил посла, не было ни слова.

Однако колония не могла отказаться от самостоятельной политики. В 1637 г., когда турецкий посол Тома Кантакузен жил в Войске, ожидая проезда на север (в Москву), казаки решили вдруг покончить вековой спор с Азовом, заграждавшим им выход в море на главном протоке Донского устья. Созвавши съезд, казаки «меж собой учинили приговор, что однолично над азовскими людьми промышлять». Во время осады Азова турецкий посол пытался послать весть султану о необходимости помочь Азову. «И мы, – писали казаки, – видя его умышленье к тебе, государю, неправду… его посла, за то с его людьми пору били». 28 июня 1637 г. самовольная колония совершила самый блестящий подвиг: неприступный Азов был взят.

Мы знаем, что Смута почти на 100 лет остановила движение России к Черному морю. Только в 1769 г. Азов стал русским, много раз до того переходя из рук в руки. Трудно недооценить значение, которое имело овладение Азовом со стороны Донской колонии. Царь ограничился тем, что напомнил казакам о необходимости, даже во время войны, соблюдать неприкосновенность послов и просил о присылке к Москве оставшихся от Кантакузена документов: Дон нужен был России как заслон от татарской орды.

Взятие Азова повело к весьма интересной переписке Дона с Москвою, определяющей характер их взаимоотношений. Казаки писали царю: «взяли Азов, вам, государям, в отчину» (10 сентября 1640 г.). Им трудно было вести правильную защиту крепости, без достаточной артиллерии, без знания фортификации, без достаточного количества людей. «Бьем челом, – писали казаки, – тобе, праведному великому государю, городом Азовом со всем градским строеньям. А мы не горододержцы»…

И не только в этот момент, но и раньше, и позже называли казаки Дон – «вотчиной» царя, так, в 1654 г. они просили о жалованье «чтоб голодной смертью не помереть и разно б не разбрестись и твоей бы государевы вотчины, реки Дона, впусте не покинуть». Вотчина – наследственное имение на праве собственности; Московское государство построено было на основе вотчинного права великих князей московских. Казалось бы, в своей вотчине царь был полный господин. И, однако, атамана станицы, привезшей царю челобитье о принятии Азова, Михаила Татаринова, царь приказал спрашивать в Посольском приказе, чтобы «он сказал имянно, какой им государев указ о городе Азове надобен, и как тому городу вперед быть». По поводу подлинной «вотчины», то есть непререкаемой царской собственности, нечего было бы предлагать подобные вопросы. Москва отлично умела цепляться за слова, когда хотела округлить свои владения. Достаточно было в свое время послам Новгородской республики обмолвкою назвать великого князя Московского вместо «господина» «государем», как в этом найден был легальный предлог для присоединения Великого Новгорода к Москве. Оказалось, что Азов отдавался действительно в отчину: казаки просили о присылке туда царского воеводы с войсками, желая удалиться в свои Торты.

Таким образом, и слово «вотчина», как и слово «холопи», звучало не всегда одинаково на Дону и на Москве¹³⁷.

Вопрос о принятии от казаков Азова был поставлен на обсуждение специально созванного Земского собора 1642 г., который признал невозможным начинать войну из-за него с Турцией, и по царскому указу казаки покинули Азов. Однако на Земском соборе слышались голоса и за принятие Азова, но с тем, чтобы на помощь донцам были посланы вооруженные и снабженные за счет царя «ратные пешие вольные люди, опричь крепостных и кабальных людей…» «А сидети им, – предлагали Никита Беклемишев и Тим. Желябужский, – в Азове заодно с казаками под атаманским началом, а государевым воеводам в Азове быти нельзя, потому что они (казаки) – люди самовольные»¹³⁸.

Несомненно, оба члена Земского собора, предостерегавшие царя от посылки воевод на Дон, были правы, ибо воеводское управление пошло бы вразрез с республиканскими навыками и правами казачества. Царь Феодор, угрожая в 1593 г. «поставить город; на Раздорех», то есть в центре казачьей территории, знал, чем грозил. Позже, в 1674 г., казаки учинили то, что теперь зовут саботажем, в вопросе о постройке царской крепости на р. Миусе, то есть в сфере влияния, если не во владениях донских казаков. «И потому знатно, что то городовое на Миусе строение отговариваете вы, – писал царь, – не хотя в том нам, великому государю, послужити, и то вы учинили не делом»¹³⁹.

В постройке царских городов вблизи пределов Войска казаки видели угрозу своей независимости.

В 1632 г. они угрожали Царицыну – «пришод город зжечь и людей побить за то, что, – по словам воеводы, – им воровским казакам от царицынских служилых людей чинится теснота великая, везде-де их казаков, на переходех (к Волге) побивают, и в языцех емлют и приводят на Царицын. И Царицын им, воровским казакам стал пуще Азова»¹⁴⁰.

В истории отношения Дона к Москве, помимо челобитья казаков царю городом Азовом, был лишь один случай, когда Войско, истощенное «азовским сидением» и тяжкой борьбою после ухода из Азова, готово было просить не только о присылке вспомогательных царских войск на Дон, но и о постройке городов на Дону. Это было в 1648 г.¹⁴¹ Позднее же, в 1683 г., казаки возводили обвинение в подстрекательстве к нападениям на Волге на царицынского дворянина Ив. Бакунина. Последний оправдывался, что это месть казаков за то, что он «делал валовой чертеж от Царицына через степь по Дону, до Паншина городка, где пристойно быть в котором месте каким крепостям». Правительство повелело поэтому Бакунина «ни для каких дел на Дон не посылать, чтоб ему, Ивану, от казаков убиту не быть»¹⁴². Стало быть, и казаки, и правительство отлично понимали значение царских крепостей на казачьей территории.

Спрашивается, какие правительственные лица, помимо казачьих выборных властей, могли пребывать и действовать на территории Донской республики. Это были царские послы, ехавшие в Турцию и обратно, и специальные посланцы на Дон, к казакам, с грамотами и государевой казной¹⁴³. Обыкновенно это бывали дворяне. Посла встречали в верховых городках и провожали вниз от городка к городку. Церемониал приема был установлен обычаем и повторялся в наказах послу из Посольского приказа.

Вот образец наказа 1682 г. (3 мая): «А как он, Егорей, учнет приезжать близко Дону Черкасского городка, и ему послать от себя из вожей или из провожатых нарочитого человека, кого пригоже, в Черкасской, велеть атаманом и казаком про себя сказать, что он прислан к ним великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича всея Великие и Малыя и Белыя России, самодержца с грамотою, и чтоб о том у них в войску ведали. Да как он, Егорей, на Дон в Черкасской приедет, а двор ему, где стоять дадут, и ему приказать к атаману и казакам в войско, чтобы они собирались в круг все к церкви Божии, и вел. государя грамоту у него приняли и выслушали».

«Да, как атаманы и казаки в круг соберутся, и ему при всех говорить: атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское. Великий государь царь (полный титул) велел вас, атаманов и казаков и все Войско Донское спросить о здоровье».

«И, изговоря речь, подать им грамоту… Да как атаманы и казаки великого государя грамоту у него, Егорья, примут и в кругу, вычтут и выслушают, и Егорью говорить: атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское. Великий государь царь (и проч.) велел вам говорить»¹⁴⁴. Далее шла деловая часть речи.

Со стороны казаков выработался также свой обряд встречи царских послов: «встречали всем войском, конные и судовые и пешие люди, и из наряду (из орудии) и из ручного ружья стреляли… и послов принимали честно, и за царское многолетнее здоровие молебны пели со звоном и после молебнов послы грамоту в кругу отдали и царское жалованное слово против царской грамоты казакам говорили, и казаки тое царскую грамоту у послов принимали честно и в кругу чли… И, – писалось обычно, – казаки царское жалованье, деньги и сукна у послов царских приняли с великою радостью»¹⁴⁵.

Послам на Дон давался наказ, в котором обычно были секретные статьи о тайной разведке на Дону. С тою же целью воеводы украинных городов посылали людей на Дон. Казаки знали или догадывались об этом. Так, в 1638 г. поместного атамана Ив. Арефьева и Ст. Пареново, посланных с Воронежа воеводою, казаки в верхних станицах спрашивали, «для какова дела послан и дана ль к ним отписка и ему, Степану, наказная память. И ему, Степану, сказать было нечево, потому что отписки и наказные памяти ему дано не было. И за то-де называли ево лазутчиком, и хотели ево убить»¹⁴⁶. В 1641 г. волуйскому воеводе был наказ послать на Дон станичников, «и они б проведали тайно, што у них делаетца… и сколько человек их». В 1646 г. Ждану Кондыреву наказывали «рассмотреть подлинно тайно в городкех, в которых ныне живут на Дону атаманы и казаки, сколь велики те места и каковы крепости поделаны». В 1683 г. казаки «в кругу имали Ельчанина Евсея Бехтеева и говорили ему: что он за дворянин. Есть ли у него великого государя указ, с чем он к ним приехал»… И, когда Бехтеев «в речах разошелся», хотели его «в воду посадить». Что касается Разина, то он, появившись в 1670 г. на войсковом круге со своими сторонниками, допрашивал Герасима Овдокимова, приехавшего с царской грамотой на Дон: «от кого он приехал, от великого государя или от бояр». Затем назвал его «лазутчиком» и, бив до полусмерти, посадил в воду¹⁴⁷.

С.М. Соловьев отмечает «всегдашнюю идею Москвы – ставить воевод»¹⁴⁸. Но на Дон Москва после 1592 г. и не помышляла послать воевод. Еще в 1638 г. атаман Мих. Татаринов на вопрос в Посольском приказе ответил: «А в помочь-де себе о воеводе и о ратных людех с ним от Войска государю бити челом не наказано, и чево-де с ними не приказано, и тово-де они и делать не смеют…»¹⁴⁹

Однако в 1645 г. Войску пришлось очень плохо, и на помощь ему были посланы: из Астрахани князь Семен Пожарский с войском, а из Воронежа дворянин Ждан Кондырев с 3000 чел., набранных им «вольных охочих людей», и Петр Красников с 1050 человек таких же «новоприборных вольных казаков». В 1648 г. был прислан дворянин Андрей Лазарев, с ним 1 «маер», 4 капитана, 5 «порутчиков» и 1000 солдат. И казакам и военачальникам повелевалось обоюдно быть «в совете», служить «без всякого розвратья»¹⁵⁰. Таким образом, начальники вспомогательных войск на Дону обязаны были предпринимать все шаги «по совету» с казаками. В 1660 г. были присланы на Дон на помощь с Воронежа воеводы Семен и Иван Хитрово с войском. 4 июля 1661 г. казаки жаловались, что Иван Хитрово называл их изменниками и «с ними, атаманы и казаки, ни о каких государевых делех не советует и им с ним на великого государя службе быти нельзя…». Царь обещал «сыскать» о том, а Хитрово было написано «иметь совет» с казаками¹⁵¹. Таким образом, о воеводском управлении на Дону, о вмешательстве во внутренние дела Дона не было и речи.

Появление, хотя и временное, вспомогательных царских отрядов на Дону не могло очень нравиться казакам. В 1661 г. они жаловались: «как стала на Дону война быть, такого утесненья нам никогда не бывало – для промыслов ходить некуда и многие без промыслов с Дону от нас разбредутся»¹⁵².

Сравнивая, опять-таки, положение Малой России после 1654 г. и Дона в период 1614–1721 гг. и даже позже, до самого XIX в., мы видим, что все преимущества были на стороне Дона. В самом деле, статья I Статей Хмельницкого (12 марта 1654 г.) устанавливала, «чтоб в городех (Малой России) урядники были из их людей обираны… для того, что Царского б Величества воевода, приехав, учал права их ломать и уставы какие чинить, и чтоб им было в великую досаду; а как тутошние их люди где будут старшие то они против прав своих учнут исправляться»¹⁵³. Царь согласился, оставивши право контроля над местной выборной администрацией в финансовом отношении за приезжими из Москвы чиновниками. О воеводах не было и речи, но вскоре же они были поставлены в Киеве и Чернигове, затем в Нежине, Переславле, Остере. В статьях Многогрешного (1669) было оговорено, что воеводы – лишь начальники московских гарнизонов и не имеют права вмешиваться в их (жителей) права, и вольности, и суды, и всякие дела¹⁵⁴.

Что касается Дона, то не только до 1671 г., но и после 1721 г. и после 1775 г. не было и речи ни о гарнизоне царских войск на Дону, ни о назначении туда чиновников для управления. Все дела вершились местными людьми. Однако, как только Дон позвал метрополию на помощь, так тотчас почувствовал неудобства этого положения.

Роковое для казачьей независимости царствование царя Алексея Михайловича, уже в начале его, ознаменовалось некоторыми выступлениями московского правительства против республиканского правления на Дону. Так, по наказу из Москвы, дворянин Ждан Кондырев, приведший на помощь Дону, в общем, 4000 человек вспомогательного войска, не пожелал идти на круг и звал атаманов и казаков к себе на стан. Войсковые есаулы от круга вторично звали Кондырева на круг. «А Войску-де Донскому к вам, – заявили есаулы, – в стан не хаживать, и напредь-де сего того не бывало, что атаманам и всему Донскому Войску к вам, к стану, ходить и то-де вы затеваете собою… и в государевой-де грамоте того к Войску не писано…»

Так пересылались с 26 по 30 мая (1646) включительно. Ждан Кондырев «против» (то есть согласно) «государева указа стоял накрепко и посылал к казакам многижда»… Наконец, 30 мая сослался на указ и требовал, чтобы «казаки не упрямились». Войсковой есаул Захар Дементеев и два казака из круга заявили: «и вы упрямитесь, и затеваете собою, и государевым делом не радеете, и в круг нейдете, и тем Войско безчестите. А у нас тово в Войску николи не повелось, что ходить Войску к вам на стан; а мы-де для вас круги збиваем, и затем-де у нас государева служба стала, что вы в круг нейдете и государевы казны не отдаете. А у нас-де, как и зачалось Донское Войско, такового образца не бывало, что Донскому Войску на стан ходить или иные какие статьи переменять. И о том-де у нас в кругу приговор, как истари было, так и ныне будет. И велели вам от Войска говорить, будет вы к нам в круг не пойдете, и впредь к вам о том от Войска пересылки никакие не будет, и государевы казны и запасов не примем»… Казаки требовали, чтобы посол писал государю об указе, и сами обещали писать.

Ждан Кондырев устроил компромисс. Пригласил казаков к часовне на молебен, а сам, вышедши к ним, сказал казакам то, что должен был говорить в круге¹⁵⁵.

Это было первое выступление Москвы против республиканской колонии, попытка умалить достоинство державного круга Донской республики.

Второй раз дала почувствовать казакам Москва, что обращение их к ней за помощью грозит колонии умалением ее политических прав, – в 1646 г. посланец Андрей Лазарев тоже заявил, чтобы казаки шли на стан, а ему идти на круг «непригоже». И казаки «учинились непослушны против государева повеления, к нему в талер милостивых слов слушать не пошли, государева жалованья и казны тут у него не приняли»… Семеро «крепостных людишек» Лазарева сбежали к казакам, а он вздумал, находясь в стране «казачьево присуду», послать за ними на розыски офицеров иностранцев из своего отряда. «И им, иноземцем, за то в кругу многие были позорные лаи. А меня, – жаловался Лазарев царю, – холопа твоего, сверх разоренья моего, хотели убить в кругу до смерти без вины моей, что Ив. Карамышева: прислали по меня в тот день и с кругу есаулов звать к себе в круг, чтоб я пришел в круг к ним сам говорить об людех своих».

Казаки были правы, охраняя свою юрисдикцию от невежественного вмешательства московского приказного. Именно в кругу и надо было принести жалобу. Но Лазарев этого не хотел понять. «И, – писал он, – я, боясь твоего государева страху и за своею болезнью, к ним в круг не пошел и есаулам их в том отказал, что в круг к ним нейду о разоренье своем и о людех. Будет они не сыщут, буду милости просить у тебя, а не у них».

Это было явным покушением на верховные суверенные права Войска. «И они (казаки) тово-ж часу в круге закричали все, что за те слова мои любо меня убить; а и саблю войсковую, чем было меня казнить, выдали, а по меня прислали ис круга», двух посланцев, «а с ними многих казаков, и велели меня за ноги приволочь до кругу… И твои государевы люди, салдаты, видя их безстрашное суровство, за твое государьское имя стали, меня волочить за ноги в круг не дали. И хотели с казаками битца смертным боем. Видя казаки их твердое стояние, убивство мое уж с тех мест оставили и в круги свои уж с тех мест звать не почали, и беглых людей моих от себя из Черкасска в верхние городки товож дни выслали».

Лазареву было приказано из Москвы солдат его оставить на Дону, предложивши им поступить в донские казаки. После молебна по этому случаю царского посла «в воротех есаулы их и казак Василии Зевака с «товарищи» взяли «к себе в круг неволею»… «А, – писал Лазарев царю, – сказали, что за мною твое государево великое государственное дело и войсковое. И привели меня в круг, что пленнова, и в кругу мне атаман их войсковой Наум Васильев почел говорить речь, что я на них к тебе государю писал их первое в приезде непослушание, и за то-де твое письмо атаману нашему станишному на Москве выговоры были большие; а кто-де у нас на Дону от государя не бывал, честнее тебя, и те-де на нас государю тово не писывали, и в круг к нам все хаживали. Да ты ж де писал на нас государю многижда, утаясь от нас, многия затейные слова»… Однако Павел Чесночихин, на которого сослался атаман, ссылки не подтвердив, и на атамана Наума Васильева казаки «сиятельством крикнули» и освободили посла¹⁵⁶.

Москва и в дальнейшем пыталась поддержать политику умаления прав круга, но есть ряд известий, что последующие досланцы ходили на круг¹⁵⁷. Взять хотя бы, к примеру, известный уже нам наказ 1682 г. Таким образом, подорвавши силы на геройском подвиге взятия Азова и пятилетнего им владения, донские казаки должны были почувствовать, что с их державным народным собранием начинают поговаривать на московском языке.

Глава 11
Дон и Московское государство. 1614–1671 гг

После революционной эпохи, когда казаки вмешались в жизнь метрополии, после учредительного Земского собора, в котором приняли участие случайные и отдельные донские казаки, граждане вольной колонии не имеют отношения ко внутренней жизни метрополии. Некоторые историки¹⁵⁸ ошибочно полагают, что земля донских казаков, как одна из русских земель, принимала участие в Земских соборах через своих выборных. Но мы находим указание на участие в соборе именно донских, а не служилых поместных казаков, лишь однажды. А именно, в составе собора 12 октября 1621 г., после «голов и сотников, и детей боярских всех городов, и гостей, и торговых людей», помянуты «донские атаманы и казаки», и после них идут «и всяких чинов люди Московского государства»¹⁵⁹.

На первый взгляд это точное упоминание (донские) может заставить думать, что это были выборные, по уполномочию или выбору Войска, депутаты от Дона во всероссийском представительном собрании. Более близкое знакомство со способом составления соборов в XVII в., а также с текстом документа, опровергает это предположение. Известно, что в экстренных случаях, собирая собор, звали на него не выборных с мест, а просто наличных, в Москве пребывающих, служилых людей из известного города. А собор 1621 г. решал весьма экстренный вопрос о неминуемом разрыве и войне с Польшей. На войну вызвали бы и донских казаков. Естественно было позвать, как экспертов, сведущих людей и донских казаков. На Москве могла находиться Донская «станица» (посольство). Ее могли и позвать «для совету» и за справкой.

Но дело решается гораздо проще. В решениях собора имеется постановление: поручить «разбирати», то есть привести в состояние военной готовности, войска – воеводам. В частности, в Путивле стольнику кн. Туренину и воеводе Собакину поручено было разобрать боярских детей в ряде «северских и польских городов», в том числе и «донских атаманов и казаков, которые живут в Путивле и в Рыльске»¹⁶⁰. Мы знаем уже (см. гл. III), что это были две станицы донских казаков, призванные на службу после возобновления разоренных во время Смуты Путивля и Рыльска. Это были служилые, жилые, а не «вольные донские» казаки. От них-то и были депутаты на соборе. Войско же Донское не принимало никакого участия в Земских соборах, ни как община донских казаков, ни как государственная организация.

