Kitabı oxu: «Принц Вильгельм I Оранский. В борьбе за независимость Нидерландов от Испанской короны»

Name: Принц Вильгельм I Оранский. В борьбе за независимость Нидерландов от Испанской короны
Author: С.В. Веджвуд
ISBN: 978-5-9524-5744-7

С.В. Веджвуд

Şrift:

Посвящается Жаклин Хоуп-Уоллес

C.V. WEDGWOOD

WILLIAM THE SILENT

WILLIAM OF NASSAU, PRINCE OF ORANGE

1533–1584

Глава 1
Сияющее утро
1533–1559

1

Вильгельму, графу Нассау-Дилленбургу, было сорок шесть лет, когда родился его первый сын. В первом браке он мог похвастаться лишь двумя дочерьми и потому женился во второй раз на своей родственнице, опекуном которой когда-то был, – Юлиане фон Штольберг, красивой вдове, которая в двадцать шесть лет была матерью четырех прекрасных детей. В четверг, 24 апреля 1533 года граф собственной рукой записал: «Высокородная Юлиана фон Штольберг, графиня и госпожа Нассау, между двумя и тремя часами утра, но ближе к трем, в замке Дилленбург, родила младенца мужского пола, и его имя будет Вильгельм». Как решил отец мальчика, так и сделали. Ребенок вскоре был крещен с большой пышностью в присутствии множества гостей; крестили по обряду католической церкви, а через несколько месяцев и отец и мать отказались от католической веры.

Преувеличенная забота, которую уже достигший среднего возраста отец, возможно, проявлял к своему долгожданному наследнику, вскоре уменьшилась до разумных пределов, потому что Юлиана, которую ее современники одобрительно называли «изумительно плодовитой» княгиней, в положенные сроки произвела на свет одного за другим еще одиннадцать детей, в числе которых было еще четыре мальчика.

Граф Нассау-Дилленбург не был богат. Его земли находились в красивой поросшей лесом местности вдоль одного из притоков реки Лан, а их центром было процветающее селение Дилленбург, расположенное вокруг его старомодного замка с коническими башенками, верхушки которых поднимались над окружавшими замок деревьями. На солнечных берегах речки Дил росли виноградные лозы, в долине в садах цвели сливы и качались под легкими ветерками вишни, в соседних лесах были великолепные охотничьи угодья. Здесь редко слышался гром пушек и топот шагов марширующих солдат: граф старательно заботился, чтобы этих звуков не было, потому что был небогат и укрепления его замка устарели. Граф Нассау-Дилленбург не был честолюбивым, но обладал сразу твердостью воли и осторожностью, которые помогали ему держаться в стороне от религиозных войн, бушевавших тогда в Германии, не жертвуя ради этого ни своей независимостью, ни своей честностью. Главными его интересами были совершенствование сельского хозяйства и создание школ. Даже в делах религии он правил своим небольшим владением как заботливый отец: когда в 1534 году официально сменил веру и «реформировал» церкви Нассау-Дилленбурга, он проявил при этом умеренность и не вызвал серьезных протестов. Его лютеранство было подлинным и личным чувством, хотя его и нельзя назвать пылким.

Четвертое десятилетие шестнадцатого века было бурным временем, нелегким для того, кто родился тогда в европейском мире. Нерешенный вопрос о протестантах рвал в клочья политическую структуру этого мира, а после Крестьянской войны Германия осталась страной грубых и ожесточенных людей. Голоса тех, кто был охвачен религиозным безумием, смешивались с голосами несчастных и угнетенных. В тот год, когда родился Вильгельм-младший, религиозный коммунизм анабаптистов стал причиной хаоса в Нидерландах. Но пока правители сражались за отнятые у церкви трофеи, пока народ снова и снова начинал кричать, а ему каждый раз затыкали рот, пока императорские войска громили республику анабаптистов в Мюнстере, а в Женеве была создана и стала процветать теократия Кальвина, граф и графиня Нассау-Дилленбург занимались тем, что растили своих детей.

Выживших детей – общих и от первого брака каждого из супругов – было общим счетом семнадцать. Это был целый выводок здоровых, шумных и красивых детей. Чтобы дать им товарищей наилучшего сорта, родители превратили свой замок в школу для избранных детей знатного происхождения. Это был полный счастья мирный уголок для тех, кто рос в бурное время, тихая заводь, далекая от шума и суматохи международной политики, где наставники могли обучать этих юных представителей правящего класса принципам права, истины и справедливости, не испытывая затруднений от того, что за стенами школы практика каждый день противоречит этим принципам. Жизнь в Дилленбурге была благочестивой, размеренной и простой. Дворы были полны пони, собак и детей, и время от времени через эти дворы проходил в домашних туфлях начальник школы, ученый и добродушный Юстус Хоен из Гельнхаузена, доносилась музыка из внутренних комнат, где девочки торжественно сидели на своих девичьих собраниях или вместе с маленькими братьями и кузенами заучивали фигуры необходимых танцев. Всем этим руководила Юлиана, красивая, державшаяся очень прямо, чуждая как тщеславия, так и кокетства. Во время беременностей она гордо несла свой живот под складками домотканого платья, а седеющие волосы скрывала под безупречно чистым чепцом домохозяйки. Она учила девочек шить, прясть и вышивать, готовить, очищать воду и приготавливать из сорванных в саду при замке трав домашние лекарства, которые тогдашние пищевые привычки делали необходимыми. Она не могла так непосредственно участвовать в обучении своих сыновей, но, поскольку ее муж был очень занят управлением своими землями, а у нее был сильный характер, именно ее влияние на всех ее детей было господствующим. Эта набожная лютеранка, верившая в строгие нравственные правила и исполнявшая их, искренняя, великодушная и простая, своим энергичным примером и устными наставлениями сформировала характеры всех своих детей.

Согласно преданию, в котором, возможно, есть доля правды, Вильгельм Нассау, в первом порыве радости от того, что у него есть наследник, убедил знаменитого богослова Меланхтона составить гороскоп его старшего сына. Результат в то время казался почти бессмыслицей: маленький Вильгельм должен был стать очень богатым и могущественным, в середине жизни перенести несколько необычных превратностей судьбы и умереть насильственной смертью. Поскольку будущий граф Нассау-Дилленбург вряд ли мог рассчитывать на большое богатство и большое могущество, остальную часть гороскопа посчитали такой же смешной и не приняли во внимание. А тем временем маленький Вильгельм перестал быть единственным сыном у своего отца; теперь он в семье и школе, в драках и ссорах учился уживаться с себе подобными. В этом искусстве ладить с людьми он с самого начала был изумительно талантлив.

Род Нассау был древним и знатным, однако (может быть, потому, что Нассау были более честными и менее хваткими, чем их собратья, немецкие аристократы) эта семья не поднималась, а опускалась в обществе с того времени, когда один из ее представителей был императором. В любом случае граф Нассау-Дилленбург был младшим сыном своих родителей, и основная часть семейного наследства досталась его старшему брату Генриху. Генрих был другом детства императора Карла Пятого, женился на даме из знатного французского рода Шалон, наследнице суверенного княжества Оранж (иначе Оранского), крошечного, но формально независимого княжества в центре Франции. Их сын Рене, разумеется, со временем получил наследство после обоих родителей, став и графом Нассау, и князем Оранским. Рене был на пятнадцать лет старше своего двоюродного брата, Вильгельма Нассау-младшего, был здоров, женат и имел по меньшей мере одного внебрачного ребенка. Когда он перед отъездом на войну составил завещание в пользу своего младшего двоюродного брата, никто, и меньше всех сам Рене, не придал этому большого значения. Он написал этот документ в угоду своему покровителю, императору Карлу Пятому, который не желал, чтобы большое наследство Рене из-за какого-нибудь неблагоприятного случая досталось его дяде Вильгельму Нассау-старшему, лютеранину. А наследника-ребенка, если с Рене случится несчастье, можно легко перекрестить в другую веру. Несчастье действительно случилось: в июле 1544 года Рене погиб от пули в строю под стенами города Сен-Дизье.

2

Экономная семья из Дилленбурга испытала противоречивые чувства, когда узнала, что ее старший сын унаследовал независимое княжество Оранское, примерно четверть Брабанта, большие участки территорий Люксембурга, Фландрии, Франш-Конте и Дофине, а также графство Шароле – земли, приносившие доход 170 000 ливров в год, не говоря уже о более или менее законных правах на устаревший титул короля Арля, на герцогство Гравина, на три итальянских княжества, шестнадцать графств, три маркграфства, два виконтства, пять баронств и около трехсот более мелких поместий.

Так в одиннадцать лет наследник незначительного графства Нассау-Дилленбург стал принцем Оранским и одним из богатейших аристократов Европы. Пришел конец его простой и веселой жизни в фамильном замке. Этого нельзя было избежать: мальчик Вильгельм должен был вступить во владение своими землями в Нидерландах, присоединиться к нидерландскому двору императора, научиться быть солдатом, придворным, дипломатом и богатейшим аристократом. Он должен был сказать прощай прямолинейным наставлениям, искреннему добродушию, неофициальным манерам и честной любви, которые были у него в Дилленбурге, и уйти оттуда в мир одиночества и сложных интриг огромного многонационального двора. Поэтому в одиннадцать лет он по желанию отца отказался от маленького отцовского наследства в пользу своего следующего по возрасту брата Иоганна и покинул родной дом, где полы в коридорах были выложены каменными плитами, а в гостиных устланы камышом, ради фламандских дворцов с полами из мрамора и порфира, позолоченными кессонными потолками и гобеленами на стенах. В Дилленбурге вода родника стекала в круглую чашу, которую поддерживали грубо сделанные человеческие фигуры, и этим бассейном, несомненно, восхищались все соседи. Но чем он был по сравнению с изящным фонтаном «Геликон» в королевской усадьбе в нидерландском городе Бенш? Этот фонтан украшали девять статуй, подробно изображавшие муз! В Дилленбурге громко пели в унисон немецкие хвалебные песнопения или псалмы, а в Брюсселе при дворе слушали изящные сложные мелодии итальянских лютнистов или ходили на мессы, которые хорошо обученный хор пел среди пирамид восковых свечей, чьи огоньки вздрагивали в высоких готических приделах храма. В Дилленбурге из книг были сочинения по истории, трактаты на религиозные темы и Библия Лютера. В Нидерландах в королевских библиотеках были иллюстрированные часословы, где миниатюры были ослепительного синего, пылающего красного или блестящего, как отполированное золото, желтого цвета. Там были сочинения Овидия и Петрарки, «Зеркало дам», романсы Оливье де ла Марша (любимое чтение императора), все новые тогда модные романы – испанские, французские, итальянские, пасторальные, плутовские, слегка эротические, «Амадис Галльский», «Гептамерон» Маргариты Наваррской, «Диана» Монтемайора, но, разумеется, не было Библии Лютера. Зато имелось сочинение Кастильоне «Придворный» – блестяще написанная светская карманная книга о правилах поведения, рекомендованная для чтения молодым аристократам. В Дилленбурге от одежды ожидали, что она будет служить долго, у девушек и женщин были их собственные лица. При нидерландском дворе носили расшитые золотом бархатные наряды с атласными вставками, атласные камзолы, усыпанные жемчужинами, и красивые батистовые рубашки со вставками из мехельнских кружев, и все это шили заново для каждого случая. Лица дам тоже обновлялись для каждого случая.

Новый принц Оранский не взял с собой из прежней жизни в новую ничего, вряд ли даже взял хотя бы одного привычного спутника. Отец привез его в Нидерланды и там расстался с ним. В дальнейшем об образовании и благополучии мальчика заботился комитет из трех фламандских дворян, а император заменял ему отца. Граф Нассау действительно сохранил так мало контроля над своим малолетним сыном, что через несколько лет, видимо, только косвенным путем и из вторых рук узнал, что его сыну дали нового наставника. Это был Жером Перрено, младший брат одного из главных министров императора, епископа Аррасского. Граф Нассау воспользовался этим случаем, чтобы написать епископу письмо, в котором сообщал, что с удовольствием услышал об этом назначении, и намекал епископу на то, что тот мог бы использовать свое влияние на императора, чтобы ускорить решение в императорском суде некоторых его, графа, частных дел. В то время у графа было уже так много детей, что он, когда разлука стала неизбежной, почувствовал, кажется, лишь облегчение, когда его старший сын в одиннадцать лет был пристроен и сбыт с рук. Юлиана чувствовала иначе: ее материнская тревога следовала за мальчиком в Нидерланды, и много лет мать бессильно волновалась из-за искушений и ложных учений, с которыми сын должен был столкнуться.

Изумленный, восхищенный, полный любопытства, совершенно не растерянный, не смущенный и не тоскующий по дому, мальчик Вильгельм Нассау начал новую жизнь в качестве принца Оранского и стал новичком в школе, где было много сложностей и бесчисленное множество условностей, от которых он не мог отдохнуть даже в праздники. Внезапно лишившись любви и сердечной теплоты своей большой семьи, принц обнаружил, что он уже не один из многих детей у небогатых родителей, что ему уже не надо ждать очереди, чтобы покататься на любимом пони или получить обещанное лакомство, что теперь он – единственный и особенный. Его сопровождают два или три избранных товарища по играм, больше напоминающие свиту, чем друзей; к нему обращаются «монсеньор»; его обслуживает бесчисленное множество слуг; его одевают с изумительным изяществом. В Дилленбурге он сам натягивал на себя одежду и сам стаскивал ее с себя, а в Нидерландах юного принца одевал его камергер, который иногда исполнял эту же работу для императора. Возможно, для мальчика с независимым характером это была сама прекрасная перемена жизни из всех возможных.

На портрете Вильгельма, написанном в это время, изображен хорошо владеющий собой мальчик с открытым, добродушным лицом. Волосы у него каштановые, глаза голубые, аккуратный вид, смуглая чистая кожа. По крайней мере внешне он имел все признаки того, что преобразился так быстро, как только мог. Он держался уверенно, не был робким и застенчивым, был очень обаятельным и так привык нравиться людям, что добивался от них любви, искренне предлагая им свою привязанность и ожидая от них того же чувства. Ему также повезло с повелителем: император Карл Пятый имел склонность к семейной жизни, но так никогда и не смог удовлетворить это желание. Император отличался преданностью своей жене, которая умерла незадолго до этого, и своим детям, которых почти не видел из-за того, что много ездил по делам политики. Этому одинокому, уставшему и встревоженному человеку сразу же приглянулся доверчивый мальчик из Дилленбурга. У этого ребенка были хорошие, хотя вначале провинциальные, манеры, и похоже, что он в очень раннем возрасте научился искусству сочувственно слушать. Император мог говорить с ним серьезно и получать серьезные ответы, ворчать на что-то и не видеть на его лице признаков скуки, или в минуты ностальгии, глядя на него во дворе для конных упражнений или на теннисном корте, вспоминать, как когда-то гордился своей теперь угасающей силой. Император настолько ценил юного принца Оранского и настолько был милостив к нему, что, когда послы встречались с императором без посторонних и все придворные уходили, король поворотом головы и словами «Принц, останьтесь» разрешал тому остаться и слышать все.

Но Карл никогда не оставался долго на одном месте. В его отсутствие центром брюссельского двора была овдовевшая сестра императора, Мария, вдовствующая королева Венгрии и регентша Нидерландов, и потому Вильгельм рос под ее строгим, но полным любви надзором. Она, как и ее брат, попала под обаяние Вильгельма. Бездетная Мария стала считать Вильгельма своим сыном и охотно назвала себя его матерью. У этой женщины было мало привязанностей и слабостей, зато были твердый характер и высокие принципы. Богатство и роскошь ее двора смягчались дисциплиной и постоянством распорядка. Она не понимала стремлений народа и не чувствовала уважения к мнениям отдельных людей, но по крайней мере вполне ответственно относилась к обязанностям, связанным с ее положением. Управляя энергичными и непокорными нидерландцами, она была диктатором, насколько могла, и в большей степени диктатором, чем им нравилось, но в общем управляла ими хорошо. В свободное время она собирала редкие книги, заказывала картины и гобелены для роскошных охотничьих домиков, которые велела построить в Мариемоне и Бенше, слушала новую для того времени музыку, пылкой поклонницей и покровительницей которой она была (она сама играла на лютне), и преследовала оленей на охоте в лесах Арденн.

Влияние этих двоих – императора и его сестры – на принца Оранского было господствующим все годы его подросткового возраста. Если бы они узнали будущее своего воспитанника, ничто не потрясло бы их сильней. Он, которого они воспитывали как верного слугу своей династии, стал защитником восставшего народа от этой династии. Но к этому решению его привели те самые наставления, которые они дали ему, ведь император и его сестра при всей ограниченности своих взглядов были полны чувства долга перед своими подданными и просто слишком хорошо внушили это чувство своему воспитаннику. Он отличался от них тем, что определял добро и зло с точки зрения морали, а не политики, и эта основа его взглядов, несомненно, была заложена в раннем детстве, в Дилленбурге. Он также отличался от них большим размахом воображения. Непринужденность и переполнявшее его добродушие, характерные для него в детстве, необычная чувствительность, вызывавшая у него отвращение к повседневным жестокостям тогдашней жизни, позже расширили и углубили то чувство долга, которому научили его опекуны, и превратили это чувство в конструктивную политическую веру. Его путь и их путь стали расходиться почти незаметно, возможно, в тот момент, когда он, молодой офицер, вежливо отказался разыскивать своего подчиненного, капрала, который несдержанно (и, вероятно, в пьяном виде) критиковал регентшу. Молодой принц поступил как тот, у кого сострадание к отдельному человеку сильнее, чем уважение к закону, и из таких поступков позже выросла та политика, которая закончилась освобождением народа.

Он рос человеком действия, а не слов, не слишком предавался анализу своих чувств или формулированию собственных теорий, жил в основном именно «здесь и сейчас», любил людей, но, возможно, они нравились ему все без разбора, приобретал практические знания о том, как обращаться с людьми и ситуациями, но приобретал их не специально, а потому, что это соответствовало его характеру и было ему по вкусу. Такие люди оставляют мало письменных свидетельств, которые позволили бы проследить за их развитием. Трудно сказать, когда юный принц Оранский полюбил свою новую страну. Он долгие годы, даже когда ему было больше тридцати лет, продолжал называть свой родной Рейнланд «моя родина», но, возможно, делал это бессознательно.

