Kitabı oxu: «Последние бои Вооруженных Сил юга России»

Name: Последние бои Вооруженных Сил юга России
ISBN: 978-5-227-10133-4

Şrift:

Предисловие

Двадцать первый том серии «Белое движение в России» посвящен последним сражениям Вооруженных сил на Юге России зимой – весной 1920 г.

В результате тяжелого отступления осенью – зимой 1919 г. от Орла основная часть Вооруженных сил на Юге России (Добровольческая, Донская и Кавказская армии, а также войска Северного Кавказа) была стянута к р. Дон и укрепилась на этом рубеже. Меньшая часть (войска Киевской и Новороссийской областей) отошла на Одессу и в Крым, который в зимних боях удалось отстоять от большевиков.

Эвакуация Одессы была проведена крайне неудачно (остались и попали в плен 3 генерала, около 200 офицеров и 3 тыс. солдат, в том числе 1500 больных и раненых). Основная же часть войск Новороссийской области была сведена в группу генерал-лейтенанта Н.Э. Бредова, которой вследствие отказа Румынии пропустить русские войска пришлось в ночь на 30 января начать тяжелый двухнедельный поход (так называемый Бредовский поход) на север. 12 февраля 1920 г. она встретилась с польскими войсками, а затем была разоружена и отправлена в Польшу, где 3 марта 1920 г. была переформирована в Отдельную Русскую Добровольческую армию и размещена в лагерях (под Перемышлем, Краковом и в Щалкуве).

Главные силы ВСЮР, отошедшие за Дон, зимой 1920 г. вели на этом рубеже упорные бои и в феврале даже на некоторое время вновь овладели Ростовом. Но вследствие падения духа в кубанских частях в конце февраля были вынуждены начать тяжелое отступление по Кубани на Новороссийск в условиях начавшейся весенней распутицы. Оборона Новороссийска должным образом организована не была, а его бездарно проведенная эвакуация вошла в историю Белой борьбы одной из самых тяжелых и мрачных страниц: в плен попало примерно 20 тысяч человек (советские источники приводят цифру 2500 офицеров и 17 тысяч солдат и казаков). Добровольческие части удалось вывезти, а большинству донских и кубанских, которым не хватило места на кораблях, пришлось отходить на юг по Кавказскому побережью к грузинской границе, где они и капитулировали, а часть была вывезена присланными из Крыма судами.

В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах ВСЮР в начале 1920 г. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати, но в России (за небольшими исключениями) никогда не публиковались.

Содержание тома разбито на 2 раздела. В 1-м разделе публикуются воспоминания о боях в январе – марте 1920 г. на Дону и Кубани, эвакуации Новороссийска, а также о действиях партизанских отрядов на Кубани после эвакуации, во 2-м разделе – о событиях на Украине и в Крыму: отступлении войск Киевской и Новороссийской областей, Бредовском походе и эвакуации Одессы.

В большинстве случаев все публикации приводятся полностью. Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Поскольку во ВСЮР и Русской Армии принят был старый стиль, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание – в комментариях.

Раздел 1

А. Альбов¹
Начало конца²

Бронепоезд «Генерал Дроздовский», на котором я прослужил с момента поступления в Добровольческую армию и до ухода из Туапсе в Крым, участвовал в боях за взятие Курска и Орла, дойдя таким образом до крайнего пункта нашего наступления в направлении Москвы.

После взятия Орла наш бронепоезд был переброшен на Брянское направление. Бои велись на железнодорожном пути, ведущем через станцию Навля на Брянск. Мы со дня на день ждали захвата этой важной станции. Крайним пунктом нашего продвижения вперед оказался маленький разъезд Погребы, совсем недалеко от важной станции Навля. Там нам пришлось остановиться, так как красные при отступлении взорвали маленький железнодорожный мост над ручьем. Наши саперы, осмотрев мостик, сказали, что на восстановление его потребуется не более двух дней, так как ручеек легко перекрыть «клеткой» из имеющихся у нас шпал и по ней проложить рельсы.

Но этот план пришлось оставить ввиду того, что на бронепоезде неожиданно были получены сведения о начавшемся контрнаступлении красных, которые прорвали наш фронт у станции Дмитровск-Орловский и уже отрезали группу войск с нашими бронепоездами от тыла. Самое же неприятное было то, что, по сведениям нашего командования, красные захватили у нас в тылу большой железнодорожный мост – единственный путь для отхода бронепоезда. После короткого совещания офицеров командир нашего бронепоезда собрал всю команду и объяснил, что единственный способ выйти из окружения – это проскочить занятый красными мост до того, как они взорвут его.

Для поднятия духа наш командир приказал выдать всей команде водку с закуской, о которой мы сами позаботились – яичницу с салом и черным хлебом. Сразу же после ужина наш бронепоезд полным ходом двинулся назад, в направлении захваченного красными моста. Мост удалось проскочить без всяких затруднений, красные не успели даже испортить железнодорожные пути. Находившиеся на мосту красноармейцы открыли по бронепоезду ружейный огонь, но мы быстро усмирили их огнем из наших пулеметов.

Мне очень недомогалось, я думал, что у меня грипп. Меня сильно знобило, и я чувствовал, что у меня сильный жар. Так поздней осенью 1919 года началось отступление Добровольческой армии, которая подошла уже совсем близко к Москве.

Весь крестный путь нашего отступления прошел у меня как в тумане. Меня положили в отдельное купе базы, и я лежал в сыпняке без всякой медицинской помощи (врача у нас не было). Кто-то чем-то меня кормил, давал пить, но остальное время я часто бывал без сознания от страшно высокой температуры. Наконец, наступил кризис, после которого я чувствовал себя таким слабым, что с трудом мог поднять руку. В это время мы были где-то в районе Белгорода. Помню вечер, когда наша база остановилась на ст. Солнцево. Я лежал, совсем потеряв силы, но с приятным сознанием, что я выжил. Кто-то из друзей принес мне еду – какао, сало, хлеб. Я начал есть, но мне безумно хотелось только одного – чего-нибудь кислого, лимона. Этого достать было невозможно. В ожидании, когда поезд тронется, я заснул.

Проснулся я от звука винтовочных выстрелов где-то на вокзале, почти у самого поезда. Слышались крики, громкая команда. В вагоне, кроме меня, никого не было. Вдруг услышал, что кто-то пробегает по коридору вагона и, стуча во все двери, кричит:

– Всем выходить с оружием, на станции красные!

Подняться с вагонной койки я не мог, голоса у меня почти не было от слабости. Напрягая последние усилия, я попытался крикнуть:

– Не оставляйте меня!

Но мой крик был более похож на шепот. Я слышал, как дверь вагона захлопнулась. Стрельба снаружи усилилась… Тут мне стало ясно, что наши оставили поезд, про меня в суматохе забыли, и вот скоро в ярко освещенный вагон ворвутся красные… Пощады мне не будет. А перед этим, в боях, я видел страшно изувеченные трупы наших добровольцев, замученных красными…

Надо покончить с собой. Решение было принято просто, как единственный выход. Я вспомнил, что браунинг у меня лежал на самой верхней багажной полке. Собрав последние силы, я кое-как добрался до полки, пошарил и нашел свой браунинг. Сжимая его, я в изнеможении свалился на койку. Снаружи доносились звуки ружейной перестрелки. Отдохнув немного, я прочел про себя молитву и приложил браунинг к виску. Но пистолет был не на взводе. Я начал оттягивать взводную гашетку, но сил у меня не хватало, и от долгих усилий я, по-видимому, потерял сознание…

Когда я очнулся, почувствовал размеренное покачивание вагона в движении и услышал стук колес на стыках… поезд двинулся! Мы уходили со станции Солнцево. За дверьми купе слышались оживленные голоса, смех. Дверь в мое купе распахнулась. Я быстро спрятал браунинг под одеяло. Вошел капитан Доменик³, мой верный ангел-хранитель, который, не будучи силен в медицине и видя во время моей болезни, как я быстро худею, все время кормил меня такими диетическими блюдами, как сало, жареная колбаса, какао и т. п. Теперь же он вошел ко мне с озабоченным видом:

– Прости, но про тебя мы забыли. Только придя на станцию Солнцево, мы вдруг сообразили, что она в руках красных, и сразу попали под обстрел. Времени нельзя было терять, пришлось отбиваться, чтобы спасти состав и вырваться со станции. Еле-еле выскочили. А почему у тебя такой «холерный» вид? Подожди минутку, я сейчас устрою тебе хорошую закуску с выпивкой.

Через несколько минут он вернулся с еще тремя офицерами. Принесли бутылку водки, закуску. Больше одной рюмки я, конечно, выпить не мог. Пожевал кусок колбасы и сразу впал в приятную нирвану. Пир же в купе продолжался. Начались песни: старая добровольческая «Смело мы в бой пойдем за Русь Святую…», на мотив романса «Белой акации», затем «Веверлея», бронепоездную песню: «Вот мчится, громыхая по рельсам, бронепоезд, орудия и пулеметы на солнце блестят…». Дальнейшего репертуара не помню, заснул как убитый, чудным, здоровым, укрепляющим сном…

Когда мы пришли в Ростов, я чувствовал себя прекрасно, силы возвращались с каждым днем. В физическом отношении после сыпняка я чувствовал себя совершенно перерожденным. Вообще говоря, сыпной тиф в то время был страшной болезнью. Половина заболевших умирала. Оставшихся же в живых можно было разделить на две категории – половина из них долго страдала от последствий сыпняка: болезнь почек, временное умопомешательство и т. п. Наконец, последняя категория выживших выздоравливала полностью и как-то физически «обновлялась». За всю свою жизнь я не чувствовал себя так хорошо, как после сыпняка. Помогло этому, конечно, и то, что питание у нас было на бронепоезде отличное. У нас был большой запас сахара, вывезенного из «сахарных» районов перед сдачей их красным, было много хлеба, сала, яиц. Целыми днями мы взбивали гоголь-моголь, ели сало. Все это восстанавливало силы… Нашу базу поставили на ст. Батайск.

Между тем положение на фронте становилось все хуже и хуже. Добровольческая армия откатывалась к Ростову. Скоро Ростов был сдан, и Ставка генерала Деникина, находившаяся в поезде, отошла в Тихорецкую. Наш бронепоезд высылался все время на разные участки по железнодорожным линиям, ведущим на Сальск и на Ставрополь. Вели орудийную перестрелку с красной артиллерией, было несколько попаданий, но броня выдерживала, и потерь у нас не было.

Наступила суровая зима. Рождественскую ночь провели на ст. Кавказская. Ночь была холодная. Я стоял на часах около бронеплощадок. Ходил по скрипучему снегу, смотрел на звездное небо и вспоминал рождественские вечера дома, в доброе «старое» время.