Самостоятельный во всех своих внутренних делах Дон руководился в своей жизни так называемым «войсковым правом». Это был комплекс положений, касавшихся государственного, административного, уголовного и гражданского права. «Войсковое право» было обычным правом, никем не собранным, никем не написанным. Десятилетие за десятилетием накоплялись эти нормы, касавшиеся круга, атамана, сношений с Москвой и другими народами, касавшиеся внутреннего распорядка, суда и наказания. Московское право не распространялось на казаков. Первый свод российских законов, упоминавший о казаках, был – Уложение царя Алексея Михайловича 1649 г. Там мы находим наказание для казаков, «збежавших» со службы, размер «окупа» за пленного казака (25 р.), определение наказания казаку за обесчещение бояр и других привилегированных лиц словом (кнут и две недели тюрьмы), запрещение казакам продавать свои вотчинные земли, размер «печатной пошлины» с грамот казакам и т. д.¹⁶¹ Но все это относится к казакам «кормовым», «поместным», «городовым», а не к вольным донским казакам. Московское правительство считало донских казаков подлежащими суду и наказанию только Войска по «их войсковому праву». В 1625 г. Михаил Феодорович ссылался на существовавший в Войске Донском, в начале XVI в., «крепкой заказ, хто куды пойдет без ведома войскового, и тех кажнивали смертью». Царь просил Войско казакам, ходившим (для разбоя) на Волгу и на Яик, «и впредь чинить наказание по своему суду, как у вас на Дону повелось»¹⁶². В 1671 г. царь Алексей Михайлович просил Войско «пущим заводчиком (бунта) учинить указ по войсковому праву»¹⁶³. 8 октября 1673 г. царь писал: «послать вам, атаманам и казакам вверх по Дону, в городки к казакам листы свои с жестоким своим казацким правом, чтобы они беглых ратных людей к себе не принимали»¹⁶⁴. В 1683 г. предлагается Войску – казакам, погромившим «юртовых» (мирных) татар, – «велети учинить наказание по своим войсковым правом»¹⁶⁵. 17 августа 1700 г. воспрещается чинить посланным для осмотра казачьих лесов царским чиновникам «противности и запрещение» под «жестоким своим войсковым приговором»¹⁶⁶.

И в XVIII в., когда Дон был уже Российской автономной провинцией, право казаков быть судимыми исключительно в Войске, на Дону, продолжало признаваться на Москве. Появились в грамотах, адресованных на Дон, выражения: «по обыкности», «по казацкому обыкновению» (1715), «по казачьему артикулу» (1764), но сохранилось и выражение: «по их войсковому праву»¹⁶⁷.

Наказания по «войсковому праву» отличались крайней жестокостью: за большинство преступных деяний полагалась смертная казнь от руки самих казаков. Но в Войске не было палачей, и в 1756 г. Войско заявляло петербургскому правительству: «никогда и никого Войска Донского казаков кат (палач) не бьет, а наказываются насеками и плетьми самими же казаками»¹⁶⁸.

В XVI–XVII вв. Войско Донское считало подлежащими своей юрисдикции всех находившихся на его территории и, фактически, притязало даже судить и послов (убийство русского посла Карамышева, турецкого посла Кантакузена, расправа с Лазаревым). В 1641 г. казаки казнили стрельца из вспомогательной рати Пожарского, зная, что он стрелец, то есть подлежит суду воеводы. Казнили его потому, что «кража у них не повелась и спуску за то не бывает»¹⁶⁹.

Однако общим правилом эпохи была подсудность людей тому сословию, к которому они принадлежали по рождению или положению. В виде общего правила были на Дону неприкосновенны послы; ратные люди вспомогательных армий подлежали суду своих воевод. На отсылке так называемых «русских», то есть неказаков, для суда в российские города стало настаивать русское правительство в XVIII в. В XVI–XVII вв. донцы судили своим судом и приезжих на Дон русских людей.

Зато, по отношению к казакам, было установлено твердое правило неподсудности их московскому суду. Современник (Котошихин) пишет: донские казаки, «будучи на Москве или в полках кто что сворует, царского наказания и казней не бывает, а чинят они меж собой сами же. А кого случится им казнить за воровство или иные дела, а не за крепкую службу, и тех людей, посадя на площади или на поле, из луков или из пищалей разстреливают сами»¹⁷⁰.

И действительно, до 1671 г. казаки на Москве пользуются полной неприкосновенностью. Московское правительство очень льготно относится к проступкам казаков, хотя некоторые из них были довольно серьезны. Только в двух случаях правительство арестовало казаков и наказало их. В 1641 г. войсковой дьяк Феодор Порошин приехал в Москву в зимовой станице, есаулом при атамане Науме Васильеве, который, до отправления в Москву во главе посольства, был войсковым атаманом. Порошин уверил правительство, что Васильев приехал в качестве войскового атамана, а он – войскового есаула. Эта ложь была открыта, и царь за обман повелел послать Порошина в Сибирь¹⁷¹. Другой, казак Зайка, был наказан как изменник, бегавший из Дону в Азов, снова на Дон, и снова в Азов¹⁷².

Дела по жалобам и искам самих казаков к московским людям производились в Посольском приказе. При осложнении отношений, при увеличении сношений, казаки стали обращаться к воеводам украинных городов. В 80-х гг. XVII в. часто случалось, что воеводам били челом на служилых людей, на помещиков, казаки – их же бывшие крепостные, бежавшие незадолго перед тем на Дон и ставшие, таким образом, свободными. Стоит прочитать челобитную царю от «Тонбовских служилых людей» (1685), чтобы понять, в какую ярость приводило помещиков это обстоятельство: вчерашний раб, ставший путем побега свободным, требовал суда на бывшего господина и получал его. В гибели донской независимости настойчивые домогательства поместного класса, особенно украинных земель московских, сыграли немалую роль¹⁷³.

В 1645 г. на Воронеже жили, в ожидании навигации по Дону, казаки и вели себя своевольно, и воевода Бутурлин беспомощно писал царю: «у меня такова твоего государева указа нет, что их (казаков) от всякого дурна унимать и беглых боярских холопей у них вынимать»¹⁷⁴.

В 1646 г. на Воронеже был сбор вольных охочих людей, которых за счет царя посылали на помощь Дону. Отовсюду бежали холопы и крепостные и, выдавая себя за вольных, записывались на службу. Помещики, получая «погонные грамоты», ехали в Воронеж, но законная власть не могла оказать им содействие. Воевода писал: «Мы посылали для выимки (беглых) приставов. И вольные люди учали приставов бить и за ними гонять до съезжего двора со многими людьми. А с ними пришед к съезжему двору, Донской казак Ивашко, прозвище Агарыш, учаль кричать во все люди: вы-де посылаете к нам на выимку и хотите вольных людей выдавать, и вам-де на Дону указ таков же будет, что и Ивану Карамышеву». Воевода жаловался казачьему атаману Павлу Чесночихину. «И атаман и казаки нам сказали: хто-де к нам не придет и у нас-де выимки не бывает; а только-де нам людей выдавать, и нам-де и на Дону не бывать». Правительство, скрепя сердце, и в этом случае написало Войску: «и вы б казаку Ивашку Огарышеву за такие дурные ненадобные слова учинили наказанье, чтоб ему и иным на то смотря, впредь неповадно было так плутать и такие ненадобные воровские слова говорить»¹⁷⁵.

Члены посольств (зимовых станиц) пользовались безусловной неприкосновенностью, равно как их свита и багаж. Только после 1671 г. правительство московское стало производить, по политическим причинам, аресты и среди участников зимовых станиц, рассматривая их уже как своих подданных, а не как послов иноземного государства. Так, 6 февраля 1688 г. были арестованы атаман зимовой станицы Кирилл Матвеев Чюрносов и 4 казака из станицы по делу о расколе на Дону¹⁷⁶. В 1697 г. по делу заговора Цыклера на жизнь Петра I арестовали из состава зимовой станицы Лукьянова¹⁷⁷. После восстания Булавина Петр должен был на запрос воеводы, как быть, написать (11 марта 1709 г.) в Воронеж: «зимовой станицы казаков, которые с Василием Поздеевым, Рыковских, Скородумовой, Тютеревской (станиц), – как поедут с Москвы не удерживать». Только поэтому они были отпущены¹⁷⁸.

Потеря независимости Доном сказалась и на отношении к казачьим послам. В 1684 г. приходил в Москву со станицею от походного войска атаман Иван Размочеев, был пожалован (царем) и на обратном пути коротояцкий воевода Опухтин «убил его до смерти и переувечил станичников». Следствие затянулось, и Войско вынуждено было заявить: «и впредь, великие государи, от таких воевод и от их смертного убивства и озорничества и от задержания к вам, великим государем, с вашими государскими делами и с вестовыми отписки посылать к вам немощно». Боярская дума и цари ответили, что об Опухтине «сыскивало и сыск к Москве прислан», и обещали сообщить о результатах суда¹⁷⁹.

Прием станиц на Москве хорошо описывал Котошихин, сам служивший в Посольском приказе: «А как сник Москве приедут, и им честь бывает такова, как чужеземским нарочитым людем»… Котошихин объяснил и причину, почему Москва должна была терпеть независимость Дона: «а ежели бы им (казакам) воли своей не было, (то) и они б на Дону служить и послушны быть не учали. И только б не они, Донские казаки, – не укрепились бы и не были бы в подданстве давно за московским царем Казанское и Астраханское царствы, з городами и з землями во владений»¹⁸⁰.

Политическая необходимость и собственная слабость заставляли метрополию мириться с существованием республики вольных русских людей. Как только Московское государство достаточно окрепло, чтобы своими силами начать движение к Черному морю, естественной грани его с юга, как только был взят Азов царскими войсками, тотчас же изменилась политика Москвы по отношению к Дону. Но еще ранее того произошло роковое столкновение начал, которые развивались и крепли на Москве, с началами, на которых была построена Донская республика.

Социальные условия на Москве все более ухудшались. Уложение царя Алексея Михайловича закрепило и объединило все законы о прикреплении крестьян к земле. Это вызвало новый отлив на украины и за пределы царства. Мечтою всех, кто был угнетен на Руси, был «тихий, вольный Дон». На Дон ехали гонцы, торговцы, и оставались на Дону «воровским делом»¹⁸¹. В челобитной (26 мая 1646 г.) стольники, стряпчие и дворяне московские просили царя, чтобы «впредь беглые холопы и крестьяне и их дети своим воровским побегом Доном от нас холопи наши в холопстве, а крестьяне в крестьянстве не отбыли. И не вели, государь, тем нашим холопем в холопстве, а крестьянам в крестьянстве быть свободным, как станут выезжать с Дону к тебе, государю»¹⁸².

В этой челобитной заключалась просьба дворян об отмене векового права убежища, которое признавалось Москвою за Доном. До 1671 г. Москва не осмеливалась посягать на это право свободного Дона. При побеге людей на Дон давались помещикам «погонные грамоты»; по городам воеводам рассылались «заказные или заповедные грамоты»¹⁸³. Но отбирать беглых у донских казаков никто не осмеливался. Царь приказывал воеводам из Воронежа и Волуек (при выезде казаков из пределов царства) «лишних людей никого с ними не выпускать», то есть тех, кто не был обозначен в «проезжей грамоте»¹⁸⁴.

Вообще, Дон ревниво охранял свое право политического убежища. «С Дона выдачи нет» – было девизом Дона, о котором в 1917 г. напомнил казачеству погибший от руки большевиков товарищ донского атамана М.Л. Богаевский.

В XVI в., пока московское правительство не установило еще определенного взгляда на политическую организацию донского казачества, оно требовало иногда, хотя и тщетно, выдачи отдельных лиц с Дона. Так, в 1584 г. послу, ехавшему на Дон, предписывалось «трех-четырех казаков переимать и в Москву привезти, а 5–6 пущих заводчиков бити кнутьями на Дону». Дело шло о нападении на другого русского посла на пути его на Дон¹⁸⁵.

Требование 1629 г. было гораздо скромнее: «сыскать воров (ходивших на море для нападений на Крым) и прислать имена тех воров к государю, к Москве»¹⁸⁶.

Котошихин хорошо описал донское право убежища. Он писал о казаках: «и многие из них московских бояр и торговые люди и крестьяне… А быв на Дону хоть одну неделю или месяц, а случится им с чем-нибудь приехать к Москве и до них впредь дела не бывает никому, потому что Доном от всех бед освобождаются»¹⁸⁷. Воздух Дона делал людей свободными, это было незыблемым правилом XVII в. Действительно, обращения помещиков к правительству о возвращении в холопство беглого человека, приезжавшего уже в качестве казака с Дону в Москву, были тщетны¹⁸⁸. Максимум неудовольствия, которое выражало московское правительство, когда на Москву приезжали казаки, недавно лишь убежавшие из Московского государства, заключался в сообщении о том Войску. Так, в 1637 г. царь писал Донскому Войску: «А вы тех новых казаков прислали к нам к Москве вместе со старыми казаки, не ведая, что они пришли к вам бегом внове». Поэтому царь приказал казакам, на которых было челобитье на Москве, своего государева жалованья (за приезд в станице) не давать, а на Дон «велел отписать, чтоб они впредь таких новоприходцев новых казаков к Москве в станицах не присылали для ссоры»¹⁸⁹.

И позже, в 1683 г., на челобитной о выдаче беглого крестьянина, прибывшего в станице с казаками на Москву, было написано: «И против сего челобитья в государственном Посольском приказе выписать не из чего, потому что напред сего донских казаков, которые приезживали к великим государем с Дону в станице, никому не отдавано, и великих государей указу о беглецах, которые бегают на Дон с Москвы из городов от всяких чинов людей в приказе нет». На подобную же челобитную 1687 г. был ответ: «по сему челобитью отказано, для того, что николи Донские казаки челобитчиком не отдаваны»¹⁹⁰. Тщетны были заявления «Приказа холопья суда» и частных лиц! Ставший казаком не возвращался в рабство.

Не только с Дону, но даже находясь на царской территории, казаки не выдавали беглых, присоединившихся к ним¹⁹¹. В 1646 г. воронежский воевода доносил, что все «вольные люди», собиравшиеся на службу на Дон, «были надежны на Донского атамана, что их никому не выдают, и всем владеет атаман Чесночихин против (то есть согласно) своево Донского обычаю, мимо твоего государева указу». В том же году бывший войсковой атаман, Иван Каторжный, ездивший со станицей на Москву, возвращался на Дон. И воронежский воевода «при игуменах и попех, при головах и сотниках, при детях боярских, при стрелецких и казачьих пятидесятниках и при торговых людях в съезжей избе, говорил Ивану Каторжному о беглых людех и крестьянах». Каторжный, вряд ли с основанием, сослался на «изустный царский приказ: боярских беглых холопей выдавать не велено». Когда на слободу, где жили проездом казаки, стали приходить за беглыми, Каторжный «угрожал побивать их до смерти из пищалей». Через несколько дней воронежский воевода собрал такой же торжественный синклит, и приехавший с «погонной» царской грамотой дворянин Данило Мясной потребовал у Каторжного выдачи беглых. И, эпически повествует воевода, Каторжный, «ударя ево (Мясного) в душу, твой государев наказ, каков ему дан от тебя из Посольского приказа, у нево, Данилы, вырвал и заткнул к себе за голенище и хотел Данилу убить». А уезжая, Иван Каторжный «с товарищи» беглых людей не отдали, а говорили: «хотя-де приедет беглых людей вынимать сам воевода и мы-де ему отсечем ухи да пошлем к Москве»… А одного из «погонщиков» за беглыми атаман велел «бить ослопы»¹⁹².

Дон твердо держался своего права убежища, права не выдавать политических и религиозных беглецов и беглых рабов. 1671 г., роковой для донской вольности, был роковым в первую очередь для права убежища. Выдачей Разина на расправу в Москву, вместо того чтобы казнить его по своему войсковому праву, Дон сам нарушил свой завет.

Запорожский атаман Серко правильно предусматривал: «как одного выдадим, тогда всех нас Москва по одному разволочет»¹⁹³. Напрасны были потом, в 1670—1680-х гг., крики казаков на атамана, требовавшего подчиниться требованию Москвы о выдаче: «Повадился ты нас к Москве возить, будто азовских ясырей, будет с тебя и той удачи, что Разина отвез»¹⁹⁴. В 1688 г., когда возник вопрос о выдаче на Москву бывшего войскового атамана Самойла Лаврентьева, один из вождей партии сторонников независимости Дона, Чюрносов, заявил казаку, предлагавшему согласиться: «ты-де повадился к Москве русских языков возить… Я русского полону возить не хочу…»¹⁹⁵

Итак, в области суда и управления, как и в области законодательства, Дон был абсолютно самостоятелен. Своеобразной чертою обособленности Дона от Москвы в области церковного управления было самостоятельное решение Войском всех вопросов, касавшихся церквей, монастырей и духовенства, и выборность церковно- и священнослужителей. Религиозная связь колонии с метрополией духовно была одной из самых крепких; она поддерживалась, внешне, непрерывно, так как казачество получало из Москвы все предметы культа: священные книги, облачение, кресты, колокола и т. д. В отличие от русских провинций, подчиненных местным епископам, Войско Донское в церковном отношении состояло в ведении самого патриарха Московского и всея Руси. Но власть и заботы патриарха выражались лишь в посылке предметов церковного обихода, благословенных антиминсов и в посвящении в священники тех кандидатов, которых присылали с Дону. Все священники и причетники на Дону были выборные. Их посылали в Москву с рекомендацией, что такой-то «духовен и смирен и не упоен (не пьяница), а нам (казакам) он годен». Сношения с патриархом шли через Посольский приказ. Войсковой круг выбирал войсковых священников (главного городка), станичные круги – станичных. Круг разрешал постройку церквей и часовен, иногда даже «без благословения св. патриарха по старому антиминсу». В эпоху великого раскола русской церкви казаки в значительной массе своей оказались на стороне «старой веры», точнее, «старого обряда».

В эту именно эпоху Дон стал убежищем не только для политических беглецов, не только для тех, кого общественно-экономические отношения Московского государства заставляли покидать родину, но и для эмигрантов религиозных, для раскольников. В 1680-х гг. раскольничьи вожди на Дону проповедовали, что – «отпадшия веры (суть) Рим, Польша, Киев с товарищи, Греки, Москва; только-де осталася блогочестия малая ветвь на Дону; и от той ветви расцветет многое блогочестие»… Тогда же «умышляли» на Дону: «учинить на Дону особого патриарха или епископа»…

Подобное стремление было логическим выводом из положения церкви на Дону. Тесная связь клира с населением, выборность всех священно- и церковнослужителей, эта своеобразная самостоятельность церковного управления естественно увенчались бы созданием особой епархии или даже автокефалией донской церкви.

Автономистские стремления донского казачества в области духовного управления были весьма сильны. В XVIII в. Дон был подчинен в духовном отношении епископам воронежским, но прошло около полутора века, пока удалось подчинить донское духовенство непосредственному ведению епископа, изъявши его окончательно из-под власти войскового начальства. Весь XVIII в. наполнен довольно бесплодной борьбою епископов воронежских с войсковым начальством из-за власти над духовенством. Население же Дона, казачество, заявляло: «мы и вашего архиерея не боимся для того, что не у него в команде». Верхне-Чирской поп укорял присланного в монастырь, по назначению епископа, управителя: «Ты к нам в управители определен без нашего выбору; нам ты неугоден; делай по-нашему, что нам угодно, а не по-твоему. Нет, здесь – Дон, донщина»¹⁹⁶.

В отношении финансовом войско много лет сохраняло свою примитивную организацию простейшей первобытной общины, товарищества воинов-промышленников. Средства к жизни сперва добывались казаками лишь охотой и рыбной ловлей, затем прибавилось пчеловодство и скотоводство. Последнее имело серьезное значение, особенно коневодство. Значительна была торговля рыбой. Но, в сущности, пока не произошел переход казачества к земледелию, главным ресурсом казачества была добыча. Казачество «добывалось» на войне оружием, одеждою и пленными. Одежда – «зипуны» – была одним из главных элементов добычи, почему мотивом войны с окрестными народами было желание «зипуна добыть», а казаков, совершавших набеги, соседи, да и сами казаки, звали «зипунниками».

Военная добыча делилась между участниками похода поровну. Это называлось «дуван дуванить», некоторые урочища получили название «дуванной поляны», ибо там обычно останавливалось походное войско для дележа. Военная «добыча» или «здобычь» в XVII в., когда Войско стало «конным», по преимуществу стала пополняться лошадьми, а затем и скотом. Добыча считалась легальным способом военного обогащения еще в XVIII в., да – правду сказать – и позже. Суворов, руководивший казаками в 1783 г. при войне с нагайскими татарами, писал в своем ордере: «Всю добычу делить: половину на государя; казакам из остального – две трети; остальному (регулярному) войску одну треть»¹⁹⁷.

Отсутствие на Дону хлеба, одежды и воинских припасов создало потребность в том «жалованьи» царском, которое давалось Войску сперва за определенные отдельные услуги спорадически, а с 1614 г. – периодически. Жалованье – эта субсидия колонии со стороны метрополии – состояло из хлеба, пороха, свинца, серы, селитры, сукна. Позже прибавились деньги. Жалованье привозилось из Москвы зимовыми станицами в Воронеж, а оттуда, водою, в так называемых «бударах», в половодье, сплавлялось в главный городок Войска. Бударам, которые везли «на Низ» жалованье, устраивались по городкам торжественные встречи. Караван увеличивался новыми лодками, в которых ехали на майский круг представители от станиц за своею долею жалованья.