Нидерланды – города, в которых он бывал, деревни, через которые проезжал во время охотничьих прогулок, даже местность – сильно отличались от сельских возвышенностей Нассау. Там он жил среди крестьян и остального деревенского населения, простых, отставших от времени и (в этом благословенном краю) довольных жизнью людей. Здесь, в Нидерландах, он находился среди людей, уже принадлежавших к индустриальному обществу. Города, а не сельская местность, окрашивали жизнь общества в свои тона и всюду протягивали свои щупальца. Индустрия, мануфактуры и торговля правили в экономике Нидерландов. Огромное множество нидерландцев уже превратились в наемных рабочих. Там, в Нассау, продолжала существовать старая феодальная Европа, основой экономики было сельское хозяйство, а основой общества – взаимные обязательства господина и вассала. Здесь, в Нидерландах, все было капитализировано. Это был алчный, примитивный, жестокий, но полный изумительной жизненной силы капитализм.

Искренний интерес молодого Вильгельма к людям помог ему понять это меняющееся общество лучше, чем понимали его большинство дворян. Хотя по рождению он принадлежал к классу, феодальные взгляды которого на мир уже устарели, он рано научился уживаться с купцами и финансистами, из которых состоял средний класс Нидерландов, и стал чувствовать большую симпатию к людям из народа, у которых всегда главной заботой были их физические потребности и которые были беззащитны, что беспокоило его совесть. Эти чувства рождались постепенно из его собственных встреч с людьми, потому что теории, которые молодой принц узнавал от своих наставников, содержали крайне мало сведений о мире, в котором он должен был жить, потому что этот мир был слишком молод и о нем еще не успели написать в учебниках. Будущего государственного деятеля полагалось учить феодальной теории, на которую накладывалось божественное право.

Так за девять лет провинциальный мальчик Вильгельм фон Нассау-Дилленбург стал истинным принцем, тем принцем Оранским, который во всей Западной Европе считался образцом элегантности, учтивости и дипломатичности. На следующем дошедшем до нас портрете ему двадцать два года. Пухлое в детстве лицо похудело. Каштановые волосы коротко острижены и зачесаны назад с высокого лба, в глазах под прямыми бровями видна наблюдательность, даже расчетливость, мягкий чувственный рот сжат, словно на суде. Доверчивый мальчик стал молодым мужчиной, который никогда не выдавал свои чувства. Он был обаятельным, оживлял своим присутствием общество, имел огромный запас приятных тем для разговора и модных острот, но он научился скрывать свои чувства. «Изумляло то, как умело он завоевывал сердца тех, кто говорил с ним даже всего один раз: так хорошо он понимал, как приспособить свое настроение к настроению другого человека и войти в его интересы». Это был признак чего-то большего, чем просто светское обаяние, потому что именно эти внешние проявления сочувствия и способность поставить себя на место другого позже определили его политический выбор. Однако те, кто наблюдал его вблизи, считали его гордым и хорошо владевшим собой, чувствительным и легко обижавшимся, но мастерски умевшим скрывать свои обиды. Сдерживаемая гордость делала его легко возникавшее сочувствие еще более лестным оттого, что для этого сочувствия не могло быть скрытых причин: разве у принца Оранского может быть необходимость заискивать перед кем-то? Более того, он вел себя одинаково со всеми, и если наносил кому-то обиду, то лишь тем из равных ему аристократов, которые считали вежливость своей исключительной привилегией: принц Оранский был вежлив со всеми.

Вежливость – то качество человека, которое даже через четыреста лет позволяет увидеть одну из самых глубинных внутренних пружин его характера. Дело в том, что вежливость возникает из обостренной чувствительности к реакциям других людей, и в этой чувствительности важной составной частью является желание нравиться, признанное или нет. Эта милая слабость в сочетании с неподдельным уважением к другим и необычной добротой сделали принца Оранского популярным, но эта доставшаяся по заслугам популярность несла в себе неизбежное наказание для своего обладателя: человек, очаровавший всех, привлекателен для многих, но есть немногие, кому он сильно не нравится. Вильгельм не был исключением: у тех, кто из-за подозрительности или зависти не попал под действие его чар, реакция отторжения была сильной и бурной. Он, несомненно, совершал ошибки. Он поддавался внушению, был достаточно тщеславным, больше заботился о том, чтобы нравиться, чем о том, чтобы быть правдивым, не очень страдал от угрызений совести, когда приносил дилленбургские правила в жертву хорошим манерам, и был удивительно упрям. Когда он хотел поступить по-своему, он хотел этого с упорством, которое совершенно не вязалось с его обычным добродушием.

3

Когда принцу было двадцать один год, он все еще занимал должность при спальне императора. К этому времени он был нагружен таким количеством государственных должностей, что, разумеется, не мог тратить свое время на то, чтобы церемониально подавать императору рубашку. В восемнадцать лет он получил первую командную должность в армии – стал командиром конного отряда. В девятнадцать лет к ней прибавилась должность пехотного полковника, а в двадцать лет, благодаря милости императора, он стал, обойдя старших по возрасту соискателей, генерал-лейтенантом войск, находившихся в Нидерландах. На него пролился целый поток гражданских должностей, и принц не был против этого. В шестнадцать лет он впервые сделал попытку устроить официальный прием: дал в Бреде для принца Филиппа, сына императора, публичный праздник с пиром и фейерверками. К этому у него тоже был дар, и скоро правительство стало поручать ему устройство большинства официальных праздников.

Задолго до того, как любимый воспитанник императора стал взрослым, император выбрал ему жену – Анну, единственного ребенка и наследницу богатого графа ван Бюрена. Они поженились с соответствующим случаю великолепием в замке невесты, 8 июля 1551 года. Вильгельму было восемнадцать лет, Анна была моложе его на месяц или два. Это был договорный брак, и он оказался настолько удачным, насколько бывают удачными такие браки, когда оба участника сделки, как им положено, твердо решили сделать ее успешной. Вильгельма сильно влекло к женщинам, и хрупкая красота его жены ему очень понравилась. Но и он, и она были очень молоды. Ее интересы почти ограничивались заботой о соблюдении общественных формальностей, внесением улучшений в их с мужем многочисленные резиденции и ее собственным довольно слабым здоровьем. Ей не хватало глубины чувств, а возможно, также и ума, чтобы сделать их с мужем отношения источником вдохновения для него, хотя, кажется, эти партнерские отношения были достаточно приятными. Разумеется, девятнадцатилетнему Вильгельму, разлученному с Анной его обязанностями солдата, было холодно и одиноко в его лагерной постели, и особенно сердило его то, что он был далеко от своей Анны в годовщину их свадьбы. «Я с каждым днем все больше тоскую по тебе, – писал он, – если бы ты была здесь, ты бы, конечно, согревала меня по ночам». Сначала они были достаточно счастливы потому, что не знали любви большей, чем они нашли. Нет смысла обсуждать вопрос, был ли Вильгельм верен жене: не осталось ни одного доказательства его верности или неверности. Он был молод, силен и мужествен и, как все его современники, рано повзрослел. В Дилленбурге, в благодетельной тени счастливого супружества своих родителей, он учился респектабельности в вопросах секса; но его собратья-придворные своим поведением обычно подавали ему иной пример. В восемнадцать лет выговор старших кажется лучше осуждения ровесников. Умение приспосабливаться, которое позже было силой Вильгельма, в годы его молодости было его слабостью. Он был так же привлекателен для женщин, как они для него, а для своего тела не был ни рабом, ни тираном, но, возможно, слишком снисходительным господином. Он любил легкую жизнь. Раз за разом он совершал глупые поступки, например, на одной буйной холостяцкой вечеринке заявил, что жены нужны для того, чтобы основывать династии, а не для удовольствия.

Когда Вильгельм это сказал, он был женат уже шесть лет, и, возможно, в ткани его супружества, имевшей очень слабую основу, протерлась дыра. Анна тоже могла обнаружить, что ей чего-то не хватает: ее муж был очаровательным, но что происходило в его уме? Однажды она призналась то ли приятелю, то ли подруге, что после этих шести лет знает своего мужа не лучше, чем в день их первой встречи. Странное высказывание, если только его целью не было заставить молчать болтуна или болтунью, нескромно спросившего или спросившую ее о мнениях мужа по каким-то личным вопросам.

Незадолго до свадьбы Вильгельм взял в собственные руки управление своими поместьями и обустроил домашнее хозяйство. Теперь у него опять был собственный дом, но очень отличавшийся от единственного другого дома, который он знал. Его деревенский дом находился в Бреде, обширном рыночном городе на зеленой равнине Брабанта, где перед высокой готической церковью росли тринадцать огромных сикомор, на которых каждый год гнездились аисты. За городскими стенами раскинулась плоская равнина, над которой поднимался широкий полупрозрачный свод неба. Здесь скот кормился свежей травой на пастбищах между широкими медленными реками и редкими серебристыми березовыми рощами, а процветающие фермы с большими подвалами и красными крышами были окружены плодовыми деревьями, и коренастые крестьянки с топотом шли от своих темных хлевов к крытым черепицей сыроварням или маслодельням, а медные ведра с молоком, свисая с их плеч, качались на деревянных коромыслах. Принц Оранский, конечно, имел мало общего с медными ведрами для молока и фермами, разве что иногда останавливался там с гостями, возвращаясь с охоты, и платил, высыпая на землю золотые монеты, за чашку пенящегося молока, зачерпнутого в ведре.

Его замок в Бреде, в отличие от нагромождений примитивных построек в Дилленбурге, был расположен в великолепном месте: этот замок красиво и вольно стоял посреди большого парка и был окружен широко известными садами. Здесь Вильгельм мог развлекаться сколько ему хотелось, предлагая своим гостям охотничьи забавы, одни из лучших в Нидерландах, погреб и кухню, знаменитые во многих странах, наилучшее обслуживание и при этом свободу от утомительных формальностей и свое общество, а он всегда был в хорошем настроении. Сюда в ответ на постоянные приглашения приезжали его родные из Дилленбурга, чтобы полюбоваться его удачей или разделить ее с ним, пожив в замке. Одна из его сестер вышла в Нидерландах замуж, а его третий брат Людвиг, которому он покровительствовал как старший, уже отличался в армии. Вильгельм не забыл и своего отца: заступился за него перед императором, чтобы семья Нассау получила поместье, о котором долго шел спор. Однажды даже его мать приехала в Бреду и с изумлением увидела гобелены с золотыми нитями, множество слуг в золотых ливреях, стекла в окнах, роскошные кушанья на золотых и серебряных тарелках, изящные стулья в новом тогда стиле – с обитыми плюшем сиденьями и позолоченной итальянской резьбой, модные картины Франца Флориса из Антверпена, изображавшие особ женского пола, которые, возможно, были богинями, но уж точно не были настоящими дамами. И среди всего этого мирского великолепия она увидела потрясающе модного молодого человека, одетого в самый роскошный итальянский бархат; на пальцах у него сверкали драгоценные камни. Он поднес ее не очень мягкую ладонь к своим мягким губам и вежливо попросил у матери благословения.

Чаще Вильгельм сам приезжал в Дилленбург: во время дипломатических поездок в Германию он останавливался в родительском замке на ночь или две на пути туда и обратно, ошеломляя обитателей дворов и коридоров размером и великолепием своего обоза, породистыми конями и сверкающими одеждами слуг и восхищая своих молодых родственников изящными подарками. Вильгельм изменился, даже говорил на другом языке: уезжая в Нидерланды, он говорил, кроме латыни, только на гортанном негибком немецком, а теперь говорил на французском, официальном языке Нидерландов и императорского двора. Еще он знал голландский язык, на котором обычно говорили его арендаторы и солдаты, которыми он командовал, а также немного владел испанским языком потому, что в императорской армии были испанцы-офицеры и испанцы-солдаты и потому, что Филипп, сын императора, говорил только по-испански. У Вильгельма были прекрасные манеры и изящная неискренность светского человека. Его духовниками были католические священники, и, разумеется, он ходил на мессу. Вот хороший вопрос: хотелось ли Юлиане, чтобы у ее сына было больше искренней религиозности, раз вера, которую он исповедовал, больше не была его верой?

Менее любящая и более светская женщина, чем Юлиана, сделала бы из всего этого вывод, что ее сын полностью изменился, и ошиблась бы. Юлиана, хотя очень не одобряла его религию и мало понимала в тонкостях его жизни, поступила правильно и не стала обращать внимания на пышные наряды и украшения и на манеры, посчитав их лишь поверхностными чертами. Она верила в своего сына и при всем своем глубоком недоверии к светскому обществу, в котором он вращался, все же чувствовала, что усадьба, где он жил, была подходящим местом для ее младших детей. Ее муж, желавший, чтобы его сыновья и дочери преуспели в большом мире, никогда не сомневался в том же самом.

4

В своем доме в Бреде Вильгельм был хозяином, а на землях вокруг этого дома господином. В Брюсселе же он был слугой государства. Здесь на небольшой возвышенности, где теперь стоит Академия изящных искусств, тогда находился великолепный дворец Нассау, построенный для его дяди в стиле фламандского Возрождения с крутыми двухэтажными крышами и причудливыми островерхими верхушками у башен. Здесь содержали великолепных лошадей, на которых он и его свита проезжали по улицам, чтобы приветствовать иностранные посольства или принять посещавших его принцев. Здесь были роскошные резьба и скульптуры, инкрустированные деревянные вещи и обтянутые льняными тканями панели, покрывавшие стены, картины Иеронима Босха в стиле макабр (стиле кошмара), моду на которые ввел принц Филипп Испанский, и мраморные статуи в более мягком обычном стиле эпохи Возрождения – группы «Геракл и Деянира» и «Суд Париса», «изображенные с совершенным мастерством» для того, чтобы возбуждать чувства приезжающих гостей.

Здесь в просторном банкетном зале, под позолоченным кессонным потолком Вильгельм развлекал высокопоставленных посетителей, а в нескольких обеденных комнатах меньшего размера сгибал иностранных послов крепкими винами и наводящими вопросами. Здесь он давал балы и банкеты, о которых ходили разговоры по всей стране, устраивал во дворах фонтаны, бившие вином, или изумлял своих гостей какой-нибудь причудливой вещью – например, однажды вся посуда на его столе была сделана из прозрачного сахара, который был скручен так, что принял витые формы венецианской стеклянной посуды. Здесь он иногда вызывал своих собратьев-аристократов на состязание в выпивке, и соревнование кончалось, лишь когда победитель, подняв помутневший взгляд от качающегося пола, видел, что последний противник некрасиво валится вниз, в кучу побежденных раньше жертв, которые храпят под столом. Здесь, в маленьком домике с теннисным кортом, который отделяли от дворца ухоженные сады, Вильгельм яростно занимался атлетическими упражнениями, когда у него случались приступы борьбы с последствиями слишком хорошей жизни.

Огромные поместья принца Оранского перешли к нему от его двоюродного брата Рене уже обремененные долгами. Его собственный образ жизни нисколько не уменьшил это бремя. В эту эпоху преувеличенной роскоши и притом в самой богатой стране Западной Европы он превосходил всех великолепием своих причуд. Это были не просто безумства молодости: в шестнадцатом веке люди искренне ожидали от аристократа, чтобы он украшал жизнь общества яркостью и стилем. Простолюдины, имевшие очень мало публичных развлечений, с нетерпением ждали каждой ярмарки, процессии или казни и считали ни больше ни меньше как долгом знатного человека предоставить им зрелище. Они желали видеть кавалькаду сияющих лошадей, пажей и дворян свиты, одетых в ливреи, охотничьих собак на поводках, соколов в колпачках на запястьях у охотников, яркие роскошные одежды и вышитые балдахины. Для чего еще существуют аристократы? Можно считать такие вкусы глупостью, но они вполне понятны. Когда сын императора Филипп приехал в Брюссель, горожан не интересовало то, что он организовал ночлежные дома для бедняков и приказал бесплатно раздавать каждый день по восемьсот порций хлеба и пива. На это обратили внимание только бедняки. Он должен был одеть своих слуг в золотые одежды и проехать на коне по улицам с улыбкой на лице, махая толпе шляпой. Но сын императора не любил процессий, кроме религиозных, во время которых он шел среди убогих кающихся грешников, накрыв голову капюшоном, так что его нельзя было узнать. Народ чувствовал себя обманутым.

Тем временем цены росли, а доходы с земель аристократов оставались прежними. Чтобы жить так, как от него ожидали, аристократ был обязан тратить больше своего дохода. Именно в таком положении находился Вильгельм. Щедрый и молодой, со вкусами, требовавшими больших затрат, и снисходительный к себе ни больше ни меньше, чем это естественно, он чувствовал, что его долг – дать народу то, что народ хочет. Но ему нравилось это делать, и он делал это по самому высокому стандарту, какой могло подсказать его тщеславие. В этом отношении он был искренним: когда его упрекали за эти причуды, он весело отвечал, что ему нравится приобретать себе друзей.

Однако в этом вихре популярности и роскоши, в мире, где ценились только материальные блага и общественное положение, он сохранял чувство меры, поскольку сильнее всех остальных расходов его кошелек опустошали забота о благополучии его арендаторов и выплата жалованья войскам, которые император отдал ему под командование. Он писал, что его офицерского жалованья – трехсот флоринов в месяц – «едва хватало для лагерных работников, ставивших мои палатки». Жалованье солдатам, расходы на их снаряжение, размещение на квартирах и продовольствие он оплачивал из собственного кошелька, и платил щедро. Более того, поскольку Карл Пятый старел, а его сын Филипп был плохим устроителем приемов даже в лучшие времена, организация официальных развлечений все больше становилась делом Вильгельма. Все поездки в качестве посла к королю Франции или правителям Германии тоже были в числе его повседневных дел. Если был нужен хорошо действующий представитель, очевидным и надежным выбором был принц Оранский: можно было не сомневаться, что он организует впечатляющее зрелище и не предъявит за это счет.

Вильгельму было шестнадцать лет, когда он впервые встретился с сыном императора Филиппом, в то время королем Неаполитанским. Филипп должен был наследовать после своего отца Испанию и Нидерланды, но империя и Австрия предназначались брату императора. Именно Филипп был тем правителем, для служения которому в Нидерландах Карл обучал принца Оранского. Но император, довольный делом своих рук, не заметил, что Филипп сразу же невзлюбил своего младшего по возрасту товарища. Гордость Филиппа была сильно уязвлена, когда он, косноязычный, застенчивый и нервный, увидел перед собой этого популярного и явно уверенного в себе юношу. Непринужденные манеры, невозмутимость и спокойная вежливость казались ему подозрительными, а из-за своего слабого желудка и нескладной фигуры Филипп с отвращением относился к физической самодостаточности Вильгельма. По характеру между ними не могло быть ничего общего, потому что и хорошие и плохие черты у них были противоположны. Чувство долга у Филиппа было мистическим, у Вильгельма практическим; чувственность у Филиппа была стыдливой, у Вильгельма искренней; мужество Филиппа было только умственным, мужество Вильгельма и умственным, и телесным; Филипп был жесток, потому что сам мучил себя; Вильгельм был добр, и это было ему легко потому, что его душа была спокойна; Филиппа можно было бы назвать интеллектуалом, но не интеллигентом, а Вильгельма интеллигентом, но не интеллектуалом. Лишь одно у них было общим – их неуступчивое, упрямое упорство. Под выпуклым лбом и беспокойно смотревшими голубыми глазами, под вздернутым носом и слабым ртом с толстыми губами у Филиппа был маленький и узкий волевой подбородок, почти такой же, как у принца Оранского.