…Елка всегда ставилась в большом зале, для чего снимали люстру и к ее крюку прикрепляли верхушку елки. Елка была громадная… с разноцветными свечами… с массой украшений и цепей, которые мы с сестрой, под надзором матери, склеивали из серебряной и золотой бумаги… было много грецких орехов, оклеенных так называемым «сусальным» золотом, с гарусной петелькой, прикрепленной к ореху красным сургучом… В сочельник собиралась лишь небольшая группа гостей – судейских и военных. Ужин состоял из тринадцати блюд… было несколько сортов рыбы, пирожки с кислой капустой и грибами, непременно взвар, кутья и почему-то миндальное молоко… Мы получали много подарков… Служа в ломжинском суде, отец перед праздниками всегда ездил в Восточную Пруссию, главным образом в город Лык, откуда привозил замечательные подарки… У меня было много оловянных солдатиков, но особенную радость доставил мне настоящий паровой паровозик… Елка зажигалась всегда под звуки чудного шопеновского полонеза – мой отец был замечательным пианистом… с первых сознательных лет моей жизни я всегда жил под чарами музыки Шопена, Бетховена, Листа и многих других композиторов, произведения которых отец играл в совершенстве…

Мои воспоминания были прерваны – пришла смена. Я вскочил на площадку, поближе к металлической, хорошо разогретой печке. Мне дали рюмку водки для согревания. Я чуть не задохнулся – кто-то решил пошутить и налил мне чистого спирта, но зато я очень быстро согрелся. Вместо рыбы и постных пирожков съел кусочек сала с черным хлебом, сел у печки и задремал до следующего выхода на пост… Так провел я свой последний сочельник в России…

Побудку и вечернюю зорю (кавалерийскую) играл у нас всегда кадет К. Он был трубач-виртуоз. После побудки в рождественское утро пришел приказ нашему бронепоезду идти на ст. Тихорецкая для охраны Ставки генерала Деникина. На всю жизнь запомнилось мне новогоднее утро 1920 года. Командир бронепоезда разрешил составу, не несущему караулов, встретить Новый год, для чего нам было выдано немного водки. Помню, что ровно в полночь мы выпили, закусив горячей яичницей с салом, которую зажарили на маленькой печке-«буржуйке», поставленной на зиму на все бронепоезда. Пели песни, желали друг другу следующего Нового года в Москве… Мы были молоды и свято верили в правоту и торжество Белого дела. Никому в голову тогда не могла прийти мысль, что это будет для нас последняя встреча Нового года в России…

Около часу ночи, с легким хмельком в голове, я отправился в свой вагон на базу, разделся и скоро заснул. Проснулся я от стрельбы совсем где-то рядом, под вагонными окнами. Стреляли из винтовок, хлопали пистолетные выстрелы. Стрельба была слышна со всех сторон, даже со стороны станции… Я и все мы, бывшие на базе, вскочили как ужаленные. Страшная мысль пронеслась в мозгу – наверное, красные устроили нападение на Ставку главнокомандующего, воспользовавшись пониженной бдительностью караулов в новогоднюю ночь. Мы наспех оделись, выскочили из вагона.

Стрельба гремела повсюду. Но почему же не была дана тревога? Мы бросились бегом к боевой части нашего бронепоезда. И вдруг я увидел картину, которая заставила меня остановиться как вкопанному. Передо мной, широко расставив ноги и с закинутой на затылок папахой, стоял казак из личного конвоя главнокомандующего и с веселой улыбкой стрелял из своего карабина вверх, как говорят – «в белый свет, как в копеечку». Позади него другой казак восторженно стрелял из нагана. Все скоро выяснилось – это наши казаки салютовали Новому году. Не знаю, как отнесся к этой «шумной» встрече Нового года генерал Деникин, но наше бронепоездное начальство было весьма, весьма разгневано.

Железная дорога Армавир – Минеральные Воды имела для нас большое значение, так как по ней проходили составы с нефтью и пассажирские поезда. В этом районе было большое скопление «красно-зеленых», которые нападали на поезда, убивали едущих в них военных и портили железнодорожные пути. Охрана этого участка была возложена на два бронепоезда: наш «Генерал Дроздовский», базирующийся на Армавир, и на «Могучий», стоявший в Минеральных Водах. Когда накапливалось несколько составов в Армавире или Минеральных Водах, давали им сигнал выходить: одним – из Минеральных Вод в Армавир, а другим – из Армавира в направлении Минеральных Вод.

Наши бронепоезда шли во главе каравана этих составов, охраняя их от «красно-зеленых». Иногда приходилось стрелять по красным, если они приближались слишком близко к железнодорожным путям. А иногда даже заставали их врасплох на маленьких полустанках, где они пытались портить стрелки или разбирать рельсы. Пощады мы красным не давали, в особенности если узнавали, что они убивали или ранили железнодорожных служащих.

Наше свидание с бронепоездом «Могучий» происходило всегда на полпути между Армавиром и Минеральными Водами, а именно – на ст. Невинномысская. Это была довольно большая станция. На ней «Могучий» перенимал от нас наш «караван» и возвращался в Минеральные Воды, а наш бронепоезд возвращался в Армавир с «караваном», перенятым от «Могучего». В общем, никаких крупных столкновений с красными в этот период не было. «Красно-зеленые» побаивались наших бронепоездов и старались держаться подальше от железнодорожного пути. Дни еще были короткие, и иногда мы успевали вернуться в Армавир засветло. Тогда мы останавливались на промежуточных станциях и там оставались на ночь. Зная, что всюду кругом красные, мы выставляли усиленную охрану и возле поезда, и на станции.

Помню, как мы раз хорошо отпраздновали масленицу в Армавире, где были приглашены на бал в женскую гимназию. Приятно было танцевать с гимназистками под звуки духового оркестра. Вспоминалось прошлое, а главное, забывалась суровая действительность. Очарование масленичного бала продолжалось недолго. Через день или два нам снова пришлось выйти со ст. Армавир и двинуться во главе очередного каравана поездов в сторону Невинномысской.

Этот день я буду помнить долго. После бала, флирта и блинов, в прекрасном расположении духа наша команда готовилась «размять ноги» и встретиться с приятелями из команды «Могучего». Наш бронепоезд остановился у перрона, и мы все соскочили с бронеплощадок. Но тут же заметили, что происходит нечто странное: станция пуста, ни одного железнодорожника. А «Могучий» стоит не на станции, а довольно далеко от нее, за выходными стрелками, почти возле семафора. Нас также поразило и то, что за «Могучим» не было видно составов, которые он должен был сопровождать. Помощник командира нашего бронепоезда приказал машинисту дать несколько гудков, а сам, сойдя с площадки, начал махать «Могучему» своей фуражкой.

И тут произошло невероятное. «Могучий» медленно продвинулся вперед, поближе к нам, и вдруг из его первого орудия раздался выстрел – прямой наводкой. Снаряд попал в наше первое орудие, пробив щит и взрывом тяжело ранив офицера, начальника орудия, и наводчика. Затем с «Могучего» раздался второй выстрел. Снаряд задел наш паровоз, перебив какую-то трубку, из которой с шипением начал пробиваться пар.

С нашего паровоза был дан сигнал тревоги гудками. Все мы, во главе с капитаном Гудковым⁴, вскочили на площадки и стали уходить со станции задним ходом. В это время «Могучий» двинулся за нами, продолжая стрелять. Отвечать ему мы не могли, так как наше первое направленное на него орудие вышло из строя. Всем стало ясно, что «Могучий» ночью был захвачен красными, которые, вероятно, пытками добились от команды сведений о предстоявшей им с нами встрече в Невинномысской.

Капитан Гудков взобрался на крышу «командирской» площадки и начал следить за поворотом пути. На наше счастье, перед станцией, то есть на том месте, к которому мы отходили, железнодорожный путь делал крутой поворот. Как только наш бронепоезд вышел на поворот и помощник командира увидел, что теперь можно открыть огонь по «Могучему» из нашего второго орудия, он приказал остановить бронепоезд, быстро перешел на вторую орудийно-пулеметную площадку и приказал открыть огонь. Этот маневр заставил «Могучего» остановиться. После нескольких выстрелов мы заметили, что было попадание в паровоз, так как из него пошел пар.

Мы этим удовлетворились и, воспользовавшись замешательством на «Могучем», стали быстро отходить к «Армавиру», дав предварительно приказ всем составам, которые наш бронепоезд сопровождал, тоже идти обратно. Движение шло очень медленно из-за того, что поездам пришлось идти задним ходом. Выходя на прямую дорогу, мы снова ставили себя под удар «Могучего». Но к счастью, бронепоезд за нами не двинулся ввиду, по-видимому, повреждений в его паровозе.

С грустью мы вернулись, наконец, в Армавир, где к тому времени в темноте среди железнодорожников началась паника, когда они увидели возвращающиеся задним ходом составы товарных и одного пассажирского поездов, а также и наш бронепоезд, на котором были раненые. После долгих маневров удалось, наконец, распределить составы по запасным путям. В течение ночи были получены сведения, что «красно-зеленые» захватили почти весь район между Армавиром и Минеральными Водами и даже районы недалеко от ст. Белореченской.

На следующий день был отдан приказ всем бронепоездам и другим военным составам, включая и поезда со штабами кубанских и других частей, выйти из Армавира на Армавир-Туапсинскую дорогу. Ввиду того что этот железнодорожный путь фактически был уже частично в руках «красно-зеленых», решено было на ближайшем к Новороссийску участке оставить все железнодорожные составы и бронепоезда (предварительно взорвав их) и пытаться пробиться через район ст. Белореченской. Но мы скоро узнали, что Новороссийск сдан, и мы, таким образом, очутились в ловушке, отрезанные от выхода к морю.

Наша группа состояла из разрозненных частей Добровольческой и Кубанской армий и пяти бронепоездов, во главе с моим «Генералом Дроздовским». Мы оказались в полном окружении. На ст. Ганжа мы встретились с «красно-зелеными». Вначале эта «встреча» была довольно мирной. Но прежде чем продолжать рассказ, считаю необходимым объяснить, кто же такие «зеленые».

Вначале «зеленые» были просто дезертиры, бежавшие как из Белой, так и из Красной армий, которые скрывались в лесах. Отсюда они и получили название «зеленых». В ту пору у них не было никакой политической идеологии, они просто не хотели больше воевать и занимались бандитизмом. Иногда они объединялись в крупные, хорошо вооруженные банды, как, например, «махновцы», названные так по имени своего батьки-атамана Махно, оперировавшие в тылу и у белых, и у красных. Я не буду описывать Махновского движения, так как это выходит из рамок моего повествования, но скажу лишь, что движение это принесло белым большой вред, хотя, как я уже сказал, махновцы доставляли неприятности и красным. Особенно сильно движение «зеленых» развилось на Кубани и на Кавказе, затрудняя и без того тяжелый путь отступления Белой армии. Из дальнейшего будет видно, что очень скоро контроль над действиями «зеленых» захватило красное командование и, таким образом, они стали «красно-зелеными». Вот с ними-то мы и встретились у железнодорожной станции Ганжа.