Получение жалованья несомненно создавало зависимость Дона от Москвы. Михаил Феодорович в 1623 г. напоминал казакам, что раньше жалованье посылалось лишь во время войны, а он стал делать это «мало не ежелеть, чего при прежних государех николи не бывало»¹⁹⁸.

В эпоху тяжкого экономического кризиса, пережитого Доном в последней четверти XVII в., жалованье явилось крупным подспорьем в жизни донского казачества. Однако оно же было и одним из самых сильных средств в руках московского правительства при борьбе его с донской независимостью. Тот, кто держал в руке кошелек, оказался сильнее.

В области торговой казаки пользовались правом беспошлинной торговли с Москвою. В сентябре 1615 г. по челобитью Войска ему была пожалована «царская жалованная грамота за царскою красною печатью». Царь писал в ней: «мы вас, атаманов и казаков, за ваши многия к нам службы, пожаловали, вам велели в наши украинные городы со всякими ваши товары, которые вы доставаете своею службою, и без товаров, к родимцам вашим ездить и с ними видитися повольно и торговати всякими товарами; и по городам к воеводам нашим и всяким приказным людем о том от нас писано, чтоб они вам и товарищам вашим в городы с товары и без товаров ездить велели повольно и насильства б никому не чинили и сильно ни у кого ничего не имали; а кто что возьмет товаров, и у тех с товаров пошлин имать есмя за вашу службу не велели»¹⁹⁹. По этой грамоте казаки приобрели право свободного приезда в украинные города Московского государства для свидания с родными, продажи «добычи» и товаров, и беспошлинного вывоза товаров на Дон. Впоследствии, по жалобам казаков на злоупотребления воевод, целовальников и приказных, цари много раз подтверждали Войску эти его права на приезда, «ко племяни», к «родимцам», а также на богомолье, и на беспошлинную продажу и покупку товаров²⁰⁰.

Помимо торговли казаков на Москве, они же возили товары и на Дон. Так, в 1641 г. войсковая отписка отмечала, что «сверху из государевых из украинных городов пришли в Азов торговые люди, их братья казаки, которые были по городом, с запасы, не многие будары»²⁰¹. Но все же, главным образом, снабжали Дон товарами московские торговые и посадские люди. Казаки неоднократно ходатайствовали перед московским правительством о беспрепятственном пропуске на Дон купцов с товарами²⁰². В руках Москвы торговля с Доном была способом политического воздействия на непокорный Дон. Закрывало свои границы для проезда на Дон и с Дона Московское государство и при Борисе Годунове, и при Михаиле Феодоровиче (1625–1627, 1630–1632), и при Алексее Михайловиче (в эпоху разинского восстания). Закрытием границ угрожало правительство неоднократно…²⁰³ Понятие экономической блокады было и тогда известно, и угроза блокадой оказывала свое воздействие на руководящие круги Донской республики. Сильную зависимость испытывал Дон от Москвы и вследствие отсутствия на Дону своей соли. Только с 1740-х гг. началась разработка Манычских озер, и то в течение 50 лет она была сопряжена с серьезной опасностью от задонских кочевников. В 1653 г. Войско жаловалось: «ныне в Войске солью оскудели, а с Руси ж нам торговые люди соли на продажу не привозят же²⁰⁴. Тогда же Войско жаловалось на царицынского воеводу «Олексея Львова», что он «дурует и делает не по указу для своей бездельной корысти. Донские казаки ездят на Царицын город молиться и для своих нужд соли купить, и воевода… казаков на Царицыне бьет и увечит напрасно и в тюрьму сажает для своей бездельной корысти, а соли купить не дает и продавати и возить на Дон запретил».

Таким образом, если казаки, охраняя свое право политического убежища, и позволяли себе своевольства, вроде того, что атаман, находясь еще на московской территории, ударил уполномоченного рабовладельцев, требовавшего выдачи беглых, «в душу», а царскую «погонную» грамоту вырвал и за голенище спрятал, то и воеводы украинных городов, целовальники и др. приказные позволяли себе насилия над казаками и нарушения их привилегий.

Войско всякий раз вступалось за казаков, причем обращения к царю носили иногда весьма ядовитый характер. Так, по поводу упомянутого царицынского воеводы Львова Войско писало: «и такова, государь, воеводы глупова, плута и лихова в той твоей государеве отчине на Царицыне николи прежде сего не бывало».

Для историка Дона небезынтересно отметить, что роковое для Дона столкновение его с Москвою в начале XVIII в. произошло не только на почве политической, из-за республиканского строя колонии и из-за права убежища, но и из-за экономической борьбы за обладание соляными промыслами в Бахмуте (Булавинское восстание).

Глава 12
Разиновщина и присяга 1671 г

29 августа 1671 г. произошло событие, с точки зрения юридической имеющее первостепенное значение. Войско Донское, неоднократно отвергавшее присягу царям московским, присягнуло царю Алексею Михайловичу по «крестоцеловальной записи». Дон вошел в состав государства Российского, а казаки стали подданными царя. Начался длинный период «освоения» колонии, продолжавшийся до XX в.

Событие это настолько важно, что на нем нельзя не остановиться и подробнее изложить причины, повлекшие его за собою. Причин было много, и внутренних, и внешних, и они тесно связаны между собою. Царствование Алексея Михайловича было эпохою укрепления самодержавно-крепостнического строя на Руси. Первый Романов, избранный Земским собором, связанный «записью» ограничительного характера или, по крайней мере, известными обещаниями, в течение всего своего царствования должен был опираться на представительный орган. И недаром в эту именно эпоху земского соборного правления расцвела государственная жизнь республиканской колонии. В царствование Алексея Михайловича Земский собор быстро сходит на нет. Параллельно с падением общенародного представительства идет процесс централизации на местах, процесс вымирания и искоренения местного самоуправления, замены его властью воевод. Раскол 1666–1667 гг. повел к жесточайшим религиозным гонениям. Преследовалось не разномыслие в деле веры: обрядовые различия были не столь велики. Но самая мысль о непослушании, неподчинении приводила в бешенство правящую группу. Церковь призвала на помощь государство, и последнее обрушилось с жесточайшими преследованиями на старообрядцев. Религиозные эмигранты хлынули широкой волною на «тихий вольный Дон», в сторону исконного политического убежища.

Но еще серьезнее было, по причинам и следствиям, нашествие на Дон масс пролетаризованного «бездомовного» крестьянства, бежавшего от закрепощения. Проникнутый глубокою ненавистью к московским государственным и общественным порядкам, темный и невежественный, голодный пролетариат находил себе место в рядах донского казачества. Оно принимало беглых в состав Войска, включало их в станицы, давало им право на долю в жалованье. Потеря людьми в войнах была чрезвычайно велика, и казачество охотно пополняло свои ряды беглецами из метрополии. Но поток людей, стремившихся на Дон, увеличивался несоразмерно ресурсам Дона.

К великорусской эмиграции на Дон прибавилась теперь и малороссийская. С 1667 г., после Андрусовского перемирия, разрезавшего Украину на две части, потянулись на Дон эмигранты из Украины. Постепенно назревал тяжкий экономический кризис: Дон не был уже в состоянии прокормить новых пришельцев.

Рыболовство продолжало кормить казаков, особенно в низовьях Дона. Не только московские люди ехали сюда за соленой и вяленой рыбой, но и чумаки с Украины начинали пробивать новые «шляхи» на Дон. Скотоводство, составлявшее²⁰⁵ в начале XIX в. преимущественное занятие донцов, уже сильно развилось в начале XVII в.²⁰⁶ «Новоприходцы» могли бы начать жить земледелием. Но именно в земледельческом труде казачество видело лишь средство к порабощению труда и личности человека. Еще в 1689 г. Атаман Фрол Минаев сообщал: «беглые… приходят к нам на Дон и на Хопер и на Медведицу непрестанно… и завели было всякую пашню и они (казаки) уведав то… во время Съезда всех казаков великих государей к годовому жалованью, послании по всем городкам войсковой свой приговор, чтоб никто и нигде хлеба не пахали и не сеяли, а если станут пахать, и тогда бить до смерти и грабить, и кто за такое ослушание кого убьет и ограбит, и на того суда не давать, а кто хочет пахать, и те б шли в прежние свои места, кто где жил»²⁰⁷.

Таким образом, «голытьбе» оставалось «добываться» на войне или составлять шайки «воровских» казаков и грабить, что можно и где можно. Можно было бы воевать с окрестными народами, но метрополия, истощенная войнами с Польшей и Швецией, не желала быть втянутой в войну с Турцией или Крымом и категорически запрещала нападение в этом направлении. «Голутвенные» казаки отправлялись в самовольные походы на Волгу грабить персидские и русские суда, на Северный Кавказ и на Каспийское море.

Войско боролось с «воровскими» казаками. В 1627 г. «воровство» на Волге было запрещено Войском под страхом смертной казни. При этом обнаружилось, что воров ссужали «зельем» и свинцом и покупали у них ясырь – атаманы и казаки верховых городков и торговые люди. Этих лиц, организаторов воровского казачества, на круге «били ослопьем и грабили»²⁰⁸. В 1628 г. группа воровских казаков в 600 человек «на Дону у Чиру» построила себе даже особый городок. О них сообщалось, что «с донскими-де казаками с нижними городки они не сезжаютца и ни в чем донских казаков не слушают»²⁰⁹. Этот городок был уничтожен, но в 1660 г. воровские казаки построили между Паншинским и Иловлинским городками свой воровской городок Рыгин, для уничтожения которого Войску пришлось пустить в ход войска всех трех родов оружия²¹⁰. Это были наиболее крупные предвестники того громадного движения, которое в 1667–1671 гг. охватило часть Дона и все Поволжье.

В 1667 г. доносили в Москву, что «во многие Донские города пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне с женами и детьми, и от того-де на Дону голод большой». В 1670 г. предвещали: «на весну (1670) без воровства, конечно, не будет, потому что на Дону людей стало гораздо много, а кормитца им нечим, никаких добычь не стало»²¹¹. Впоследствии старица, посланная Стенькою Разиным к царю, объяснила, что «на Дону им у чала быть скудость большая, на Черное море проходить им не мочно, учинены от турских людей крепости», а потому пошли они без ведома войскового атамана на Волгу, а затем на Каспийское море²¹².

Мы не имеем возможности, даже вкратце, пересказывать фактическую сторону грандиозного восстания, которое было поднято в Юго-Восточной России «голутвенным» казачеством. Не находя себе выхода на Черное море, остановленное в движении (по Каспию) на берега Персии, «голутвенное» казачество обрушилось внутрь государства и потрясло его до основания. Движение это было колоссально. Оно было явлением более всероссийским, нежели донским. Наша задача выяснить в нем специально донские элементы.

Восстание Разина показало явно, что единая прежде масса донского казачества подверглась расслоению, точнее сказать, что на Дону появилось 2 элемента: старое оседлое казачество, связанное с краем некоторым имуществом, получающее свою долю в царском жалованье, обладающее политическими правами, и новое – голутвенное, пролетарское казачество, формально не принятое в гражданство Донской республики, пользующееся правом убежища на Дону, участвующее в походах с целью добычи и зачисления в ряды казачества, но не пользующееся правом участия в политической жизни. Невольно напрашивается современная классификация – буржуазная демократия, в лице домовитого казачества, и пролетариат оборванцев, «голытьба», «голутвенное казачество». Будь на Дону просторнее, не переживай Дон глубокого экономического кризиса, перейди Дон к земледелию, и социальный взрыв был бы предотвращен или смягчен. Но произошло иначе.

Домовитое казачество весьма дорожило связью с метрополией, царским жалованьем, правом торговли и т. д. Верхушка домовитого казачества, казачья старшина, прилеплялась сердцем к Москве во имя освобождения из-под власти толпы, во имя почета и благ земных. Голутвенное казачество, не могшее забыть всего пережитого на Москве, мечтало о мести московским порядкам, о насаждении всюду казачьего устройства, о социальной революции. Когда Разин явился из персидского похода на Дон и пришел на круг, разговор его с войсковым атаманом Корнеем Яковлевым был весьма символичен.

Убивши царского посланца, на упреки войскового атамана Разин стал ему грозить таким же смертным убийством и говорил ему: «ты-де владей своим войском, а я-де владею своим войском»²¹³. Эта выразительная беседа вскрывает пред нами факт несомненного разделения Войска Донского на две группы, интересы которых были если не всегда противоположны, то часто различны. Разин – войсковой старшина, которому Войско в 1660 г. поручило заключение весьма ответственного договора с калмыцким народом, – в силу ли честолюбия, иди из желания отомстить Москве за казненного брата, или по иной причине, стал во главе голутвенного казачества. «Старые домовые казаки» о том «гораздо тужили». Однако они не выступили активно против Разина. На Яике Разина встретили с распростертыми объятиями. На Дону этого не было. Правда, некоторые казаки, «ссужая воровских казаков, голутвенных людей, ружьем, платьем… отпускали для добыч исполу». Когда разинцы вернулись из персидского похода, то «те донские казаки с теми посыльщики своими добычь их делили»²¹⁴. Сохранились даже имена этих разбойничьих антрепренеров. Это были «войсковые казаки Иван Жопин и Исай Рот».

Большинство Войска не приняло участия в деле голытьбы. Оно осталось нейтральным и лишь под конец трагедии выступило против Разина. Московское правительство не простило Войску этого нейтралитета и называло донцов «ворами и изменниками». Торжествуя победу над Разиным, оно не прошло молчанием и «Корнила Яковлева с товарищи, которые с Разиным в том злом замысле были», хотя и сознавалось, что «донские казаки обратились от злоб своих» и сами схватили и выдали Разина на расправу в Москву²¹⁵. Между тем то же самое правительство сообщало для всеобщего сведения, что Разин «прямых старых донских казаков, которые за церковь и крестное целование и за Московское государство везде с бояре и воеводы, и одни они казаки, не щадя голов, бивались и до смерти страдали, их многих побил и пограбил и позорил». Однако эти страдания «домовного казачества» не были зачтены Дону. За нейтралитет в 1670 г. Дон поплатился своим независимым государственным существованием, хотя Москва знала, что нейтралитет «домовного казачества» был вынужденный. 28 февраля 1671 г. Войско прислало царю отписку и челобитную… что «Разин подходил под Черкасской»… чтобы «в Войску учинить многую смуту, а им-де за малолюдством не токмо над ним, вором, и над его единомышленники промыслу учинить, и себя уберечь некем», и просило у царя помощи. Царь указал послать стольника полковника Косогова²¹⁶. Дорого обошлась Дону эта помощь.

Несомненно, что большинство «старожилого, домовного, войскового казачества» не приняло участия ни в походе его на Каспии, чисто разбойничьем, ни в походе его на Москву, имевшем социально-политический характер. Однако казачество, даже «домовное», не сразу почувствовало разницу между своими идеалами и лозунгами Стеньки Разина. В самом деле, Разин пошел во главе «голутвенного» казачества на Москву во имя защиты вольности от «лихих» бояр и воевод. Но ведь вся Донская колония составилась из людей, ушедших из родного государства, именно от лихих бояр от крепостного права, от произвола администрации. Стенька заявлял, что идет истребить бояр, дворян, приказных людей, искоренить всякое чиноначалие и власть, установить на всей Руси казачество и учинить так, чтобы всяк всякому был равен. Действительно, народ прозвал это движение «стеньковщиной», но еще чаще употребляли имя «казатчина»²¹⁷.

Название вполне соответствовало сущности. Всюду, куда приходили Разин и его сообщники, они учреждали «казатчину», то есть жители получали числовое деление, общее казакам, на тысячи, сотни и десятки; должны были управляться кругом, то есть всенародным собранием, которое выбирало атаманов, есаулов, сотников и десятников. В столкновениях с воеводами Стенька Разин делал заявления близкие и понятные всякому казаку. «Переписки казакам на Дону, и на Яике, и нигде по их казацким правом не повелось», – сказал он в Астрахани, возвращаясь из персидского похода. «У казаков того не повелось, что беглых людей выдавать»… «Я увижусь и разсчитаюсь с воеводой (астраханским). Он дурак и трус. Хочет обращаться со мною, как с холопом, но я прирожденный вольный человек»²¹⁸.

Политическая программа Разина вряд ли вызывала большой протест в казачестве. Я думаю, что довольно искренно жители Астрахани, обращенные в казаков, составили следующий приговор: «атаманы и все казаки Донские, и Астраханские, и Терские, и Гребенские, и пушкари, и затинщики, и посадские люди и гостина двора торговые люди, написали меж собою письмо, что им жить в Астрахани в любви и совете, и никого меж себя не побивать и выводить бояр изменников»²¹⁹. Стенька проповедовал освобождение крестьян. И это не было чуждо желаниям казачества. Вначале Разин мог казаться и, до известной степени, был защитником казачьих вольностей, освободителем закрепощенного крестьянства.

Однако вскоре же обнаружилось, что социальная часть программы Разина противоречила интересам не только всех имущих на Москве, но и среднего казачества на Дону. Разин проповедовал истребление всех, кто возвышался над уровнем бездомовного голутвенного люда, разграбление и дележ всего имущества.

Типичный демагог, он, с одной стороны, по традиции воровского казачества эпохи Смуты пытался создать призрак демократического царя в лице якобы оставшегося в живых царевича Алексея Алексеевича (незадолго перед тем умершего); заявлял, что идет за государя, против бояр изменников; с другой стороны, у него прорывались заявления: «скажи воеводе, что я его не боюсь, не боюсь и того, кто повыше его»… Он жег бумаги, видя в актах всякого рода способ закрепощения темных людей: «не токмо в Астрахани, в приказной палате, дела велел драть, и в Верху-де у государя дела все передерет»²²⁰.

С одной стороны, Разин распускал слух, что в его караване, да особом судне, плывет опальный патриарх Никон; с другой стороны, на Дону он запрещал богослужение и постройку церквей, издевался над верой и Христом, ввел венчание вокруг куста и т. п. Соловьев, в своей «Истории», правильно говорит, что Разин понимал, что церковь на Дону является одною из важнейших связей Дона с Россией (мы скажем: колонии с метрополией), и сознательно рвал эту связь.

Идеи всеобщего раздела наличного имущества и всеобщего поравнения были приятны голутвенному казачеству, но встретили несочувствие казачества «домовного», казачьей буржуазной демократии. Поэтому, сперва нейтральное, домовное казачество активно выступило против Разина. Между тем Московское государство остро ощутило, какую колоссальную опасность представляла для него и социальная, и политическая программа Разина. Разрушить самодержавное царство, и на его месте создать грандиозную казацкую республику; опрокинуть старое общество, целиком построенное на социальном неравенстве, и взамен его создать основанную на уравнительном начале анархическую федерацию общин бездомовного, голутвенного, пролетарского казачества – этого не могли вынести даже в идее Московское государство и московское правящее сословие – дворянство. А Разин захватил всю Волгу. Города Астрахань, Царицын, Саратов, Самара, местности под Нижним были уже «оказачены», восстание крепостных охватило Тамбовский край. Разин мечтал соединиться с запорожцами, а «воровские» атаманы Василий Ус и Федор Шелудяк уже сносились с крымским ханом. Московское государство было на краю гибели.

Поражение, нанесенное Разину Барятинским под Симбирском, одним ударом решило судьбу Москвы и судьбу Дона. Карта Разина была бита, а за его анархическое выступление пришлось расплатиться Дону.

Самодержавно-крепостническая Россия, на красный террор пролетариата и восставшего крестьянства, соблазненного прокламациями («воровскими, прелестными, заговорными письмами») Разина, ответила белым террором. Кроме казненных по суду, без суда было казнено несколько десятков тысяч человек. Всех «воровских» казаков, взятых в плен, казнили; «секли» (то есть рубили), вешали, а иных четвертовали, которые были у них в заводчиках²²¹.

Что касается колонии, то ее поведение сразу вызвало подозрение Москвы. 14 декабря 1670 г. прибыла в Москву станица с атаманом Иваном Аверкиевым, сообщившая, что в начале ноября Разин пришел из Царицына с 1500 казаков и что «ссылки у него, Стеньки, с войсковым атаманом и с Войском ни о чем не бывало». «Память» (наказ) «жильцу Герасиму Овдокимову», посланному на Дон, предписывала «проведати всякими мерами подлинно, где Разин, и с ним атаманы и казаки с Михаилом Самаренином с товарыщи в совете ли или не в совете, и ссылка меж ими есть ли». Таким образом, Разин, с своей точки зрения, был не совсем не прав, называя Овдокимова «лазутчиком»: Москва Войску не верила.