Внешне эта неприязнь совершенно не была заметна. Оба молодых человека вели себя корректно, хотя и не дружески. Вильгельм, когда жена родила ему ребенка, попросил Филиппа быть крестным отцом младенца, и маленький граф ван Бюрен (сын унаследовал титул матери) был назван так, как следовало, – Филипп Вильгельм.

5

Через несколько месяцев после этого император Карл Пятый сделал то, к чему долго готовился. Рано постаревший в свои пятьдесят пять лет, искалеченный подагрой и измученный многими заботами и тревогами, он планировал отречься от престола. Его сын Филипп, которому было двадцать восемь лет, уже был опытным политиком, и отец полностью верил в сына. Для себя император собирался построить в Испании очаровательный уединенный дом в сельской местности и там провести свои последние годы в простоте, но в уюте, наблюдая за концом своей жизни. Такой была его мечта, хотя министры императора прекрасно понимали, что он, конечно, хочет, чтобы и тогда с ним советовались по всем вопросам.

Сколько бы истинного отказа от власти ни было в этом отречении, оно подразумевало, что Карл навсегда покинет свои Нидерланды. А мысль об этом означала печаль и отрезвление от мечтаний, потому что Карл родился в Нидерландах, в городе Генте. В этой стране он вырос, здесь прожил веселую юность и остепенился, здесь в тринадцать лет был провозглашен герцогом. Здесь в знаменательный час он был в соборе Святой Гудулы провозглашен королем Арагона и от нидерландских песчаных дюн, из порта Флиссинген отправился в путь на корабле, чтобы со временем стать таким могущественным правителем, каких до него не видела Европа. Много раз он возвращался в Нидерланды как в свой родной дом. И теперь его решение уехать навсегда в Испанию было символом того, что народ Нидерландов раньше не осознавал до конца. Оно означало, что сердцем и центром владений императора стала Испания. Старинное и почтенное герцогство его предков, его родина была только приложением к иностранным королевствам, которые он получил от матери-испанки и куда он теперь отправлялся умирать.

Сам Карл, невосприимчивый к политическим настроениям, не видел, какое впечатление произвел его план, и не замечал тревожных предчувствий, которые возникли у нидерландцев при мысли, что его сменит его сын. Он был больше занят организацией самой церемонии отречения. На фламандской границе без конца тянулась тлеющая война с Францией, и там в императорских войсках находился принц Оранский. Император написал принцу, что тот должен вернуться в Брюссель, потому что он хочет видеть его рядом с собой на этой церемонии. Это было не совсем удобно: получалось, что принц был должен покинуть свой пост в момент, который оказался решающим. Но Карл настаивал, и Вильгельм поскакал из лагеря в Брюссель, перед этим выговорив для Анны хорошее место среди дам на галерее.

Так 25 октября 1555 года, в три часа дня, перед представителями Штатов Нидерландов, знатными дворянами своих владений и многими иностранными послами император Карл Пятый отрекся от престола. Одетый в черное, прихрамывая и опираясь скрюченной ладонью одной руки на трость, другой рукой он держался за плечо дорогого ему принца Оранского. Сзади императора шли его сын Филипп и сестра императора, регентша Мария. Наконец Вильгельм помог ему сесть в большое обитое бархатом кресло, император собрал свои бумаги, протер и надел свои очки. Затем император произнес длинную и очень трогательную речь. Была доля простодушия в том, как этот могущественный наследственный властитель перечислял и объяснял все, что сделал за сорок лет своего царствования, и с трогательным достоинством просил прощения за все плохое, что мог невольно совершить. «Тут, – по словам очевидца-англичанина, – он заплакал, к чему, как я думаю, сильным толчком стало то, что он увидел, как это делают все присутствующие». Затем прозвучали другие речи, более короткие и менее впечатляющие, и, наконец, наследник престола Филипп, неспособный говорить от волнения, упал перед своим отцом на колени и получил от него благословение. Карл поднял его раньше, чем тот успел закончить поклон, и с гордостью представил его участникам собрания. Когда снова установилось молчание, чиновник официально прочитал акт, согласно которому Филипп получил в наследство Нидерланды. Теперь настала очередь Филиппа говорить. Во время чтения акта он уже вернулся на свое место; теперь, наклонившись вперед в своем кресле, он неуклюже произнес несколько фраз, объяснив, что французский язык оказался для него трудным и что его речь прочитает епископ Аррасский. Епископ выступил вперед со свитком в руке, а Филипп снова сел на свое место. Это была одна из тех минут, которые история наполнила особым значением.

Вильгельм уже на следующий день снова был в своих войсках; остаток той осени и следующую зиму он боролся с мятежом: его солдаты требовали свое жалованье, а ни Филипп, ни Карл (уже не в первый раз) не могли его выплатить. Дело окончилось лишь небольшими грабежами, и за то, что не случилось ничего более серьезного, король Испании должен был благодарить в первую очередь принца Оранского: только популярность, тактичность и, вероятно, деньги Вильгельма удержали армию в узде.

Тем временем в Брюсселе Карл давал Филиппу указания на будущее. Он предостерегал сына от внезапных перемен, настойчиво убеждал его уважать склонности народа и назначать для управления Нидерландами только нидерландцев или, по крайней мере, не испанцев. Чтобы обеспечить хотя бы частичное исполнение своих желаний, Карл хитроумно применил обычное в подобных случаях средство: перед отречением он сделал целый ряд важных назначений. Он много говорил о принце Оранском как о человеке, особенно пригодном для таких дел и многообещающем. Возможно, даже Карл был немного обеспокоен планами своего сына. Сестра Карла, регентша Мария, была более откровенна: она даже не скрывала своих сомнений. Ей только исполнилось пятьдесят с небольшим лет, и она была способной правительницей. Однажды Филипп, которому тогда не давали покоя война с Францией, его интересы в Англии (он незадолго до этого женился на английской королеве) и все более неотложные нужды Испании, спросил Марию, не хочет ли она остаться регентшей после отречения Карла. Тем, кто был прислан узнать ее решение, она ответила недвусмысленным и почти грубым отказом, а именно сказала, что слишком стара, чтобы снова учиться азбуке, имея в виду, что не хочет менять свои методы правления в угоду новому королю.

Филипп пока не поднимал руку на нидерландцев, но они уже относились к нему недоверчиво и неприязненно, замечая его религиозный фанатизм и нелюбовь к их природной склонности пошуметь. В Англии, с которой они имели тесные торговые отношения, как раз тогда происходили самые жестокие религиозные преследования в ее письменной истории, и это делалось под покровительством набожной жены Филиппа Марии Тюдор. Не возьмется ли Филипп и за них, когда сбросит с плеч войну с французами?

Но для принца Оранского и, в сущности, для всех Нидерландов жизнь шла почти как раньше. Блестящая победа при Сен-Кантене, которую одержал нидерландец Эгмонт, фактически стала концом войны с Францией. Вильгельм тогда служил в армии, но в этом сражении не участвовал, зато в тот славный день отличился его младший брат Людвиг ван Нассау, девятнадцатилетний кавалерийский офицер. Теперь он, маленький ростом, но прекрасно сложенный, своим видом и обворожительной улыбкой вызывал на улицах Брюсселя такие же восторженные приветствия, как сам Вильгельм.

Вильгельму же достались на долю менее яркие, но более трудные задачи. Филипп, совершенно не умевший убеждать людей, при любом случае использовал дар убеждать, которым был наделен принц Оранский. Молодой принц уже был известен как великолепный мастер управлять богатыми купцами, от чьих денег зависело правительство. В новогодние праздники 1558 года Вильгельм был послан в Антверпен взять там в кредит деньги для Филиппа и сумел собрать нужную сумму, причем не только с купцов-фламандцев, но и с находившихся там английских купцов. Как только это было сделано, он поехал во Франкфурт на встречу немецких князей. Там на пьяной вечеринке он и произнес те глупые слова, которые его враги записали, чтобы использовать потом. Он не сдержал свой язык в неподходящее время: в марте из Бреды пришло известие, что его жена Анна заболела. Он поспешил домой и, приехав к себе 20 марта, увидел, что Анна уже умирала. Чем она была больна, нам неизвестно, вероятнее всего, это был плеврит или пневмония, но в шестнадцатом веке все называли «лихорадкой», «простудой» или обоими этими словами вместе. Через четыре дня, рано утром, она умерла.

Вильгельм почти онемел от горя: его ответы на письма-соболезнования были короткими и отрывистыми. «Я несчастнейший человек в мире», – написал он королю Филиппу в ответ на высокопарные утешительные слова. Душевное потрясение и быстрая езда при коварной весенней погоде довели и его до болезни. У него были приступы озноба и высокая температура, но через несколько дней он поправился настолько, что смог заняться своими делами. Уже в то время, когда в Бреде готовились к похоронам Анны, Вильгельм отправил Филиппу письмо, в котором просил помиловать одного из своих солдат, имевшего несчастье убить человека в драке.

6

Более крупные государственные дела оставили Вильгельму мало времени для траура. Король Франции Генрих Второй просил мира, и в сентябре принц Оранский, разумеется, оказался среди тех, кто был послан обсуждать условия мирного договора с французскими представителями в приятном городе Като-Камбрези, в Арденнах. Это было неизбежно, потому что официальному предложению мира предшествовали попытки мирной дипломатии, которые Вильгельм вел с пленным французским маршалом, жившим у него в Бреде. Договор был заключен в апреле следующего года и был составлен по образцу, обычному для договоров между правящими династиями. В нем были незначительные изменения границы в пользу Филиппа, гарантии против будущих боевых действий и, как обычно, свадьбы, которые оптимистически считались средством погасить вражду между династиями: единственная дочь Генриха Елизавета должна была стать супругой Филиппа, недавно лишившегося своей пожилой английской жены. Но в Като-Камбрезийском договоре было сказано больше, чем было видно по его внешней форме. Речь шла не просто о полном разгроме или утрате сил одной из сражавшихся сторон; речь шла о том, что обе стороны осознали, что имеют общих врагов, против которых должны объединиться. Много лет папы и прелаты безуспешно старались примирить завидовавших один другому европейских правителей, размахивая у них перед глазами куклой в наряде турецкого разбойника. Но теперь, хотя турки иногда на короткий срок тревожили Европу, было похоже, что страшный разбойник далеко. В любом случае к туркам привыкли и поэтому стали относиться к ним почти с презрением. Эти иноверцы били молотом в ворота христианского мира, иногда их удары вызывали тревогу, но враг был только у ворот, в худшем случае доходил до заднего двора. Однако теперь, несмотря на все усилия пап, прелатов, закона и инквизиции, существовали новые иноверцы – и в самом центре дома.

Когда Реформация произошла, это случилось не потому, что учение Лютера было наилучшей формой религии, само лютеранство возникло в тот момент, когда агрессивные европейские династии увидели в церковной реформе средство укрепить свою власть и увеличить свои богатства, потому что растущий класс предпринимателей и торговцев, которому не было места в феодальной Европе, обнаружил, что эта вера легче совмещается с его мировоззрением, потому что Европа экономически и политически росла так быстро, что старая структура общества раскололась на части. Старая церковь была встроена в эту структуру и раскололась вместе с ней. Дольше, чем существует одно поколение, протестантизм вставлял свои клинья в трещины структуры католической феодальной Европы. От нее отвалились большие куски – Англия, Дания, Швеция, половина Германии; огромные трещины пересекли Францию и прошили Нидерланды.

Невозможно сейчас, да и всегда было невозможно отделить в спутавшемся клубке побуждений искренние чувства от личных интересов – как у протестантов, так и у католиков. Во все времена некоторыми людьми управляют глубокие духовные побуждения, непонятные материалистам, и эти побуждения невозможно ни предсказать, ни объяснить с помощью понятий политики и экономики. Знание о том, какой экономический толчок стоял за Реформацией, увеличивает сумму того, что нам известно, но, если мы будем видеть только этот толчок, сумма наших знаний уменьшится. Одни люди хорошо использовали новую религию, другие умерли за нее в муках. Одни поддержали старую церковь потому, что с ней были связаны их интересы, а другие погибли, но не отреклись от нее.

У Филиппа Испанского политические убеждения и религиозное усердие так полно слились между собой, что он сам не мог отделить свои политические побуждения от религиозных. Его представление о королевском долге было основано на нерушимом единстве церкви и государства, которые оба были святы. У Генриха Второго Французского, обычного католика, во взглядах было больше практицизма, но он тоже видел, что пришло время для решительных действий. Дело в том, что для ответственного правителя протестантизм в католической стране значил гораздо больше, чем потерю душ его подданных. Это было неповиновение королевской власти, действия против установленного Богом государственного порядка. Протестантизм был скрытым мятежом.

Из делегатов Филиппа в Като-Камбрези сильнее всех чувствовал эту религиозную проблему герцог Альба. Этот сторонник дисциплины и авторитарных методов был до глубины души возмущен. На вопрос, как поступить с противниками, он всегда давал один и тот же совет, потому что принадлежал к той старинной школе мысли, лозунг которой – «Поставьте их к стене и расстреляйте!». Только он предпочитал сжигать «их», и обычаи его времени не мешали ему это делать.

Но принц Оранский был известен как сострадательный человек; беглецы странным образом ускользали от его поисков, он редко выносил смертные приговоры, а от пыток его тошнило. И к тому же его родные в Дилленбурге, разумеется, были лютеранами. Неразумно было забывать, что эта райская птица вылупилась из яйца в далеком еретическом гнезде. Поэтому религиозный вопрос в Като-Камбрези обсуждали с французскими послами Альба и епископ Аррасский, когда принца Оранского там не было.

Вильгельм предоставил им много случаев привлечь его к этому обсуждению. Нидерланды – маленькая страна, и путь от Арденн до Брюсселя и от Брюсселя до границы очень короткий. Политические и личные дела постоянно заставляли его ездить между столицей, его поместьями и местом переговоров, а может быть, и куда-нибудь еще. Он, конечно, знал направление религиозной политики Филиппа, и ему не нравилась ее безжалостность, к тому же тревожило, что противоречия между нидерландцами и испанцами усиливаются. Старый император был в этих делах тактичнее, чем его сын, который даже не старался хотя бы казаться не иностранцем в Нидерландах. Но даже император по причинам военного характера незадолго до своего отречения ввел в Нидерланды несколько испанских воинских частей для защиты границы от нападения французов. Эти профессиональные солдаты создавали много неприятностей, не всегда по своей вине. Вильгельм был генерал-лейтенантом этой армии и знал об этих трудностях даже слишком хорошо. Главнокомандующий, итальянец Филиберт Савойский, не меньше Вильгельма осознававший тяжесть этой ситуации, откровенно сказал королю: народ Нидерландов говорит, что на их земле идет испанская война за испанские интересы. Это было неверно, но в это верили.

Тревоги возникали постоянно и становились все сильнее, но, несмотря на них, Вильгельм, которому было только двадцать пять лет, наслаждался жизнью. Его душа, которая была подавлена утратой Анны, скоро излечилась. Может быть, было грустно, что этот ранний брак не затронул глубоко душу ни одного из супругов, но Анна вместе со всеми возможностями, которые он и она потеряли, упокоилась в могиле в Бреде, и это изменить было невозможно. Его дети, Филипп и Мария, были еще младенцами; целая армия их высокооплачиваемых слуг называла их почтительно «господа дети». Его дом не слишком манил его к себе, а политика лишь частично заполняла еще незрелый ум. Вильгельм начал искать вторую принцессу Оранскую; и с общественной, и с династической точки зрения новый брак был разумным решением. Вильгельм с обезоруживающей искренностью писал своему брату Иоганну, что вдоветь ему не годится из-за того, что он еще молод. Богатый и привлекательный жених, он не предвидел больших трудностей в поисках невесты, но первая попытка закончилась комичным отступлением. Он хотел получить юную принцессу Лотарингскую, но ее мать-вдова, влюбчивая тридцатипятилетняя блондинка, заявила, что она сама «более приятная партия». Вильгельм поспешно отступил. Тем временем он развлекался. Позже он признался: «В то время у меня в голове были в первую очередь упражнения с оружием, охота и другие упражнения, подходящие для молодых знатных дворян». К огорчению его добродетельной семьи, жившей в Дилленбурге, именно «другие подходящие упражнения» главным образом занимали его в течение зимы и весны, последовавших за смертью Анны. Его любовным увлечением была фламандская девушка по имени Ева Элинке. О ней известно только, что она была любовницей принца Оранского и, по некоторым сведениям, дочерью бургомистра города Эммерих. Судя по тому, как она вела себя позже, она не была профессиональной куртизанкой. После рождения сына, которого отец признал и воспитал, дав ему имя Юстин фон Нассау и который впервые упомянут в возрасте шести лет среди служивших в Бреде пажей как «мальчик монсеньора», Ева ушла из жизни своего любовника и из истории как респектабельная жена горожанина по фамилии Арондо.

Эта связь была одним из ярких примеров того неустойчивого равновесия противоположных вкусов и побуждений, которым было воспитание Вильгельма: он наслаждался с юной любовницей, когда в Като-Камбрези Альба и епископ Аррасский обсуждали истребление протестантов в Европе. Пока в Вильгельме еще не было и намека на того, кто позже освободил целый народ.

К апрелю 1559 года мирный договор был заключен, и король Филипп, выполняя условия соглашения, послал заложников во Францию. Его посланцы только назывались заложниками, но на деле были почетными гостями, и была надежда, что с некоторыми из них король Франции продолжит обсуждать проблемы протестантизма. Этими тремя заложниками-гостями, которые въехали в украшенный ликующий Париж 16 апреля, были принц Оранский, граф Эгмонт и герцог Альба. Город был полон бурного веселья. Даже камни мостовой на улице Сен-Антуан были подняты ради рыцарского турнира. Двор занял 1 100 000 крон на устройство праздников. Парижские поставщики еды и портные, оружейники и ювелиры торговали так хорошо, как ни разу за это столетие. Были устроены танцы и охоты; королевский двор состоял из ослепительно прекрасной молодежи, и среди придворных блистала, как восходящая звезда, изящная утонченная дофина Мария Стюарт. У молодого красивого вдовца здесь было множество возможностей найти себе новую жену. Вильгельм сразу же увлекся маленькой герцогиней Энгиенской. Она тоже недавно овдовела и в свои семнадцать лет была так очаровательна в своем элегантном траурном наряде. Но король Генрих, хотя и был гостеприимным, не мог допустить, чтобы одна из богатейших наследниц Франции увезла свое состояние в Нидерланды. Вильгельму намекнули, чтобы он прекратил ухаживание, и он понял намек.