«Зеленые» предложили нам послать к ним в штаб офицера для переговоров. Командующий нашей группой генерал Шифнер-Маркевич согласился. Между нами и Туапсе, единственным портом, куда вела железная дорога, лежал суровый Навагинский горный хребет с перевалом Гойтх-Индюк, через который железнодорожный путь проходил через шесть туннелей. Перевал и туннели были в руках противника. Положение казалось безвыходным.

Молодой, веселый поручик Хорошкевич⁵ вызвался поехать в стан «зеленых» для переговоров. Между нами и ими был разобранный железнодорожный путь. Наш бронепоезд «Генерал Дроздовский» стоял головным – перед местом, где были разобраны рельсы. Наше первое орудие было наведено на противоположную сторону «ничьей земли», где укрепились «красно-зеленые», притащив даже полевую пушку. Поручик Хорошкевич, подтянутый, с шашкой и револьвером в кобуре, ждал на нашей стороне прихода паровоза красных. Я сидел в пулеметной башне бронепоезда, готовый немедленно открыть огонь, если что-нибудь случится с поручиком Хорошкевичем.

Прошло более часа. Наконец вдали раздался шум приближающегося паровоза. У противника началось движение. Я проверил целик пулемета. Наше первое, головное орудие было морское, 75-миллиметровое, на открытой бронеплощадке с бронированным щитом, как на кораблях. Прислуга орудия, во главе с начальником-офицером, и наш лучший наводчик, старый кубанский казак по фамилии Губа, тоже были готовы. Паровоз остановился у самого обреза разобранного пути. Кто-то сошел с него и начал махать фуражкой. Поручик Хорошкевич оглянулся назад. По-видимому, кто-то сзади, у нашего бронепоезда, дал ему сигнал. Он четко откозырнул, повернулся и, как на параде, спокойно и чинно зашагал в сторону врага.

Я долго смотрел, как на его плечах поблескивали золотые погоны. Командир бронепоезда полковник Козьмин был уже на головной площадке и внимательно смотрел в бинокль в сторону красных. Я еще раз проверил целик моего «виккерса». Мои пальцы были готовы поднять предохранитель и нажать на спуск. Хорошкевич поднялся на паровоз, который сразу же, дав короткий свисток, стал отходить задним ходом. Мы ожидали его возвращения через пять-шесть часов, но время шло, стало темно. Выставили усиленные караулы в направлении противника, придав им даже легкий пулемет «льюис». Вся команда бронепоезда была в полной боевой готовности. Я так и остался сидеть в своем «седле» в пулеметной башне. Дремал, положив голову на руки, лежащие на пулемете.

Вдруг я проснулся от какого-то шума. Прислушался. Да, это было попыхивание приближавшегося паровоза. На бронированных площадках сразу все зашевелилось. Доносились голоса людей, быстро идущих навстречу паровозу. Ночь была темная. Время – 2 часа. Слышно было, как паровоз остановился. На «той» стороне – тоже шум голосов. Затаив дыхание, мы ждали, вглядываясь в темноту. Наконец я услышал шаги идущего с «той» стороны. Он шел прямо по полотну, щебень насыпи хрустел под его ногами. Напряжение росло. Наконец кто-то, не выдержав, крикнул:

– Поручик Хорошкевич?

– Я, – ответил знакомый, бодрый голос.

Несколько человек бросилось к нему навстречу. Возвращались уже группой. Хорошкевича засыпали вопросами. Разобрать, о чем говорили, было трудно, но все же услышал громко сказанную Хорошкевичем фразу:

– Расскажу обо всем после доклада генералу Шифнер-Маркевичу и старшим начальникам.

Я знал, что поезд генерала стоит где-то позади нашего бронепоезда. Прошло не более получаса, и наш командир полковник Козьмин вернулся и приказал выстроить всю команду бронепоезда. Чуть брезжил рассвет. Полковник Козьмин начал:

– Дело в следующем: договориться с «зелеными» невозможно. Во-первых, штабы их уже не зеленые, а красные. Поручик Хорошкевич фактически говорил с представителями красного командования. У них красные звезды на фуражках. У Хорошкевича сразу же отобрали шашку и револьвер. Предложили следующие условия: сдать им все бронепоезда и оружие, а затем нас безоружных они, под «честным словом», проведут к ближайшему порту, где нам будет представлена возможность вызвать транспорты из Крыма. Конечно, такие условия для нас были неприемлемы. Поэтому генерал Шифнер-Маркевич, в согласии с генералами Писаревым и Покровским, приказал немедленно попытаться прорваться с боями в Туапсе. Начинаем наступление через час. Мы откроем огонь по «красно-зеленым» немедленно, чтобы их отогнать, а нашим саперам дать возможность восстановить путь. Приказ об открытии огня я дам тремя гудками с паровоза. А сейчас все по местам. Приготовиться к бою!

Мы все воспрянули духом. Стало еще светлее. Я уже мог различать какие-то тени на «той» стороне. С нашей пулеметной площадки можно было стрелять вперед из двух башен. Вот поднесены ленты с патронами. Вторые номера готовы. Ждем, затаив дыхание. Вдруг ночную тишину прорезали три коротких гудка с нашего паровоза. Я сразу же вжал пулеметный курок, дал короткую очередь. Оглушительный выстрел из головного орудия. Прямой наводкой. Разрыв. За ним другие выстрелы и разрывы. Такой усиленный огонь продолжался минут пять. Затем последовал приказ «прекратить огонь», и наша разведка с офицером и легким пулеметом «льюис» почти бегом направилась в сторону противника.

Там все бросили, даже пушку. Бежали. Наши саперы быстро привели в порядок разобранные рельсы, и с первыми лучами солнечного утра наш бронепоезд осторожно проходил уже по восстановленному участку. Как только прошли этот участок, сразу прибавили ход. Головным шел наш бронепоезд «Генерал Дроздовский», за ним «Степной», дальше – другие бронепоезда и составы с отступающими частями Кубанской армии и других частей, которые оказались в мешке в районе станицы Белореченской. Почти весь день мы шли полным ходом, не встречая сопротивления. Маленькие станции пустовали – железнодорожники говорили нам, что красные быстро отходят и, по-видимому, накапливают силы у Ходыженской, сразу за первым туннелем.

Не хочется думать о туннелях: красные их наверняка завалят. В особенности же сеть из трех туннелей на самом перевале Гойтх-Индюк, через который железнодорожный путь делает полную петлю. Около 2 часов дня заметили впереди дымок паровоза. Оказалось, что это неприятельский «самодельный» бронепоезд. Он открыл по нам огонь. Убавив ход, мы пошли на сближение. Остановились и открыли огонь. Неприятель стал быстро отходить.

Настроение у нас было прекрасное. Единственно нехорошо было то, что мы оторвались от своей базы, которая двигалась где-то далеко позади, в длинном караване других составов. Но это нас не особенно смущало, так как мы имели на площадках двойной комплект боеприпасов. С едой же было хуже. На каждой станции приходилось выскакивать и добывать яйца, хлеб, молоко, сало. Местное население, главным образом казачки, были приветливы и еду давали охотно. Вечерело. Местность становилась сильно гористой. Двигались очень медленно, боясь испорченного пути. С командирской площадки передали, что недалеко первый туннель.

Вдруг бронепоезд резко затормозил. Приказ – выставить дозоры с обеих сторон вдоль пути, держать пулеметы в полной боевой готовности. В туннель послали разведчиков. Те вернулись через час и доложили, что в туннеле завален товарный вагон, а к его буферам, смотрящим в нашу сторону, наспех привязаны два трехдюймовых артиллерийских снаряда. Наши артиллеристы весьма развеселились, услышав про такое «грозное» изобретение красных. Второй такой же разведывательный отряд был послан с заданием подняться на гору над туннелем, спуститься вниз и посмотреть, что делается на станции Ходыженская, в непосредственной близости от выхода из туннеля. Снова наступила тревожная ночь ожидания в полной боевой готовности. Опять я остался сидеть в седле пулеметной площадки и дремал.

Разбудили меня звуки пулеметной очереди, раскатившиеся эхом в горах. Я понял, что это, по-видимому, было столкновение нашей разведки с красными по ту сторону туннеля. Но едва я об этом подумал, как по горам прокатился гром – то ли взрыва, то ли столкновения поездов, так как слышны были повторяющиеся удары железа о железо. Грохот раскатов, повторяемый горным эхом, продолжался более минуты. Явно это не был одиночный взрыв, а нечто похожее на завал моста или виадука.

Вся команда бронепоезда, кроме караульных, выскочила на полотно. Мы не понимали ничего и только тревожились за судьбу разведывательного отряда. Прошел час. Наконец на горе, над туннелем, послышались голоса. Это возвращалась наша разведка. Начальник разведки рассказал, что произошло. Когда разведчики перешли через перевал над туннелем, перед ними открылся вид на ст. Ходыженская, ярко освещенную, со множеством солдат на ней – «красно-зеленых». Начальник разведки, минуя станцию, повел своих людей к будке стрелочника при выходе из станции. Тихо подкравшись к будке, разведчики зажали рот стрелочнику, перерезали телефонный провод, ведущий на станцию, и затем допросили его о том, что там происходит. Стрелочник не сразу сообразил, что мы белые. По-видимому, это его не испугало. Он сказал, что на станции скопилось множество «красно-зеленых» и ожидается прибытие целого состава с подкреплением.

– Этот состав должен подойти сюда через несколько минут, уже открыт семафор, – сказал будочник. – Да вот идет…

И действительно, разведчики услышали шум приближающегося поезда. Надо было принимать какое-то решение. Начальник разведки взял у пулеметчика «льюис». В этот момент поезд медленным ходом подходил к будке стрелочника. Впереди шла бронепоездная площадка с орудием, за ней классный вагон, затем паровоз и длинный состав товарных вагонов. Все происходило так быстро, что разведчики сначала как бы растерялись, не зная, что им делать. Но офицер с ручным пулеметом в момент, когда мимо проходил паровоз состава, дал очередь по будке машиниста.

– Тут произошло нечто невообразимое, – рассказывал нам начальник разведки. – От неожиданности и страха машинист дал «контрпар», в результате которого паровоз остановился как вкопанный, соскочив с рельс и сильно накренившись. Бронеплощадка и классный вагон впереди паровоза оторвались и покатились на станцию без тормозов. Что же касается товарных вагонов, они все пошли под откос… Дело было в следующем: пулеметная очередь по паровозу была дана на крутом повороте железнодорожного пути. С правой стороны путь шел почти по отвесной стене, под которой шло шоссе, а еще ниже была небольшая река. Таким образом, вагоны падали под откос и разбивались или на шоссе, или же катились дальше ко дну реки.