С одной стороны, на Дон послали грамоту, восхваляющую казаков за то, что они «также, как в прежние времена Великим государем Царем храбро и мужественно служили, и ныне… служат верно…» «И, – писал царь, – по совету всего Донского Войска, до выбору с атаманы, сколь могучи, бусурманских народов теснили и между ими на Дону смелым сердцем стояли, чего и впредь мы, великий государь, на вас, верных, Донское Войско, надеемся в прежнем постоянстве быти»…

«…А воровских шатостных людей за крепким атаманским постереганием и старшин всего Войска, бережением здержите… А вы б нашего царского величества атаман и старшина все Войско Донское… В нашем государском жалованье были надежны… А когда такие воровские ссоры на Дону престанут и казаки в послушании будут, и по нашему… указу с Воронежа к вам все запасы без задержанья будут отпущены…»

Таким образом, посылка жалованья была поставлена в зависимость от прекращения движения на Дону. А пока что станица с атаманом Аверкиевым и 19 человек казаков были сосланы в ссылку «на Колмогоры и к Архангельскому городу»…

Войско не в силах было воспрепятствовать убийству Разиным Овдокимова и воеводы Ивана Хвостова²²², хотя и послало вдогонку за Разиным, уходившим на Волгу, «войскового казака» Фрола Минаева, уговаривать его вернуться назад. Настроение круга было, однако, таково, что «провожатых», сопровождавших Овдокимова от Волуек, после его убийства и отъезда Разина «держали в Черкасском городке 7 недель в крепи» (тюрьме), откуда их «отпустил тайно войсковой атаман Корнилий Яковлев».

Осенью 1670 г. атаман держал в кругу речь, говорил, «что-де мы веры христианские и Соборной и Апостольской церкви отступили, пора-де нам вспокаетца и дурость отложить и Великому государю служить по-прежнему. И тое речь… говорил в кругу трожды со слезами… И хотели Донские Казаки отпустить к Москве станицу, и выбрали было ехать… Родиона Колуженина; и Вольские-де казаки закричали: зачем-де посылать станицу к Москве, разве-де похотел в воду, которые поедут». Подобное заявление задержало посылку станицы.

Между тем отсутствие жалованья и запрещение торговым людям ехать на Дон заставляли донцов писать: «мы… на Дону помираем голодною смертью, потому что к нам… весною… жалованья и торговых людей ни единого судна не бывало». Москва отвечала предложениями: «над ворами промысл учинить, и переимав их воров, прислати к Великому государю к Москве, а иным заводчикам и зачинателем воровству учинити бы указ по-своему войсковому рассмотрению»…

Родиону Колуженину, посланному в Москву, «сказали сказку» в «Казанском Дворце»²²³. В этой «сказке» объявляли Войску: «объявилось ваше многое неисправление, что забыв Бога и его государское крестное целование и его… милость многие люди (из Донцов) к вору пристали, а которые и не пристали, и те над вором поиску не чинили, и от воровства его не унимали, и никаких вестей к государю не писывали и станиц не присылали…; а нынешнее кровопролитие учинилось все вашим нерадением»… Однако Алексей Михайлович объявлял: «видя ваше нынешнее челобитье… и нынешнее ваше начатое дело к добру на разорение Стенькина воровства», он их пожаловал: «вины ваши велел отдать». Казакам было повелено: «учиня войском совет, чинить промысл над вором Стенькою и братом его Фролкою и над иными зачинатели воровству, и поймав тех воров Степку и Фролку, привезть к Москве, а иным бы пущим заводчикам учинить указ по войсковому праву, а милость будет… смотря по службе»…

В приговоре, прочитанном 6 июня 1671 г. Степану Разину, было упомянуто, что он и его брат Фрол… «по должности к Великому государю… службою и радением войска Донского Корнея Яковлева и всего Войска… пойманы и привезены к Великому государю к Москве»²²⁴. Тем не менее, воспользовавшись случаем, заставили Корнила Яковлева присягнуть на Москве в верности царю. Яковлеву пришлось писать на Дон, чтобы выдали на Москву еще ряд прикосновенных к «Разиновщине» казаков (Лазаря Тимофеева, Лариона Хренова и т. д.). Лиха беда начало!

Помощь Москвы «домовному казачеству», о которой просили в феврале, явилась не рано, только в августе 1671 г., уже после казни Разина.

Когда стольник полковник Косогов, с отрядом в 1000 человек прибыл на Дон, он объявил казакам царское милостивое жалованье. Казаки получили «деньги и хлебные и пушечные запасы». Но, кроме того, было и иное.

«И про обещанье говорили им, как будучи на Москве войсковые их атаманы Корнило Яковлев и Михайло Самаренинов и казаки Великому государю в верных своих службах пред Св. Евангелием обещались, так же бы и они, казаки, ему, Великому государю, пред Св. Евангелием веру учинили ж».

Нелегко было казачеству согласиться на то требование, которое они неоднократно отвергали в течение одного с четвертью века. «На другой и на третий и на четвертый день были круги, и в тех кругах говорили казаки молотчие люди, что они Великому государю служить ради верно и без крестного целования, а креста-де им в том целовать не для чего… И на третьем кругу приговорили, что им великому государю обещанье учинить пред Св. Евангелием всем Войском».

Далее шла обычная войсковая угроза непослушным: «а есть ли кто из них к тому обещанию не пойдет, и того по войсковому праву казнить смертью и животы их грабит…»

29 августа 1671 г. «атаманы и все казаки при них стольнике (Косогове) и дьяке… по чиновной книге, какова с ним послана, веру учинили, Св. Евангелие целовали…». Из другого акта видно, что «Донские казаки нижних и верхних городков и все Войско Донское великому государю крест целовали».

Присяга была учинена на площади перед собором. Имена присягнувших вписаны были в книгу, присланную из Посольского приказа. Другая книга оставлена была в Войске для записывания тех, кто вновь будет принят в казаки.

Главные статьи присяги заключались в том, чтобы «старшинам и казакам все открывшиеся на Дону возмущения и тайные заговоры против великого государя в тож время укрощать, главных заговорщиков присылать в Москву, а их последователей по войсковому праву казнить смертью; если же кто из них, в нарушении этой присяги, изменя государю, начнет ссылаться с неприятелем, или с поляками, немцами или татарами, с таковыми предателями, не щадя живота своего, сражаться; самим к таковым злоумышленникам не приставать и даже не помышлять о том; с калмыками дальнейших сношений не иметь, кроме увещаний служить государю с казаками вместе; скопом и заговором ни на кого не приходить, никого не грабить и не убивать и во всех делах ни на кого ложно не показывать. На здравие государя и всей его царской фамилии не посягать и, кроме царя Алексея Михайловича, другого государя, польского, литовского, немецкого и из других земель царей, королей или принцев иноземных и российских на царство московское никого не призывать и не желать, а ежели услышат или узнают на государя или всю его царскую фамилию скоп или заговор или другой какой умысел, возникший у русских, или иноземцев, и с такими злоумышленниками не щадя жизни своей биться»²²⁵.

Присяга эта, изложенная здесь, к сожалению, в пересказе, хотя и довольно точном, должна дать нам указание на изменения, внесенные во взаимные отношения между Москвою и Доном. Как ни глядеть на широту государственной автономии, которой пользовался Дон в течение еще 50 лет (1671–1721), надо признать, что с 1671 г. казаки стали подданными царя, а Донская колония вошла в состав Российского государства. Автономия эта была гораздо шире той, которой пользовалась Малороссия с 1654 г. под «гетманским региментом».

В самом деле, присяга не коснулась внутренних распорядков республики, прав народного собрания, прав граждан. Цель ее была обезопасить Москву: 1) от самозванцев, ибо и Разин имел в своем багаже «царевича Алексея Алексеевича»; 2) от попыток свержения династии и замены ее другой (русской или иностранной); 3) от организации на донской территории предприятий, подобных разинскому.

Главный удар наносила присяга 1671 г. праву убежища политического. Право принимать беглецов по причинам социальным и религиозным не было пока подвергнуто сомнению. Но враги Московского государства не могли более себе находить приюта на Дону. Они подлежали выдаче на Москву для суждения по законам царства. Даже граждане республики подлежали выдаче, если они были главными «заводчиками». Остальных предоставлялось «казнить смертию» по «войсковому праву».

Второе ограничение, которое налагала Москва, касалось права иностранных сношений. Об «азовцах» не было сказано ни слова. Но «поляки, немцы и татары», то есть король Польский, европейские государства и хан Крымский, попали в список тех, с кем Дон не должен уже был сноситься помимо Москвы. Даже калмыков можно было лишь «увещевать» на предмет «службы государю с казаками».

Таким образом, вместо прежнего устного обещания «служити и прямити, как прежним государям», была дана присяга. Присягу эту нельзя назвать общей присягой на верность, какую давали все подданные при начале нового царствования. Подобная присяга дана была впервые лишь в 1676 г., при вступлении Феодора Алексеевича. Присяга 1671 г. была присягой «на случай», подобно той, которую казаки принесли впоследствии, в 1705 г., по случаю восстания в Астрахани. Но тем не менее и упорный отказ казачества, в течение 122 лет, приносить присягу, и сопротивление круга в августе 1671 г. все это говорит, что обе стороны ясно понимали значение присяги. Она дала Москве основание для постепенного вторжения в область внутренней жизни Войска. Вслед за требованием выдачи по причинам политическим появились требования выдачи раскольников, сперва под политическими предлогами, а потом и просто; потом – требование о неприеме и выдаче беглых крестьян и т. д. Затем стал на очереди вопрос о самом республиканском строе и о государственной автономии.

Интересно отметить еще одну черту в этой картине. В связи с присягой Москва попыталась сделать перепись казаков, при этом в такой форме, чтобы списки исправно пополнялись и впредь. Впервые рука московского правительства протянулась к гражданам колонии через голову ее выборной власти. Недаром одной из основ донской вольности было положение: «число на Дону не живет», и «переписи на Дону не повелось». Беглецы из Московского государства хорошо знали, что значила «перепись». Это был символ отягощения податями потери личной свободы. Для казаков «перепись» была первым шагом по пути превращения их из вольных в служимые. На первое время цель Москвы была весьма скромная, как ей казалось. Ей хотелось прекратить легальный доступ в граждане колонии тем, кто бежал из царства.

Присягою 1671 г. закончился период свободного развития донского народоправства и начался период долгой борьбы – сперва за донскую государственность, потом за автономию и привилегии.

Глава 13
Эпоха государственной автономии. 1671–1721 гг

В период 1671–1721 гг. Войско Донское, признав свою зависимость от царя, сохраняло республиканское устройство и во внутренней жизни своей пользовалось столь широкой автономией, что ее, не колеблясь, можно назвать государственной. Первое время Войско вело довольно самостоятельную внешнюю политику. Так, в 1686 г. оно «замирилось с крымскими и азовскими людьми и черкесы по своему войсковому обычаю». Так, заключало оно союзы с калмыками для совместных действий против татар. Московское правительство довольно терпимо относилось к этим фактам. Ближайшие преемники Алексея Михайловича не были достаточно сильны, чтобы наложить руку на вольную колонию. Но правительство зорко следило, чтобы Войско не вступало в какие-либо сношения с Польшей.

В 1684–1685 гг. шла долгая и упорная переписка Москвы с Доном. Москва требовала присылки «листа» от польского короля к казакам, а когда оказалось, что «лист» адресован был не донцам, а калмыцким «многовладным тайнам», то под подозрение были взяты сношения Дона с калмыками, и посол Войска к калмыкам, Василий Волошенинов «с товарыщи», был арестован царицынским воеводой. Донцы послали «лист» в Москву, но запорожских «присыльщиков», которые этот «лист» привезли, пропустили к калмыкам.

Вслед за послами от запорожского кошевого атамана Григория Сагайдашного пришло на Дон письмо от запорожского полковника Семена Палея, с просьбою пропустить к калмыкам новых посланцев от польского короля. Палей предупреждал донцов: «как около Днепра будет не добро, так и вам худо», почему и просил не мешать желающим из казаков и калмыков идти на турок и татар. Дон, потихоньку от Москвы, послал отписку польскому королю и запорожскому кошевому. Не решившись идти на помощь к польскому королю, Войско объявило самостоятельно войну Турции (азовцам) и Крыму. Это могло бы повести к серьезному конфликту с метрополией, но вскоре сама Москва, по своим собственным соображениям, решила воевать с Турцией и Крымом²²⁶.

Роковое значение для донской вольности имели Азовские походы Петра. С этого времени началась неуклонная и непрерывная работа по объединению вольной и независимой колонии с метрополией. Петр I не пожелал более мириться с независимой внешней политикой Донской республики, с которой все время тщетно боролось московское правительство до него. Довольно искренни были заявления русских послов в Константинополе в ноябре 1699 г., во время мирных переговоров с турками. Они оправдывали желание Петра удержать за собою Азов и другие крепости Приазовья не «желанием какой-нибудь себе славы, но только для унятия с обеих сторон своевольных людей». Далее прямо говорилось, что «если во время мира казаки пойдут войною на турецкие и крымские места, то вольно их побивать, как злодеев; а когда из похода возвратятся, то по царскому указу учинена им будет смертная казнь»²²⁷. В устах Петра это обещание не было уже обычной «словесностью» русских дипломатов в Стамбуле.

Постройка царских крепостей у устьев Дона, в связи с завоеванием Азова, дала Петру возможность запереть казачьему легкому флоту выход в Азовское море. Устья Дона, предмет вековой кровопролитной борьбы казачества с турками, перешли в обладание России. Но они не были переданы Дону. Приазовский край был превращен официально в Азовскую губернию, в которой числились губернский город Азов, Троицкой, что на Таганьем Рогу, Миус, Павловский, Сергиев и Никонов (последние два – «у Каланчей на Дону»).

Территория Азовской губернии совпадала, в общем, с определившейся впоследствии (1797) территорией Ростовского-на-Дону уезда, Екатеринославской губернии (в 1917 г. это была территория Ростовского и, отчасти, Таганрогского округов Донской области). К Азовской же губернии принадлежала и отделенная от нее землею донских казаков территория Воронежской и, отчасти, Тамбовской губерний.

В лице азовского губернатора у общероссийской власти появился впервые, в непосредственной близости от Войска, свой собственный представитель, который стал вступать с Войском в регулярные местные сношения. Он-то и заместил собою постепенно Войско Донское в сношениях с окрестными народами.

В 1703 г. Петр I запретил Войску посылать своих послов («станичников») к окрестным народам без ведома губернатора Азовского, Толстого. Тем же указом донские казаки, на случай войны, в военное время подчинялись единому командованию того же азовского губернатора. Ему же поручался разбор ссор и нападений между донцами, с одной стороны, азовцами и калмыками, с другой стороны²²⁸. Азовскому же губернатору Апраксину, как ближайшему высшему агенту своей власти, поручил в 1705 г. Петр I разбор споров донских казаков с соседями из-за земельных владений. В частности, Апраксин должен был решить спор Войска Донского с Изюмским Слободским полком по поводу обладания Бахмутом.

Итак, можно считать, что право самостоятельных внешних сношений (без «обязательного контроля агента общероссийской власти) было утеряно Доном в 1703 г. Однако же, когда Азов снова перешел во власть турок, то азовский паша (в 1713–1736 гг.) одинаково сносился и с Войском и с представителем общероссийской власти, в лице обер-коменданта приазовской крепости («Транжамента», а затем – Св. Анны).

Прутский несчастный поход лишил Россию завоеваний на Азовском море: «Фортеция Азов» – по договору 1711 г., – сдана туркам. «Фортеция Таганрог весьма разорена…» «Фортеция Его Имп. Величества Черкасской (городок) «на краю рубежа обретаетца…» Граница России, «оставляя Леонтьевы «буераки ивлеве», то есть в пределах России, идет «на Саур-Могилу, на реку Тузлов и тою рекою до Каменного броду, оттуда степью на вершину реки Темирника, до впадения ее в Дон, и по южную сторону р. Дона к границам Кубанской «орды, к реке Ее…». В 1713–1735 гг. пограничный пост стоит на р. Темернике, на территории нынешнего города (Ростова-на-Дону, так что Затемерницкое поселение было бы на турецкой стороне. Не желая терять опорного пункта на Дону, Петр I основал на Дону, в 4 верстах ниже Черкасского, крепость под названием Транжамент, куда перевезли все боевые припасы из разоренного Азова (1711). Вскоре, вследствие протестов турок, пришлось перенести его выше Черкасского и назвать Новым Транжаментом (1712–1730 гг.). «Губерния» же, уже в 1711 г., переводится в Воронеж. Воронежский историк начала XIX в. Болховитинов сообщал, что в 1719 г. состоялось причисление к Воронежской губернии не только «Нового правления Азовского» с Транжаментом, но и «Казаков Донских». Болховитинов даже называл «адмиралтейца», губернатора воронежского Апраксина, «Донским генерал-губернатором»²²⁹. Это – неверно. До 1718 г. донские казаки были в ведении Посольского приказа, а в 1718–1721 гг. – Иностранной коллегии. В составе последней существовало отделение: «повытье казачьих дел».

3 марта 1721 г. Петр указал: «Донским (и Яицким) казакам во всех управлениях быть в ведении в Военной коллегии». Этот, именно, момент и является для юриста решающим. Дон потерял свою государственную автономию, перестал быть государством и перешел на положение провинции, сохранивши надолго свою областную автономию.

После присяги 1671 г. данной, собственно, «на случай», Дон присягнул впервые, по формуле, обычной для всех подданных, в 1676 г. при воцарении Феодора Алексеевича, а затем присягал и последующим государям²³⁰. Но в царских грамотах по случаю приведения донских казаков к присяге (1676 г. царя Феодора, 1682 г. – Петра; 1682 же года – Петра I и Иоанна V) неизменно содержалось некоторое «уверение», не лишенное некоторого государственно-правового смысла: «а наше, великого государя, жалованье и милость к вам, атаманам и казакам, и ко всему Войску Донскому, будет против прежнего, как было при отце нашем»… Интересной подробностью этих грамот является и просьба к Войску, чтобы сановнику, посланному «в казачьи городки вверх по Дону» и по притокам, из Войска были (помимо охраны) даваемы, «для верности, добрых молодцев» человека три-четыре, и «о послушанье в верхние городки к атаманам из Войска» послана грамота войсковая. В других провинциях России незачем было просить кого бы то ни было о сопровождении царского сановника «для верности» местными людьми и о подтверждении со стороны местной власти, что жители обязаны присягать. Да и самая посылка особого лица в остальной России для приведения к присяге жителей была бы излишней²³¹. В 1676 г. сочли нужным указать, что на Москве присягнули новому царю «все люди, также и донские атаманы и казаки, которые ныне на Москве Корнило Яковлев, станичный атаман Иван Семенов и есаулы и все казаки… при Патриархе… и при властях… веру учинили». Для приведения к присяге в конце XVII в. посылали стольников. Формула присяги гласила: «служити и прямити и во всем всякого добра хотети безо всякие хитрости, и быти им в нашем (царском) повелении так же, как были при отце нашем»…

Своеобразным подтверждением донской автономии было пожалование Войску каждым новым царем знамени. 21 сентября 1704 г. Петр I «за верную службу» даровал Войску, кроме того, «новосделанную войсковую серебреную печать» и «насеку Войска Донского». Старая печать: «елень пронзен стрелою» была заменена казаком на бочке, с ружьем в руках. Посылка насеки атаману явилась своеобразной инвеститурой. Теперь уже не Войско только, принимая знамя от царя Московского, становилось в зависимость от него, но и атаман, хотя и выбранный Войском, получал знак власти своей, жалованный царем.

Пожалование, в свое время, королем Стефаном Баторием Запорожскому войску так называемых «клейнодов» означало независимость войска от польских гетманов. До самого уничтожения Запорожской республики, с момента присоединения ее к России, «клейноды» неизменно жаловались Запорожью каждым новым российским монархом, вплоть до Екатерины II (1763). Такое пожалование клейнодов Войску Донскому Петром I подтверждало автономию Войска, и в таком, именно, смысле понимаемо было и правительством, и казаками. Потому донцы в течение всего XVIII в. каждое новое царствование неизменно ходатайствовали о знамени, и знамя им жаловалось. Правда, в Военной коллегии постепенно забывали смысл пожалования знамени, и к XIX в. военное ведомство начало уже рассматривать пожалование знамени Войску наряду с пожалованием знамен воинским частям собственно за воинские заслуги. Однако пожалование клейнодов и принятие их Войском имело и тот несомненный смысл, что Войско этим актом, помимо присяги, признавало свое подчинение монархам российским.

Кроме обычных присяг Войска на верность бывали, в начале, и чрезвычайные присяги, по особенным случаям. Например, в 1705 г., получивши «воровские, прелестные, ложные письма» от стрельцов, восставших в Астрахани, Войско «целовало Евангелие и Крест, чтобы к астраханским бунтовщикам не приставать»…

Сношения Войска с царем продолжались и в XVIII в., но характер их изменился. 14 июля 1707 г. Петр I повелел, «чтобы со всеми просьбами казаки относились в Москву, а не в поход к великому государю». Мера эта состоялась по частному случаю: казаки требовали от царя грамоты на право владения Бахмутом и рр. Красной и Жеребцом. Конечно, Петр I был очень занят в эту эпоху, и создание им вскоре Сената знаменовало попытку создать государственное учреждение, стоящее во главе всего управления. Однако, несомненно, что этот указ наносил удар донской автономии. Отославши донцов в «Москву», вообще, Петр I не дал казакам точного адреса: в Москве они знали лишь Посольский приказ, который не мог сделать распоряжений по ряду дел. Обращение же казаков в другие приказы явилось бы, фактически, умалением прав Войска, отрицанием его автономии.