Парижские празднества продолжались и не имели себе равных по великолепию, но в Париже не все было хорошо: на недавнем заседании парламента два адвоката высказали возмутительные протестантские взгляды и теперь ожидали казни. Охотясь вместе с гостями в лесах возле Шантильи, король Генрих размышлял об этом растущем зле. Он знал, что король Испании желал, чтобы некоторые заложники обсудили этот вопрос с ним, и ошибся лишь в том, что выбрал не того заложника – открыл свою душу принцу Оранскому, стал увлеченно говорить ему о предложении Альбы, чтобы Испания и Франция силами своих объединенных войск, в основном испанских, истребили ересь и начали с главного очага заразы – с Нидерландов.

Вильгельм слушал короля с изумлением, но ничем не выдал своего негодования и ужаса. Он даже деликатно вставлял в его рассказ вежливые и ни к чему не обязывавшие замечания, которые побуждали короля сказать больше. Сто мелких намеков и невысказанных тревог кристаллизовались в уверенность. Теперь принцу казались чем-то далеким турниры, охоты, вечеринки и «другие упражнения, подходящие для молодых знатных господ». Он вспомнил про нидерландские законы против ереси, которые он и другие ненавидели и не вводили в силу; вспомнил «те жестокие смерти – сожжения, убийства мечом, утопления», на которых так настаивал новый король. Его душа словно растаяла от «жалости и сострадания ко всем этим добрым людям, обреченным на уничтожение». В первый раз он осознанно почувствовал любовь к Нидерландам – стране, которая его усыновила, в которой он вырос, к ее выносливому, грубоватому, упрямому и энергичному народу, который так громко выражал свою любовь к нему. «Страна, перед которой я имел такое большое обязательство», – скажет он позже; но он был обязан только быть достойным приветствий, которые так долго принимал не задумываясь.

Внешне в этот момент осознания ничто не изменилось. Лес Шантильи был таким же зеленым, белое вино в оправленных в серебро бокалах – таким же прохладным, под деревьями стояли корзины с едой для пикника и были разостланы скатерти из дамасских тканей, веселые звуки рога и голоса дам журчали то как всплески фонтана, то как бормотание ручья, как и прежде. Перевороты в душе человека происходят тайно и обособленно от всего, когда солнце движется по небу, ручьи текут вперед, а другие люди занимаются любовью или пытаются угадать, что будет подано на ужин.

Но для принца Оранского наступил переломный момент. При брюссельском дворе он научился общественным и политическим обязанностям, но в Дилленбурге узнал, что такое право и справедливость. И вдруг словно слиток распался на части: понятия, до сих пор соединенные в легком принятии и выполнении поручений, отделились одно от другого и стали указывать в разные стороны. Он должен был выбирать между безграничным повиновением королю, своему повелителю, и своим собственным чувством справедливости.

Вильгельма ждали годы самообмана, годы борьбы за то, чтобы примирить свою политическую верность со своими моральными взглядами; годы, когда он будет обманывать себя надеждой, что Филипп откажется от своего ужасного решения. Но когда через двадцать лет он оглядывался на пройденный им путь, он уверенно и совершенно ясно видел, где на этом пути стоял указательный знак. Это было в Шантильи, в середине лета, на двадцать седьмом году его жизни. Между своим повелителем-королем и народом Нидерландов он выбрал народ, между политической верностью и моральным правом выбрал право. Дилленбург одержал победу над императорским двором.

Глава 2
Гроза надвигается
1559–1565

1

Пока король Франции снимал тяжесть со своей души, принц Оранский молчал – в переносном смысле этого слова. Он не выдал себя не только из-за осторожности, но и потому, что его чувства были в беспорядке; вряд ли они успели утихнуть и сложиться в какую-то определенную точку зрения. В каком-то смысле он после этого молчал еще семь лет – верно служил королю Филиппу и вряд ли сам признавался себе, что в конце концов может нарушить эту верность. К счастью, он хорошо умел скрывать свои чувства. Враги называли его хитрым – по-английски sly, по-голландски schluwe. У этого слова есть оттенок «тайный, действующий тайком». Его перевели на латынь величавым словом taciturnus – «молчаливый», а потом нелепо перевели обратно на все языки Европы словом «молчащий». Это прозвище Молчащий, полученное в те самые семь следующих лет, едва не меньше всех других подходило приветливому и любезному молодому человеку, но даже в этом неверном переводе в нем была доля правды, потому что это были годы подавленных чувств и душевной раздвоенности для Вильгельма.

Пока Вильгельм приходил в себя после душевного потрясения, рыцарский турнир в честь Иванова дня на улице Сент-Антуан внезапно закончился. Король Генрих, упрямо продолжавший состязаться, хотя все остальные устали, был ранен в глаз обломком расколовшегося копья и через десять дней умер. Преемник умершего, Франциск Второй, шестнадцатилетний мальчик, вряд ли мог играть ту роль, которую предполагал сыграть его отец. План Альбы должны были отложить.

Женитьба Филиппа на старшей французской принцессе была торжественной, но унылой и мрачной. Слезы королевы-матери тихо капали на подол ее черного платья. Место жениха занимал по доверенности угрюмый герцог Альба. Сам жених был занят в Нидерландах: планировал свое возвращение в Испанию. Туда же в конце лета поспешил отправиться принц Оранский, чтобы получить указания от своего повелителя перед его отъездом.

Во всех отношениях лето 1559 года было полно для Вильгельма мрачных предчувствий. До этого он делал все по-своему. Император баловал и выдвигал его, и, хотя на государственной службе он пережил несколько небольших тревог и понес расходы, его выбирали для самых почетных и ответственных поручений, что ему льстило. Например, это он поднес императорскую корону брату и преемнику Карла, это он принимал двоюродного брата Филиппа, эрцгерцога Макса, когда тот приехал в Брюссель, а когда Карл умер в Испании, именно Вильгельм, великолепный в своем черном наряде, вышел вперед, встал над гробом Карла в соборе Святой Гудулы и звучно произнес последний возглас: «Король умер, да здравствует король!» Но после смерти Карла исчезло последнее, что еще сдерживало Филиппа, и Вильгельм обнаружил, что ему противоречат, его унижают и оттесняют. Французский король, неосторожно проболтавшись, показал ему не только какое место отвели Нидерландам, но и какое место отвели ему самому. Сколько случаев неявного пренебрежения, намеков, мелких политических неудач стали понятны, когда он осознал то, что изумило и ужаснуло его, но было бесспорным: его сознательно устраняли с заседаний, когда советники его повелителя обсуждали вопрос, касавшийся его страны!

За предыдущие четыре года сдержанная неприязнь Филиппа к Вильгельму превратилась в полное недоверие, как прохладная вода в твердый лед. Чрезмерно чувствительный и не терпевший даже самой легкой критики король был господином, которому нелегко служить. Недостаточно уверенный в себе для того, чтобы менять свои мнения в соответствии с опытом, он замкнул свой ум, как зажимами, неизменяемыми принципами. Полностью противоположные характеры короля Испании и принца Оранского определяли их непримиримо противоположные линии поведения в политике. Филипп был только теоретиком, Вильгельм только практиком. Филипп искренне верил, что Бог избрал его и предназначил быть правителем, и предпочитал централизованное единое государство унаследованному от Средневековья множеству отдельных привилегированных владений и городов. В лучшем случае это были возвышенные и конструктивные замыслы, направленные на создание порядка, при котором церковь и государство через посредство добросовестных чиновников совместно заботились бы о телах и душах всех его подданных. Но реальности этого мира очень мало значили для короля. Его глаза смотрели лишь на далекую цель и не замечали страданий, переживаемых в пути.

Вильгельма мало интересовали политические теории и религиозные догмы. Он действовал так, как подсказывали ход событий, свойства отдельных людей или срочные нужды народа. Он инстинктивно чувствовал ситуацию такой, какая она есть, имел невероятно гибкий ум, и, что было главным, обладал воображением, позволявшим понимать людей, их практические нужды и их неразумные видения. Его поступки направлял его собственный характер, а не навязанная извне теория. Например, Европа могла бы стать более упорядоченной и целостной, если бы все подданные Филиппа строго выполняли державную волю своего короля или если бы все еретические секты были истреблены; но Вильгельм видел лишь ближайшее – мучения тех, кто пострадал бы при этом. Для Филиппа законы и теории были хороши или плохи сами по себе; для Вильгельма – только в зависимости от их последствий. Филипп верил в единообразие и правила, Вильгельм предпочитал разнообразие и свободу для человека действовать по личному усмотрению. Например, законы против еретиков нестрого применялись в Нидерландах, где многие сочувствовали сектам. Филипп дал своим министрам указание ввести эти законы в действие, но Вильгельм посчитал это неразумным и в подвластных ему округах действовал так, как ему казалось лучше. Иногда он даже заранее предупреждал обвиняемых, чтобы избежать неприятной обязанности арестовать их. Такие поступки подрывали основу авторитарного государства, но Вильгельм меньше думал о государстве, чем о людях, из которых оно состояло.

2

В 1559 году политическая сторона стратегии Вильгельма вызывала больше беспокойства, чем религиозная.

Нидерландцы когда-то увидели, как их страна стала частью владений семейства Габсбургов, когда их герцог Карл унаследовал трон Кастилии и Арагона, а также герцогства Австрию, Штирию и Каринтию, графство Тироль и другие земли. Хотя Карл, герцог Бургундский, получил множество незначительных титулов и для всей остальной Европы стал императором Карлом Пятым, для нидерландцев он всегда оставался в первую очередь их герцогом. Даже когда он в конце концов навсегда уплыл в Испанию и его сменил наследник – сын Филипп, даже когда Филипп тоже стал готовиться к отъезду в Испанию, нидерландцы не до конца поняли, что не они присоединили к себе испанскую монархию, а, наоборот, испанская монархия присоединила к себе их. Уже несколько лет они подозревали это, их подозрения становились все сильнее, они ворчали по поводу испанских войск и войн ради интересов Испании; но только летом 1559 года, когда Филипп вот-вот должен был уехать, появилась ужасная уверенность.

Нидерланды, которые знал Вильгельм, нельзя охарактеризовать ни одним современным термином. Это было не государство и не нация, а спутанный клубок графств, герцогств и земельных владений, которые в течение многих поколений накопились в руках одного правителя, имевшего тоже вносивший путаницу титул «герцог Бургундский». У каждой из семнадцати нидерландских провинций были свои собственные привилегии, своя высшая и низшая знать, свои суды, а города, расположенные на их земле, имели собственные, не зависевшие от провинциальных, права, свои суды, гильдии, торговые советы, муниципальные советы и освященные временем конституционные хартии. Карл Пятый без заметного успеха пытался централизовать и объединить некоторые из них, но, кроме нескольких общих для всех законов, введенных в последние годы, – например, так называемых «Плакатен» против ереси, – не существовало единой системы, и центральное правительство имело лишь одно право – назначать для каждой провинции главного администратора, который назывался штатгальтер, и великих пенсионариев, как назывались главные должностные лица городов. Штатгальтер был главнокомандующим набранных в провинции войск, председателем Штатов, то есть парламента, провинции, инспектором дамб и социальных служб, верховным судьей в своем округе. Эту должность всегда занимал человек с высоким положением в обществе, но обычно, по очевидным причинам, он занимал ее не в той части страны, где его личное влияние было особенно сильным. Например, Вильгельм, у которого основная часть земель находилась в Брабанте, был штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта. Центральное правительство также контролировало армию, но деньги, чтобы ей платить, должно было выпрашивать у Генеральных штатов.

Национального единства не было. Нидерланды, которыми правил Филипп, теперь поделены между четырьмя странами – Голландией, Бельгией, Люксембургом и Францией. Те Нидерланды охватывали территорию от Дюнкерка, Арраса и Камбре на западе до нынешнего Великого Герцогства Люксембургского на юге. Во времена Вильгельма эта территория формально считалась частью Священной Римской империи, но это странное политическое образование существовало только в воображении, а в действительности на него никто не обращал внимания. Даже единого языка в семнадцати провинциях не было: в десяти из них говорили по-голландски, в шести по-французски, а семнадцатую, Фландрию, эти языки делили между собой. Французский был языком двора и правительства, и раньше это не вызывало ни малейшего недовольства у говорившего по-голландски большинства.

Сильный местный патриотизм и торговое соперничество между городами постоянно вызывали в Нидерландах волнения, но за несколько предыдущих лет в этих беспорядках произошли зловещие изменения. Капиталистическая революция преобразовала Нидерланды раньше, чем все остальные страны Европы. В прошлом Нидерланды были страной соперничающих городов, из которых каждый был самостоятельным обществом с гильдиями, привилегиями и учениками. Теперь по крайней мере Юг Нидерландов был индустриализованной страной с многочисленным и растущим в числе пролетариатом, и руководили этой страной не торговцы, а владельцы мануфактур и финансисты. Угольные шахты и железные рудники Льежа, Намюра и провинции Эно (по-немецки Геннегау) уже бросали свою грязную тень на эту землю. Сердцем всего этого был большой город Антверпен, занимавший положение, которого ни до, ни после этого не имел ни один другой город. Около ста лет, с 1500 по 1580 год, этот космополитичный город один контролировал денежный рынок всего известного тогда мира и весь обмен разнообразными товарами и благами. У каждого народа была своя концессия внутри городских стен; в Европе все переговоры о крупных займах происходили именно в Антверпене.

Север был еще сельским, там производили молочную продукцию и выращивали скот, «прекрасных быков и овец», и делали сыр. Но и там вдоль побережья росли прекрасные города, основой жизни которых были рыболовство и торговля. Мидделбург уже был «знаменитым и красивым городом»; Амстердам, самый крупный из северных портов, был центром поставки зерна для всей Европы, а изящный город Дордрехт был таким же центром поставки рейнских вин.

Но эти необыкновенные Нидерланды – маленький клочок земли с населением в три миллиона человек, где стояло больше трехсот укрепленных городов, – были не только местом, где находились самые передовые торговые и промышленные центры Европы, но и родиной ее самого древнего, гордого и богатого дворянства, и эти дворяне считали испанских грандов нищими выскочками. Вражда между нидерландцами и испанцами на своих начальных этапах была не враждой между народом торговцев и народом солдат и аристократов, по крайней мере со стороны нидерландцев. Первыми возненавидели незваных гостей дворяне. Для них испанцы были иностранцами из-за большой культурной разницы и оттого, что их цивилизация была слишком молодой: нидерландские дворяне считали, что испанцы только за предыдущие полвека из неизвестного народа стали господами Европы. Сдержанность испанцев, которую принимали за гордость, становилась пословицей в Европе, но она была ничтожной по сравнению с гордостью, которая скрывалась под большей общительностью нидерландских дворян. Именно из-за своей гордости и величайшей самоуверенности эти дворяне так долго осознавали, что делала с их страной ее связь с Испанией: они не могли поверить в такое.

Люди проживают историю, двигаясь вперед, но описывают ее, глядя назад. Мы знаем конец еще до того, как принимаемся рассматривать начало, и никогда не можем полностью представить себе, как это было – знать только начало. Война за освобождение Нидерландов в конце была борьбой маленького и в основном торгового народа против великой империи, но в своем начале она была другой. Конечно, испанская монархия с ее владениями в Новом Свете и в Италии имела больше ресурсов, чем Нидерланды, но вначале нидерландцы не вполне понимали, насколько велики эти ресурсы. Нидерландское восстание в конечном счете спасли от поражения упорство и одаренность среднего класса, но в первые дни восстания центром националистических настроений была аристократия. Более того, жители Нидерландов были очень далеки от того, чтобы считать себя маленьким угнетенным народом, заслуживающим жалости. Наоборот, они считали себя первым во всех отношениях народом Европы – первыми и по величию своей знати, и по великолепию своего брюссельского двора, и по совершенству своих искусств и изделий. Это они писали лучшие миниатюры, делали лучшие витражи, самые роскошные гобелены, писали лучшие картины и лучшую церковную музыку. Это у них, по крайней мере по их мнению, были лучшие стихи на французском языке, самые грандиозные здания, самые прекрасные города, самые крупные порты, самые благородные рыцари. Разве их «земля, общая для всех наций» не была центром и рынком всего мира? Разве их герцог не сказал о Париже насмешливую остроту: «Весь Париж уместился бы в моем Генте¹»? Разве названия нидерландских провинций не проникли в языки и литературы всей Европы как названия лучших и самых благородных товаров, которые производились в этих провинциях, – аррасские гобелены, тонкое белье из Камбре, голландское долговечное белье, мехеленские и валансьенские кружева, эдамский сыр?

Такими были тогда Нидерланды – самый полный хаоса в политике, самый передовой в культуре и промышленности, самый населенный край в Европе; страна с многочисленным и активным пролетариатом – ткачами, портовыми рабочими, шахтерами, поденщиками, чьи гротескные лица, подходящие для горгулий, и неуклюжие тела известны нам по картинам Брейгеля, страна с энергичным и процветающим средним классом – торговцами, адвокатами, врачами, учителями, страна с гордой и древней аристократией. Страна, которую втягивали во внешний мир множество дел, международные связи ее дворян, финансовые предприятия ее торговцев и космополитические интересы ее моряков и судовладельцев. И наконец, это была страна, где не было даже подобия единства, где дворянство ссорилось с купцами, бюргеры с ремесленниками, города с сельской местностью, а торговцы со всеми так давно, что никто не помнил другой обстановки. В Нидерландах был очень любимой эмблемой пучок стрел с надписью «В единстве – сила» – самое красивое изображение желания, принятого за действительность, которое человек захотел бы увидеть. Но в дни потрясений в значении этой эмблемы была доля правды: как ни странно, эту разделенную страну парадоксальным образом объединяла любовь к ее разделенности. Вот что было единым для всех в Нидерландах – уважение каждым освященных временем особенностей жизни его соседей.