– Я никогда в жизни не слышал такого грохота, как в этой катастрофе, – продолжал начальник разведки. – И я знаю только одно: от всего состава осталось лишь месиво из разбитых вагонов и бывших в них людей.

Теперь и нам стало ясно, что значили звуки короткой пулеметной очереди, а затем громоподобные раскаты, пронесшиеся по горам. После получения всех этих сведений немедленно было принято решение отправить усиленный отряд с пулеметами прямо через туннель на станцию Ходыженская с целью выяснить обстановку.

В составе отряда, посланного в направлении ст. Ходыженская для выяснения обстановки по ту сторону туннеля, был и я. Легкий пулемет «льюис» нес мой второй номер-пулеметчик, я же шел с браунингом в руке.

Мы быстро прошли туннель с заваленным вагоном и, выйдя из него, сразу же оказались на станции. Никого там не было. Тут мы увидели разбитую бронепоездную площадку, врезавшуюся в упор тупикового запасного пути, и классный вагон, своими передними колесами соскочивший с рельс. С пистолетами наготове мы поднялись в вагон, но он оказался пустым. Заходили в купе, где всюду были разбросаны вещи, бумаги и видны следы крови. По-видимому, здесь были раненные при столкновении, но все же успевшие бежать. В этом вагоне находилось, конечно, начальство всего эшелона.

Идя далее вдоль пути, мимо сошедшего с рельс паровоза, мы увидели одну из самых кошмарных сцен, которую мне пришлось вообще видеть во время Гражданской войны. Трудно описать все это. Разбитые товарные вагоны были набиты людьми, по принципу «сорок человек или восемь лошадей». Но лошадей не было, а были лишь люди – убитые, раненые, искалеченные, раздавленные… Отовсюду слышались стоны, крики о помощи. Никогда не забуду молодого солдата, сквозь плечо которого прошел кусок дерева от вагона, а кисть одной руки, оторванная в запястье, болталась на окровавленных сухожилиях. Он стонал, плакал, кричал от боли, прося его пристрелить и этим избавить от мучений…

Стоны и вопли неслись отовсюду. Смотреть с насыпи вниз было просто страшно: на насыпи, на шоссе и даже в речке лежали вагоны с убитыми или еще полуживыми людьми. Наши офицеры, оценив обстановку, потребовали от железнодорожников немедленно подобрать раненых, убитых сносить прямо в пакгауз. Мы оставили им все имевшиеся у нас перевязочные средства.

Перед нами же стояла теперь задача: воспользоваться этим поражением «красно-зеленых» и постараться как можно скорее прорваться через три туннеля, чтобы выйти в Туапсе. Весь день прошел в расчистке и починке пути. К вечеру колонна наших бронепоездов и следующих за ними составов смогла двинуться дальше.

Наутро, двигаясь довольно медленно, мы наконец достигли первого из трех туннелей перевала Гойтх-Индюк. Перед туннелем, очень длинным, но прямым, как стрела, была станция Гойтх. Как только мы остановились у станции, некоторым из нас, в том числе и мне, было разрешено войти в стоявшие на горе домики и раздобыть продукты, главным образом хлеба, сала и яиц.

Вошли мы в небольшой домик, который, как оказалось, занимала семья начальника станции. Какие-то милые хозяйки-казачки немедленно принесли нам продукты и даже крынку молока. У нас не было с собой мешков, а потому яйца и прочее пришлось положить в фуражки. Только мы собирались попить молока, как сверху, с горного перевала, раздались выстрелы, сперва одиночные ружейные, а затем застрочил пулемет. Мы быстро сбежали к бронепоездам. И тут выяснилось одно неприятное обстоятельство. Дело в том, что сразу же после станции начинался подъезд к туннелю, гора над которым была занята противником. Для того чтобы пройти туннель, нам прежде всего надо было сбить противника с гребня горы. Для этой цели пешие казачьи подразделения, выгрузившись с поездов, полезли на гору. Но все преимущества были у противника: с гребня они беспощадно били по казакам, которыми командовал ротмистр Грауаг (странная фамилия, а потому мне она и запомнилась).

Цепи казаков несли потери и сбить противники не могли. Связные от них просили поддержки с бронепоездов. Ввиду того что наш «Генерал Дроздовский» стоял головным, то эта задача выпала на нас. Но тут возникло непредвиденное препятствие: перед входом в туннель железнодорожный путь делал крутой поворот, а вход начинался узким, облицованным камнем коридором, из которого уже не было видно самого гребня.

Наш бронепоезд подошел к туннелю, и тут всем стало ясно, что помощь нашим цепям оказать мы не в состоянии, так как вести огонь под этим углом из орудий не было никакой возможности. Тогда командир бронепоезда приказал нам, пулеметчикам, немедленно открыть огонь по противнику. Но тут мы поняли, что и пулеметы в башнях нельзя было поднять так, чтобы вести огонь по горе.

Между тем просьбы о помощи от наступавших были все настойчивее, ибо красные, видя замешательство у нас с бронепоездом, перешли в контратаку, спустились с гребня на эту сторону горы и стали теснить наши цепи, открыв огонь и по бронепоездам. Особого вреда они, конечно, нам не причиняли, пули стучали по броне, но команде первого орудия на открытой площадке пришлось срочно укрыться, так как сверху все было видно как на ладони. Так наши грозные бронепоезда в этом бою оказались совершенно беспомощными. Надо было принимать какое-то решение, ибо грозила опасность, что красные совсем сбросят с горы казаков.

На нашу бронеплощадку взошел командир бронепоезда и взволнованно обратился к нам:

– Ввиду того что из башенных пулеметов вести огонь невозможно, а помочь нашим крайне необходимо, вызываю добровольцев пулеметчиков, которые должны будут подняться на крышу площадки с ручными пулеметами и, прикрываясь от огня противника за пулеметными башнями, открыть по нему огонь.

Четверо нас вызвались выполнить это задание. Первым пошел мой друг (фамилии сейчас не вспомню). Было решено, что сначала, после выхода с площадки, мы забросим на крышу пулеметные барабаны с патронами, а затем сам пулеметчик быстро взберется туда, подхватит поданный ему снизу пулемет и укроется за пулеметной башней, ожидая удобного момента, чтобы открыть по красным огонь. Но тут произошло неожиданное затруднение. Как только мой приятель начал подниматься на крышу площадки, красные перенесли свой огонь на бронепоезд. Пули били по броне как град, и мой друг, не успев взобраться на крышу, был ранен в плечо и упал бы на насыпь, если бы мы не поддержали его. Мы внесли его в площадку. К счастью, рана была несерьезная.

Теперь наступила моя очередь лезть наверх. Думаю, что и без слов понятно, что я в тот момент переживал. Я отдавал себе отчет в том, что для того, чтобы успеть укрыться за башней, мне необходимо как можно скорее взобраться на крышу. Для этой цели я попросил моего пулеметчика – второй номер, чтобы пулемет и патроны на крышу забросил он, дабы мне не задерживаться на башенной лесенке. Когда все это было уже на крыше, я быстро поднялся и сразу же забежал за укрытие. Меня, очевидно, заметили, так как по башне забарабанили неприятельские пули. Времени терять было нельзя. Мне удалось подтащить к себе пулемет и патроны. Выждав, наконец, удобную минуту, я положил ствол на обрез башни и открыл огонь.

Как известно, определить расстояние для стрельбы под большим углом очень трудно, а мне нужно было поставить правильно целик на пулемете. В этом мне неожиданно помогла… корова! Испуганное животное металось по склону горы, недалеко от гребня, где были красные. Я дал по ней одну или две очереди, поставил целик и новой очередью сразил животное. Теперь я уже уверенно вел огонь по спускавшимся с гребня красным цепям и заставил их вернуться обратно к гребню. Тогда казаки снова перешли в наступление, а я продолжал вести огонь подбрасываемыми мне снизу патронами. Вскоре наши достигли гребня, а красные перекатились через перевал. Я прекратил огонь. Теперь мы могли спокойно войти в туннель, без опасения, что нас могут отрезать, взорвав путь позади бронепоезда.

Когда я со своим пулеметом слез с крыши, командир поезда обнял меня и тут же сказал, что моего раненого друга и меня представит к награждению Георгиевскими крестами. И действительно, позже был получен приказ генерала Писарева о награждении моего друга и меня Георгиевскими крестами и о производстве командовавшего отрядом кубанцев, захвативших перевал, ротмистра Грауага в полковники.

Наш бронепоезд вошел в первый из остававшихся трех туннелей, очень длинный, с сильным уклоном, так что паровоз фактически не нуждался в развитии тяги бронепоезда. Уже в туннеле я увидел вдалеке выходное отверстие, но из-за большого расстояния никак нельзя было разобрать, что творится у выхода. Но мы, конечно, знали, что красные сделают все, чтобы не дать нам выйти из этого туннеля. А потому решено было выслать вперед разведывательную группу для выяснения обстановки.

Задачей разведки было выяснить, что делают красные у выхода из туннеля. На паровоз был дан приказ не парить и как можно тише продвинуться вперед по туннелю. Мы остановились приблизительно в середине туннеля. Можно было теперь даже невооруженным глазом видеть, что у выхода какие-то люди копошатся у железнодорожных рельс. Разведка прошла вперед. Было так тихо, что слышно было, как со сводов туннеля текла просочившаяся сквозь его каменные стены вода. По возвращении разведчики рассказали, что им удалось подойти довольно близко к выходу и что они видели людей, работающих возле рельс и, по-видимому, укладывающих какие-то взрывчатые вещества, чтобы взорвать путь, прежде чем бронепоезда смогут выйти из туннеля. Кроме того, разведчики в бинокль рассмотрели направленное прямо на туннель трехдюймовое орудие, явно с целью вывести из строя наше орудие на первой бронепоездной площадке при нашей попытке выйти из туннеля.

Немедленно было собрано совещание всех артиллерийских офицеров бронепоезда и решено осторожно продвинуться вперед, до места в туннеле, с которого наше первое орудие могло бы вывести из строя пушку красных, прежде чем она станет стрелять в нас. Очень важно было найти такую точку, с которой можно было бы открыть огонь без того, чтобы повредить потолок туннеля. К счастью, нашим головным орудием была 75-миллиметровая морская пушка, имеющая более настильную траекторию, чем полевые трехдюймовки.

Когда бронепоезд тихим ходом продвинулся до вычисленного артиллеристами пункта, все они снова собрались на открытой площадке около первого орудия. Через амбразуру в пулеметной башне, на фоне света, видневшегося у выхода из туннеля, я видел силуэты наших офицеров, наводивших орудие и проверявших прицел. Наконец, после короткого совещания, я услышал возглас «Огонь!».