Своеобразным признаком автономии Дона была посылка ежегодно в столицу так называемых «зимовых станиц», в составе атамана, есаула и 98 человек казаков, ехавших за «жалованьем». По традиции они принимались при дворе, хотя (с 1671 г.) и утратили прежний дипломатический характер. «Зимовые станицы» жили в Москве по 3 месяца. Их трижды подчевали во дворце: на приезде, в день Богоявления и на отпуске. Ввиду перенесения столицы из Москвы, вместо трех столов, казакам зимовой станицы стали с 1716 г. выдавать за то 215 р. 70 коп. деньгами. Членам зимовых станиц жаловались: оружие, серебряные ковши, соболя, ценные материи. Атаману отпускались царские лошади и сани. От Волуек до Москвы и от Москвы до Воронежа давались зимовой станице 103 подводы: три атаману, две – есаулу и по подводе каждому казаку²³².

Иногда, уже в XVIII в., правительство делало попытки отменить посылку станиц, но Войско упорно держалось за свое старое право. До 1672 г. легкие станицы состояли из атамана, есаула и десяти или более казаков. В 1672 г. было повелено присылать впредь в легких станицах по два человека, зимой в Волуйки, а летом в Воронеж, где и отдавать войсковые отписки тамошним воеводам. В случае присылки пленных или выдаваемых преступников посылать станицу до Москвы, имея сопровождающих казаков вдвое более против числа сопровождаемых. В 1685 г. предписали, чтобы больше указанного числа станиц не присылали: накладно было кормить слишком много гостей! В 1693 г. постановлено было непременное правило: в зимовой станице присылать не более 100 человек, в легкой не более десяти. В 1695 г. Петр I повелел писать через почту, и лишь «о нужных великих делах с нарочными станицы».

Члены станиц, ранее неприкосновенные, подвергались с 1671 г. арестам и даже казни по политическим делам. Выдавать рабовладельцам бывших их рабов, сбежавших на Дон и приехавших в Москву в «станице», не решались. Но уже был положен конец тому положению, что зимовая и легкие станицы выводили на Дон с собою десятки и сотни беглых. В 1683 г. начали иметь наблюдение за зимовыми станицами, возвращавшимися из Москвы через Воронеж на Дон; на пограничной с войсковою землею заставе, учрежденной в Коротояке, велено было делать обыск и «вынимать» беглых.

С точки зрения взаимоотношений Дона и Московского государства в эпоху 1671–1721 гг. очень интересны конфликты, возникшие в 1680-х гг. между Доном и Москвою по поводу казачьих монастырей, оказавшихся на царской украине. Таких монастырей было три: Черниев Никольский (основан в 1573 г.), Троицкий Боршев (основан до 1615 г.) и женский Покровский (основан в 1623 г.). Основаны они были донскими казаками для тех, которые «из них постригаютца и которые из них же раненые и увечные в том монастыре будут»… Девичий Покровский монастырь основан был на донские средства для донских казачек. «В тот монастырь, – поясняли казаки в одной из войсковых отписок, – въезжают с Дону наши матери и сродницы»… «девичьих монастырей смежно к Дону нет» (кроме Покровского)²³³.

Правительственная колонизация довольно быстро достигла тех мест, где были поставлены монастыри, основанные донцами. Поэтому казаки неоднократно «били челом царю», испрашивая те или иные милости для монастырей. Так, Михаил Феодорович 23 октября 1621 г. дал жалованную грамоту, в коей излагал, что «били челом донские атаманы и есаулы», исчисляли службы свои России, сообщали, что построили они «на Дону Животворящия Троицы Боршев монастырь и при старости и болезнях постригаются в том монастыре. А жалованной вотчинки… и иных угодий к тому монастырю нет…». «И мы донских атаманов Епишку Диглова с товарищи пожаловали», дали монастырю рыбную ловлю «Богатый Затон»…²³⁴ Правда, для поездки в монастырь, наиболее далеко от Дона расположенный на царской украине, в Черниев монастырь, уже в 1640 г., приходилось донцам испрашивать у царя особую «проезжую грамоту»²³⁵.

Но, вообще, донскими казаками, в течение XVII в., испрашивались у царей неоднократно жалованные грамоты на урочища, от которых «кормились» монастыри. Подчиненные формально воронежскому епископу, монастыри «тянули», естественно, к родимому Дону. Казаки и казачки, даже в монастыре, не признавали иной власти над собою, кроме власти Войска Донского, и в случае обиды со стороны соседей «били челом» войсковому кругу в Черкасском. Еще в 1685 г. монахи Троицкого Боршева монастыря не хотели идти на суд воронежского епископа и писали челобитную: «Государем атаманом молодцем Фролу Минаеву и всему великому войску Донскому извещают богомольцы ваши…»

До 1671 г. Москва мирилась с такою экстерриториальностью украинных монастырей, но после 1671 г., когда Дон уже присягнул царю, когда раскол нашел на Дону убежище и призывал казаков к отделению от Москвы, с этой правовою чересполосицей решили покончить одним ударом. На Дон, в Войско, написали, чтобы казаки «вперед в такие дела не вступались», потому что «такие дела им не належат»… С монастырями же решили расправиться по-свойски.

К тому же в том же самом 1685 г., Воронежского Покровского монастыря игуменья Ульяна с сестрами подала челобитную в кругу, в Черкасском, по поводу разорения монастырской вотчины Фарасани жителями г. Коротояка. Войско просило, чтобы «великие государи пожаловали бы их казаков ради войскового прошенья велели вотчину Фарасань принять на себя и пожаловать стариц рукою» (то есть заступничеством). За эту попытку действовать помимо установленных властей Московского государства игуменью сослали в один из северных монастырей, Войску же объяснили, что его не касаются дела, происходящие не на его территории. При этом сделали вид, что позабыли, как, еще 5 лет назад, цари считали уместным писать грамоты Войску как раз в ответ на его ходатайства по поводу этих самых монастырей. Теперь же наступил момент разграничения компетенции.

По отношению к Боршеву монастырю поступлено было еще серьезнее. Казначея и семь монахов повелено было «бить плетьми и сослать в вологодские монастыри под начало бесповоротно»; дьячка, писавшего челобитную на имя Войска, «бить кнутом нещадно и сослать в Холмогоры с женой и детьми (!) на вечное житье», а монахов – «донских казаков Василия Иванова, Ивана Степанова и Ив. Афонасьева из… монастыря выслать на Дон»… «И, – заканчивал указ, – впредь в том монастыре донским казакам никому не быть». Так ликвидировала Москва донской монастырь и казачью богадельню, оказавшиеся на ее территории. Наконец, 9 февраля 1680 г. Троицкий Боршев монастырь был попросту закрыт. Но Покровскому монастырю был дан приказ: «больше трех дней никого казаков не держать»… Метрополия отнюдь не пожелала более терпеть, чтобы вольная Донская колония на московской территории оказывала кому-либо свое покровительство²³⁶.

В области внутреннего управления Дон продолжал быть совершенно самостоятельным. Власть над Войском продолжала принадлежать кругу, фактически до 1709 г. Как мы увидим далее, круг в последней четверти XVII в. стал ареной обостренной борьбы между партией московской, старшинской, и партией независимости, демократической, защищавшей свободу веры, связавшей свое дело с защитой раскольников, религиозных эмигрантов, и получившей поэтому название «раскольничьей». Проводниками московского влияния на круге явились: атаман, которого частое общение с царем поставило в более независимое от казачества положение; затем – старшины. Круг обычно подчинялся внушением Москвы, но были моменты, когда он поступал по своей воле, вопреки ясно выраженному царскому желанию и даже вопреки указу.

Так, в 1675 г. Войско не пожелало строить крепостей на Казачьем ерике и на Каланчинской протоке. Казаки заявляли: «ради-де мы за великого государя и так помереть, без городков». Но на самом деле ими руководило смутное недоверие к постройке крепостей на донской территории, куда затем явились бы стрельцы, а за ними воеводы и приказные. Колония, сделавшая уже первый шаг к соединению с метрополией, опасалась насаждения в ней тех самых порядков, которые заставили ее граждан, в свое время, покинуть родину и в далеких степях искать себе убежища и воли.

Казаки сперва отговаривались необходимостью устроить съезд всего Войска, но и «съезжей круг» расходился много раз, не решая дела. Попытка атамана заставить круг дать тот или иной ответ повела к немедленному свержению атамана (Корнила Яковлева).

Государь тщетно грозил Дону (23 сентября 1675 г.) экономической блокадой и прекращением субсидии: «И к вам нашей государевой милости и присылки… денежного жалования… не будет и из наших верховых городов о не пропуске к вам на Дон всяких запасов наш… указ учинен будет крепко под смертною казнью…» Войско осталось непреклонно. Но блестящий поход его на Крым заставил сложить гнев на милость. В декабре 1675 г. пошла на Дон грамота: «И что вы по нашему указу… городков не построили… и учинились в том нам, великому государю, непослушны, за что вы были достойны всякой нашей государевой немилости и опалы… И те ваши вины за тое-жь вашу… службу жалуем, отпущаем, а впредь те ваши вины вспомянованы не будут»²³⁷.

Точно так же, в 1685 г., когда войсковому атаману Фролу Минаеву повелено было из Москвы принять начальство над походным войском, круг на это не согласился, находя присутствие атамана нужным на Дону. Вместо Минаева послали Ивана Семенова, вопреки указу²³⁸.

В 1685 г., вопреки запрещению царя, Дон порвал перемирие с турками и Крымом. Царь писал по этому поводу, что «не только чинить, но и мыслить о том не годилось». Атаман Фрол Минаев мог лишь, по секрету от казаков, сообщить царскому посланцу, что «он со слезами донских казаков унимал, чтоб перемирья с турским салтаном и с крымским ханом не разрушали, только-де они его не послушали, потому что много голытьбы и наброду, и присланное к ним жалованье многим не достается, и для того унять их невозможно»… Круг же отверг запрещение царя, и Войско продолжало войну независимо от метрополии на свой страх и риск²³⁹.

Что касается атамана, то выборность войсковых атаманов была поколеблена, а затем и уничтожена Петром I. Крюйс пишет, что еще Лукьян Максимов, в 1700 г., был «выбран вольными голосами, но утвержден» царем. Вернее, что Петр I, близко ознакомившийся с Доном во время Азовских походов, умел оказывать неофициальное воздействие на выборы атамана. Естественно, что атаманы, кандидаты царя, чувствовали себя более независимыми от круга.

Важное значение для конституционной истории Дона имело возрастающее влияние совета или собрание старшин. Оно увеличивалось вместе с ростом социально-экономического значения старшин. Самое учреждение – «собрание старшин» – было основано на обычае. На Украине можно найти ему параллель в той «тайной раде полковников», которую устраивал гетман прежде, чем устроить «явную раду всему войску». Уже в 1671 г. Родион Колуженин, видный старшина, советовал боярам в Москве провести его план постройки на Казачьем ерике и на Каланчинском протоке так, чтобы о нем знали лишь «войсковой атаман и лучшие старшины». Так и было сделано, но съезжий круг всего Войска отверг предложение старшин, атаман был «скинут», а Колуженину пришлось, отбиваясь ножом, бежать в Ратный городок под защиту воеводы князя Хованского. В 1695 г., при отправлении генерала Гордона в первый Азовский поход, Петр I писал: «а сей бы наш указ был у вас тайно и кроме тебя, войскового атамана, и старшин, кому надлежит, иным был не ведом…»²⁴⁰

Значение, которое имела к началу XVIII в. старшина, особенно ясно видно из грамоты 21 февраля 1706 г. Царь хвалил Войско за поведение во время астраханского бунта. Когда из Астрахани от восставших стрельцов присланы были «подсыльщики», «войсковой атаман Лукьян Максимов с знатною и с разумною старшиною и с прочими добрых сердец казаками… тех подсыльщиков оковав, и с прелестными письмами прислали к Москве, к великому государю…» «И они, войсковой атаман и знатная старшина, с доброго и усердно радетельного своего совету, во все донские верховые городки с низу послали итого-жь времени к станичным атаманом и казаком крепкие войсковые указы с нарочными носильщики, чтобы… отнюдь никто к тому злому делу не приставали…» Как мы видим, к 1705 г. «знатная старшина» уже почти вытесняет круг, на который зовет лишь «прочих добрых сердец казаков», то есть сторонников московской партии. Совет старшин, именем Войска, рассылает запреты по станицам²⁴¹. Таким образом, значение старшин после 1671 г. выросло чрезвычайно. Как воспользовался своею властью старшина, обнаружилось во время Булавинского восстания. Итак, в начале XVIII в., власть собрания старшин уже успешно конкурирует с властью круга.

С усложнением социального строения Войска, с увеличением населения количество дел, восходящих на усмотрение Войска, возрастает. Часть дел подготовляется для круга в собрания старшин, другие же становятся предметом компетенции собрания старшин, особенно тяжбы гражданского характера, дела уголовные и т. п. К числу особенно важных дел относятся: раздача земель под поселение новых городков (выдача «заимных грамот») разбирательство споров между станицами из-за юртового довольствия (выдача «разводных грамот») и т. п. Дела эти решал круг, но голос старшин на круге приобретал все большее значение. Старшины, пользуясь своим влиянием, захватывают войсковые земли, заселяют их беглыми, присваивают себе значительную часть денежного жалованья и всячески угнетают рядовое казачество.

В военном отношении, в течение всего XVIII в., Войско оставалось самодовлеющим организмом. Царские грамоты определяли лишь число казаков, потребных для похода; до 1720-х гг. даже и этот контингент определялся, собственно, Войском. Последнее само определяло, какая станица сколько должна выставить бойцов. Так, в 1672 г., войсковой грамотой приказано было, чтобы казаки шли в Черкасской; из каждого городка по три части, оставляя четвертую часть для охраны городков. В 1705 г. Войско послало «из Черкасского донных казаков более 2000 чел. с атаманом с Максимом Фроловым, и с полковниками, которым приказано взять с собою в прибавку из верховых городков, которые до Паншина, от десяти по два человека, а за Панкиным по Дону, и по Хопру, и по Медведице велено итти изо всякого городка по половине…»²⁴².

Что касается подчинения казаков в военном отношении главной власти российского военачальника, то походное Войско, досланное по царскому указу на войну, с походным атаманом во главе, подчинялось власти главнокомандующего лишь в оперативном отношении. Вся военно-административная, военно-судебная, дисциплинарная, хозяйственная и интендантская часть оставалась в руках выборного походного атамана и выборных же полковых начальников. Только в 1703–1711 гг. Войско было подчинено, на случай войны, главному командованию азовского губернатора. До того же и после того казачьи отряды включались обычно в состав армии на определенном фронте или действовали самостоятельно, на правах отдельной армии, под начальством своего походного атамана, получавшего указание или от Войска, или от верховной власти.

В 1670-х гг. отправлялись неоднократно на Дон отряды царских войск, и довольно значительные, под начальством воевод, чтобы, совместно с казаками, вести войну с турками и татарами. Воеводам всегда предписывалось «советовать с войсковым атаманом и старшинами». В 1674 г. предписывалось воеводе князю Хованскому «с донскими атаманы и казаки обо всяких делах советовать и их к себе призывать, и мысль свою, что пристойно над неприятели к промыслу, им объявлять и у них, что покажется годно, принимать». Таким образом, до личного появления на Дону Петра отношения царских и донских военачальников носили, собственно, союзнический характер²⁴³.

Что касается славного донского флота, то для него эпоха Петра оказалась роковой. В 1689 и 1690 гг. Войску пришлось просить у царя о присылке из Лебедяни и Воронежа лодок, ибо их флот очень пострадал, но присланные лодки оказались непригодными. Первая морская победа Петра (13 мая 1696 г., на Азовском море) была одержана им при помощи донского флота. Но, по-видимому, тот же Петр I, вслед за усмирением Булавинского восстания, приказал уничтожить донской флот и запретил строить на Дону струги. По крайней мере, с этого момента исчезают всякие известия о донском флоте, который, при всей его примитивности, имел в XVI и XVII вв. столь славную историю. (Петр I заводил уже на Азовском море свой флот, но прутское поражение 1711 г. повлекло за собою его уничтожение.) В период 1718–1730 гг. турецкий Азов и царские приазовские крепости (Транжамент, крепость Св. Анны) закрывали выход донцам в Азовское море.

В 1730 г. вспомнили о славном донском флоте, но приказами из Петербурга о постройке судов нельзя было уже восстановить то, что 30 лет назад было разрушено. Другая попытка возрождения флота на Дону и Азовском море была сделана в связи с началом войны в 1769 г., при Екатерине II, но это касалось более «азовской флотилии», нежели донского казачьего флота. Морской опыт и навыки донцов были бесплодно утеряны и для родного края, и для России²⁴⁴.

В области духовного управления Петр I нанес донской независимости тяжкий удар. Москва, преследуя раскол, видела в нем не только религиозное, обрядовое инакомыслие, но и политически враждебную силу. В 1688 г. Москва потребовала на свой суд и расправу главнейших вождей старообрядческого движения на Дону, «раскольщиков», которые, защищая свободу веры, защищали единовременно и донскую независимость. Через 30 лет Петр взял Дон из-под власти патриарха и подчинил его митрополиту Воронежскому Пахомию. Указ 8 марта 1718 г. преследовал цели и политические, и полицейские. Петр указал: «церкви, монастыри и тех монастырей властей и монахов, от церквей священников и всех церковников по Дону и по другим рекам, которые были ведомы в патриаршей епархии, ради лучшего смотрения и близости, – ведать в Воронежской епархии для того: известно ему, Великому государю, учинилось, что в казачьих донских городках при церквах, монастырях и часовнях, во многих местах есть, укрывавшись от воровства, расстриженные и непосвященные старцы, которые чинят многие расколы и возмущение, а иные перешли к вору Некрасову на Кубань, и за дальностию от Москвы таковых смотреть и наказывать невозможно…»

Итак, главная цель реформы была – наказывать донских старообрядцев. Войско фактически более ста лет (до 1829 г.) не подчинялось этому указу и вело борьбу с воронежскими епископами. На первых порах оно стало хлопотать, чтобы Дон был зачислен в непосредственное подчинение Св. синоду, сменившему патриарха, но Петр I не пожелал сохранить за Доном этого признака его особости. Казачество по станицам и Войско в центре бойкотировали Воронеж.

Поэтому, по челобитной воронежского митрополита Пахомия, последовал 21 декабря 1720 г. (через Иностранную коллегию) указ, гласивший: «в духовных делах Войску Донскому быть у него, Митрополита, в ведении, и попов, от него свидетельствованных, и в их казачьи городки присылаемых, принимать, и без ведома от него, Митрополита, оных собою от приходов не отлучать, и от места к месту не переводить, и без его Митрополичья ведения и без данных от него, Митрополита, письменных свидетельств собою никаких попов и старцев отнюдь ни в которые города и места не принимать и не держать, чего надобно войсковому атаману самому смотреть и предостерегать…»²⁴⁵

Глава 14
Право убежища. Политическое движение на Дону. 1671–1708 гг

Одной из основ донской вольности было право убежища. Признанное Москвой это право позволяло Дону, в известной степени, играть по отношению к метрополии ту же роль, какую играли некоторое время Нидерланды по отношению к самодержавно-королевской Франции. В 1671 г. был нанесен удар праву политического убежища на Дону. В 1688 г. наступил конец религиозного убежища на Дону.

Потеря этого права тесно связана не только с событиями, происходившими на Москве, но и с социально-политическими процессами, имевшими место внутри самой колонии. Экономический кризис, приведший к разиновщине, продолжался. Приток эмигрантов по религиозно-политическим, экономическим и социальным причинам продолжал возрастать. Несмотря на кровопускание, устроенное Дону в 1671 г., социально-экономическая неурядица сказывалась и на политических настроениях казачества. Политическая мысль глухо и тяжело бродила.

Казачество было верно царю, как русскому общенациональному вождю. В 1676 г. на Дону близ Хопра, в раскольничьей «пустыньке», озлобленный – за преследование на Москве – на царя, «черный поп за великих государей Бога не молил и другим запрещал молить». Атаман и все Войско послали схватить попа и, привезя в Черкасской, по своему войсковому праву, сожгли его.

Однако оппозиционный дух силен был среди верховых казаков, раздраженных пребыванием на Дону царских войск. В 1675 г. воеводе Хованскому доносили, что во всех городках по станичным избам все казаки собираются на государевых людей (стоявших на Дону) и московских стрельцов хотят побить, а городовым стрельцам дать волю… «А если государь пришлет на Дон рать большую, то мы замиримся с Азовом, и поднимем Крым; старшин, которые с Разиным не были и государю доброхотствуют, побьем, чтоб они в Москву вестей не давали»… Старшины объяснили Хованскому, что это «некоторые пьяницы казаки в верхних городках начали волноваться», обнадеживали, что «у казаков в нижних городках никаких злых умыслов нет и не бывало, государю по присяге служат…».