3

До этого времени верховная власть испанской монархии принесла с собой в Нидерланды мало внешних перемен. Провинции сохраняли свои привилегии, многочисленные и у каждой собственные. Штаты, то есть парламенты, провинций собирались каждый в соответствующей столице; они посылали меньшие по числу делегации в Брюссель, в Генеральные штаты, которые были не столько парламентом, сколько удобным собранием, где герцог, а в эти последние годы король или его представитель мог объяснить свою политику и попросить денег. Делегации сообщали обсуждаемый вопрос каждая своим местным Штатам, затем полностью обсуждали его там и возвращались в Генеральные штаты с ответами. Если ответы были неблагоприятными, правительству приходилось начинать все снова. Страна была маленькая, равнинная и с хорошими дорогами, но все же эти поездки туда и обратно отнимали много ценного времени и вызывали достойное карикатуры раздражение у такого человека, как король Филипп. Но за четыре предыдущих года он научился понимать, что не сможет установить порядок в Нидерландах, действуя напрямую. Он должен был работать медленно и идти обходными путями, разрушая сначала одну часть устройства этой страны, затем другую и так далее. В сущности, это было бы нетрудно в столь сильно разделенном обществе. Для начала в то лето 1559 года он задал задачу Генеральным штатам – запросил у них субсидию сроком на девять лет. Это требование вызвало большое недовольство. До этих пор Филипп ничего не сделал, чтобы изменить усиливавшееся во всей стране впечатление нидерландцев, что их деньги уходили на ведение войны за власть Испании в Европе. В мирное время дела Филиппа стали еще хуже. Зачем королю больше денег сейчас? Его испанские войска по-прежнему стоят на квартирах в Нидерландах, а он при этом посмел заявить нидерландцам, что уезжает, что принял меры для вывода своих войск и хочет получить субсидию на девять лет!

Субсидия на девять лет означала, что Штаты временно отрекаются от своей власти. Фактически она означала, что у короля будут впереди девять лет, в течение которых он сможет вести дела с дворянством, армией, органами правосудия и служителями религии без сдерживающей его необходимости просить деньги и выслушивать критику в свой адрес перед тем, как их получит. Вначале Генеральные штаты ответили отказом: западня была видна любому. Но Филипп был упрям. В конце концов, он был их наследственным государем и сыном своего отца. Не его вина, что он был должен покинуть их страну ради Испании. Отказ в деньгах мог повлечь за собой такие неудачи во всей его политике, которые не принесли бы Нидерландам ни чести, ни процветания. Все эти доводы можно было выдвинуть, чтобы уравновесить сомнения штатов. Более того, дотация на девять лет не исключала новый созыв Штатов: случись новая война, внезапный кризис, особая необходимость, и они будут созваны снова. И в конце концов, они не единственные, кто охраняет интересы Нидерландов. Был Государственный совет, состоявший из штатгальтеров и знатных местных дворян, были рыцари Золотого руна, имевшие особое право на критику, были самоуправляемые города и провинции, которые неохотно стерпели бы любое нарушение своей независимости. И фактически почти каждый член Генеральных штатов имел еще какую-нибудь административную должность – был бургомистром, состоял пенсионарием одного из бесчисленных юристов, имевших должности при местных судах, или в худшем случае инспектором дамб и шлюзов, или же был мелкопоместным дворянином, возможно занимавшим командную должность в армии. В любом случае Штаты, местные и Генеральные, были не единственным эффективным инструментом, позволявшим препятствовать воле короля, а лишь одним из многих таких инструментов, причем не самым главным.

Вильгельм вернулся из Франции, когда штаты еще заседали, сразу же обнаружил, что оказался в центре внимания Филиппа, и насторожился. Уже несколько лет он был известен своим большим влиянием на делегатов, и действительно, он распахнул для них двери своего дома так широко, что вряд ли кто-то из дворян подражал ему в этом. Несомненно, Вильгельм мог управлять ими, но к чему он их поведет? В этом Филипп не был уверен. В прежние годы он раз или два просил Вильгельма, чтобы тот использовал свое влияние. Тогда Вильгельм самым лучшим образом разъяснил делегатам позицию короля, но приобрел раздражавшую короля привычку разъяснять ему позицию делегатов. В этот раз Филипп, нападая, действовал менее ловко, но более прямо: он назначил Вильгельма членом Государственного совета и предложил ему стать одним из двух командующих всеми испанскими войсками (вторым был Эгмонт). Смысл этих назначений был даже слишком очевиден, и Вильгельм высказался о них примерно в этом духе. Назначение в Государственный совет было просто платой за безусловную поддержку и к тому же ничего не значило, потому что, как Вильгельм хорошо знал, король Филипп не обращал никакого внимания на свой совет и предпочитал советоваться лишь с двумя или тремя доверенными министрами. А командование армией было хитроумным способом скомпрометировать Вильгельма, заставив его поддержать политику оставления войск в Нидерландах.

Однако полностью отказать королю в субсидии вряд ли было возможно. В конечном счете Вильгельм, Эгмонт и еще несколько дворян направили штаты по среднему пути. Как позже писал Вильгельм, это должно было показать королю, насколько далеко он может зайти, не рискуя. Субсидия на девять лет была предоставлена, но вместе с протестным заявлением: одновременно была направлена подписанная первыми людьми Нидерландов просьба убрать из их страны испанские войска и недвусмысленно закрепить в документах освященные временем права этой страны. Сохранился выразительный рассказ, что, пока Филипп читал протест, Вильгельм играл с Эгмонтом в шахматы в доме Эгмонта; некий испанский дворянин разыскал их там и с похвалой отозвался о них за то, что они играли, когда их жизнь была в опасности. Испанец сообщил им, что в этот момент король и епископ Аррасский готовятся устранить всех, кто подписал петицию, при первом удобном случае. Этот рассказ несет на себе печать вымысла, но в сжатой и карикатурной форме он отражает настроения того времени, когда туман подозрений и страха уже сгущался над Нидерландами. Дальше сказано, что Эгмонт рассмеялся, но принц Оранский был серьезен.

В августе раздраженный и разочарованный Филипп покинул нелюбимые им Нидерланды. Он играл свою роль до последней минуты: ожидая попутного ветра в Мидделбурге, он узнал, что несколько арестованных еретиков, находившиеся тогда в тюрьме этого города, были допрошены недостаточно сурово, и направил местным властям письмо, в котором настаивал на применении к этим заключенным пыток. Тем временем знатные дворяне съехались туда, чтобы проводить его в путь добрыми пожеланиями. Филипп не видел причин скрывать свои недавние обиды, и, когда красноречивый принц Оранский начал с тем осуждающим видом, в искренность которого король так сильно не верил, разъяснять поведение Штатов, обычно владевший собой Филипп не выдержал, и это прозвучало зловеще. Злобным по содержанию и тону замечанием он прервал успокоительные слова и многозначительно сказал, что без помощи тех, кто стоит выше, Штаты никогда бы не доставили никаких неприятностей. Те, кто услышал эти слова, не могли не заметить такое ясное указание на недоверие к ним лично. Смысл самих слов был в достаточной степени завуалирован, но то, как они были произнесены, и случай, по которому были сказаны, сделали их значение ясным и через удивительно короткое время породили легендарный, но драматичный пересказ этого случая: якобы Филипп вцепился в рукав Вильгельма и прошипел принцу в лицо по-испански: «Не Штаты, а вы, вы, вы!»

4

Эта вспышка и другие дошедшие до него раньше слухи заставили Вильгельма сразу же попрощаться, а не пройти на корабль, как сделали его подобострастные или экспансивные коллеги. Он вовсе не хотел, чтобы его увезли в Испанию, устроив будто бы несчастный случай.

Так был брошен вызов, с которого началась долгая дуэль между королем Испании и принцем Оранским. Стоявшие за ней политические, религиозные и экономические причины, которые придали ей историческое значение, не изменяют главного – того, что это был поединок двух личностей, отразивший стремления и нужды целой эпохи. Мировоззрение Филиппа было целостной жесткой системой, в которой государство находилось поверх бесчисленного множества сталкивающихся между собой интересов различных людей. Мировоззрение Вильгельма или, скорее, отсутствие у него мировоззрения было воплощением бессистемных практических разработок народа, которые повсюду спорили с набиравшей силу машиной авторитарного государства. Рано или поздно эти две точки зрения должны были столкнуться; рано или поздно Нидерланды должны были бросить вызов захватывавшей их испанской монархии, а протестантское меньшинство – вызов признанной церкви. Но время и повороты конфликта были заданы двумя его главными участниками.

Разница между неверностью и законным противостоянием власти мала. Несомненно, Вильгельм в следующие несколько лет старался быть верным, несмотря на непонимание и недоверие Филиппа. Вильгельм безуспешно добивался, чтобы король увидел происходящее так, как это видел его народ. Он противился действиям короля, критиковал их и пытался их изменить не потому, что чувствовал к нему неприязнь, и не из-за какого-то желания расшатать власть короля; зная, что Нидерланды в конечном счете никогда не подчинятся этой новой аристократии, он старался помешать приближающемуся разрыву. Но для Филиппа даже всего лишь намек на противоречие, особенно если ему противоречил человек, служащий королевской власти, был равнозначен измене, и король обвинял Вильгельма в создании тех условий, которые тот на самом деле пытался смягчить. Таким образом, в первой части поединка, от отъезда короля в 1559 году до отправки Альбы править Нидерландами в 1567 году, все преимущества были у Филиппа. Считая принца Оранского предателем, король только ждал подходящего момента, чтобы разоблачить его, не делал попыток понять его поведение и откровенно говорил тем, кому доверял, о своем неистребимом недоверии к Вильгельму. Его твердое решение избавиться от Вильгельма, а также и от остальных главных людей Нидерландов никогда не менялось, и он постоянно работал для достижения этой цели. Он мог быть и был совершенно неразборчивым в своих словах и поступках, когда дело касалось Вильгельма. А Вильгельм продолжал считать себя ответственным слугой, который стремится отговорить своего господина от неразумной политики и помешать неизбежному разрыву между королем и народом. Он мог противоречить Филиппу, но, когда дело доходило до вспышек насилия против короля, Вильгельм первый успокаивал их, первый осуждал применение силы и умолял применить разум.

Вильгельм пытался совершить невозможное. Он был глубоко потрясен тем, что узнал во Франции, открытая враждебность Филиппа заставляла его быть настороже, но он знал, что Нидерланды – законное наследство Филиппа и Филипп – их законный государь. Ему даже на ум не приходило низложить короля: это было бы нарушением всего, что он считал своим долгом и во что верил. Но существовал другой способ охранять Нидерланды от вторжения испанских идей и проникновения испанцев в правительство – соблюдать каждую букву (уместнее было бы сказать «все буквы») нидерландских привилегий. Если король Филипп считал это изменой, то ошибался. Таким образом, Вильгельм во всех своих поступках был и в теории, и на практике связан четкими формулами кодекса верности. В это время его часто компрометировали поведение его друзей, собственная популярность и крики толпы, но даже в ответ на самые сильные провокации он ни разу не отступил от стандартных правил поведения.

Филипп, покидая Нидерланды, оставил их в странном положении: свою политику постепенного размывания их устройства он прикрывал видимостью нормы: разрушал то, что было под водой, не задевая ее поверхность. Он успокаивал тех, кого желал уничтожить, оказывая им почести и давая должности. Это не вызывало доверия к королю, а приводило к взаимному недоверию, которое так запутало дела, что ни одно обычное правительство не могло бы работать, потому что никто не мог точно понять намерения короля: о них догадывались, но король их скрывал. Двух знатных дворян, которых Филипп боялся больше всего, графа Эгмонта и принца Оранского, он назначил на две из важнейших штатгальтерских должностей – Эгмонта во Фландрию и Артуа, Вильгельма в Голландию, Зеландию и Утрехт. Он также навязал им непопулярную обязанность командовать испанскими войсками.

Регентшей Нидерландов на время своего отсутствия Филипп назначил свою сестру по отцу Маргариту, герцогиню Пармскую. Она была дочерью Карла Пятого и молодой женщины из Гента, родилась и была воспитана в Нидерландах. Хотя она долго не была там, потому что жила в Италии – сначала была женой герцога Флорентийского, потом герцогиней Пармской, – нидерландцы чувствовали в ней свою, местную принцессу. Внешность у нее была совершенно фламандская: крепкое телосложение, умное лицо с крупными чертами и мужская походка – широкий шаг авторитетного человека. Умеренная и добропорядочная в своих привычках, она нравилась народу, а у дворян заслужила некоторое уважение тем, что была великолепной наездницей, и будила в них рыцарские чувства тем, что по своей глубинной сути была женственной: во время работы совета она с начала и до конца заседания вышивала на пяльцах; причем непривлекательное лицо и большие усики не совсем лишали ее женственности. Однако лучшими качествами Маргариты были ее ум и доброта. Но, к несчастью, ей не хватало того, что ей было всего нужнее, – твердого характера и достоинства. Филипп, уезжая, не дал ей права на последнее слово в делах Нидерландов. О каждом важном решении надо было сообщать ему в Испанию, а это означало задержку примерно на месяц, даже если почта прибывала без задержки, а король отвечал немедленно. В стране, где события развивались быстро и где многое зависело от использования преимущества момента, это замедляло работу правительства.

Вначале министры Маргариты не вполне осознали ее роль во власти, но они сразу поняли, что при ее регентстве сохранится самая непопулярная черта политики Филиппа, а именно существование внутри Государственного совета другого неофициального совета, малого. Раньше центральным органом управления Нидерландами был Государственный совет, имевший много ответвлений – совет по финансовым вопросам, военный совет и от случая к случаю – внутренний совет, который созывали для решения конкретных вопросов. В Государственный совет входили штатгальтеры, высшие офицеры армии и те, кого мы сейчас назвали бы начальниками департаментов, – опытные гражданские чиновники из образованных слоев общества. Этот совещательный орган обсуждал с регентом или с королем, если тот не был в отъезде, все политические и административные вопросы, и важные решения выставлялись на голосование. Результаты обсуждений передавались Генеральным штатам, когда наступало время голосовать по вопросу об очередной субсидии. Эта система очень слабо скрепленных один с другим элементов власти – король или регент, Государственный совет, штаты – была классической зачаточной формой народного правления. Пока сохранялась связь между ее тремя частями, то есть совет контролировал правителя своими рекомендациями, а штаты давали почувствовать свое мнение, предоставляя деньги или отказывая в них, система могла эффективно сдерживать авторитарные наклонности правителя. Но Филипп был склонен сводить свои консультации с советом к чистой формальности, а советы получать без свидетелей от своих приближенных. Уезжая, он дал Маргарите четкие указания обсуждать некоторые вопросы только с этими избранными министрами, которых обычно называли тайным советом, или consulta. Таким образом, финансы, правосудие, полиция и в первую очередь административные назначения и вопросы, касавшиеся конституции, были вырваны из рук знатных нидерландских дворян и полностью отданы подручным Филиппа.

С этого времени Государственный совет стал чисто формальным собранием, где просто сообщали как указания то, что решил этот малый совет. Так Филипп низвел нидерландских аристократов на уровень простых чиновников-исполнителей, и это был пролом в первой из стен, стоявших на пути наступавшей испанской монархии. Главными в малом совете были епископ Аррасский, позже ставший кардиналом Гранвелой, граф Берлеймон, не имевший там значения штатгальтер Намюра, подобострастный конъюнктурщик, и Виглиус ван Айтта, эффективный гражданский чиновник без творческих способностей. Все трое были людьми Филиппа.

Но разве знатнейшие люди Нидерландов могли смириться с таким положением без борьбы? Кроме принца Оранского, были и другие, готовые протестовать, – пылкий Эгмонт, опытный министр и знаменитый воин, одержавший славную победу при Сен-Кантене; Хорн, адмирал Нидерландов и штатгальтер провинции Гелдерланд и города Зютфен; Хорн был старше Эгмонта, служил всегда добросовестно, имел длинный послужной список и достаточно высокое мнение о своих достоинствах; младший брат Хорна, импульсивный Монтиньи; ворчливый Берген, вспыльчивый маленький Хогстратен, заносчивый Мансфельд. Все это были люди знатные, более богатые, чем любой кастильский гранд, и считавшие, что их семьи служили в Нидерландах предшественникам Филиппа еще в те дни, когда Испании не существовало.

Многие из них были соединены со своим государем еще одной, и более священной, связью, которую он, отнимая у них положенное им влияние, видимо, упустил из виду или, по меньшей мере, посчитал слабой. Этой связью был орден Золотого руна. Хитрый герцог Филипп Добрый основал этот орден якобы для того, чтобы освободить христианский мир от турок. Эта цель никогда не была достигнута, ее даже не пытались достичь, но остальные правила ордена продолжали действовать. Согласно этим правилам, рыцари имели привилегию быть созванными на собрание в любом случае, когда правитель Нидерландов, их председатель, нуждался в совете, давали торжественную клятву высказываться в этих случаях откровенно, и это право на откровенность тоже было их привилегией. На капитуле ордена Золотого руна государю Нидерландов могли сказать слова, которые очень неприятно слушать, но имевшие величайшую ценность для формирования политики этой страны. Но Карл Пятый в последние годы своего правления принял в орден нескольких иностранцев, преподнося членство в нем как почетный дар за выдающиеся заслуги своим союзникам, хотя орден никогда не предназначался для этой цели. Филипп Второй продолжил следовать этому новому обычаю. Однако, председательствуя на первом для него капитуле через несколько недель после отречения своего отца, он дал членство в ордене тем, кому оно полагалось, – нидерландским аристократам, которых отец рекомендовал ему в качестве министров, а именно принцу Оранскому, графу Эгмонту, графу Хорну, герцогу Арсхоту и графу Берлеймону. Но Филипп, в отличие от отца, никогда не понимал, что знак Золотого руна – нечто большее, чем украшение или награда. Хотя в последующие несколько лет рыцари со все большим негодованием применяли свое право на критику, король не смог ни оценить их советы, ни осознать, что они имеют право эти советы предлагать.

5

Прошло всего несколько недель после отъезда Филиппа, и внимания Вильгельма потребовали семейные дела. В октябре 1559 года его отец, граф Нассау, умер, оставив своего второго сына Иоганна наследником своих земель, а многих других своих детей – еще несовершеннолетними. Вильгельм не мог сразу же поспешить к своей матери, которая тяжело переживала смерть своего мужа, и поддержать ее в горе. Но в это время у нее нашелся эффективный и симпатичный помощник – молодой граф Шварцбург, бывший ученик дилленбургской школы, который, как только стал совершеннолетним, начал добиваться руки сестры Вильгельма Екатерины. Теперь он в качестве будущего зятя осушал слезы овдовевшей Юлианы и руководил ее большой и молодой семьей в эти тяжелые переломные дни. Вильгельм, которого официальные обязанности удерживали в Нидерландах, был растроган его вниманием к своей матери и почувствовал облегчение. Так возникла дружеская связь между ним и будущим мужем его сестры, которая выдержала удары времени.