И тут произошло нечто неописуемое. В темноте туннеля орудийный выстрел прямо ослепил меня. Грохот выстрела в узком пространстве был оглушающим. А вслед за этим произошло уже нечто невероятное, что запомнилось мне на всю жизнь: я почувствовал, что меня в спину и голову что-то сильно ударило и выбросило меня из «седла» на стол, стоявший под пулеметной башней. Внутри же туннеля поднялся вихрь, понесший песок и мелкие камни вперед к выходу. Машинист на паровозе, которого забыли предупредить о выстреле, решил, что бронепоезд наскочил на мину, и рванул назад, дав задний ход. Офицеры испугались, что задним ходом мы налетим на идущий сзади бронепоезд «Степной». Наконец удалось остановить поезд.

Что же произошло? Никто из наших артиллеристов не представлял себе, что может вызвать орудийный выстрел в туннеле. При стрельбе на открытой местности прорыв газов из орудия немедленно рассеивается, в туннеле же газы со страшной силой прорываются по туннельной «трубке» вперед, оставляя за собой вакуум, в который с такой же силой врывается воздух позади орудия. Эта воздушная волна и была тем «обухом», который ударил меня по голове и спине и выбросил из «седла» пулеметной башни.

Сразу же после прекращения вихря в туннеле машинисту был дан приказ двинуть состав вперед. Мы остановились перед самым выходом из туннеля. Выслали разведку, которая донесла, что красные бежали. Но самое забавное было то, что орудие красных, бывшее нашей мишенью, осталось неповрежденным. Мы долго потом подсмеивались над незадачливыми артиллеристами.

Но времени терять было нельзя, так как нам предстояло еще форсировать два туннеля, правда более коротких, но зато с крутым заворотом. Мы надеялись, что «красно-зеленые», решившие задержать нас в первом, длинном туннеле, не успеют разрушить и два последних. Бронепоезд пошел полным ходом вперед, и нас, как говорится, «кривая вывезла» – оба туннеля были пройдены благополучно. Таким образом, мы, наконец, преодолели последнее препятствие – переход через Навагинский хребет – и, выйдя из последнего туннеля, прошли ст. Индюк.

Нигде не встречая противника, мы, наконец, вошли в Туапсе. Было уже совсем темно. Наш бронепоезд остановился у товарной станции, чтобы дать железнодорожникам возможность осмотреть входные стрелки и поставить их на прямой путь, который вел к главному вокзалу. Красных нигде не было видно. Железнодорожники говорили, что они в панике бросили станцию и, по-видимому, начали выходить из города и из порта. Чтобы вспугнуть их и ускорить их отход, командир бронепоезда приказал открыть огонь из всех пулеметов и стрелять не по целям, а прямо вверх. Мы постреляли несколько минут, но в тишине ночи это произвело много шума и показало удирающим «красно-зеленым», что мы не шутим и готовы подавить любое их сопротивление.

После этого мы тихим задним ходом подошли к перрону вокзала. За нами подошли остальные бронепоезда и другие составы с нашими частями, которые сразу после выгрузки из вагонов были разведены по всему городу, занимая, в первую голову, такие важные объекты, как телефонную и телеграфную станции и пр. Даже среди ночи жители Туапсе начали выходить из домов и приветствовать нас как освободителей от красного кошмара.

Утром же весь город высыпал на улицы. Нас, белых, обнимали и радостно всюду встречали. С домов снимали красные тряпки и большевистские плакаты. Кое-где появились наши трехцветные флаги. Самое же поразительное было то, что в один день жизнь Туапсе вернулась к старому ритму. Сразу же открылись рестораны, а на следующий день уже начались представления в местном цирке. Трогательно было видеть слезы радости на глазах у многих. Нас всюду останавливали и благодарили за освобождение от красного террора. В церквах служили благодарственные молебны. Нас приглашали в дома.

Мы с приятелями решили отпраздновать нашу победу в шашлычной. Нас там встретили как родных, приготовили шашлык и чебуреки, принесли много хорошего красного вина. Так приятно было сидеть в ресторане, есть блюда, о которых в течение долгого времени только мечтать могли, и чувствовать на себе внимание публики. Единственная моя беда была в том, что, не рассчитав своих сил, я выпил несколько больше, чем следовало, отвечая на тосты туапсинцев. После ужина кто-то предложил пойти в только что открывшийся цирк. У меня уже шумело в голове, а передо мной стоял стакан недопитого вина.

– Ничего, Саша, бери стакан с собой. По дороге в цирк выпьешь! – сказал мне приятель. – А то опоздаем в цирк.

Я так и сделал – по дороге в цирк допивал свое вино. Наконец, придя в цирк и не зная, что делать со злополучным стаканом, я машинально сунул его в карман шинели. В цирке нас усадили в первом ряду, вдоль арены. Представление началось, но у меня кружилась голова. Вскоре оркестр заиграл шопеновский вальс, и я увидел, как на арену вышел какой-то господин во фраке, ведя собачку болонку, поставил ее на барьер арены, и она начала по нему передвигаться на задних лапках, как будто танцуя. Мне так понравилась эта умная собачонка, что, когда она дотанцевала до места, где я сидел, я, находясь уже под действием винных паров, решил погладить ее. Собачонка тявкнула, поджала хвост и убежала. Цирковой номер был сорван. В публике раздался смех. Дрессировщик подошел ко мне и сказал, что в цирке себя так не ведут. Мне стало стыдно. Я, по военной привычке, встал, хотя и с трудом, но прежде чем мне удалось извиниться, ко мне подошел офицер и спросил, какой я части. Он оказался адъютантом начальника гарнизона. Держа под козырек, заплетающимся языком я доложил ему, что я вольноопределяющийся бронепоезда «Генерал Дроздовский», участвовавшего во взятии Туапсе. Офицер сразу понял, в чем дело, причем тут же заметил в моем кармане стакан.

– За нарушение порядка в общественном месте в нетрезвом виде сажаю вас на гауптвахту на три дня, – сказал он. – Немедленно возвращайтесь на бронепоезд и доложите об этом вашему командиру!

Так закончилось для меня представление в цирке. Вернувшись на бронепоезд, я доложил обо всем дежурному офицеру, который, к счастью, оказался начальником бронепоездной пулеметной команды и ценил меня как пулеметчика. Выслушав мой рапорт, он сказал мне, что я буду находиться под арестом на базе нашего бронепоезда, и велел мне отправиться в вагон базы и прежде всего отоспаться после «празднования победы». Он не смог скрыть своей улыбки, когда я докладывал ему, что хотел в цирке погладить танцующую собачку и чем все это кончилось.

События на фронте становились угрожающими, так как после нашего выхода в Туапсе «красно-зеленые» подтянули к Навагинскому хребту крупные силы и начали наступление на Туапсе с целью сбросить нас в море. Нашим бронепоездам каждый день приходилось выходить вперед, чтобы помогать пехоте, обороняющей подступы к Туапсе. В выездах бронепоезда «Генерал Дроздовский» я участия не принимал, так как формально находился под арестом, на «губе» (гауптвахте), то есть попросту отдыхал в вагоне. Мне было обидно слышать, как мои друзья в свободное время от службы веселились в городе.

Удерживать Туапсе было трудно. Из Крыма вызвали транспорты для перевозки частей, так как времени оставалось мало. Перед оставлением Туапсе возник вопрос: что делать с пятью бронепоездами? Наше командование решило их сбросить в море, чтобы они не достались противнику. К счастью, железнодорожный путь проходил по молу и нашим саперам удалось продолжить рельсы до самого обреза мола.

Вот, наконец, настал момент, когда был отдан приказ снять с бронепоездов все пулеметы, поставить площадки одну за другой и при помощи двух паровозов продвинуть бронепоезда на мол, а оттуда сбросить их в море. Все командиры собрались на молу и с грустью смотрели, как наши бронепоезда начали падать в воду.

После этого печального события нужно было очень торопиться, так как без поддержки бронепоездов нашим частям уже трудно было сдерживать наступление «красно-зеленых», которые быстро приближались к Туапсе. Часть казачьих частей двинулась по берегу на юг, а команды бронепоездов и другие подразделения и части были посажены на транспорты. Команда нашего бронепоезда погрузилась на старый транспорт «Николай». Грустно было прощаться с туапсинцами, которые с ужасом думали о приходе красных.

Наконец, «Николай» вышел в море, направляясь в Керчь. Этим закончилась первая стадия отступления Белой армии от Орла до Туапсе. Последний же этап нашей белой эпопеи закончился уже в Крыму.

А. Осипов⁶
Бронепоезд «Генерал Алексеев»⁷

9.2.1920. Боевые действия в районе ст. Песчанокопская и ст. Белая Глина. Гибель бронепоезда. Подробности боя таковы. 9 февраля бронепоезд занимал позицию несколько впереди ст. Песчанокопская. Станицу и станцию занимал 1-й Кубанский корпус численностью всего до 700 бойцов при четырех – шести орудиях, сильно утомленный беспрерывными, более чем месячными боями и отступлением. Штаб корпуса, интендантство и казначейство на ст. Белая Глина. Там же находились бронепоезда «Вперед за Родину» и «Тяжелый бронепоезд № 2». Около 2 часов дня, вследствие наступления превосходных сил красных, из штаба корпуса был получен приказ об отступлении. Корпусу было приказано отходить вдоль полотна железной дороги на ст. Белая Глина, бронепоезду же «Генерал Алексеев» надлежало прикрывать отступление корпуса.

Около этого же времени со стороны ст. Белая Глина была услышана оживленная артиллерийская стрельба. Попытка включиться в железнодорожный телефонный провод, дабы выяснить обстановку на ст. Белая Глина, была безрезультатной, так как Белая Глина не отвечала. Произведенная бронепоездом разведка в сторону ст. Белая Глина выяснила, что как станция, так и станица Белая Глина прочно заняты большими силами красной кавалерии с артиллерией. На станции шел грабеж составов. На горизонте в 3–4 верстах за станцией стоял недействующий бронепоезд.

Части 1-го корпуса, не вступая в бой, отступают в общем направлении на станицу Павловскую. Красная кавалерия преследует их и рубит. Наша артиллерия берется атакующей красной кавалерией. Бронепоезд «Генерал Алексеев» открыл огонь по станции и пошел в наступление с целью пробиться на ст. Ея, но вскоре с впереди идущего вспомогательного поезда прибежал на бронепоезд его личный состав, командир которого доложил, что его поезд, вследствие попорченного пути, на входных стрелках сошел с рельс паровозом и несколькими вагонами. Означенное подтвердилось бронепоездной разведкой. С этого момента красные прекратили огонь по бронепоезду, так как, очевидно, считали его своим трофеем.

Бронепоезд тоже прекращает стрельбу по красным. В казачьей части команды замечается нежелание продолжать бой ввиду неизбежности пленения бронепоезда. Отдельные небольшие группы красных подъезжают к бронепоезду на несколько десятков шагов, осматривают его, отвечают, какой они части и пр., и затем отъезжают обратно.