Малороссия, неоднократно восстававшая против Москвы, знала о брожении, шедшем на Дону. Гетман Брюховецкий, отлагаясь в 1668 г. от Москвы, послал грамоту и на Дон. Он жаловался на «правоверных бояр» московских, совсем как кубанцы донцам жаловались в 1919 г. на особое совещание Деникина. «Жалуюсь, – писал он, – на них перед вами, братьями моими, и перед всем главным рыцарским войском, подавая к разсуждению сию вещь: праведно ли Москва сотворила, побратавшись с Ляхами»; «постановили… слобожан, захватив как скот, в Сибирь загнать, славное Запорожье и Дон разорить и вконец истребить…».

«…Мы великому государю добровольно без всякого насилия поддались потому только, что он царь православный; а московские царики, бояре безбожные, усоветовали присвоить себе нас в вечную кабалу и неволю, но всемогущая Божия десница, уповаю, освободит нас… Вы, братья моя милая, привыкли при славе, победе, и вольности пребывать; порадейте, Господа, о золотой вольности… и не прельщайтесь обманчивым московским жалованьем. Остерегаю вас: как только нас усмирят, станут промышлять об искоренении Дона и Запорожья… Не прельщайтесь их несчастною казною, но будьте в братском единомыслии с господином Стенькою, как мы находимся в союзе с Заднепровскою братьею нашею…»

Надо отдать справедливость политической дальновидности Брюховецкого. Москва шла по пути объединения при помощи централизации, подавления автономии и политической свободы. Дон не поддержал Украины и лишь в слабой степени пошел за «господином Стенькою».

Один из товарищей Разина, «прежних воров Стенкина собрание Разина казак Миусской», возвратившийся в 1678 г. на Донец с «воровским собранием» человек в двести, попытался выдвинуть против Алексея Михайловича его якобы «сына», «царевича Симеона Алексеевича». Дон не пошел за этим наскоро состряпанным самозванцем, но кошевой атаман Запорожский Серко принял «Симеона» сердечнее и «писал на Дон к черни, чтобы на Дону всех старшин вырубили и к нему приклонились» для совместного похода на Москву. Интересно, что Серко знал уже о розни, возникшей на Дону между «чернью» и «старшинами», и хотел ее использовать. Но Дон не поддержал Серка, и Симеона пришлось с Запорожья послать к «родителю», который его и четвертовал²⁴⁶.

Москва требовала у Дона выдачи себе на расправу своих политических врагов. Такими были в 1671–1673 гг. разинцы, пытавшиеся укрыться на Дону. Такими оказались старообрядцы, дерзавшие, вопреки указу, молиться по-своему, даже и те, которые еще не превратили свой религиозный протест в протест политический. Таким врагом Москвы оказался и казак Беляевской станицы Семен («Сенька») Буянка. Он отбил силою у боярского сына Клокова арестованных им на донской территории раскольников (1675). Буянка защищал землю «казачьево присуду» от незаконного вторжения царского чиновника, защищал религиозных эмигрантов, искавших убежища в вольной колонии. Он был добрым гражданином Донской республики, но для Москвы это был «вор», и выдачи его требовали весьма упорно.

Посылая стольника Арсеньева на Дон²⁴⁷, давали ему наказ хвалить казаков за выдачу Разина, что та «верная и радетельная служба, что они такова вора пойман прислали, не токмо в Московском государстве прославилась», «говорить казакам не по один день прилежно и радетельно великих государей указом и своими ласковыми разговоры»…

Но когда было нужно, начинали говорить с Доном и грозно. Нарушивши однажды принцип невыдачи, казаки могли «по своему войсковому праву» казнить лишь второстепенных персонажей, а «главных заводчиков» приходилось отсылать в Москву. В 1703 г. было предписано государственных преступников и доносчиков на них («сказавших государево слово и дело») высылать в Преображенский приказ. 28 марта 1720 г. было подтверждено: «кто из донских казаков будут сказывать за собою государево слово и дело, таковых присылать к розыскам, как о том от Коллегии иностранных дел… указ повелевает»²⁴⁸.

Влияние Москвы на донские дела возрастало, политический гнет усиливался, и казачество легко верило слухам. Тем более что и на Москве было неспокойно. В 1683 г. прошел слух, что донские казаки, которые были на Москве, в легких станицах все перевешаны, а иные без вести пропали, а зимовую станицу не отпускают. В том же году раскольничий старец говорил, что царя Иоанна «на Москве бояря не почитают, извести хотят…». Казаки говорили, чтоб им «собрався итти в Русь, к Москве»… Таким образом, дело шло о защите царя от бояр. Царь этот считался защитником старой веры.

С другой стороны, бежавшие на Дон и находившие здесь радушный приют раскольники составляли на Дону элемент крайней оппозиции Москве. Жестокие преследования старообрядцев делали из них мучеников за веру. Очень многие казаки сочувствовали старшине Чюрносову, который «на царскую грамоту о разорении раскольных пристанищ на Дону» говорил: «разорять их не для чего», потому что посланец из Войска, расследовавший дело, «никакого воровства и расколу про них не сыскал, кроме того, что они в тех пустынях Богу молятся…». Казаки, даже и не раскольники, не могли проникнуться тем рвением к исправленному обряду, которое воздвигало на Москве костры для сожжения инаковерующих.

В речах раскольников на Дону были ссылки на Библию, на Гедеона, который с тремястами триста тысяч мадианитян победил. Начинались разговоры о походе на Москву, на бояр, Петр Мурзенок заявил: «лучше-де быть на каторге, нежели на Москве». Чюрносов грозился: «так-де учиню, что задрожит от меня и Москва вся…» Поп Самойло и Чюрносов посылали «письма свои на Еик, и на Терек, чтоб не слушали ни царей, ни патриархов, но крепко держались за веру старую. Аще-ли будет на нас какой опал с Москвы, вы к нам тогда придите… станут-де за нас и многие орды и калмыки…». Таким образом, раскольничья партия ставила вопрос о союзе вольных колоний Дона, Яика и Терека против метрополии.

Чюрносов хвалился: «не покинет-де меня и Чаган-Батырь, и Нагай Мурза, как пойду на Московское царство, и замучю-де всеми»… «Куды-де нам итти на Крымского; надобно-де тут первое очистить; лучше-де ныне Крымской, нежели наши цари на Москве»… Чюрносов ставил вопрос о необходимости военного союза с калмыками против Москвы²⁴⁹.

На Дону, под влиянием раскольников, перестали «в войсковой беседе про государское здравие заздравные чаши пить, о государском здравии древние обычаи отставили²⁵⁰ три года на церковной службе не поминали государей, и духовенство, и русское воинство»…

На Дону шла ожесточенная борьба партии независимости, защиты республиканских вольностей, «раскольничьей», – и московской партии. К первой принадлежали верховые казаки, голытьба, прибежавшие на Дон старообрядцы. Ко второй – значительная часть низовых казаков и старшины. Казак Ян Грек, строчивший доносы в Посольский приказ князю В.В. Голицыну, писал: «те, которые суть противники апостольские церкви, не есть раби великих государей…»

Московская партия была терроризована. Большинство было против нее – за свободу веры, за народоправство. Побеждало даже течение в пользу отделения от Руси и в политическом, и в военном, и в религиозном отношении. Но за московской партией была идея единства общенационального, религиозного, и – кроме того – мощная поддержка московского правительства. Последнее с интересом наблюдало за развитием событий.

Подчиненные агенты московской власти не смели вмешиваться в донские дела. Московская партия подстрекала воронежского воеводу «управиться с раскольниками» в верховых городках, по соседству, но тот заявил, что над раскольниками на р. Медведице «изгоном промыслу и посылки учинить не мочно, чтоб не возмутить всем Доном от того дела…». Пограничный воевода помнил об автономии Дона.

В 1687 г. Москва, молчаливо ждавшая «оказательства», внезапно и резко потребовала у Дона выдачи раскольничьих вождей. В списке значилось и имя бывшего войскового атамана Самойлы Лаврентьева.

Лаврентьеву ставили в вину не только покровительство старообрядцам, но и то, что при нем был принят на Дон раскольничий проповедник Самойло Ларионов, который стал служить по «старым» книгам, не поминая на великом выходе ни патриарха, ни великих государей. Это было сделано по совету со старшинами из раскольников. Затем, на Пасхальной неделе, Лаврентьев созвал круг, который должен был подтвердить и подтвердил это решение. Московская партия была бессильна, и осмелившиеся выступить за государей «добрые казаки» Василий Инжиров, Фома Голодный и поп Василий едва не были убиты. Тот же круг запретил называть старообрядцев «раскольниками», после чего поп Самойло открыто проповедовал в станичной избе, на майдане и, наконец, по казачьим куреням. Он называл царя Алексея Михайловича орлом, а детей его орлятами, «и что их великих государей один меч пояст вскоре», другим же говорил: «вот-де бывшей царь Алексей быв орел, и се до его подкрылки; один-де уже ищез, а сии вскоре от меча пропадут…»

Другой проповедник, Кузьма Косой, заявлял: «нам-де Христос велит землю очищать: мы не боимся ни царей, ни всей вселенной»… Наиболее ярким выразителем недовольства был Чюрносов, порицавший Алексея Михайловича за борьбу со старообрядчеством, «будто по его государскому рассмотрению чинилось не умно, но яростно, со многим рвением к кроворазлиянию за веру»… Царей он называл «иродами», а «государскую силу Голиафской»… Чрезвычайно интересно, что донские республиканцы, подобно солдатам Кромвеля, искали в Библии обоснование своих политических взглядов.

Вернувшемуся из похода Фролу Минаеву удалось настоять на круге на выдаче в Москву Кузьмы Косого, который призывал казаков идти на Москву. Самойле Лаврентьеву пришлось «покиня атаманство ухорониться». Победа московской партии была не полная. В Москву, во главе зимовой станицы послан был Кирей Чюрносов, вождь раскольников, заявлявший: «не хочет-де нам патриарх жалованья и хлеба прислать, а я-де так помекаю, и не хочет – пришлет, были-б де зубы, я-де знаю и сам, где-то брать…» Самое жалованье он не желал признавать царской милостью: «то-де с миру взято, – говорил он, – в жалованье почитать не для чего»… Он демонстративно отказывался в «государства ангелы», в войсковой беседе про «государское здравие заздравных чаш пить…».

На царскую грамоту о выдаче Лаврентьева семь верховых городков откликнулись, запрещая выдавать атамана, «для того, что наперед-де сего никогда их братию с Дона не выдавали»… Семь городков, в общей грамоте на имя Войска, напоминали об убийстве Карамышева, не имевшем последствий; «да и ныне-де… они и без государского жалованья прокормить себя сумеют»… Едучи в станице в Москву Чюрносов открыто готовил по пути на север силы, которые должны были идти на Москву, – как только вернется он из поездки.

Одну грамоту о высылке Лаврентьева не исполнили, по другой – послали попа Самойлу. По получении третьей состоялось 5 бесплодных кругов, причем Фрол Минаев, опасаясь за свою жизнь, сдал атаманство и ушел из круга. Потом его уговорили принять вновь атаманство, но на царскую грамоту ответить отпиской, что «атаман Самойла, по розыску Войска, расколу не причастен и, притом, болен, и потому не отправлен в Москву».

Члены московской партии, соблюдая чрезвычайную конспирацию, решили послать в Москву донос на Чюрносова, умоляя не отпускать его на Дон, ибо по возвращении его на Дону вспыхнет такой же мятеж, какой был при Разине.

5 марта 1688 г. атаман зимовой станицы Чюрносов был схвачен, вместе с «товарищи»: есаулом Ив. Рабыциным, Петром Смиренным Рыковским, Федотом Морозом Чирским и др.

7 апреля прибыл на Дон толмач Никитин, предъявивший требование о выдаче Лаврентьева. Казак-«новоприходец» стал стращать казаков на круге, что, если отдать теперь Самойлу, то когда съедутся из верхних городков казаки, «посыльщикам будет столько добра, что ничье имя не помянется»… Такая угроза ободрила раскольников, и они стали приговаривать, чтобы остановить указ великих государей. Фрол Минаев и другие члены московской партии, чувствуя, что опасность грозит их жизни, бросились – Фрол с насекою, а остальные с дубьем и обушками – и, избив «новоприходца» до смерти, выкинули его тело с круга²⁵¹. После этого раскольники дрогнули, а круг, а затем и собравшийся через 3 дня съезд всего Войска постановили выдать Лаврентьева и его товарищей.

10 мая 1688 г. на Красной площади и на Болотной, под топором палача, упали головы десятка казаков – Чюрносова и других вождей «раскольничьей» партии. В их числе казнен был и бывший войсковой атаман Войска Донского Лаврентьев. Не Дон казнил «отпадчиков» по своему «войсковому жестокому праву», а московский палач. Яицкое войско, не выдавая в том же году своих попов-раскольников, заявляло: «буде по розыску объявятца у нас какие расколыщики и мы укрывать их не станем, по войсковому своему суду станем смертную казнь (им) чинить»… На Дону же не заикнулись о своем «войсковом суде». Выдача Лаврентьева была предрешена финансово-экономической зависимостью от Москвы: «всем войском (в кругу) закричали: зачем-де нам его, Самойла, с его единомысленники не отдать? Но не помереть бы нам голодною смертью для их»…²⁵²

1688 г. предрешил на Дону судьбу свободы веры. В 1689 г. пришлось Войску организовать экспедицию для разгрома раскольничьего городка. 14 августа 1688 г. ему повелено было «итти с Чаган-Батырь-тайшею на р. Медведицу и над городком, в котором сидят, собрався с Донских городков, воры и раскольщики» и их «единомысленники», чинить «промысл»… Городок был разгромлен, вожди раскольников – чернецы Досифей, Феодосий и Пафнутий ушли на Куму. Пойманы были: атаман Иван Заец, Семен Колодин, Семен Попилин, Семен Распопин. «За поруки» были оставлены Илья Зерщиков, Иван Терской, Лев Епифановской²⁵³.

Пять лет спустя казак-раскольник Саратовец объяснял крымскому хану, у которого искал убежища: «А как нам на Дону жить? Старую веру ныне выводят, а держат новую веру и крестное сложение не так, как прежде бывало, и для той новой веры с Дону у нас к Москве забрали людей добрых и заслуженных, Кирея Матьеева с товарыщи и показнили неведомо за что, и нам на Дону поэтому жить нельзя…»²⁵⁴ Таково же было мнение и многих оставшихся на Дону казаков.

Громадное влияние оказало дело раскольников 1688 г. и на внутреннюю борьбу партии. Старшины подняли голову и, опираясь на поддержку Москвы, стали управлять Доном по-своему. Но внешнее спокойствие, воцарившееся на Дону, не означало того, что казачество примирилось с ограничением своей политической свободы и независимости.

То, что происходило на Дону, в 1688–1708 гг. было несомненной прелюдией к восстанию Булавина. В стрелецких бунтах конца XVII – начала XVIII в. возлагали надежду на революционность и свободолюбие Дона. Цыклер, участник и организатор заговора против Петра в 1697 г., предполагал: «как буду на Дону у городового дела в Таганроге, то, оставя ту службу, с Донскими казаками пойду к Москве для ее разорения и буду делать тоже, что и Стенька Разин…» Казак П. Лукьянов из донской зимовой станицы 1697 г. грозился: «дай нам сроку, поворотимся мы (на Дон), как государь пойдет (за границу) и учиним по-своему. Полно, что и преж сего вы нам мешали, как Стенька был Разин, а ныне мешать некому…» Тот же П. Лукьянов говорил: «как вы, стрельцы, пойдете с Москвы на службу (в Азов), и в то число наши казаки зашевелятся», и пояснял, что революционным элементом на Дону являются «голые казаки верхних городков…». Лукьянов повторил и ту мысль, что и раскольники 10 лет назад: «казаки отпишут для помощи Турецкому султану о помощи для московского разоренья, и он пришлет к ним в помощь кубанцев (татар), так они великое разоренье учинят…» 4 марта 1697 г., на Красной площади, вместе с Цыклером и 4 его сообщниками, был казнен и Лукьянов²⁵⁵.

В 1698 г. московские стрельцы, отбывшие два года на тяжелой службе в Азове и посланные, вместо Москвы, прямо в Великие Луки, возмутившись в походе, требовали: «немцев побить, бояр, идти к Москве, и к донским казакам ведомость послать…» Донцы в Черкасском, узнавши о казни стрельцов, говорили писарю из Воронежа: «Знать и ты – потешный! Дай только нам сроку, перерубим мы и самих вас, как вы стрельцов перерубили…»²⁵⁶

Тогда шли повсюду слухи, что Петр I не вернется из-за границы, и казаки говорили: «Если великий государь к заговенам к Москве не будет, то нечего государя и ждать! А боярам мы не будем служить и царством им не владеть, и атаман нас не одержит, и Москву нам очищать – воевод будем рубить…» Таким образом, казаки, признавая национальное верховенство царя, не признавали и в идее боярского правления на Руси.

В 1701 г. на Дону шли разговоры: «Азову за государем недолго быть; Донские казаки, взяв его, передадутся к Турскому султану по-прежнему» (?!)… Другие говорили: «теперь нам на Дону от государя тесно становится; как будет к нам на Дон, – мы приберем его в руки…» Для нас интересно это заявление, что на Дону от Петра «тесно становилось…». По этому делу были затребованы с Дону в Преображенский приказ казаки: городка Тишанки – Андрей Поминов с матерью да Левка Сметанин; городка Нижнего Чиру – Игнат Пчелинец. При розыске оказалось, что Сметанин, со слов раскольничьего пустынника Авноха, поселившегося на р. Белой Калитве, говорил, что «царь Иван Алексеевич жив, и живет в Иерусалиме для того, что бояре воруют. Царь Петр полюбил бояр, а царь Иван чернь полюбил»²⁵⁷. И в этих слухах сказалась старая вера в крестьянского и казачьего, «справедливого» царя и старая же ненависть к «лихим боярам…».

В 1705 г. в Астрахани вспыхнуло восстание посланных туда из Москвы на службу стрельцов. Зачинщики восстания, еще до отъезда на Низ, на совещании в Коломне, говорили, что хорошо бы «если в Астрахани людей смутить, и Дон, и Яик потянут с вами же… малые люди того же желают и ради вам будут, можно старую веру утвердить…».

В грамотах к Войску Донскому восставшие заявляли, что восстали за старую веру, против немецкого платья, табаку, брадобрития и непосильных податей. Грамота уверяла, будто бы «воеводы, начальные люди заставливали» астраханцев «кланяться болванным кумирским богам». Кумирские боги эти были на самом деле «столярной работы личины деревянные, на которых у иноземцев и у русских начальных людей кладутся накладные волосы для бережения, чтоб не мялись…». Обращение астраханцев имело кратковременный успех у терских и гребенских казаков, но не на Дону. Помимо того, что «прелестные письма» попали к старшинам на Низ, а не к верховой голытьбе, некоторую роль сыграло и то, что воронежский губернатор Апраксин двинул на Дон войска, а перед ними казацкие слободские полки, не очень расположенные к донцам. «О походе своем» Апраксин написал к донцам «и пустил эха, чтоб их привести тем в размышление…».

В результате «размышления» донцы к бунту не пристали. В сентябре 1705 г. атаман легкой станицы Кочетов объяснял это боярам следующим образом: «Итем-де они, донские казаки, пред иными народами от него, великого государя, пожалованы и взысканы, что к ним и по се число о бородах и о платье… указу не прислано, и платье-де они ныне носят по древнему своему обычаю, как кому из них которое понравится: иные-де любят носить платье и обувь по-черкесски и по-калмыцки, а иные обвыкли ходить в русском стародревнего обычая в платье, и что-де кому лучше похочитца, тот тако и творить, и в том же между ими, казаками, распри и никакого посмехания друг над другом нет; а немецкого-де платья никто из них, казаков, у них на Дону не носит… и охоты-де у них, кроме изволения государского, к тому немецкому платью нет…» Кочетов оговаривался, что в случае повеления, «и они-де его воли государской противны не будут…»²⁵⁸. Но, понятно, что Петр I не особенно стремился поднять Дон, посягая на внешние отличия местной жизни. Он послал на Дон громадное «жалованье» и клейноды, но не забыл потребовать, чтобы среди «пущих завотчиков» отнюдь не позабыли донского казака Елисея Зиновьева, которого астраханцы выбрали у себя в атаманы. Зиновьев был колесован в Москве²⁵⁹.

1.Нольде Б. Очерки русского государственного права. СПб., 1911.

2.Судьбы их заслуживают отдельного очерка для каждой (Терек, Волга и особенно Яик).

3.Это отмечает еще Лесюр в своей «Истории казаков» (Париж, 1814. Т. I. С. 215–216), возражая Шторху. Ошибку Шторха повторяет Х.И. Попов, который родоначальниками донцов считает новгородскую вольницу. См.: Краткий очерк донского казачества. Новочеркасск, 1907. С. 8.