Лишь через несколько месяцев он нашел возможность побывать в Дилленбурге. К этому времени его следующий по рождению брат Иоганн уже прочно обосновался на месте отца, и обычный порядок жизни в замке и школе был восстановлен. Даже причина побыть с родными была радостная: Екатерина выходила замуж за Гюнтера фон Шварцбурга, и Вильгельм получил от своей матери просьбу приобрести в Брюсселе подходящее кольцо, которым невеста смогла бы обменяться с женихом. В Дилленбурге такие кольца нельзя было достать. Свадебное настроение словно пропитывало собой воздух: среди гостей, приглашенных на брачную церемонию, была принцесса Анна Саксонская, приехавшая по просьбе и с определенной целью. За это время Вильгельм продолжал искать себе жену, но по-прежнему не имел успеха. Пленительная вдова малолетнего короля Франции, который умер, проведя на троне один год, осталась глуха к его уклончивым намекам. Мария, королева Шотландская и вдовствующая королева Франции, уплыла на корабле в свое собственное королевство, не обученная и не подготовленная в свои восемнадцать лет к тому, чтобы носить самую опасную корону в Западной Европе. Не судьба была ей стать принцессой Оранской, а Вильгельму не судьба была стать королем Шотландии.

Разочарованный, но не сломленный неудачей: он ведь действительно целил слишком высоко для себя – Вильгельм без шума начал делать предварительные намеки курфюрсту Саксонскому относительно его племянницы Анны. Решили, что будет лучше, если он и она хотя бы увидят друг друга, и потому Анну пригласили на свадьбу в семье Нассау. Одна из фрейлин Анны писала ее тетке, курфюрстине Саксонской: «Молодую госпожу никогда нельзя будет убедить сделать что-то, к чему она не имеет склонности». В Саксонии знали, что, если Анне придет в голову отвергнуть жениха, будет бесполезно продолжать переговоры. Как же надеялись при дворе курфюрста, что Анна согласится, она ведь была девицей с характером. Там вздохнули с облегчением, когда узнали, что элегантный принц Оранский, как только она его внимательно рассмотрела, воспламенил и ее тщеславие, и ее желания. А Вильгельм был более или менее готов ради политического союза принять в жены любую небезобразную девушку. Анне было пятнадцать лет, она была толстой неуклюжей блондинкой с ярким цветом лица и немного искривленным позвоночником. Сойдет!

Пока не угасло первое впечатление, Вильгельм послал своего брата Людвига в Дрезден для сватовства и вскоре приехал туда сам. Теперь ему уже несколько раз разрешили встретиться с Анной, и та была от него в восторге. Если бы это зависело только от нее, он мог бы сразу увезти ее с собой, но ее опекунов беспокоили политические и общественные подробности брака. Анна была видной невестой – единственная дочь великого курфюрста Морица Саксонского, племянница правящего государя, внучка и подопечная того самого ландграфа Филиппа Гессенского, чье твердое решение жениться на двух женщинах сразу стало толчком к Реформации в половине Германии. Кроме того, с точки зрения испанского короля, она была очень опасной женой для принца Оранского, потому что это привело бы его к большим контактам с силами немецкого организованного протестантизма. Поэтому Вильгельм должен был действовать осторожно, чтобы примирить Филиппа с этим браком.

С такими мыслями он вернулся в Нидерланды. Когда он отъехал от Дрездена на один день пути, его догнали в Лейпциге целых три любовных письма от Анны. Все они были написаны в течение нескольких часов после его отъезда. Он был занят другими делами – узнавал мнения и предсказания о европейском религиозном кризисе и о политике Филиппа, а потому не нашел времени, чтобы ответить на горячую страсть Анны. Его брат Людвиг, который теперь был его постоянным спутником, сочинил для него подходящий галантный ответ, который Вильгельм, не воспринимавший свою невесту всерьез, переписал и отправил ей.

6

Вернувшись в Брюссель, он сообщил регентше Маргарите часть того, что услышал в Германии. И сказал ей, что все правители верят, что Филипп планирует вооруженное нападение на нидерландских лютеран и намерен получить для этого помощь от французов. Все они в это верят и этого боятся. Вероятно, в его докладе была немалая доля правды, потому что слухи о планах Филиппа действительно существовали. Но Вильгельм вполне осознанно извлекал максимум пользы из того, что услышал, считая крайне важным предупредить Филиппа, что о планах, которые тот замышляет, знают уже не только в Нидерландах, но и в других странах. Вильгельм надеялся, что если короля не сможет остановить ничто, то, возможно, остановит боязнь поссориться с немецкими правителями.

Следующим шагом было заставить Филиппа сдержать слово, которое тот дал Генеральным штатам летом 1559 года, когда они предоставили ему субсидию. Тогда король согласился вывести все испанские войска, но прошло больше года, а он еще ничего не сделал для этого. Вильгельм твердо решил заставить королевскую руку двигаться быстрее. Он и помогавший ему Эгмонт вместе пригрозили, что подадут в отставку из-за того, что связь с испанской армией разрушает доверие к ним народа, отчего они не могут выполнять свои обязанности как штатгальтеры. После этих слов даже Гранвела посоветовал Филиппу сдаться, и в январе 1561 года войска ушли в Испанию. Филипп согласился спокойно, но это было зловещее спокойствие: король был достаточно умен и понимал, что может украсть победу у нидерландцев, рассеяв их самые худшие подозрения, а когда придет время, он без большого труда пошлет к ним новую армию.

Уступив в вопросе об армии, он не пошел на уступки в другой, более важной части своей политики – в вопросе о Церкви. Религиозная политика, которую было решено проводить в Нидерландах, должна была столкнуться с трудностями, потому что в этом случае король не мог рассчитывать, как в Испании, на сильную поддержку со стороны большинства своих подданных. Большинство нидерландских католиков были совершенно равнодушны к этой проблеме. Первая волна воскресшего католицизма лишь совсем недавно разбилась о землю их страны; их вера еще была добродушной, как в эпоху Возрождения, и не имела ни капли той силы, которая ведет людей в крестовые походы. Особенно слаба она была у дворян, которые считали священников просто теми, кто своими разрешениями при случае может избавить их от неудобств, создаваемых верой. Один прелат, серьезно относившийся к своему служению, жаловался, что одна дама попросила у него разрешения есть мясо в Великий пост из-за ее слабого здоровья; «но мне говорят, что накануне ночью она танцевала», – возразил он на это. Другие просители были ему еще неприятней. «Я не люблю давать разрешение тем, кто не нуждается в нем по-настоящему, особенно графу Эверстайну, который молод, силен и каждый день напивается допьяна». Женские монастыри стали убежищами для непригодных к замужеству дочерей богатых родителей, а мужские для лишних сыновей; и уровень набожности в жизни католиков, которые всегда склонны брать за образец монашескую жизнь, опустился ниже, чем когда-либо за всю историю Нидерландов. Поскольку торговая или профессиональная карьера предоставляли умному человеку больше возможностей, чем церковь, она уже не имела в своем распоряжении лучшие мозги страны. Ее умственный и нравственный уровень стал ниже.

Уже в 1520 году Карл Пятый попытался остановить опасное развитие ереси в этой деморализованной стране и с этих пор выпускал в свет те эдикты, которые заслужили зловещую известность под названием «Умиротворение». Репрессии уже в самом начале отпугнули интеллектуалов, любящих все новое, а также дворян и образованные слои общества. Но в народе протестантизм, наоборот, ушел в подполье и в своих крайних формах смешался с вечным воплем угнетенных. Пока респектабельное учение Лютера втайне продолжало постоянно и непрерывно распространяться среди купцов, в народе вспыхивали как факелы более буйные секты с более бурными чувствами. Из них самую большую ненависть вызывали анабаптисты с их коммунистическими убеждениями и бескомпромиссной верностью своим принципам. Вначале их крайности и позже – их вызывающее жалость упорство отвлекали внимание от лютеран. Дым от костров, на которых жгли анабаптистов, становился дымовой завесой, скрывавшей рост числа лютеран.

Умиротворяющие эдикты (Placaten) занимали странное место в политической структуре Нидерландов. Они превратили ересь, которая раньше была преступлением только против церкви, в нарушение гражданских законов. Более того, они были почти единственными законами, формулировки которых были одинаковы на всей территории Нидерландов. Таким образом, политика Карла и его сына Филиппа в вопросах религии имела вполне практический смысл: она была шагом к централизации правительственной власти. Но было и нечто большее: эдикты приводила в действие инквизиция, международное учреждение. В 1524 году инквизиция была формально введена в Нидерландах. Через двадцать лет после этого, в тот самый год, когда юный принц Оранский впервые приехал в усыновившую его страну, папская булла дала инквизиторам право давать показания в гражданских судах по делам о ереси. Так было устранено противоречие между юрисдикциями светского и церковного судов. Теперь стало ясно, что инквизиторы могут вести перекрестные допросы и быть свидетелями-экспертами, а также подготавливать дела для гражданского суда, а правительство преследует и сжигает. Но несмотря на это совместное наступление церкви и центрального правительства, некоторые провинции, в том числе Брабант, Гелдерланд и Голландия, а также, разумеется, могущественный город Антверпен стали протестовать, заявив, что их хартии целиком и полностью исключают существование инквизиции. Это было заявление о независимости не только религиозной, но и политической.

Изначально инквизиторы были папскими чиновниками, а инквизиция была средневековым учреждением, которое в течение столетий с заметным успехом боролось против ереси. Лишь в более позднее время, когда уменьшилось духовное значение папы, она должна была опереться на государство, ища у него поддержки, и только в Испании она в результате коренного преобразования стала защитницей единства государства и инструментом государственного управления, чем-то вроде духовного гестапо. Испанская инквизиция, хотя и состояла в родстве с прежней папской инквизицией и произошла от нее, по своему духу принадлежала к централизованному миру с авторитарной властью, который не имел ничего общего со Средними веками. Те люди в Нидерландах, которые обращали внимание на что-либо подобное, постепенно стали спрашивать себя, не изменится ли инквизиция в их стране по испанскому образцу, а в 1550 году, когда Карл объявил, что отныне инквизиторы признаны имперскими чиновниками, которым каждый гражданин обязан оказывать помощь, тень испанской инквизиции дотянулась до их страны.

В том же году в список авторов, чьи сочинения были запрещены в Нидерландах, было добавлено еще одно имя – Жан Кальвин. Этот запрет уже сам по себе показывал, как быстро сильная, динамичная и хорошо организованная секта последователей Кальвина, которая в то время завоевывала целые области во Франции и уже имела свою теократическую республику в Женеве, укреплялась в Нидерландах. Кальвинизм был более суровым и более живучим, чем лютеранство, он не шел на компромисс с официальной церковью и официальным государством, и там, где это учение пускало корни, оно процветало; оно было неискоренимым и плодовитым, как одуванчик.

Тем временем репрессии Карла, кажется, вызывали больше сочувствия к их жертвам, чем было полезно для правительства. Это не было удивительно, поскольку сильные религиозные чувства в Нидерландах были только у сектантов, и вид людей, с радостью страдающих за чужеземную веру, сильно действовал на людей, которые никогда не чувствовали ни малейшего желания пострадать за свою. Позже король Филипп был вынужден запретить публичное сожжение нераскаявшихся еретиков. Лишь те, кто плакал и отрекался, могли умереть на глазах у толпы, гибель решительных и восторженных людей видели только их палачи.

Меньше чем через год после вступления на престол Филипп, вопреки мнению своих советников, сделал еще один шаг, а именно, ввел в Нидерланды новый религиозный орден – Общество Иисуса. Иезуиты были ударным отрядом Контрреформации, отрядами возрожденной и очищенной католической церкви, строгие формулировки учения для которой были за эти годы разработаны на долгих заседаниях Трентского (иначе, на латинский манер, Тридентского) собора. Еще до отъезда своего отца из Нидерландов Филипп по его совету разработал обширный и всесторонний план реорганизации нидерландской церкви. После отъезда самого Филиппа этот план держали в секрете, пока он не был обнародован в виде папской буллы через два месяца после вывода испанских войск. Четыре широко раскинувшихся нидерландских епископства, границы которых не совпадали ни с языковыми, ни с политическими границами этой страны, а иногда захватывали часть земель Германии, были преобразованы в восемнадцать примерно равных по площади округов с четкими границами и верховным руководством в Мехелене. Назначения в монастыри настоятелей и другие повышения в должности брала на себя королевская власть, и в будущем она собиралась давать эти должности только за достоинства и святость. Все эти решения были вполне приемлемы и достойны уважения; и в самом деле, трудно было оспорить такой прекрасный план в том, что касалось нидерландской церкви или духовного благополучия нидерландцев. Причины недовольства были, по крайней мере у части недовольных, связаны с личной выгодой, и почти у всех были политическими. Дворяне, которые долгое время считали, что лакомые должности в нидерландской церкви предназначены исключительно для их младших сыновей, были в ярости от этого покушения на свои привилегии. Что станет с их младшими сыновьями и лишними дочерьми, если те не будут иметь преимущества при назначении канониками и приеме в монастыри? Средний класс чувствовал такое же беспокойство, хотя и в меньшей степени: люди из этого слоя общества тоже имели выгоду от церкви. Но в первую очередь их тревожила скрытая опасность, угрожавшая сделать их жизнь труднее. Протестантизм в его лютеранской форме был очень распространен среди этих людей, а нидерландская церковь поддерживала с мирянами приятные неформальные отношения и закрывала глаза на такие мягкие формы ереси. Но если на все свободные места в церкви будут назначены молодые люди с суровыми лицами, доказавшие свою ортодоксальность, этому придет конец.

Однако самым важным в королевском плане было то, что он был принят без консультации с главными людьми Нидерландов и обнародован в форме папской буллы. Церковь имела большие земельные владения на всей территории Нидерландов, служители церкви занимали важные административные посты. Хотя фактически не было ни одного намека на то, что какой-нибудь испанец получит церковную должность, хотя первым главой реорганизованной нидерландской церкви должен был стать Гранвелла, который был из Франш-Конте, а значит, формально не был иностранцем, все-таки план реорганизации, несомненно, был вдохновлен теми, кто находился вне этой страны, – королем Испании и папой. Это было очень похоже на реформу, которую Великий инквизитор кардинал Хименес на пятьдесят лет раньше навязал испанской церкви. Поэтому по крайней мере члены Государственного совета были обеспокоены и запротестовали. Как только прозвучали слова «Великий инквизитор», туманные страхи, формировавшиеся десять лет, приобрели ясные очертания. Не станет ли план короля основой для введения испанской инквизиции в Нидерландах? Было похоже, что станет.

Церковный план показал, что вывод Филиппом армии ничего не значит. Так оно и было. Король полностью перестал демонстрировать нидерландцам свою силу, но уже нанес два точно нацеленных удара по независимости провинций, а именно устранил дворян из советов и взял в свои руки контроль над церковью.

7

Вильгельм, умело балансируя между своей верностью и своими дурными предчувствиями, сказал регентше Маргарите, что она может полагаться на него при выполнении приказов короля, но он предвидит, что все слои населения будут сильно противодействовать этим приказам. И добавил, что такая политика сурового вытеснения меньше всего подходит для страны, которая живет за счет связей с иностранцами, среди которых много протестантов.

Филипп не удивился, узнав мнение Вильгельма: король был уже разгневан на принца из-за его переговоров о свадьбе в Саксонии. Филипп был убежден, что свадебные празднества в Лейпциге дадут возможность всем немецким правителям устроить заговор, чтобы подорвать его власть в Нидерландах, и совершенно не был успокоен одним из, в общем, очень дипломатичных писем Вильгельма, в котором принц писал, что его свадьба принесет Филиппу одну лишь пользу, потому что улучшит отношения между Германией и Нидерландами. К своему сожалению, Филипп не мог запретить этот брак. Он направил жениху достаточно сдержанное поздравительное письмо и, пока писал, тайно и настойчиво потребовал от регентши, чтобы та поставила на пути этой свадьбы все препятствия, которые возможны.

В том числе она должна настаивать, чтобы будущая принцесса Оранская стала католичкой. Маргарита так твердо, как только могла, потребовала этого от Вильгельма и напомнила ему о его обещании, что его сестра должна перейти в католическую веру, если, выйдя замуж, переедет в Нидерланды. Это обещание не было исполнено. Вильгельм, чувствуя недоверие к себе, не мог быть искренним. В ответ он не только сообщил Маргарите, что его невеста выполнит требование, но добавил удивительную новость: его брат Людвиг уже получает указания на этот счет, и добавил к этому хитроумное объяснение того, что он сам нарушает церковные правила – ест мясо в пятницу. Маргариту ответ успокоил только частично, а Филиппа не успокоил совсем.

Но к каким бы уловкам и обманам ни принуждала Вильгельма требовавшая огромного такта обстановка в Нидерландах, в целом он вел себя как верный и благоразумный человек. Например, он устоял против чрезмерных требований родственников своей невесты, когда они пожелали получить от него письменную гарантию, что Анна сможет свободно и открыто исповедовать свою религию. Он отказался выдать им такой документ и пообещал лишь то, что, как он знал, мог сделать, а именно, что у себя дома его жена будет молиться так, как пожелает, и что ее не будут пытаться обратить в католицизм. Вероисповедание его жены останется ее личным делом. Регентше он сказал, что прилюдно Анна будет соблюдать католические обряды, и в этом была большая доля правды. Больше он не мог обещать и не обещал.

В конечном счете Филипп не смог сделать ничего, лишь послал неискренние поздравления жениху и велел Маргарите купить для невесты обычное кольцо по цене не дороже двухсот экю. Вильгельм был готов к тому, что его не одобрит Филипп, но меньше был готов к тому, что его не одобрят и некоторые родственники невесты. Дед Анны, ландграф Гессенский, сопротивлялся яростно. Ему не нравилось, что его внучка выходит замуж за принца-католика, живущего при католическом дворе, а чтобы лучше обосновать свое неодобрение, он заявлял, что Вильгельм, хотя и имеет собственное маленькое суверенное княжество, является слугой и министром нидерландского правительства, и это невозможно оспорить, а значит, он недостаточно хорош для дочери курфюрста, к тому же у Вильгельма есть сын от первой жены, значит, Анна не будет матерью наследника. Вильгельм преодолел эти преграды одну за другой и наконец добился цели. Он был молод, силен и здоров и хотел иметь жену независимо от политических причин. И он был удовлетворен тем немногим, что увидел в Анне и услышал от нее. Правду говоря, он увидел и услышал слишком мало. В Дрездене ее держали очень уединенно, и Людвиг во время своих дипломатических визитов к ее дяде Курту видел ее и общался с ней только на мгновение: их встречи были так коротки, что он едва успевал вздохнуть. Вряд ли он имел возможность исполнить пожелание брата, который просил: «Крепко пожми ей руку от моего имени и скажи ей, что я бы хотел быть на твоем месте». Еще меньше возможностей он имел, чтобы определить ее характер.

Неуклюжая девочка-подросток, которую вырастили взаперти и мало любили, потому что Анне, единственному ребенку несравненного курфюрста Морица, никто не мог простить, что она девочка, теперь стремительно и безрассудно вошла в роль невесты, которую жених долго искал. Она с нескромным пылом поспешила объявить, что влюблена в Вильгельма, как только впервые увидела его, а после этого передавала жениху шаловливые шутки через Людвига, постоянно уверяя, что обожает «черного предателя»: так романтично она называла загадочного принца Оранского, которого ее родственники не хотели дать ей в мужья. Это не было поведение девушки с уравновешенной психикой, и действительно Анна была эгоистична выше нормы, слаба, самоуверенна и жестока.