Когда начало темнеть, примерно около 4–5 часов, бронепоезд двинулся полным ходом в направлении ст. Песчанокопской и, не доезжая до нее верст 5–6, останавливается. Снимаются панорамы и затворы с орудий, портятся тяжелые пулеметы, команда оставляет бронепоезд, взяв легкие пулеметы, и пешим порядком отходит по направлению станицы Павловской. Дабы замаскировать место оставления бронепоезда, а бронепоезд привести в негодность, последний без механика был пущен полным ходом в сторону ст. Песчанокопской. Дальнейшая судьба его неизвестна.

Команды бронепоезда и вспомогательного поезда, в составе около 65 человек, следуя через станицы Павловскую, Успенскую, Рашеватскую и Темижбекскую, не встречая красных частей, прибыли к вечеру 12 февраля на ст. Кавказская. Как потом выяснилось со слов одного офицера, бежавшего от красных, конная группа красных наступала на ст. Белая Глина от станицы Егорлыцкой. Взорвав железнодорожный мост через реку Ея, она затем с тыла и левого фланга повела наступление на станцию и станицу Белая Глина. Бронепоезд «Вперед за Родину» и «Тяжелый бронепоезд № 2» были врасплох захвачены красными в районе ст. Белая Глина. Личный состав обоих бронепоездов погиб. На ст. Белая Глина были зарублены красными командир 1-го корпуса генерал Крыжановский и чины его штаба. Красная конница, преследуя отходившие кубанские части, произвела даже налет на железную дорогу Тихорецкая – Кавказская, сопровождавшийся порчей пути и телеграфной линии. Станция же Кавказская занималась ими около часа. В это же время база бронепоезда находилась на одной из промежуточных станций между Кавказской и Тихорецкой. Из оставшихся на базе чинов бронепоезда был составлен отряд для отражения могущего быть налета красных на станцию. Ввиду отсутствия паровоза база бронепоезда была разделена на две части и путем прицепки к проходившим поездам вывезена на ст. Кавказская, через два часа после очищения ее от красных.

10.2.1920. Сформирование, по приказу начальника Тихорецкого района генерала Шифнер-Маркевича, сборного бронепоезда из одной орудийной бронеплатформы бронепоезда «Генерал Алексеев» и одной такой же бронепоезда «Вперед за Родину», остававшихся при базах в ремонте. Каждый бронепоезд обслуживал свою платформу. Занятие позиции в районе ст. Порошинская.

11/2—13/2. Боевые действия сборного бронепоезда между ст. Порошинской и разъездом 28 вер.

14/2. Восстановление телеграфной связи между станциями Тихорецкая и Кавказская.

15/2. Передача вышеуказанной бронеплатформы бронепоезду «Вперед за Родину» и возвращение обслуживавшей ее команды.

16/2—17/2. Переезд базы в Армавир.

18/2—5/3. Переезд базы со ст. Армавир до ст. Пашковской, где, вследствие забитости пути отступающими эшелонами, база бросается, а личный состав отступает с Донской кавалерией на ст. Екатеринодар.

6/3—9/3. Отступление на порт Новороссийск. Дезертирство части команды, состоявшей из кубанских казаков.

10/3. Прибытие в Новороссийск и сведение команд бронепоездов «Генерал Алексеев», «Степной» и «Единая Россия» в пеший батальон на предмет занятия позиции в районе города Новороссийска.

11/3—12/3. Стоянка в городе Новороссийске.

13/3. Погрузка командой бронепоезда парохода «Мариэт» огнеприпасами, бросаемыми в городе Новороссийске, посадка на него команды и эвакуация в Крым.

Г. Раух⁸
Разгром Буденного под Ростовом 6–8 января 1920 года⁹

С развитием огнестрельного оружия, в особенности пулеметов, и при силе современного огня крупные конные столкновения тех эпох, когда конница была «царицей полей сражений», отошли, казалось, безвозвратно в область преданий. Однако условия Добровольческой войны на Юге России – чисто маневренная война на широких просторах при отсутствии непрерывного фронта, возможность получать конский состав, наличие кадровых офицеров-кавалеристов и т. д. – неожиданно возродили действия значительных кавалерийских масс и конные атаки.

Одним из самых картинных кавалерийских дел, в котором автор принимал участие как командир 1-го эскадрона Сводно-Гвардейского кавалерийского полка, является разгром 1-й конной армии Буденного под Ростовом 6–8 января 1920 года.

К концу декабря 1919 года (все даты по старому стилю) большая часть вооруженных сил генерала Деникина вышла, после тяжелого отступления из центральных губерний, на Дон и, перейдя реку, задержалась по нижнему течению Дона и по Манычу. Добровольческая армия, сведенная в 1-й корпус генерала Кутепова – корниловцы, марковцы, дроздовцы, алексеевцы, – остатки 5-го конного корпуса, сведенные во 2-ю полковую бригаду генерала Барбовича, и Терско-Кубанский кавалерийский отряд, остатки конного корпуса генерала Топоркова – заняли фронт от Азовского моря до Ростова и Нахичевани включительно. Дальше на восток шел участок Донской армии генерала Сидорина, 3-й Донской корпус, пеший, генерала Гусельщикова в станице Ольгинской с приданной ему кавалерийской бригадой, кажется, генерала Старикова, и 4-й Донской конный корпус генерала Павлова в станице Хомутовской в резерве.

Красное командование Юго-Восточного фронта (Шорин, бывший полковник Генерального штаба) решило немедленно форсировать Дон, чтобы не дать нам времени укрепиться, и 1-й конной армии Буденного было приказано перейти 4 января Дон и, взяв Батайск (против Ростова), чтобы сбить замок на железной дороге, выйти нам в тылы в разрез между добровольцами и казаками. Красная пехота 8-й армии должна была по всему фронту содействовать этому наступлению (книга Буденного «Пройденный путь»).

Условия местности благоприятствовали красным. Главный рукав Дона течет от станицы Аксайской до Азовского моря под правым высоким берегом красных. Левый берег низменный, плавни, местами до 10–11 верст ширины. Против Нахичевани и станицы Аксайской переправы – паромы. От Аксайской переправы гать по плавням к станице Ольгинской. Задонская степь между Батайском и Ольгинской (расстояние 28 верст) представляет собой широкий и глубокий плацдарм, удобный для разворачивания без всяких рубежей сопротивления.

Зима 1919/20 года выдалась холодная, и Дон к этому времени крепко замерз. Конная бригада генерала Барбовича последней подошла 27 декабря к Ростову, когда город и мост были уже заняты красными. Отбив несколько атак, бригада к вечеру перешла Дон и плавни прямо по льду со всей своей артиллерией, от станицы Гниловской западнее Ростова на Койсуг, несмотря на то что за два дня до этого из Ростова ушел в Азовское море ледокол, проломавший открытую полосу в середине реки, которая немедленно опять замерзла. Я упоминаю этот эпизод, чтобы подчеркнуть неправильность заявления Буденного, что «к началу боевых действий поймы рек Дона и Койсуга были затоплены водой и покрыты тонким льдом». Правда, первые два-три дня января были туманные с короткой оттепелью, но 4-го стоял крепкий мороз, и короткая оттепель ничего не изменила. Самый переход через Дон, как на Нахичеванской, так и на Аксайской переправах, вне сферы нашего ружейного огня, не представлял для Буденного никаких трудностей.

По сводкам штаба Донской армии, у генерала Кутепова при отходе за Дон было 3383 штыка и 2928 шашек. Шедшие ему навстречу пополнения позволили, однако, в первые же дни увеличить боевой состав корпуса, который к моменту столкновения с Буденным был доведен приблизительно до 10 000 бойцов. Бригада генерала Барбовича уже развернулась в три полка, а у донцов на этом участке было, вероятно, около 4000 штыков и 8000 шашек.

В 1-ю конную армию Буденного входили 4, 6 и 11-я кавалерийские трехбригадные дивизии – 9500 шашек – и две стрелковые дивизии – 9-я и 12-я, 4500 штыков, 3 броневых поезда, 9 броневых автомобилей, 5 орудий и 400 пулеметов. Кроме того, в наступлении участвовали со стороны красных 40, 33, 15 и 16-я стрелковые дивизии – 11 000 штыков – и 16-я кавалерийская бригада Волосатого – 2000 шашек – 8-й армии, занимавшей фронт от Нахичевани на восток, то есть всего около 11 500 шашек и 15 500 штыков. В Ростове, кроме бронепоездов Буденного, было еще три, включая тяжелый с шестидюймовыми морскими орудиями, ходивший по линии Ростов – Новочеркасск вдоль по фронту. С нашей стороны было два легких бронепоезда на линии Ростов – Екатеринодар, перпендикулярной фронту.

4 января никаких серьезных действий со стороны красных не было, хотя Буденный и пишет в своей книге о яростных, но всегда отбитых атаках на Ольгинскую, во время которых он «неоднократно с Ворошиловым лично водил бойцов» на приступ. Другие советские авторы (Агуреев и Тюленев) говорят то же самое, по-видимому, чтобы подтвердить выполнение приказаний штаба фронта на 4 января и не противоречить Буденному. Красные, вероятно, произвели в этот день разведку на Ольгинскую, которую им необходимо было захватить и держать, чтобы обеспечить свой левый фланг и тыл при переправе главных сил и затем при разворачивании на Батайск.

5 января части 6-й кавалерийской дивизии Буденного и пехота 8-й армии выбили казаков после упорного боя из Ольгинской. Поднявшаяся днем сильная метель не позволила красным развить этот успех или донцам контратаковать. Последние отошли на ночь в район Хомутовской. Конница Добровольческого корпуса (генерала Барбовича и Топоркова) была вечером вызвана по тревоге в Батайск, но выступление из-за метели было отложено до утра.

За ночь метель улеглась, и 6 января с утра стояла тихая, морозная и ясная погода. Главные силы Буденного, 4-я и 11-я кавалерийские дивизии и части 6-й, начали с рассветом переправу по Нахичеванской переправе. Первые сведения об этом поступили в 7 часов утра от конных разведчиков корниловцев, наблюдавших в плавнях. Конница генерала Барбовича подошла к сборному пункту на юго-восточной окраине Батайска у переезда через железнодорожную насыпь около 10 часов утра после перехода по сильно занесенной снежными сугробами дороге. Терцы и кубанцы генерала Топоркова были уже на месте, терцы в резерве, а кубанцы, высланные навстречу красным, отходили сильно растянутой лавой перед подавляющими силами Буденного и были уже совсем близко от окраины Батайска.

Полки генерала Барбовича, и с ними терцы, на широких аллюрах перескочили по переезду через железнодорожную насыпь и, на ходу разворачиваясь, пошли в атаку. Их неожиданное появление из-за насыпи, скрывшей их подход, и стремительность атаки ошеломили красных, видевших Батайск уже почти взятым без серьезного сопротивления.