4.Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты. СПб., 1910. С. 155, 171, 175.

5.Рожков Н.А. Город и деревня в русской истории. Изд. 6-е. М., 1920. С. 38–39.

6.Акты исторические. Т. I. С. 433–434. Бродящих по Дону рязанцев Иван III в 1501 г. звал «заполянами» (за Полем). Памятники дипломатических сношений Московского государства c Крымскими и Ногайскими ордами. Т. I. Сб. Императорского российского исторического общества. Т. 41. С. 366.

7.Иловайский Д.И. История России. М., 1890. Т. III. С. 382; Памятники дипломатических сношений c Крымом. Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 41. С. 413. Для проводов через Дон к Азову нанимали рязанских казаков, «которые бы на Дону знали…», чтобы послам от ее, Аграфены (вел. кн. рязанской), «людей, от заполян, лиха никотораго не было…» (с. 366). В.Н. Татищев считал родоначальниками донских казаков не рязанцев, а мещерских (русских казаков, которые удалились из «Месчоры» при «царе Иоанне I» (то есть при Грозном), который перевел на их место ногайцев. Русские же казаки основали свой городок на правом берегу р. Дона, «где ныне Донской монастырь» ниже Тулучеева 16 верст, ниже ст. Калитвенской 86 верст, ниже Новопавловска 114 в. Низовые же казаки будто бы потомки запорожцев (1000 ч.), которые остались на Дону от отряда в 5000 ч., приходившего под Астрахань, на помощь русским, под командой М. Вишневецкого. Татищев В.Н. Лексикон российский исторический, географический и политический. СПб., 1793. Ч. II. С. 167, 170.

8.Матвей Михов (1456–1523). Mattiae á Michow. Descriptio Sarmatiarum (Collectio script. polon). Warszawa, 1761, t. I, cap. XII.

9.Первые упоминания о казаках в Крымской Орде встречаются в 1474 г., в Волжской – c 1492 г., в царстве Казанском – c 1491 г., в Астраханском – c 1502 г., в Азове – c 1499 г., в Аккермане – c 1515 г. Историческое описание земли Войска Донского. Новочеркасск, 1903. С. 3; Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 41 и 95; Lesur. «Histoire des Kosaques. Paris, 1814, I. P. 185, 217.

10.Хан Крымский Менгли-Гирей, приходивший войною на Ши-Ахмета в 1501 г. и построивший крепость на устье Тихой Сосны, просил союзника своего Ивана III: «…ты б казаков своих послал улусов его (Ши-Ахмета) воевать…» Сб. Императорского российского исторического общества. Т. 41. С. 369. Таким образом, количество служилых казаков великого князя Московского было уже довольно велико для набегов на улусы Орды.

11.Беляев И.Д. О русском войске в царствование Михаила Федоровича. М., 1846. С. 17–21; Платонов С.Ф. Очерки. Изд. 3-е. С. 93.

12.«Белопоместными» назывались казаки, владевшие землями без платежа податей. Акты исторические. III, 90. Совершенно неразработанный материал о служилом казачестве заключается в Актах Московского государства, изд. Акад. наук, под ред. Н.А. Попова, ст. 1890 и слд. Т. I–III. Кое-что есть в юбилейном издании «Столетие Военного министерства». Т. XI. Ч. I.

13.Историческое описание. 1903. С. 8.

14.Собрание государственных грамот и договоров. Т. III. С. 227 и 283. В 1630 г. «…били челом государю из Путивля донские верстаные, безпоместные и неверстаные кормовые атаманы Баженко Семенов, да Гаврилка Еремеев, и есаулы и казаки», всего 146 чел., просили продолжать им «месячный (денежный) корм» и хлеб из житниц. Были пожалованы государевым жалованьем против прежнего («кормовыя деньги и за хлеб деньгами»). Акты Московского государства. Т. I. С. 316–317. В 1635 г. путивльские дворяне и дети боярские просили, чтобы c отписками посылали не их одних, а и «донских и жилых казаков». Акты Московского государства. Т. II. С. 10. В 1659 г. поминаются лишь «путивльские полковые казаки». Там же. Т. II. С. 641. Неверстаные казаки были, очевидно, вольные донские казаки, а верстаные – из донцев же, ставшие служилыми, «жилыми». Бывали случаи верстания и испомещения отдельных охочих донских казаков. Так, в 1660 г. за Конотопский бой некоторые донские казаки получили к прежним окладам по 50 чети и денег по 3 руб. Акты Московского государства. Т. III. С. 35. 230 донских казаков в Смоленске и 100 чел. в Быхове были пожалованы государевым жалованьем, пожелали «жить» в этих городах и получили «на дворовое строенье». Короткое время их именовали «смоленскими донскими казаками». В Белгороде в 1660 г. поминаются «орешковские донские казаки», рядом со «старыми донскими казаками». Все они: и путивльские, и рыльские, и смоленские, и орешковские – все были служилыми, а не вольными донскими казаками. Акты Московского государства. Т. III. С. 35, 55, 98, 99, 112; ср.: Т. II. С. 363.

15.В 1501 г. дорога от Москвы шла по рр. Проне и Хупте до Ряского поля, затем полем до Рясы, откуда снова был водный путь. Навстречу послу высылали людей на Усть-Воронежа. Сб. Императорского российского исторического общества. Т. 95. С. 689, 690; Т. 41. С. 412.

16.Историческое описание. 1893. С. 7, 11; Платонов С.Ф. Очерки. С. 108–109.

17.Платонов С.Ф. Очерки. С. 110, 111, 113.

18.Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 1904. С. 116. Лесюр, ссылаясь на польские источники (Andr. Cellarii. Descriptio Poloniae. Р. 597), полагает, что около 1549 г. или за несколько времени до взятия Астрахани донские казаки отдались под покровительство России, получивши привилегии на земли, реки, ловли, курение вина и на самоуправление. Lesur. Т. I. Р. 221.

19.Отписка 26 мая 1632 г. в «Сб. Области Войска Донского статистического комитета». Т. XIII. С. 160 и сл.

20.Донецкие казаки не присягали царю. См. ту же отписку 1632 г. О донецких казаках см. Акты Московского государства. Т. I. С. 163. Жили они по верхнему Донцу и по Осколу. Часть их вошла в XVII в. в состав донских, часть – в состав слободских казаков.

21.Дополнения к Актам историческим. Т. X. С. 72; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 34.

22.Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. III. М., 1908. С. 133.

23.Пудавов В.М. Донские войсковые ведомости. 1862. № 37. С. 209; Его же. История Войска Донского и старобытность начал казачества. Новочеркасск, 1890. В. I; Т. II. В. 2 (1818).

24.Леонов А.А. Донские войсковые ведомости. 1862. № 39–40.

25.Акты исторические. Т. III. С. 36–37.

26.Собрание гос. грамот и договоров. Т. II. С. 86. Х.И. Попов ошибочно полагает, что казачьи городки шли до самого Ряжска. Ср.: Попов Х. Краткий очерк. 1907. С. 5.

27.Так называемая Казацкая слобода, при г. Донкове, на берегу Дона, основанная 12 семьями казаков, пришедшими c низовьев Дона. Переселение крестьян Рязан. губ. М., 1884. С. 7. Слобода оставалась вольной все время своего существования. В 1571 г. в Донкове появились служилые казаки, их не приказано было посылать в сторожа «докуды уселятца и пашню учнут пахати и льготу отсидят, на колько им дано». Акты Московского государства. Т. I. С. 5.

28.У с т ь – место впадения рек, верховье, верх. (Примеч. ред.)

29.Беляев И.Д. О сторожевой, станичной и полевой службе на Польской Украине Моск. гос. М., 1846. С. 6, 15, 16, 26, 31, 35; Яковлев А. Засечная черта Моск. гос. в XVII в. Очерки из истории обороны южной окраины Моск. гос. М., 1916. С. 319. Ср.: Миклашевский И.Н. К истории хозяйств. быта Моск. госуд. М., 1894. С. 114–115. В 1629 г. ниже Боршева монастыря Дон пуст до верхних казачьих городков. Также Акты Московского государства. СПб., 1890. Т. I. С. 6 и след.

30.Скальковский А.А. История новой сечи. Т. I. С. 12–14.

31.Собр. гос. грамот. и договоров. Т. III. С. 473.

32.Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 400, 402.

33.В Черкасском была особая Татарская станица, имевшая свою мечеть. После 1856 г. татары выселились группой в Турцию.

34.В 1907 г. их числилось 30 176 душ обоего пола. Попов. Крат. очерк. С. 14. Ср.: Маслаковец Н.А. Статистическое описание кочевья донских калмыков. Труды Войска Донского статистического комитета. Т. VI.

35.Донские дела. Т. II. С. 44. Атаман А.К. Денисов в конце XVIII в. отмечал, что все донцы исстари «считают себя одним народом». Записки. Русская старина. 1874. V. С. 5–6.

36.Историческое описание. С. 57.

37.Донские дела. Т. I. С. 660–661.

38.Иногда фамилии казачьи указывают на происхождение их из определенной местности: Мещеряк, Калуженин, Стародубец, Трубчанин, Самаренинов. Иногда они происходят от имени городка: Богаевский. Маноцков, Кумшацкий; или от местности на Дону: Миюсский. Иногда она подчеркивает какое-нибудь качество физическое или моральное: Картавый, Бедрищев, Жопин, Сухоруков, Хиловатый, Нос, Рот, Косой, Скалозуб, Хороший, Смирный, Плохой. Более оригинальные клички: Лебяжья Шея, Долгая Пола, Вострая Игла, Чертов Ус. О рыболовах говорят фамилии: Ершов, Карасев, Стерлядев, Сула. О страданиях от турок на галере («каторге») говорит фамилия Каторжный. Для пролетарского происхождения казачества характерны фамилии: Голодный, Голый, Драный. Есть клички поносительные: Дура, Ебалда и т. п., даже неудобосказуемые. Чаще же всего фамилии происходят от имени собственного: Ефремовы, Харламовы, Васильевы и т. п. Ср. указатели в Донские дела. Т. I–V; Лишин А.А. Акты. Т. I–III и т. п.

39.Х.И. Попов пытается доказать, что в том же 1592 г. был еще атаман князей Трубецкой. На самом деле это был Трубецких, то есть бывший человек или крестьянин князей Трубецких, а не князь Трубецкой.

40.Дополнение к Актам историческим. Т. XII. С. 124.

41.Труды статистического комитета. Вып. I. 1867. С. 73; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 16.

42.Дополнения к Актам историческим. Т. XII. С. 198. Кроме своих же атаманов, покупали «ясырей» приезжие на Дон торговые люди. В 1651 г. «для покупки полоняников и всякия рухляди приезжали на Дон из государевых городов торговые люди из Астрахани и из Царицына и из иных из многих городов, и ясырь у казаков покупали рублев по 20, и по 30, и по 40 человека». Исторические описания. С. 386.

43.Атаману зимовой станицы 1688 г., то есть главе Донского посольства.

44.Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 26. Примеч.

45.Труды статистического комитета. Т. II, 1872. Материалы.

46.Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 197, 214, 264.

47.Дружинин В.Г. Раскол на Дону. Т. II. Примеч.

48.Воронежские акты. Кн. 3. С. 71–72; Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 430; Т. XII. С. 152; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 20. Примеч. 64; Паллас. Т. I (фр. изд.). С. 227.

49.Воронежские акты. Кн. 3. С. 147, 177; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 183; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. 1820.

50.Лишин А.А. Акты, относящиеся к истории Войска Донского. Новочеркасск. Т. II. Т. III. Ч. I.

51.О «туме» см. статьи: Поляков А. Донские войсковые ведомости. 1862. № 35–36. Пудавов – там же.

52.Сухоруков В.Д. Историческое описание земли Войска Донского. 1903. С. 65. Примеч.

53.Грамота царя Иоанна IV, 17 авг. 1571 г.; Материалы для истории Войска Донского. 1869. С. 3; Собр. гос. грамот. и договоров. Т. II.

54.Акты исторические. Т. III. С. 425.

55.Впервые такое наименование мы встречаем в 1647 г.

56.Донские акты исторические. Т. XII. С. 271, 280.

57.Донские дела. I, 980.

58.Леонов А.А. О том, как поступали в казаки в старое время // Донские войсковые ведомости. 1862. № 39 и 40; также: Краснов Н., ст. в «Военном сборнике». 1862. 4 апр.

59.Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 177.

60.Что касается малороссиян, то московское правительство, принимая черкас семьями на Слободскую Украину, предписывало: «а одиноких, у которых племени в выходцах не будет, не принимать: сказывать, чтобы шли на Дон, для чего давать им прохожия памяти» (июль 1649 г.). Соловьев С.М. История России… Изд. 2-е. Т. X. С. 227.

61.Донские дела. II. С. 1085. Ср.: Сухоруков. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII ст. // Русская старина. 1825; Котельников Е.Н. Историческое сведение Войска Донского о Верхней Курмоярской станице // Донские войсковые ведомости. 1860. № 12 и сл., отд. изд. Новочеркасск, 1891 (также Чтения общества истории и древностей. 1863. № 3; Харузин М.Н. Сведения о казацких общинах на Дону. 1885. В. I. С. XVII, 306.

62.Лаврентьевская летопись. С. 160.

63.Дополн. к Актам историческим. Т. XII, 179.

64.Донские дела. I, 662.

65.Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 195.

66.Там же. С. 192.

67.Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 493.

68.Ср.: Соловьев С.М. История России… Об отношениях Вел. Новгорода к вел. князьям Московским. М., 1846. С. 2; Беляев И.Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси. М., 1906. С. 9, 12–15, 17, 35; Леонов. Войсковой круг // Донские войсковые ведомости. 1962. № 26, 28; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 292, 161, 139; Сергеевич В.И. Вече и князь. М., 1867. С. 57, 61, 66, 92; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 23, 46–60.

69.Донские дела. Т. I. С. 707.

70.Донские дела. Т. II. С. 177.

71.За нарушение войскового приговора в 1683 г. войсковая грамота обещала: «буде из котораго городка такое злое дело учинится, и за то того городка казаков выбить вон и c реки Дону сослать, чтобы им нигде пристанища не было, а городок сжечь, а заводчиков вешать и рубить». Исторические описания. С. 315. Примеч.

72.Донские дела. Т. IV. С. 499–505.

73.Татищев В.Н. Лексикон российской исторической, географической, политической и гражданской. 1793. Т. II (Донские казаки). Ср.: Скальковский А.А. История новой сечи. Т. I. С. 74—129; Яворницкий Д.И. История запорожских казаков.

74.Исторические описания. С. 122.

75.Донские дела. Т. II. С. 701.

76.Там же. Т. III. С. 70.

77.Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 139.

78.В 1577 г. для Шацка надо было 150, для Ряжска – 200, для Епифани – 700, для Дедилова – 500, для Донкова – 1000 городовых казаков. Акты Московского государства. Т. I. С. 35–37.

79.Сведения о количестве казаков, вышедших c Дона на государеву службу (именные списки), посылались в разряд из Посольского приказа. Через разряд шла к отряду царская грамота к казакам, вышедшим на Украину, где именно «быти им в полке c бояры и c воеводы». Если надо было, то казаки разбивались на небольшие отряды (сотни), которыми руководили от правительства «головы», передававшие атаманам оперативные распоряжения. Все время службы казакам платилось жалованье («государевой денежной казны»). Присланные в Москву c отписками или пленными («языками») казаки били челом государю об особом за это жалованье. «Выехали мы, – писали они царю, – c Дону Ивановича на твою государеву службу»… и просили «жалования язычного» или же «за посылки». В 1654 г., повелевая выслать отряд донцев из Ливен в Рыльск, царь писал: «А которые из них учнут ослушаться… и тех велеть имати и сажати в тюрьму до нашего указу»… Следовательно, к донцам пытались применить общие дисциплинарные меры. В 1653 г. боярин Шереметев, распуская донских и яицких казаков по домам, считал возможным наказывать им, «чтобы они были в домех своих… и никуда не разезжались, а быть им на государевой службе по вестям»… Акты Московского государства. Т. I. С. 365, 376, 525, 576; Т. II. С. 352, 370, 403, 415, 542; Т. III. С. 129, 257, 303, 483–484.

80.Исторические описания. С. 42. Это была сущая правда!

81.Там же. С. 205.

82.Исторические описания. С. 20; Костомаров Н.И. Бунт Стеньки Разина. 1359. С. 47–48; также: Relation des particularitez de la rebellion de Stenko Razin, Paris, MDCCCLVI. P. 3–4.

83.Правда, в 1793 г. думали полки, отслужившие срок, не возвращать на Дон, а поселить на Кубани навсегда, что усугубляло, конечно, тяжесть положения этих казаков.

84.Иногда донские казаки, небольшими отрядами, попросту убегали. Но причиною этого было нежелание нести службу, которой они не обещали. Так, в 1655 г. донские казаки не пожелали делать окопы (земляной городок) в Ворколамове (на польском фронте) и 300 человек бежали на Дон. Акты Московского государства. Т. II. С. 450. В январе 1633 г. донские казаки, «которые ездили для конных кормов», отошли c государевой службы и пошли на Дон c атаманом Ив. Балашом. Царь послал вдогонку Владимира Ляпунова, сына знаменитаго Прокофия, уговаривать донцов вернуться: «Кормовыя деньги» давать казакам «безпереводно»… «а наказанья им никакого чинить не велено», лишь бы вернулись. Казаки жаловались на отсутствие корма для коней; одни пошли в партизанщину на Малороссийские города, другие «шарпали» Стародубский уезд, то есть брали сено и провиант у крестьян. Балаш был разбит и взят в плен стародубским воеводой, но человек 500 c атаманом Семеном Пирогом прорвались на Дон по Изюмскому шляху. Акты Московского государства. Т. I. С. 440, 447, 478, 480–482, 499. Равным образом, оказали непослушание 1200 донских и яицких казаков, требовали, чтобы им отвели «приставства» для корму коней, «имали у крестьян животину и сено и грабили их». Затем, загладили вину блестящей победой в Смоленском уезде (1633). Акты Московского государства. Т. I. С. 544, 548, 570. Таким образом, донцы протестовали против окопной службы и недостатков московского интендантства, считая себя вправе уйти на Дон.

85.Донские войсковые ведомости. 1864. № 7. Чрезвычайно ценная сводка количества «жалованья» за все годы (с 1613 по 1809 г.).

86.Сохранились интересные документы о сборе хлеба и о передаче его казакам, в том числе и донским, в конце XVI в. (1594). Донские дела. Т. I. С. 1—24.

87.Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 62, 83.

88.Там же. С. 86.

89.Собр. гос. грамот. Т. II. 125; Исторические описания. С. 15. Примеч.

90.Материалы для истории Войска Донского. 1864. С. 41; Донские дела. Т. I. О том же в Никоновской летописи. VIII. С. 59. «Тем же казакам от царя Бориса было гонение велие».

91.Ср.: рассуждения: Локоть Т.В. Смутное время и революция. Берлин, 1923. Выдающуюся роль казачества в ликвидации Смуты признают и Платонов, и Пресняков. Ср.: Платонов С.Ф. Вопрос об избрании Михаила Феодоровича в рус. ист. литературе // Журнал Министерства народного просвещения, 1913. II; Его же: Моск. правительство при первых Романовых // Журнал Министерства народного просвещения. 1906. XII; Пресняков А.Е. Три столетия. М., 1912.

92.Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. СПб., 1868. Т. I. С. 83, 108. «Рустии з Дону казачее приидоша к нему в Литву». Русская историческая библиотека. Т. XIII. С. 25–26 и 156.

93.Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 323. Письмо (дек. 1606 г.).

94.Там же. С. 173. Допросы. 3 сент. 1604 г.; Акты исторические. Т. II. С. 281.

95.Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. Т. I. С. 209; Платонов С.Ф. Очерки. С. 271.

96.Акты исторические. Т. II. С. 350.

97.Палицын А. Сказание об осаде… 1822. С. 27. См. также: Русская историческая библиотека. Т. XIII. СПб., 1891.

98.Донские дела. Т. I. С. 23.

99.Кн. Катырев-Ростовский писал об этом: «к Петру прилепишася несмысленнии человецы казацкого того сонма», и c Дону «Петр» пошел «со множеством казацкого собрания». Памятники древ. письменности, относящиеся к Смутному времени. СПб., 1891. С. 662–663.

100.Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 395 и 404.

101.Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 569.

102.Боярский сын Ив. Философов в конце ноября 1612 г. показывал полякам, что бояре и лучшие люди хотят Владислава, но прямо говорить не смеют, боясь казаков. «А казаки-де говорят, чтоб обрать кого из русских бояр, а примеривают Филаретова сына и Воровского Калужского. И во всем-де казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят»…

103.Донские дела. Т. I. На грамоте об избрании Михаила нет подписей за донских казаков: они имеются за рыльских, белогородских и ливенских «посадцких людей, и казаков, и стрельцов, и пушкарей», но здесь дело идет о служилых городовых казаках. Собрание гос. грамот и договоров. Т. I. С. 635–643.