Вильгельм готовился ехать за невестой; он твердо решил быть достойным не только Анны, но и претензий ей семьи, и потому приготовления были грандиозные. Он начал с того, что попросил всех знатнейших дворян Нидерландов поехать с ним, но это было уже слишком для Филиппа, и тот запретил им принять это предложение: король опасался того, что гости Вильгельма могли бы увидеть в Германии. Английский агент написал домой: «Король приказал, чтобы ни один человек, находящийся на какой-либо должности, не ехал с ним, чтобы их не заразила ни одна из тех ересей, которые исповедуют жители этой страны». Следующей задачей было подготовить дилленбургскую семью к этой свадьбе. Юлиана была вполне довольна планом сына и писала: «Желаю, чтобы ты скоро имел счастье обнять свою фрейлейн Анну и обрести все виды счастья и удовольствия». Но немного позже она забеспокоилась: ее сын хотел, чтобы две из его сестер были на празднике и приветствовали невесту, а Юлиана в смятении обнаружила, что им нечего надеть. Конечно, к свадьбе Екатерины им сшили самые лучшие платья, но теперь сестры Вильгельма из них выросли. Разумеется, дело кончилось тем, что Вильгельм снова одел сестер в самые лучшие наряды из Брюсселя.

Наконец, все было готово, и Вильгельм официально въехал в Брюссель со свитой числом тысяча сто человек, которая бы удовлетворила даже самую требовательную невесту, со слугами в ливреях и пажами в блестящих нарядах, со свитой из дворян, не говоря уже о вьючных лошадях и повозках, нагруженных подарками для Анны. Шел август 1561 года, Вильгельму было двадцать восемь лет, он был на вершине телесной силы и красоты, и Анна, ярко и роскошно одетая, с первым румянцем юности на лице, была достаточно достойной невестой. Саксонцы отпраздновали свадьбу по-старинному, счастливые молодожены даже были публично уложены в просторную четырехместную кровать под балдахином, на котором были изображены их соединенные гербы. Расписание празднества почти не оставляло принцу и его жене времени быть вместе, кроме этой игривой формальности. Целую неделю с вечера до раннего утра продолжались пиры, а весь день шли турниры. Вильгельм тактично дал саксонцам победить, хотя тяжеловесный курфюрст во время состязаний сломал себе руку при падении. Этот мелкий несчастный случай не омрачил праздника, и шесть ночей подряд никто не уходил в постель трезвым. Уж не после ли одного или двух стаканов вина Вильгельм сказал курфюрстине, тетке Анны, что теперь, став его женой, принцесса должна будет танцевать, а не шить, и развлекаться романами вроде «Амадиса Галльского», а не религиозными трактатами и серьезными проповедями. Курфюрстина, которая в конце того дня пыталась предупредить молодого мужа, что его жене потребуется твердая рука, была возмущена: танцы и французские романы погубили бы Анну. История доказала ее правоту, но пока еще ничто не омрачало едва начавшуюся совместную жизнь супругов, и Вильгельм, увозя к себе в Нидерланды восторженную молодую жену, был вполне доволен своим союзом и в политическом, и в личном отношении.

8

Король не жил в Нидерландах уже два года, и нидерландская знать разделилась на две группы. Вильгельм, Эгмонт и Хорн постоянно охраняли эту страну от нарушения ее привилегий, а герцог Эрсхот и граф Аремберг поддерживали короля и Гранвеллу. Эрсхот был на год или два старше принца Оранского и после него был богатейшим человеком в Нидерландах; этот герцог был честолюбивым, высокомерным и консервативным. Аремберг, верный феодальный дворянин старой школы, был храбрым человеком с ограниченной способностью к сочувствию и ограниченным кругозором, для которого долг перед монархией значил больше, чем долг перед соотечественниками. Преимущество и в уме, и в личностях, несомненно, было у оппозиции. Вильгельм по-прежнему был кумиром толпы, хотя Эгмонт почти сравнялся с ним в этом. Эгмонт, цветущий здоровьем и жизнерадостный военный, типичный фламандец по манерам и привычкам, смеявшийся искренне и весело и державший себя непринужденно, покорил сердца народа, когда одержал победу при Сен-Кантене, и с тех пор сохранял популярность. Третий оппозиционер, адмирал Нидерландов граф Хорн, был наименее привлекательным из трех – он горбился и рано постарел; но его грубая манера высказывать свои мысли в какой-то степени нравилась простонародью. Этих троих с большим воодушевлением поддерживали брат Хорна Монтиньи и молодой Хоогстратен и более сдержанно – графы Меген и Мансфельд. Оппозиция казалась грозной, и Маргарита не оставалась невозмутимо спокойной при мысли о том, что должна будет проводить в жизнь непопулярную религиозную политику короля в стране, самые влиятельные люди которой объединились против своей регентши. Не выражая своего недовольства ни одним словом, которое можно назвать явным нарушением верности, они могли дать почувствовать свою волю, просто применяя те административные средства, которые у них оставались. До сих пор король не имел ни власти, ни средств заменить их кем-то другим. Если же они пойдут дальше и открыто выразят свое недовольство центральным правительством, это может вызвать большие неприятности с народом. Охота на ересь уже привела к тому, что в Валансьене и Брюгге разгневанные толпы штурмовали церкви.

Единственной прочной опорой политики Филиппа был кардинал Гранвелла. У Эрсхота и Аремберга не было ни больших возможностей, ни популярности, Берлеймон был ничтожеством, а Виглиус ван Айтта годился только выполнять приказы. А вот Гранвелла был талантливым политиком, дальновидным, осторожным, умевшим быстро замечать преимущества и использовать их и очень опытным. У него были манеры дипломата, выработанное обаяние и даже чувство юмора. Этот кардинал, прошедший обучение в годы правления императора Карла Пятого, был по своей сути человеком эпохи Возрождения: он не был строго добродетельным, был эпикурейцем, и проявлял интерес к искусствам, возмущая ханжей тем, что коллекционировал классические статуи и современные ему картины. Для него церковь была местом для карьеры, а не призванием. Этот странный неподходящий слуга Филиппа Второго защищал религиозную реформу в основном по политическим причинам. Его единственной слабостью было острое чувство своей сословной принадлежности, которое делало его, выходца из низшего дворянства, очень чувствительным к пренебрежению со стороны его часто бывавших открыто высокомерными собратьев-министров. Но хотя он часто морщился от их грубости, вежливость принца Оранского раздражала его еще больше. Грубость он хотя бы понимал, а вежливость Вильгельма казалась просто насмешкой. Это Гранвелла первый назвал Вильгельма хитрым. Неприязнь развила у кардинала в качестве психологической защиты презрение к Вильгельму, а презрение привело к постоянной и губительной недооценке способностей Вильгельма.

Пока Филипп медленно и досконально, как он привык, планировал смещение с должностей знатных нидерландцев, те отвечали на его тайную войну, стараясь объединенными усилиями сместить Гранвеллу. Поражение одного этого человека помогло бы им добиться двух целей: ясно дало бы королю понять, что они твердо решили защищать давно существующий статус своей страны и привилегии своего сословия, и отняло бы у него единственное орудие, которым тот мог эффективно осуществить эту политику.

Слухи о заговоре против кардинала возникли еще до того, как Вильгельм уехал в Германию. За предыдущий год Вильгельм еще больше сблизился с Эгмонтом, и граф, по натуре ленивый и достаточно оптимистичный, более простодушный и менее подозрительный, чем Вильгельм (который по возрасту был моложе его), скоро полностью попал под влияние этого мастера убеждать. Однако у Эгмонта было опасное свойство: он легко поддавался внушению и склонен верить всему, что ему говорили, если казалось, что это говорят искренне и честно. Последнему рассказу, который он услышал, он верил больше, чем предпоследнему, поэтому нужно было постоянно настраивать его против друзей и агентов Гранвеллы.

Обстановка не стала спокойнее за то время, пока Вильгельм женился в Германии. Присутствие повсюду шпионов, обычное для политической жизни в то время, еще сильнее напрягало натянутые нервы. Не было ни одного человека с видным положением в обществе, который не держал бы шпионов в домах своих врагов или соперников. Не было ни одного большого дома в Брюсселе без одного или двух агентов в числе персонала. Таким агентам платили в зависимости от частоты и ценности их информации, и они, естественно, преувеличивали то, что слышали, а если сведений не хватало, достраивали их как хотели на этой скудной основе, давали рациональное объяснение и политическое значение любому правдоподобному слуху. В эпоху, когда правду было трудно добыть, когда службы новостей еще не существовали и сообщения о самых важных событиях передавались, в сущности, только из уст в уста, эти агенты могли создать очень много беспорядка и путаницы. Совершенно точно известно, что в это время Вильгельм получил казавшееся достаточно вероятным сообщение, что Гранвелла обсуждал с королем Испании, желательно или нет избавиться от него, Вильгельма, при необходимости даже путем убийства. Хотя принц Оранский вполне осознавал, что этот слух – пропаганда с целью настроить людей против Гранвеллы, он сам отчасти верил тому, что узнал.

Гранвелла, не меньше Вильгельма осознававший, что этот слух может быть использован против него, решил прекратить такие разговоры единственным возможным способом. Однажды, встретив при дворе принца Оранского, рядом с которым был Эгмонт, кардинал откровенно обсудил весь этот вопрос, заявил, что ни в чем не виновен, что считает принца Оранского своим сердечным другом и возмущен этой клеветой. У Вильгельма не было выбора, и он принял оправдания кардинала, но в глубине души не поверил ему.

Вскоре после этого Вильгельм убедил Эгмонта совместно с ним направить предварительное письмо регентше Маргарите, в котором они оба должны были заявить ей, что не желают больше заседать в Государственном совете, поскольку так с уважением выслушивают только мнение кардинала Гранвеллы. Как он и предвидел, Маргарита стала умолять их остаться: она знала, какое впечатление их уход из Совета произведет на народ, и не могла рисковать. Сам Гранвелла, полностью понимавший, что делается вокруг, направил Филиппу письмо, в котором уверял, что ничего серьезного не происходит; но, добавил он, невозможно узнать, что происходит в уме принца Оранского. Что касается пасквиля на него самого, который якобы был сыгран актерами в масках на одном из праздников, устроенных принцем, он не смог выяснить, было это на самом деле или нет. Планируя менее радикальные, чем убийство, способы избавиться от своего главного противника и стараясь выиграть время, он писал доклады о том, что принц Оранский, согласно достоверной оценке, имеет долгов примерно на миллион флоринов и больше не может нигде получить кредит. Возможно, этот сумасбродный и расточительный молодой дурак уже сам вырыл себе яму и упал в нее, потому что примерно в то время, когда он женился в Германии, в Нидерландах ходили слухи, что он собирался, чтобы расплатиться с кредиторами, продать свое имущество в Нидерландах и уехать в другую страну. Если эти надежды не оправдаются, то, может быть, король предложит ему место губернатора далекой Сицилии? Так предполагал Гранвелла, но он надеялся напрасно.

Хотя Вильгельм глубоко увяз в долгах, он вовсе не тонул в этой трясине. Он был упорным, стойким, а за предыдущие несколько лет стал более проницательным в политических вопросах и более решительным в вопросах морали. Он все более открыто проявлял себя как главный противник политики короля. Весной того, 1562 года во Франции началась первая религиозная война, и тогда Филиппу, хотевшему не больше и не меньше как увидеть Францию единой и готовой под его руководством присоединиться к европейскому крестовому походу, стало ясно, что, если он сможет послать войска из Нидерландов на помощь Екатерине Медичи, гугеноты могут быть окончательно разгромлены. И регентша Маргарита, и кардинал Гранвелла возразили ему, что его пожелание будет иметь самые худшие последствия для Нидерландов, но Филипп был упрямым, и им оставалось только сообщить его требование Совету. Вильгельм с необычной для него прямотой заявил, что король не имеет власти командовать и что отправка армии без согласия Штатов противоречит законам и обычаям Нидерландов. А поскольку Вильгельм был главнокомандующим, его заявление, разумеется, положило конец планам Филиппа.

Гражданская война во Франции дала Вильгельму много пищи для размышлений. Гражданская война, разрушение государственного механизма, казалась ему величайшим из зол, самым осуждающим из обвинительных приговоров для любого правительства, которое настолько сбилось с верного пути, что позволило ей случиться. Но гражданские войны способны перекидываться на другие территории, особенно туда, где для них есть те же коренные причины. Он все более горячо надеялся, что помешает бескомпромиссной религиозной политике короля привести Нидерланды к «опасной вспышке гражданской войны».

Его самого тоже затронула французская катастрофа, и самым непосредственным образом. В городе Оранж, где он был суверенным правителем, произошло крупное восстание гугенотов, с которым должен был справиться замещавший его городской наместник. Из-за этого Вильгельму пришлось иметь дело с папой, который был для него не только святым отцом, но и соседом-землевладельцем (по папским владениям в Авиньоне). Заявляя о своей верности церкви, Вильгельм старался удержать от крайностей своих французских подданных обоих вероисповеданий, а это была неблагодарная задача, и к тому же деликатная оттого, что он знал: Филипп Испанский должен наблюдать за ним, чтобы по действиям в Оранже яснее предугадать его будущее поведение в Нидерландах.

Тем временем эмиграция, вызванная религиозной политикой короля, обескровливала фламандскую промышленность, а система местного управления ломалась, потому что никто не хотел проводить в жизнь законы о религии. Неуважение к одной группе законов – это начало неуважения ко всей системе власти, так что и Маргарита, и Филипп признавали, что положение было серьезным, но это признание вело их к разным результатам. Дворянство для Филиппа по-прежнему было первым препятствием, которое надо удалить, а для Маргариты – первой частью населения, которую надо привлечь на свою сторону. В июне 1562 года она созвала собрание рыцарей Золотого руна, в очередной раз применив этот освященный временем способ обсудить в неформальной обстановке самые серьезные проблемы страны с главными людьми этой страны. Рыцари Золотого руна на своем торжественном заседании посоветовали регентше созвать Генеральные штаты и послать одного из них – Монтиньи, брата Хорна – в Мадрид, чтобы объяснить королю, что тот должен изменить свою политику. Это были достаточно откровенные высказывания для публичной встречи с регентшей. А на встрече без посторонних под председательством принца Оранского в доме Хоогстратена они договорились, что Гранвелла должен уйти, и более того – осудили религиозную политику короля как неразумную. Вильгельм, уже во многом вставший в политике на сторону оппозиции, теперь пошел еще дальше, и, когда в Брюсселе собрались Генеральные штаты, их участники не только имели обыкновение использовать дворец Нассау как свой постоянный зал для заседания комитетов, но Вильгельм, как с негодованием написала регентша Филиппу, всегда вмешивался в эти заседания, направляя и нацеливая требования делегатов.

Вильгельм не делал ничего незаконного. Как брабантский дворянин, он имел право выступать на заседаниях Генеральных штатов, а что касается остального, то он всегда был щедрым хозяином официальных мероприятий, всегда охотно предлагал своим собратьям-дворянам и членам Штатов пользоваться его домом, всегда любил обсуждать подробности политических проблем без посторонних и неформально. Естественно и неизбежно он стал фактическим, хотя и непризнанным, главой оппозиции и в Генеральных штатах, и за их пределами и, в сущности, поменялся ролями с Маргаритой и перенес управление политикой Нидерландов в свой частный дом. Первый раунд необъявленного боя между Филиппом и Вильгельмом выигрывал, несомненно, Вильгельм.

Тем временем из Германии пришло известие, что эрцгерцог Максимилиан будет избран преемником своего отца в Священной Римской империи. Выборы и коронация наследника должны были произойти во Франкфурте, до которого из Нидерландов было около двух дней пути и куда легко было попасть из дома родных Вильгельма в Дилленбурге. Что могло быть естественнее, чем его просьба отправить его во Франкфурт как представителя правительства Нидерландов? Да, ничего не было естественнее, но ничто не могло сильней встревожить Филиппа. Дело в том, что Филипп и его двоюродный брат эрцгерцог Макс не любили один другого и проявляли свою неприязнь почти открыто. Макс был очень умным молодым человеком с удивительно современными взглядами; он сильно сочувствовал протестантам, из-за чего однажды едва не сменил веру, тогда его остановили только суровые упреки его семьи. И Филипп не хотел, чтобы принц Оранский, который всегда был в очень и даже слишком хороших отношениях с Максом, имел какой-либо шанс возобновить знакомство с ним. Еще меньше король хотел, чтобы Вильгельм имел возможность встретиться с целой толпой немецких правителей-протестантов в дружеской неформальной обстановке, чтобы планировать смуту в Нидерландах. Филипп не мог напрямую запретить принцу Оранскому поехать, потому что Вильгельм был (как неудобно для Филиппа!) суверенным правителем и имел в Германии очень много родственников. Однако он мог указать, что не желает этой поездки. Король так и сделал – и напрямую, и через Маргариту. Но Вильгельм все-таки поехал.

Во Франкфурте, разумеется, обсуждалось положение в Нидерландах, и Вильгельм нашел случай сказать, что недавняя попытка Филиппа помочь Екатерине Медичи была подготовкой к военным действиям против еретиков в Нидерландах. В его словах не было ни большого нарушения тайны, ни чего-то очень необычного: ни один наблюдательный свидетель тех событий не мог думать иначе. Филиппу это было все равно: его не беспокоило, что принц Оранский громко рассуждал о его политике перед слушателями, которым она не нравится. Кроме того, теперь оба его главных противника имели жен из немецких княжеских семей: Эгмонт был женат на сестре курфюрста-палатина, а Вильгельм на саксонке Анне. Это был признак того, что нидерландское дворянство может при случае использовать давнее неработающее утверждение, что Нидерланды – часть Священной Римской империи.

Поездка Вильгельма во Франкфурт была короткой: в ноябре 1562 года он должен был находиться в своем доме в Бреде во время родов своей молодой жены. Анна родила дочь, но та прожила лишь столько времени, сколько понадобилось, чтобы окрестить ее по полному католическому обряду. Маргарита прислала молодой матери несколько писем со словами соболезнования и сообщила Филиппу, что, как бы Вильгельм тайно ни сочувствовал еретикам, внешне он ведет себя безупречно.