Атакующим полкам представилась незабываемая картина: совершенно ровная, покрытая девственным белым снегом широкая, искрящаяся на утреннем солнце степь с разбросанными по ней маленькими курганами. Совсем близко отходящая жиденькая лава кубанцев, а у нее на плечах густая лава красных с вкрапленными в ней пулеметными тачанками. Дальше за лавой чернели три квадрата резервных порядков, по-видимому бригад; между ними и на флангах – снимающиеся с передков на открытой позиции орудия и вспышки первых выстрелов, а на курганах группы наблюдателей и начальства – батальная картина наполеоновских времен!

Атака мгновенно опрокинула красную лаву, налетела на ее плечах на не успевшие еще развернуться резервные порядки, разметала их, и вся эта масса перемешавшихся всадников, пулеметных тачанок и орудий неудержимо понеслась, коля и рубя, на восток, к плавням и переправам. Бешеная скачка промчалась версты 3–3¹/₂, пока не выдохлись кони. Части затем начали собираться, приводиться в порядок, и постепенно завязался огневой бой, продвинувшийся еще немного на восток.

Разворачиваясь после переправы на Батайск, Буденный загнул свой левый фланг, выслав заслон в направлении хутор Злодейский – станица Хомутовская. 4-й Донской конный корпус генерала Павлова начал с утра (в 9 часов, по сведениям Донской армии) вытягиваться из Хомутовской на Ольгинскую и разворачиваться с целью сначала атаковать эту станицу и выбить из нее красных. Появление на его фланге заслона Буденного, действовавшего очень напористо, и разгоревшийся под Батайском бой заставили генерала Павлова изменить первоначальное направление и выйти главными силами корпуса западнее Ольгинской, на левый фланг конной армии Буденного, отброшенной от Батайска нашей атакой.

4-й Донской корпус втянулся в бой с заслоном Буденного около 11 часов и полностью развернулся в новом направлении, отбив упорно дравшийся заслон, к 15 часам (по сведениям Донской армии). Тут разыгралась вторая фаза боя 6 января. Донцы атаковали в конном строю с юга, а полки генерала Барбовича и Топоркова одновременно с запада. Красные, приведшие к этому времени свои части в порядок и готовившиеся опять наступать, не выдержали, и вся эта масса перемешавшихся конниц помчалась к плавням. Наши снаряды, особенно тех конных орудий, которые скакали за атакой на левом фланге, разбивали лед в протоках и болотинах плавней, вызывая панику у красных. Их пулеметные тачанки и орудия проваливались и застревали, рвались постромки, и все, уже в панике и без управления, бросая все, бежали к переправам. Преследование прекратилось с темнотой и из-за усталости конского состава.

Полки генерала Барбовича и Топоркова продвинулись за этот день верст на 17–18 на восток от Батайска к Ольгинской, то есть не дошли до последней верст на 10. Донцы подошли к Ольгинской уже в темноте, но взять ее в этот день не смогли, встретив упорное сопротивление. Она осталась в руках красной пехоты (16-й стрелковой дивизии) и небольших разрозненных частей, отошедших на нее, 6-й кавалерийской дивизии Буденного. Пехота 8-й армии и обе стрелковые дивизии Буденного с утра 6-го перешли по всему фронту в наступление, но были сравнительно легко отбиты и нигде успеха не имели, кроме крайнего правого фланга у донцов. В первой фазе конного боя 6 января участвовало с обеих сторон около 9—10 тысяч всадников, а во второй, вероятно, тысяч 20 шашек. Столкновения были чисто конными, без непосредственного участия пехоты.

7 января на фронте Добровольческой армии царило затишье. Конница Буденного, отброшенная с потерями за Дон, зализывала свои раны. Бригада генерала Барбовича оставалась на своих биваках в Койсуге. На восточном участке фронта донцы (3-го и 4-го корпусов) с утра атаковали Ольгинскую и после упорного боя выбили из нее красных, отбросив их везде за реку. Часть конницы генерала Топоркова, терцы, была вызвана на помощь донцам, но с начала перехода возвращена обратно на свои биваки, ввиду успеха под Ольгинской.

8 января красная пехота 8-й армии (33-я и 40-я стрелковые дивизии) и части конной армии до рассвета вновь атаковали Ольгинскую и взяли ее. Ядро конной армии Буденного с утра опять переправилось по переправам с усиленной на этот раз артиллерией и начало разворачиваться на Хомутовскую и на Батайск. Ее стрелковые дивизии энергично наступали из Ростова на Батайск и на Койсуг, и части 12-й дивизии, перейдя речку Койсуг (приток Дона в плавнях), подошли на 2–3 версты к окраине Батайска, но были отброшены нашей пехотой за Дон. Корниловцы из Батайска выдвинулись вдоль плавней против Нахичеванской переправы. Бригада генерала Барбовича, стоявшая на биваке в Койсуге в 6 верстах от Батайска, вышла им на поддержку и сначала в пешем строю удлинила цепи корниловцев, загнув правый фланг на юг. С подходом донской конницы из Хомутовской, хутора Злодейского к полкам Барбовича, ведшим огневой бой, были по сигналу подведены на галопе коноводы, и вся конница (добровольцы, терцы, кубанцы и донцы) опять атаковала в конном строю с юга и с запада Буденного. После нескольких атак и контратак красные не выдержали и в беспорядке помчались обратно к переправам. Небольшая часть успела выскочить к Нахичеванской переправе, остальные помчались по плавням к Аксайской. На этот раз наша конница дошла засветло до Ольгинской и конной атакой взяла станицу окончательно, очистив левый берег Дона от красных. Поздно ночью, вернее пред рассветом 9-го, добровольческая конница на еле шедших от усталости лошадях вернулась на свои биваки в Койсуг.

После этого вторичного поражения конная армия Буденного, понесшая тяжелые потери и морально разбитая, уже не пыталась более форсировать Дон и была отведена для пополнения и приведения в порядок. Командующий Юго-Восточным фронтом Шорин был смещен, и на его место назначен Тухачевский.

По сводкам штаба генерала Деникина, во время боев 6–8 января у красных было взято 22 орудия и 120 пулеметов. Число пленных мне точно неизвестно, но один лишь 4-й Донской корпус взял их около 1700, а бригадой генерала Барбовича было захвачено более 300 строевых лошадей. Ворошилов в разговоре по прямому проводу со Сталиным указал, что потери в командном составе конной армии превысили 401, а в конском составе 4000 лошадей. В поле за околицей Ольгинской долго еще оставались следы этих боев – горы собранных и сложенных замерзших трупов людей и лошадей, которые невозможно было похоронить из-за глубоко промерзшей земли.

А. Рябинский¹⁰
Кавалерийское дело 6 января 1920 года¹¹

Во время 1-й Великой войны, как и во время Гражданской, пехотинцам редко приходилось видеть боевые действия своей кавалерии. Мне пришлось быть свидетелем одного крупного кавалерийского дела, которому, как мне кажется, наша зарубежная военная литература незаслуженно уделила мало внимания.

27 декабря 1919 года, по причине оставления 4-м Донским корпусом генерала Мамантова фронта Нахичевань – Новочеркасск и увода его за Дон, Корниловской ударной дивизии было приказано прекратить уличный бой в Нахичевани и, форсируя Дон, занять и оборонять Батайск.

После ухода Добровольческой армии за Дон на фронте против станиц Аксай – Гниловская обстановка рисовалась следующим образом: станицу Ольгинскую сначала занимали донцы, затем Марковская дивизия. Станица Койсуг, прикрывавшая Батайск со стороны Гниловской, была занята Корниловским Конным дивизионом; в районе станицы Хомутовской расположился 4-й Донской корпус генерала Мамантова. До 6 января большевики несколько раз пытались атаковать Батайск, но каждый раз отбрасывались к Ростову. Наступая по местности ровной и всюду открытой, без хороших артиллерийских позиций, они несли большие потери.

6 января начальник штаба Корниловской дивизии только что хотел подписать очередное срочное донесение в штаб корпуса, что ночь прошла спокойно и со стороны противника ничего не замечается, как от «Штабного эскадрона» 1-го полка получил следующее донесение: «6-го января 7 час. утра. Треугольник камышей против Нахичевани. Сильные, непрерывные колонны кавалерии противника переходят Дон по мосту и по льду. В бинокль вижу большое скопление большевиков по всему берегу против Нахичевани. Продолжаю наблюдение за противником. Огнем из камышей буду его задерживать. Шт. – кап. Натус¹²». В штабе дивизии затрещали аппараты, зазвонили телефоны и вместо утешительного «на фронте без перемен» полетели тревожные донесения. Немедленно штаб корпуса сообщил, что в Батайск выступают: дивизия казаков генерала Топоркова и кавалерийская бригада генерала Барбовича.

По-видимому, чтобы сковать Корниловскую дивизию, одновременно с конницей со стороны ростовского железнодорожного моста через Дон, поддержанные сильным артиллерийским огнем, появились большевистские стрелковые цепи. Развернувшись в эшелоны, массы конницы противника заполнили пространство между Батайском и Ольгинской. Уже было приказано одному из Корниловских полков приготовиться ударить во фланг большевистской конницы, как голова колонны бригады Барбовича, а за ней дивизии Топоркова, прикрываясь высокой железнодорожной насыпью-дамбой, подошла к месту расположения штаба Корниловской дивизии в Батайске. Обменявшись несколькими фразами с начальником Корниловской дивизии, генералы Топорков и Барбович выехали к крайним хатам, откуда перед ними открылась освещенная солнцем, слегка запорошенная снегом, блестящая степь, по которой, куда только можно было метнуть взором, как мурашки, но в порядке двигались эшелоны большевистской конницы.

В ту пору я имел честь исполнять обязанности старшего адъютанта штаба дивизии, и начальник штаба приказал мне наблюдать и присылать донесения о действиях кавалерии. Я верхом подъехал к генералам Топоркову и Барбовичу. Оба они стояли с поднятыми биноклями на пустой телеге.

– Красота! – не отрывая от глаз бинокля, произнес Барбович.

– Как по-вашему, – спросил Топорков, – сколько их?

Барбович провел по сторонам биноклем и ответил:

– Помните, Ваше Превосходительство, как наши земляки говорили – «видимо-невидимо». Я полагаю, что прямо перед нами тысяч 12–14, а то, что в той мгле в направлении Нахичевани, пока еще не видно. – И генералы вполголоса начали совещаться о предстоящих действиях. Совещание их длилось не больше минуты, после чего им подали лошадей, и они крупной рысью поехали к своим частям, которые за железнодорожной дамбой были совершенно невидимы со стороны противника.