104.С.Ф. Платонов правильно отметил, что казачество сыграло видную роль в избрании Михаила и что выбор этот связан был c воспоминаниями об участии Филарета в тушинском правительстве. Платонов С.Ф. Вопрос об избрании. Журнал Министерства народного просвещения, 1913. II. 188. Но не менее прав и А.И. Соболевский, говорящий, что это было больше служилое казачество московского Юга, а не «вольница». Соболевский А.И. Земщина и казаки при избрании на царство Михаила Романова // Российский архив. 1913. № 6. С. 625 и сл. По мнению Соболевского, вольные казаки или ушли к Заруцким на юг, или грабили крестьян на севере. По вопросу об избрании Михаила см. статью Готье в «Чтениях Общества истории и древностей». 1913. IV; Цветаев Д.В. Избрание Михаила Федоровича на царство. М., 1912. 79 с.; Яблонский Н. Монархическая идея в событиях Смут. времени. Харьков, 1913; Сташевский Е.Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Ч. I. Киев, 1913. 390 с.; сборник «Три века». М., 1913; Обзор у А.М. Гневушева «Нов. изд. материалы, касающиеся Смут. времени». Научн. ист. журнал. 1914. III.

105.Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 101.

106.Исторические описания. С. 93; Донские дела. Т. I. С. 62, 70, 89, 147.

107.Некоторые историки думают, что это был титул, данный донцам царями за отличия. На самом деле собор писал всему войску, всей Донской колонии, а не отдельной части: верховым или низовым казакам. «Все великое Войско» означало в XVII в. все Донское Войско, находящееся в сборе. П.Н. Краснов в 1918 г. превратил его во Всевеликое (Allmächtig, tout puissant).

108.Ср.: Донские дела. Т. IV. С. 175: челобитная майора Ирвинга и капитана Прусса, а также Донские дела. Т. II. С. 36–37: челобитная «московского торговаго иноземца» Пауля Вестгоффа («Павла Вестова»).

109.Текст ее во: Временнике Моск. общ. истории и древностей. Т. IV. Смесь. С. 25. Исправнее в Актах Московского государства. Т. I. СПб., 1890. С. 431435. Помимо полной присяги на верность, патриарх Филарет прибавил: «также нам самовольством без государского указа под Турского городы… и на крымские улусы… на Волгу и под Астрахань… не ходить… и на Хвалимское море… и государевых послов и посланников и воевод и ратных людей не побивати, и не грабити… А будет мы, атаманы и казаки и все Войско Донское, не учнем… служити… как в сей записи писано, и до своего живота, и на нас не будь милость Божия… «и небудь на нас прощенье и благословенье святейшего патриарха»… Н.И. Костомаров (Бунт Стеньки Разина. 1859. С. 8) и В.Г. Дружинин (Раскол на Дону. С. 44) считали ошибочно, что казаки целовали крест в 1632 г. Ту же ошибку относительно 1613 г. повторяет С.Ф. Платонов. На самом деле, как видно из донской отписки, найденной Х.И. Поповым, донцы отказались присягать.

110.Еще в феврале 1614 г., при приезде Бедрищева, от него желали получить имена всех донцов. Приказ писал: «А на тех казаков, которые c атаманы по дальним городком и по юртом, государева жалования… выложит ныне не мочно, потому что того неведомо, сколько в которой станице человек казаков…» Но прошло еще лет сто, пока донцов «сметили» и переписали. Донские дела. Т. I. С. 27.

111.Сб. Области Войска Донского статистического комитета. Т. XIII. С. 160 и след.

112.Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор. С. 116.

113.Платонов С.Ф. Очерки. С. 536, 601. Примеч. 252. Автор ссылается на слова Донской отписки от 22 декабря 1613 г., что «они-де (донские казаки) во всем царскому величеству послушны и на всяких государевых недругов стоять готовы…» (Донские дела. Т. I. С. 25).

114.Ср.: 1678 г. Лишин А.А. Акты, относящие к истории Войска Донского. Т. I. С. 91; то же 1703 г. Там же. С. 225.

115.Лишин А.А. Акты, относящие к истории Войска Донского. Т. I. С. 303.

116.Черный передел. № 1. 15 янв. 1880 г. С. 23. Корресп. «С Тихого Дона».

117.Акты исторические. Т. III. С. 22, 24, 414; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор. С. 205.

118.Ср.: Исторические описания. С. 384–386. Соловьев С.М. История России… Т. IX. С. 82; Донские дела. Т. I. С. 4, 5, 293; Т. II. С. 463; Т. III. С. 795; Т. IV. С. 240, 348; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 91, 119–120; Акты Лишина. Т. I. С. 273, 276.

119.Донские дела. Т. IV. С. 518–520; Т. III. С. 442–443; Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 210–211.

120.Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. IX. С. 1058; Донские дела. Т. I; Акты исторические. Т. III. С. 12–13.

121.Акты исторические. Т. III. С. 424. В 1614 г. и Волжская республика имела свой «съезд атаманов на Прорве», ниже Царицына 200 верст.

122.Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 72; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 34.

123.Донские дела. Т. I. С. 219–220.

124.Там же. С. 655.

125.Акты. Т. I. С. 70.

126.Донские войсковые ведомости. 1834. № 44. Опись.

127.Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 287.

128.Донские дела. Т. I. С. 338, 868; Т. II. С. 22, 451; Т. IV. С. 278, 571; Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 209; Т. XI. С. 155, 256; Акты. Т. III. С. 313.

129.Исторические описания. С. 183–184.

130.Ст. 5-я Статей, 12 марта 1654 г. Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 508.

131.Нольде Б. Очерки рус. гос. права. СПб., 1911; Nolde. L’Ukrane sous le protectorat russe. Paris, 1915. P. 41.

132.Донские дела. Т. I. Passim.

133.Там же. Т. I. С. 271–276.

134.Донские дела. Т. I. С. 293–298.

135.Исторические описания. С. 149–150.

136.Донские дела. Т. I. С. 340; Соловьев С.М. История России… Т. IX. С. 288.

137.Донские дела. Т. I. С. 613, 708; Т. II. С. 50–51, 264, 340.

138.Акты, относящиеся к истории Земских соборов. 1906. С. 48; Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 398.

139.Акты. Т. I. С. 92.

140.Донские дела. Т. I. С. 344.

141.Намечались места: 1) на Монастырском яру, 2) против Раздор, 3) 10 верст ниже острова Кутлубанский, 4) 5 верст ниже ст. Багаевской. Донские дела. Т. III. С. 793–796.

142.Дополн. к Актам историческим. С. 161–165.

143.Ср.: Донские дела. Т. I. С. 209, 223, 224.

144.Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 1–2.

145.Акты. Т. I. С. 10 (1633).

146.Донские дела. Т. I. С. 684–690.

147.Там же. С. 172, 762; Материалы для истории возмущения Ст. Разина. М., 1857. С. 195.

148.Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. XI. С. 16.

149.Донские дела. Т. I. С. 709.

150.Донские дела. Т. III. С. 275, 540, 858, 930.

151.Акты. Т. I. С. 66, 68.

152.Соловьев С.М. История России… Кн. 3. С. 89.

153.Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 507.

154.Nolde. L’Ukraїne. Paris, 1915. Р. 41–43.

155.«Наказ Ждану Кондыреву». Донские дела. Т. II. С. 754–755; Пребывание на Дону. Там же. Т. III. С. 52–54. Ср.: также: Харламов. Материалы в Сб. Области Войска Донского статистического комитета. Т. III. С. 106–109 и Щелкунов. Вольные люди и их служба на Дону. Там же. Т. XII. С. 85 и сл.

156.Донские дела. Т. IV. С. 239–244.

157.Запрещение ходить на круг в наказе Парамона Золотарева 1653 г.: «стоять на том крепко, то будет государеву имени не к чести»… Донские дела. Т. IV. С. 618, 783. Однако двор. Прибытков «в кругу речь говорил». Донские дела. Т. IV. С. 950.

158.Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор. С. 184.

159.Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 227.

160.Там же. С. 233.

161.Уложение 1649 г. Гл. VII. П. 9; Гл. VIII. П. 1; Гл. X. § 92; Гл. XI. § 50; Гл. XIII. § 50, 51; Гл. XIX. § II; Гл. XXIV. § I, 159, 266–268.

162.Донские дела. Т. I. С. 251–252.

163.Исторические описания. С. 272.

164.Материалы для истории Войска Донского. С. 100.

165.Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 150.

166.Акты. Т. III. С. 293.

167.Акты. Т. I. С. 181; Т. II. С. 365, 344–345; Т. III. С. 297; Труды статистического комитета. Т. II. 1872. Материалы. С. 17.

168.Акты. Т. II. С. 775.

169.Донские дела. Т. III. С. 175.

170.Котошихин. Гл. IX. С. 198.

171.Донские дела. Т. I. С. 253 и след. С. 312–313; Т. II. С. 481.

172.Там же. Т. IV. С. 913–917.

173.Ср.: Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 124.

174.Донские дела. Т. III. С. 465.

175.Донские дела. Т. II. С. 803–808.

176.Дополн. к Актам историческим. Т. XI. С. 154.

177.Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 1166–1167.

178.Деяния Петра Великого. Т. XI. С. 506–507.

179.Дополн. к Актам историческим. Т. XI. С. 264–265.

180.Котошихин. Гл. IX. С. 198–199.

181.Донские дела. Т. I. С. 204–205 (1619 г.). Ср.: Акты Московского государства. Т. I. С. 336, донесение шацкого воеводы (1631 г.): «а иные дворцовых сел крестьяне и попы и ныне живут на Дону и на Яике, а братья их и племянники, и дети хотят к ним идти на Дон».

182.Донские дела. С. 1089.

183.Донские дела. Т. IV. С. 115–117, 655–656; Т. III. С. 16. В 1655 г. царь повелел: «беглых боярских холопей на Москве и в городех имать и вешать, а на Воронеж воеводе послат грамоту: как приедут в Воронеж донские казаки, и их велено на Дон отпустит тех, которые c Дону приехали, а лишних c ними отпускать не велено». Акты Московского государства. Т. II. С. 399. При проезде донцев на государеву службу к ним приставали «по их казачьему подговору» многие люди «из служеб, и крестьяне и холопи боярские…». Там же. С. 411.

184.Донские дела. Т. I. С. 295, 445, 545, 676, 690, 778 (1638).

185.Исторические описания. С. 45–49.

186.Донские дела. Т. I. С. 312.

187.Котошихин. С. 48–49; ср. также Relation des particulariter de la rebellion de Stenko, Paris, 1856. P. 3.

188.Ряд примеров в «Донских делах». Т. I. С. 631–632, 583–586 и др.

189.Донские дела. Т. I. С. 586.

190.Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 28.

191.В 1655 г. они разгромили в Воронеже тюрьму, чтобы освободить донского казака Дениса Кириллова, который был посажен «в государеве в изменном деле». Акты Московского государства. Т. II. С. 41 1. Попытка отобрать под Смоленском у донцов беглых людей окольничего Стрешнева повела к уходу на Дон большинства донцов. Акты Московского государства. Т. I. С. 624.

192.Донские дела. Т. II. С. 884, 891, 1107.

193.Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 444.

194.Там же. С. 493.

195.Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 175 и 196. Казни раскольников на Москве вызывали негодование казаков. О высылке Кузьмы Косого старшина Павел Чекунов сказал в кругу: «для чего их к Москве посылать? и без них на Москве много мяса!..» Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 114.

196.Харламов В.А. Донская церковная старина. Т. I. С. 48.

197.Сенюткин. Ч. II. С. 277; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 194, 289; Т. X. С. 73; Тимощенко в Трудах стат. комит. Т. II. С. 134. Правила о военной добыче встречаются еще в «Полож. об управл. Войск. Дон.» 1835 г.

198.Донские дела. Т. I. С. 220.

199.Исторические описания. С. 84.

200.Донские дела. Passim. Особенно. Т. I. С. 536; Донского Войска ведомости. 1864. № 8; Кошкин И.С. Донские торговые казаки. Ростов-на-Дону, 1904; Номикосов С.Ф. Статистическое описание области Войска Донского. С. 550; Савельев Е.П. Очерки по истории торговли на Дону.

201.Донские дела. Т. II. С. 179. В 1651 г. коротояцкий воевода пишет о донских казаках, которые «с Дону от Войска и для своих промыслов ездили в Коротояк». Акты Московского государства. Т. II. С. 303. За хлебом ездили в Маяцкой. Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 185. Возили и рыбу в украинные города. Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 19.

202.В 1623 г. ездили на Дон 40 ельчан и 30 осколян «для лошадиныя покупки». В 1631 г. из Шацкого «государевых дворцовых сел и Чернеева монастыря крестьяне и всякие уездные люди ездили c вином и c зельем и со свинцом и со всякими товары на Дон и на Яик»… Акты Московского государства. Т. I. С. 192 и 336. В 1674 г. донцы показывали в Посольском приказе: «Да приезжают в Черкасской сверху c Воронежа, и c Ельца и c Коротояка (и) из иных украиных городов торговые люди многие c вином и c медом – сырцом, и со всякими хлебными запасы и, испродавшись, покупают себе рыбу…» Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 19.

203.Новоназначенный в 1631 г. шацкий воевода доносил царю, что он «по государеву указу от Дону и от Волги поставил заставы… и никого ни c чем на Дон и на Волгу не пропускаю». Акты Московского государства. Т. I. С. 336. Иногда закрытие границ c стороны Дона объяснялось «моровым поветрием» (1655). Акты Московского государства. Т. I. С. 417. В 1671 г. арестовывали на границе донцов, ехавших для торгу. Так в Севске арестовали «Стеньку Волдыря c товарыщи 17 человек», хотя знали, что он «и наперед сего для торгу приезжал». 8 июня 1671 г. донцы жаловались, что весною ни жалованья к ним, ни «торговых людей ни единого судна не бывало…». Мат. для ист. возмущ. 1857. С. 196 и 201.

204.Донские дела. Т. IV2. С. 66. «Для соляного промыслу» ездили донцы не только в Царицын, но и на Тор (в 1620-х гг.). Ср.: Акты Московского государства. Т. I. С. 177, 192; Т. II. С. 121 (1641 г.).

205.По сведениям Комитета 1819 года. Столет. Воен. мин-ва. Т. XI. Ч. 2. С. 290.

206.Уже в 1614 г. жители «Главного Войска», то есть станицы Дона, жаловались царю на азовцев, которые угнали у них «лошадей c тысячу… и коров со сто…». Стоги сена, сметанные казаками и азовцами, оставлялись неприкосновенными во время самых жестоких войн Дона c Азовом в XVII в. Из этого видно, какое значение придавали обе стороны сохранению скота. Исторические описания. С. 83 и др.

207.Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 16.

208.Исторические описания. С. 134.

209.Исторические описания. С. 246.

210.Там же. С. 247.

211.Акты историч. Т. IV. С. 374; Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 23.

212.Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 16.

213.Материалы для истории… Ст. Разина. 1857. С. 196.

214.Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 23.

215.Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 70–71; то же: ПСЗ. Т. I. № 503. Сказка о С. Разине.

216.Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 64.

217.Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. 1859. С. 145; Акты исторические. Т. VI. С. 430; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 237.

218.Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 2135; Соловьев С.М. История России… Т. XI. Изд. 3-е. С. 303.

219.Акты исторические. Т. IV. С. 434.

220.Соловьев С.М. История России… Т. XI. Изд. 3-е. С. 303 и 306; Акты исторические. Т. IV. С. 415.

221.Мат. для истории возмущ. С. 89; Акты исторические. Т. IV. С. 411–415.

222.Последний c 15 стрельцами находился в ратном городке, под Черкасском, где охранял военное имущество, оставшееся после стоявших на Дону московских вспомогательных войск.

223.Дело о подавлении восстания производилось в Приказе Казанского дворца.

224.Материалы для ист. возмущен. С. 335.

225.«Запись, по которой атаманы и казаки приведены к присяге в Москве и на Дону». Приводим ее в пересказе Сухорукова. (Подлинник в «Донских делах», июль 1671 г.)

226.Исторические описания. С. 323–327.

227.Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 1232.

228.Лишин А.А. Акты. Т. I. В дальнейшем, для сокращения сносов, мы не оговариваем, в каком томе и на какой странице этих «Актов» помещается та иля иная приводимая нами грамота конца XVII и XVIII вв. Точное заглавие «Актов»: «Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные ген.-м. Лишиным», издание Областного Правления Войска Дон., Новочеркасск, 18911896. Т. I, II, III. Ч. 1; III. Ч. 2. В этих 4 томах грамоты расположены в строгом хронологическом порядке. Благодаря этому легко проверить наши ссылки. Так как мы всюду, в гл. XIII–XXIV, даем год, чаще полную дату (число, мес. и год) каждой грамоты, данной на имя Войска. Грамоты, взятые не из Актов Лишина, всюду оговорены особо.

229.Болховитинов Е.А. Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии. Воронеж, 1800.

230.Собр. гос. грамот и договоров. Т. IV.

231.Грамота 3 февр. 1676 г. ПСЗ. II. № 622; 3 мая 1682 г. ПСЗ. II. № 977; 27 июня 1682 г. ПСЗ. № 932.

232.Ср.: Исторические описания. С. 394–396; очень подробно: Дружинин В.Г. Раскол на Дону в XVII в. С. 50–51. Подробности в «Донских делах». Т. I–V, особенно в Т. I.

233.Воронежская старина. Т. II. 1903. С. 175.

234.Вейнберг Л.Б. Материалы по истории Воронежской и соседних губерний; Писцовые книги, 1891; также Воронежская старина. Т. II. С. 6 и след.

235.Донские дела. Т. I. С. 928–930 (29 июля 1640 г.).

236.Донские дела. Т. I–V, особенно же Т. IV; Соловьев С.М. История России… Изд. 2-е. Кн. 5. С. 1045; Зверев С.Е. Древние акты Ворон. Покров. монастыря; Никольский П.В. Материалы по истории монастырей на Дону; его же «Положение монастырей Ворон. епархии при святителе Митрофане»; Воронежская старина. Т. II. 1903. Акты, относящиеся к истории Войска Донского. Т. I. С. 108, 127, 221; Савелов Л.М. Сборник Донского статистического комитета. В. III. 1902. С. 34–48; Описание Свято-Николаевского Черниевского монастыря. Харьков, 1849; Вейнберг Л.Б. Воронежские писцовые книги. Воронеж, 1891.

237.Исторические описания. С. 304–305.

238.«А Фрола Минаева мы войском в поход… не пустили, потому что ныне у нас в войску осталось малолюдно…», «Мы, войском Донским, надеясь на вашу государскую премногую в себе милость, его, Фрола, оставили силою…». Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 27.

239.Исторические описания. С. 333, 326–327.

240.Там же. С. 302, 303, 347.

241.Исторические описания. С. 361–362; Акты. Т. I.

242.Там же. С. 293, 356, 388.

243.Исторические описания. С. 292, 298.

244.Елагин С.И. История русского флота. 1864. 3 т.; History of the Russian fleet during the reign of Peter the Great. London, 1899; Архив Гос. сов. Т. I, 1869. С. 10. В 1768 г. было заготовлено «донским казакам 100 лодок к употреблению на Азовском море…».

245.Правдин А.М. Об отношениях дон. казаков к власти воронеж. епископов // Воронежская старина. 1902. В. I. С. 165–166; Харламов В. Донская церковная старина. Т. I; Акты. Т. I. Т. III. Ч. 1. Воронежская епархия, как викариат Рязанской метрополии, учреждена в 1667 г.; Акты исторические. Т. V. С. 493.

246.Исторические описания. С. 283; Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. Passim.

247.10 сент. 1683 г. Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 118.

248.Лишин А.А. Акты. Т. I (1675, 1703 г.); ПСЗ. Т. VI. № 3553 (1720 г.).

249.Чаган-Батырь-тайша, после расправы Москвы c Чюрносовым, почувствовал себя настолько скомпрометированным, что в 1689 г. ушел c своими калмыками за Волгу.

250.Это был исторический тост донских казаков: «Здравствуй, царь-государь, в кременной Москве, а мы, казаки, на тихом Дону…»

251.Гордон в дневнике говорит, что казаки, сопротивлявшиеся указу, стояли не за раскол, а за войсковую привилегию. Дневник. Т. II, 1851. С. 216. Есть новое издание «Дневника». М., 1892; также А. Gordon The History of Peter the Great. Aberdeen, 1758; Geschichte Peter des Grossen. Leipzig, 1765.

252.Историю c раскольниками мы излагаем на основании подлинного дела; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. Ср. также: Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 18.

253.14 августа 1688 г. ПСЗ. Т. II. № 1310.

254.Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1098.

255.Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1166–1168.

256.Там же. С. 1184, 1193.

257.Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1393–1394.

258.Исторические описания. С. 358.

259.Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1377–1390; Есипов. Раскольничьи дела XVIII стол. Т. II. С. 100, 104.

Pulsuz fraqment bitdi.