Но ситуация в Нидерландах оставалась тупиковой: Гранвелла был глух ко всем намекам и по-прежнему с улыбкой на губах контролировал совет, а Монтиньи привез из Мадрида от короля только расплывчатые заявления о добрых намерениях. Дворяне три месяца ждали, не отзовет ли король Гранвеллу, осуществляя эти намерения, но этого не произошло, и тогда, в марте 1563 года, Вильгельм, Эгмонт и Хорн направили новое письмо, жестко требуя отозвать кардинала ради пользы общества. Прошли апрель, май, июнь, а Гранвелла оставался членом Совета. В июле разразилась гроза. Принц Оранский во главе депутации рыцарей Золотого руна предъявил требование, которое фактически было ультиматумом: Гранвелла должен уйти, иначе они не смогут гарантировать порядок в Нидерландах. В это же время Штаты Брабанта (несомненно имевшие поддержку сверху) категорически отказались платить субсидии, пока Гранвелла не уйдет. Маргарита предложила отправить новое посольство к королю, но Вильгельм не пожелал даже слышать об этом, указав, что прошлое посольство не принесло никакой пользы и что он, Эгмонт и Хорн покинут Государственный совет до тех пор, пока король не сдастся. Фактически это была забастовка главных представителей исполнительной власти. Маргарита направила Филиппу письмо, в котором умоляла его отозвать Гранвеллу; сама она уже капитулировала.

Гранвелла и король по-прежнему отказывались быть запуганными, хотя в августе, когда были созваны Генеральные штаты, даже кардинал посчитал благоразумным уехать из Брюсселя по крайней мере до тех пор, пока не разъедется толпа и не закончится это возбуждение. Внезапно Эгмонт и принц Оранский одели своих слуг в серые ливреи, украшенные рисунками пурпурного цвета в виде головы шута. Эта косвенная насмешка над кардиналом, слишком косвенная, чтобы выглядеть очень убедительной для людей нашего времени, привыкших к откровенным карикатурам и оскорблениям в политике, сразу была понята народом, воспитанным в традиции косвенных насмешек и скрытых значений. Регентша сразу же пожаловалась, и принц, выражая свое удивление тем, что кто-то принял пурпурные головы шутов за кардинальские шляпы, заменил их на колчаны, полные стрел. Намек на девиз Нидерландов: стрелы означали объединившиеся вместе провинции – был ясно виден каждому умному человеку.

Тем временем во дворце Нассау, как обычно, толпились приезжавшие и уезжавшие делегаты. Дворяне-оппозиционеры обедали там, щедро орошая обед вином, и по мере того, как вечера близились к концу, языки обедавших развязывались все сильнее. Монтиньи, подробно рассказывая о своих мадридских впечатлениях, громко заявил, что ему до тошноты надоело угодливое хождение на мессы в Нидерландах.

Письма Маргариты к Филиппу становились все более настойчивыми. Даже Гранвелла был за то, чтобы отступить, хотя бы на время. И король, которому было совсем не по вкусу сдаться перед политическим шантажом, начинал понимать, что сможет выстоять, только вызвав большие неприятности. А он хотел, чтобы большие неприятности начались в удобное ему время и стали предлогом для радикальных перемен, но не желал, чтобы они случились до того, как он будет готов.

Раньше была продолжавшаяся два года игра, в которой блефовали обе стороны, игра на выжидание: надо было увидеть, насколько далеко осмелится зайти принц Оранский. Теперь было ясно, что он зайдет так далеко, как будет нужно, чтобы избавиться от Гранвеллы. Зимой он с деланой неосторожностью, прикрывавшей расчет, весело заявил Генеральным штатам Брабанта или тем их участникам, которые тогда обедали вместе с ним, что им не надо беспокоиться о том, что беспорядки в Нидерландах будут продолжаться: Гранвелла хочет восстановить спокойствие, отрубив ему голову. Это возобновление давнего обвинения вызвало у кардинала ярость, которую усиливало то, что Вильгельм озвучил его самое горячее к тому времени желание. При тогдашнем настроении в Нидерландах Вильгельму достаточно было бы сделать еще два или три замечания в таком духе – и Гранвелле пришлось бы по своей воле спасаться за пределами этой страны.

Вильгельм именно этого и добивался. Он в определенном смысле спасал репутацию короля, поскольку тому не пришлось бы отступить самому, и, будь Гранвелла менее рассержен, менее упрям и менее смел, вопрос, возможно, был бы решен без новой раны для уже воспаленного самолюбия Филиппа. Но в конечном счете Гранвелла не захотел действовать, а Филипп был вынужден действовать. Не желая открыто признать свое поражение, король выбрал средний путь – предложил, чтобы кардинал нашел предлог для отъезда из Нидерландов по личным делам. Маргарита, получив указания, послала за Вильгельмом, намекнула ему, что дело может быть улажено, и попросила его вернуться в Совет. Она обнаружила, и уже не в первый раз, что приятный в обращении принц Оранский мог быть упрямым как мул: Вильгельм сказал, что вернется лишь после того, как кардинал уедет.

Делать было нечего, и 5 марта 1564 года, сразу после своей встречи с Маргаритой, Вильгельм написал своему брату Людвигу: «Нет сомнения, что этот человек уезжает. Дай бог ему уехать так далеко, чтобы он никогда не вернулся». Сомнения действительно не было никакого: Гранвелла внезапно почувствовал сильное желание увидеть свою старую мать, уехал из Нидерландов 12 марта 1564 года и больше никогда туда не вернулся. А 18 марта, после восьми месяцев отсутствия, Вильгельм, Эгмонт и Хорн снова заняли свои места за столом совета.

9

Эту первую победу Вильгельм одержал почти один. Он убедил своих коллег, он давал им подсказки, одной лишь силой своего характера тянул за собой изумленного и растерянного Эгмонта и придирчивого Хорна; он знал, когда надо сдержать чувства участников Штатов, а когда дать этим чувствам волю; он сумел искусно вставленным в разговор намеком или заранее продуманным убеждением включить в свои ряды такие силы, которые в ином случае Гранвелла мог бы рассеять и обезвредить. Неудивительно, что Гранвелла, покидая Нидерланды, увозил в душе злобу на принца Оранского и был зол на него до самой своей смерти.

Вильгельм был доволен своей победой, но не переоценивал ее. Филипп не сделал ничего похожего на официальное признание поражения, а в его политике не было даже намека на перемены. К несчастью, друзья Вильгельма стали чувствовать, что в его жизнь вошло нечто новое и неуправляемое: его дом не в результате осознанного расчета, а по воле случая и из-за добродушия принца становился центром встреч для протестантов. Саксонская жена Вильгельма публично следовала католическим обрядам и исполняла католические церемонии, но в частной жизни ей было разрешено молиться по ее лютеранским правилам. Под этим предлогом в домах принца находились лютеранские проповедники – в Брюсселе тайно, но в Бреде открыто. Более того, его брат Людвиг, как немецкий правитель, был волен открыто исповедовать свою религию, и, когда летом 1564 года к Вильгельму приехала в гости из Дилленбурга мать с несколькими из своих младших детей, большой дом в Бреде по воскресеньям, а возможно, и в будни наполнялся зажигательными звуками лютеранских гимнов. Филиппу, конечно, сообщили об этом, и он прислал Маргарите письмо с приказом отругать принца Оранского за поведение его родственников, чтобы он не позволял им так нарушать порядок. Регентша лишь покачала головой по поводу этого слепого оптимизма. Разве король не понимает, что ей нужна вся возможная поддержка принца Оранского в ее бесконечной битве со Штатами за дополнительные субсидии? Разве благоразумно обижать его сейчас? Разумеется, нет.

Но Вильгельм был обеспокоен. Он не считал себя протестантским политиком, а религиозный вопрос для него был лишь одной из важных конституционных проблем. Более того, он достаточно повидал мир и потому знал, что хорошие люди есть не только в какой-то одной церкви. До одиннадцатого года своей жизни он рос лютеранином и позже постоянно через своих родных был в курсе мнения лютеран, а потому он, естественно, сочувствовал их взглядам, хотя ему самому католицизм подходил очень хорошо. Он был не слишком набожным, совершенно не был склонен к созерцанию и желал, чтобы в вопросах духовной жизни каждому человеку позволили делать выбор по собственному вкусу. Фанатиков он совершенно не понимал, а насилие осуждал, кем бы оно ни применялось. Он ненавидел жестокость, верил, что истинная цель государственной деятельности – практичное управление государством и процветание народа; для него было невозможно понять религиозных экстремистов и тем более поддержать их. Оправданием для сожжения живых людей, что раньше сделали кальвинисты в Женеве, а теперь делала инквизиция повсюду, была вера, что лишь такой ужасной мерой можно увести людей с пути, который ведет их к проклятию. Но Вильгельм никогда не мог полностью поверить, что Бог так жесток или неразумен, чтобы проклинать людей за их мнения. Вильгельм с его достаточно богатым жизненным опытом знал, что меньше чем один человек из ста полностью понимает, во что верит и почему верит в это. «Сколько мы видели мужчин и женщин, которые были сожжены или зажарены и терпеливо вынесли это ради неверно понятых и пустых мнений, заимствованных у других людей!» – писал Монтень примерно в это же время. У Вильгельма при виде таких зрелищ сердце разрывалось от боли, и он не мог верить, что они приносят Богу сколько-нибудь удовольствия. Теперь возродившаяся католическая церковь, в свою очередь, резко повернула в сторону большей строгости и жестокого навязывания своего учения, и этот поворот был совершенно не по душе Вильгельму. Едва ли меньше была его неприязнь к учению Кальвина, где настойчиво утверждалось, что подавляющее большинство людей проклято навечно, однако среди его протестантских друзей и родственников это учение приобретало последователей. Менее суровое учение Лютера либо полностью поглощалось кальвинизмом, либо, что было хуже, конфликтовало с ним, приводя к открытой войне между протестантами. Вильгельм был слишком наблюдательным политиком, чтобы не видеть, что кальвинизм, сила французских гугенотов, вероятно, окажется более мощным в будущем, но он предпочел бы какой-то вид примирения между двумя протестантскими исповеданиями, потому что лишь объединенный протестантизм мог в полной мере противостоять новому католицизму.

Религиозный вопрос оставался для него второстепенным во всех тех событиях. Даже когда Генрих Второй рассказал ему о плане Альбы, Вильгельм в первый момент возмутился не как верующий, чье религиозное чувство оскорблено (он же был католиком), он был возмущен бесчеловечностью. Этот план показался ему беспричинным нападением на достойный и доверяющий своим властям народ. Вильгельм считал этот замысел аморальным именно с политической точки зрения: король, поклявшийся под присягой защищать свой народ, нарушает свой долг. Он решил тогда не защищать протестантов, а уничтожить испанское влияние в Нидерландах, а это совершенно разные вещи. Сразу увидев, и увидев совершенно правильно, что план Альбы был по своей сути политическим и что, каким бы искренним ни был религиозный пыл, подсказавший этот план, результатом будет подчинение сравнительно свободного народа самодержавию, а Нидерландов Испании, он с этого времени направил всю свою политическую деятельность именно против испанского влияния и против попыток Филиппа поглотить или разрушить привилегии Нидерландов. Религия играла лишь второстепенную роль, как часть неотъемлемого права людей на собственное мнение.

Мало кто из его сторонников относился к сложившейся обстановке так сухо и холодно. Люди вроде Эгмонта и Хорна были возмущены нападением на них, привилегированных и уважаемых нидерландских аристократов. Это была малочисленная группа, и Вильгельм использовал их не слишком широкие и не очень конструктивные политические взгляды для достижения более высокой цели. До отъезда Гранвеллы он делал почти то же самое с разрозненными силами протестантов и тех, кто им сочувствовал. Но после отъезда кардинала некоторые аристократы из тех, кто помоложе, как говорится, закусили удила, и Вильгельм при всем старании был не в силах помешать им превратить разумную политику в опасную религиозную ссору. Но он не мог и помешать этим горячим головам и еретикам использовать свой дом как их неофициальный штаб: для этого он был бы должен перестать принимать у себя своего брата Людвига, а к нему Вильгельм привязывался все сильней.

Король Филипп, со своей стороны, был, в сущности, доволен тем, что беспорядки в Нидерландах приняли такой оборот, ведь в конституционных вопросах его позиция была слабой, зато в вопросах религии очень сильной. Если протестанты будут так глупы, что возьмут на себя роль создателей политических неприятностей, то он сможет подавить католиков, которые станут противиться его политике с патриотической точки зрения, – тех, с кем ему уже пришлось бороться, когда он пересматривал границы епископских епархий и устанавливал верховенство Гранвеллы. Филипп сможет замаскировать будущее неминуемое наступление на независимость Нидерландов под открытую борьбу между старой и новой верами. Таким образом, в стране, где большинство населения исповедует, хотя и не слишком горячо, католическую веру, он сможет ослабить любую «национальную» оппозицию и установит вооруженный контроль Испании над Нидерландами под предлогом защиты веры.

Именно это предвидел и этому старался помешать Вильгельм. Именно к этой катастрофе восторженные протестантские экстремисты увлеченно вели Нидерланды.

Как только Гранвелла уехал, они стали непослушными. Среди низшего дворянства сочувствие протестантам – лютеранам или кальвинистам, но в основном кальвинистам – стало модным, как новый фасон камзола, и имело так же мало настоящего смысла, как мода. Это было стильно, современно; это было популярно у народа – у бедняков, среди которых были искренне верившие, а молодые дворяне любят популярность. Но это была странная религиозность: она проявлялась главным образом в насмешках над официальным католицизмом или в таком грубом нарушении приличий, как появление пьяным на мессе, где присутствовала регентша.

Маргарита все больше сердилась, наблюдая за этими выходками, но у нее были более срочные и серьезные причины для волнения: Штаты, ободренные отъездом Гранвеллы, теперь просили об осторожном пересмотре королевской религиозной политики. Их тревога была обоснованной, и причины у нее были самые практические. Страна лишалась лучших работников: они эмигрировали в Англию и Германию. Иностранные правительства поощряли эту эмиграцию, и каждый год из Нидерландов уезжали целыми колониями переселенцы, которые потом раскрывали ценные приемы своего ремесла иностранцам и конкурентам. Маргарита видела причину эмиграции и объясняла Филиппу, что проблема тут была не в самой религии, потому что даже входившие в Штаты священники, каноники и аббаты были за пересмотр политики.

Филипп читал ее протесты равнодушно. Маргарита поняла, что он принял решение, когда в августе получила ошеломившее ее указание обнародовать в Нидерландах постановления Трентского собора. Никто в Государственном совете, даже самые верные слуги Филиппа, не считал, что момент для этого был выбран удачно, и реакция в стране на распоряжение короля была крайне неблагоприятной. Этот категоричный приказ не понравился ни католикам, ни протестантам. Новое и окончательное утверждение обрядовой практики и догматов католической церкви на Трентском соборе что-то значило только для малого числа религиозных энтузиастов. В Нидерландах богатые и родовитые люди уже много лет лишь на словах принадлежали к церкви, а бедняки были вполне довольны нестрогими и невежественными священниками, которые упорно продолжали петь так, как привыкли, даже когда им указали на ошибки. Возрожденный дух Контрреформации был так же странен для католического большинства, как ненавистен протестантскому меньшинству, и был одинаково чужим для тех и других. Но еще хуже было то, что этот приказ Филиппа напрямую нарушал их привилегии: король вводил новые законы, не проконсультировавшись со штатами. Однако Филипп знал, что делал: католики могли ворчать, но действовать стали бы только протестанты, и он вынуждал протестантское меньшинство действовать открыто. Его успех был лишь частичным. Благодаря верности штатгальтеров и сдерживающему влиянию принца Оранского новое распоряжение короля не было встречено никакими событиями, которые было бы можно назвать восстанием. Однако Штаты Фландрии немедленно подали петицию против введения инквизиции, а в Антверпене толпа забросала камнями палачей во время сожжения на костре монаха, повторно впавшего в ересь. Валансьен и Брюгге, такие беспокойные год назад, теперь остались в покое.

Но на Государственном совете неизбежная троица – Вильгельм, Эгмонт и Хорн – настояла на том, что надо сообщить о положении дел королю и лишь потом продолжать ввод в действие его постановлений. Они даже высказали предложение, чтобы король лично приехал в Нидерланды: в конце концов, он не был в этой стране целых пять лет. Предложение, кажется, было искренним, и оно, несомненно, очищает Вильгельма от обвинения в заранее обдуманном предательстве. Если бы Филипп приехал, его можно было бы отговорить от политики, которую, в сущности, не одобрял ни один его нидерландский советник. С тех пор как Гранвелла уехал, Берлеймон, Эрсхот, Аремберг и Виглиус, несомненно оставшиеся верными сторонниками короля, стали выражать свое согласие с Филиппом небрежным молчаливым одобрением, в котором меньше всего было энтузиазма.

Филипп ответил, что вскоре посетит свои Нидерланды, и попросил, чтобы члены Совета пока направили к нему одного из своего числа, чтобы тот объяснил ему их возражения. Они выбрали для этого Эгмонта и зимой 1564/65 года в результате ряда долгих заседаний придали своим претензиям и опасениям форму протестного письма, чтобы их прочитал король.

На заседании 31 декабря 1564 года Вильгельм долго говорил о сложившейся обстановке, как он ее себе представлял. За предложениями, которые он представил на рассмотрение королю, стояли пять лет наблюдений и опыта. Принц Оранский горячо утверждал, что конституционные права Нидерландов обязательно нужно уважать, и настаивал на том, что религиозная политика короля нереалистична. Нельзя ожидать, что страна, окруженная государствами, где терпят протестантизм, подчинится политике суровых репрессий. В этом был практический здравый смысл. Но внезапно Вильгельм сделал то, что было для него необычно, – свернул в область теории. «Каким бы убежденным католиком я ни был сам, я не могу одобрить правителей, которые пытаются управлять совестью своих подданных», – сказал он.

Эти слова Вильгельм не выделил голосом в своей речи, но Виглиус, озабоченный и обеспокоенный всем, что говорил принц Оранский, особенно встревожился из-за них, потому что в них утверждались права отдельного человека, что подрывало всю теорию королевской власти. Когда Вильгельм закончил, было слишком поздно, и в тот вечер уже невозможно было дать какой-либо ответ на его слова. А на следующее утро Виглиус, проведя без сна много бесплодных часов, по-прежнему не имел доводов, которые мог бы противопоставить словам Вильгельма. Тело спасло ум от поражения: с Виглиусом случился удар до того, как Совет собрался на заседание.

Итак, Эгмонт, вооружившись соответствующими указаниями, приехал в Испанию. Там Филипп принял его с необычной для себя любезностью, прочел подписи, поставленные по порядку в конце протестного письма, и тайно записал, чьи головы должны скатиться с плеч в Нидерландах.

1.По-французски тут еще и игра слов: город Гент называется Gand, а перчатка – gant; то и другое звучит одинаково. (Здесь и далее примеч. пер.)

Pulsuz fraqment bitdi.