У штаба дивизии генерал Барбович, задержавшись на несколько секунд, просил начальника штаба всеми мерами поторопить генерала Мамантова развернуться против фронта большевиков, дабы не дать им возможности переменить направление на Батайск, и сказал, что наша кавалерия атакует большевиков во фланг. Перед штабом дивизии, где только что совещались генералы, выехала конная батарея капитана Мейндорфа и сейчас же прямой наводкой открыла беглый огонь.

Захваченный нашим разъездом красноармеец показал, что наступает вся конная армия Буденного. Маневр ее был ясен: оставив заслон против Хомутовской, выйти на линию железной дороги Ростов – Тихорецкая и, ликвидировав с тыла Корниловскую дивизию, начать бродить по нашим тылам.

Уже передние эшелоны буденновцев, над которыми рвались шрапнели конной батареи, проходили Батайск. Они то останавливались, то, переходя в рысь и галоп, перестраиваясь, шли в принятом направлении на Хомутовскую и, казалось, на Батайск не обращали внимания. Но вот у них со стороны Батайска, из-за насыпи железной дороги, сначала показалась густая вереница лошадиных голов, за ними всадники, и лава за лавой, эшелон за эшелоном, как волны, подымаясь и опускаясь через дамбу, стали быстро выходить кавалеристы Барбовича и казаки Топоркова. Передние их ряды, блеснув на солнце шашками, пошли рысью, за ними все остальные. Буденный никак не рассчитывал на появление нашей кавалерии со стороны Батайска. Далее – величественная картина! До шести тысяч нашей конницы пошли галопом. Большевики начали было менять направление на Батайск, но сразу смешались, и обратный фронт в 5–6 верст, на котором развернулось до 20 тысяч конницы противника, покрывшись мглой, превратился по виду в потревоженный муравейник.

К батарее барона Мейндорфа подскакал офицер Генерального штаба.

– Почему прекратили огонь? – кричал он.

– Потому что не знаем, где свои и где большевики, – был ответ.

– Большевики бегут. Все, что движется на Нахичевань, все не наше. Вот по ним открыла огонь корниловская батарея и бронепоезда! Вот левее тех стогов – все не наши. Беглый огонь! Беглый огонь! – с радостным пафосом прокричал он и, круто повернув коня, поскакал к месту боя.

С большим трудом, и то предположительно, можно было определить атаки нашей кавалерии, не то наши атакуют, не то большевики бегут. Во всяком случае, было заметно, как буденновцы, не понимая наших атак, смешивались и в беспорядке устремлялись на Ольгинскую. Появление к этому времени со стороны Хомутовской конного корпуса генерала Мамантова не давало возможности противнику привести в порядок свои перемешанные части и принять какое-либо решение. На фронте Корниловской дивизии шел оживленный артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь.

До 3 часов дня шло кавалерийское сражение без существенных результатов. Большевики вводили подходившие со стороны Нахичевани все новые и новые части, пытаясь своим продвижением на Хомутовскую охватить нашу кавалерию, но быстро смешивались и отступали. Уже садилось солнце, когда у большевиков по всему полю стали заметны массы конницы, отходившие на Нахичевань. Быстро наступил зимний вечер, стало темно, и бой прекратился. На фронте Корниловской дивизии противник был отбит.

К вечеру подул ветер, небо заволокло тучами и стало вьюжить. В штаб Корниловской дивизии прибыл генерал Барбович. Чины штаба бросились было его поздравлять с блестящим кавалерийским делом, но он предупредил их, высказав мысль, что противник, по причине недостаточных наших сил, к сожалению, не разбит, а только рассеян и что он, приведя себя в порядок, может ночью сделать нам пакость. Генерал был сильно утомлен, но, как всегда, очень спокоен, добродушно шутил и отвечал на пытливые вопросы начальника штаба и начальника дивизии о подробностях сражения.

По многим делам, в которых Корниловская дивизия действовала с кавалерией генерала Барбовича, имя его среди корниловцев было очень популярно. В этот вечер он приехал в штаб дивизии для того, чтобы, дождавшись возвращения посланных трех разъездов, послать соответствующее донесение о том, где и что делает противник, но разъезды не возвращались. Больше всего генерал интересовался, кем занята Ольгинская, и потому осведомлялся о фамилии начальника разъезда, посланного в этом направлении. Получив ответ, он очень удивился.

– Я знаю, – сказал он, – что это отчаянная сорвиголова, но для разведки одной храбрости мало.

Ждать пришлось недолго, и генералу доложили о прибытии разъезда с Ольгинского направления. В комнату вошел корнет высокого роста, сутуловатый. В нем обратило на себя внимание отсутствие военной выправки, которой всегда отличались кавалеристы. Он, правда, видимо, был очень утомлен, но и при этом оригинальная манера держать себя вызывала удивление. Было сразу заметно, что, несмотря на известную его храбрость, Барбовичу он не особенно нравился. Прибывший корнет, войдя в комнату, снял фуражку и, стряхнув с нее снег, каким-то ироническим взором провел по всем бывшим в комнате офицерам: что, дескать, сидите здесь в тепле и безопасности, а тут, смотрите-де, какие дела. Далее между ним и генералом произошел разговор, служивший впоследствии веселой темой в досужих воспоминаниях. Между прочим, как корнет, так и Барбович, оба не выговаривали буквы Р.

– Здравствуйте, докладывайте, докладывайте, – с досадливым смущением обратился к нему генерал.

– Газгешите мне сначала отдышаться, – с обидчивым удивлением произнес корнет.

– Дышите, дышите, только докладывайте, – в сердцах и снисходительно бросил ему Барбович.

– И вот мы поехали. В снежной пугге мы едва пгодвигались. Газгешите закурить? – прервал он свой доклад.

– Курите, курите, дайте ему папиросу, а то у меня крученки, – обратился генерал к присутствующим.

Но корнет сам достал из висевшего через плечо портсигара папиросу и, закурив от поднесенной кем-то спички, продолжал:

– Я доложу Вашему Превосходительству все по погядку…

Но генерал перебил его:

– Давайте, в таком случае, не по порядку. Вы в Ольгинской были? – спросил он его.

– В Ольгинской не был, не был.

– Ну хорошо, что вы видели и слышали в пути?

– Видел одного когниловца, котогый вел ганеную лошадь.

Не говоря больше ни слова, с удивлением смотрел на корнета генерал. Неизвестно, как бы продолжался этот разговор, потому что в это время прибыли остальные два разъезда и обстоятельно доложили о создавшейся обстановке: не атакуя Ольгинскую, противник в полном беспорядке ушел за Дон, большей частью в Нахичевань, а меньшей – по льду в станицу Аксайскую.

– Теперь я вам, родные корниловцы, определенно могу пожелать спокойной ночи, – сказал генерал Барбович, уезжая из штаба Корниловской дивизии.

Легкость победы нашей уступавшей в численности кавалерии над «непобедимым Буденным» рождала радостное настроение, омрачившееся слухами о ранении генерала Топоркова.

Е. Ковалев¹³
Бой с конной армией Буденного у Батайска и Ольгинской (январь 1920 года)¹⁴

В № 71 «Военной Были» полковник Рябинский поместил статью «Кавалерийское дело 6-го января 1920 г.», в которой описывает атаку добровольческой кавалерийской бригады генерала Барбовича и казачьей конницы генерала Топоркова. Действительно, в этот день была лихая и удачная атака этих частей в районе Батайска против наступавшей конницы Буденного, пытавшейся прорваться на стыке Донской армии с Добровольческим корпусом, и к вечеру конница Буденного была отброшена и отошла в исходное положение. Все это так. Но что не так, то это желание объяснить отход красной конницы только как следствие действий конной группы генерала Топоркова и, в частности, бригады генерала Барбовича, в то время как бой 6 (19) января был лишь одной из фаз крупного сражения, длившегося с 4 по 8 (с 17 по 21 нов. стиля) января включительно, которое вели, кроме добровольцев, 4-й Донской конный корпус под командой генерала Павлова (а не Мамонтова, уехавшего в Екатеринодар) и 3-й Донской корпус генерала Гусельщикова. Тот бой не был решающим.

Решение было достигнуто донцами только после упорных боев у ст. Ольгинской 7 (20) и особенно днем 8 (21) января, который, как пишет Буденный в своих воспоминаниях, «был одним из самых тяжелых дней для Конармии», признавая дальше, что «бои 7 и 8 января окончились для Конармии полной неудачей». В этих боях и та и другая сторона понесли тяжелые потери, и поэтому несколько странно заключение автора о «легкости победы нашей».

Хотя автор и был очевидцем боя 6 (19) января, но наблюдал за ним издалека, с окраины Батайска, и даже не мог до дела разобрать, что происходило. Как сам он пишет, «с большим трудом и то предположительно можно было определить атаки нашей кавалерии. «Не то наши атакуют, не то большевики бегут». Из описания полковника Рябинского видно, что даже три разъезда, высланные генералом Барбовичем 6 (19) января для выяснения, кем занята ст. Ольгинская, задачи своей не выполнили, сообщив, что, не атакуя Ольгинскую, противник в полном беспорядке ушел за Дон, т. е. что Ольгинская была в наших руках, успокоив этим генерала Барбовича. В действительности же она прочно удерживалась красными.

Разобраться в крупном кавалерийском сражении, в котором участвовало около 50 полков конницы (у Буденного – 18, 4-й Донской конный корпус – 18, 7-я Донская конная бригада генерала Старикова – 3, Сводный Кубано-Терский корпус генерала Топоркова – 8 и бригада генерала Барбовича – 2), не под силу даже опытному глазу, и только при изучении документов и свидетельств участников с обеих сторон можно установить общую картину боя. Это и является целью настоящей статьи.

Обстановка была следующая. После выхода красных к нижнему течению реки Дон и Азовскому морю белые армии были разрезаны на две части и отошли: западная группа в Крым и на правый берег Днепра, а восточная – главные силы – за реку Дон. Ликвидация главных сил и являлась основной задачей Юго-Восточного фронта, переименованного 6 января 1920 года в Кавказский. В состав этого фронта, кроме основных 9, 10 и 11-й советских армий, были включены 8-я и 1-я конная армии, и на усиление выделено пять резервных дивизий.

1-я конная армия Буденного, с приданными ей двумя стрелковыми дивизиями, располагалась в районе Ростова и Нахичевани, а 8-я советская армия занимала фронт на линии Нахичевань – ст. Аксайская – Новочеркасск. Уступом за 8-й армией, в районе Раздорская – Константиновская, находилась 9-я советская армия. Против них, на левом берегу Дона, от устья до Батайска (включительно), занимал фронт Добровольческий корпус с приданным ему Кубано-Терским сводным корпусом генерала Топоркова, а от Батайска вверх по Дону до ст. Цымлянской Донская армия.

По советским данным, в состав 1-й конной армии входили три кавалерийские дивизии (4, 6 и 11-я) по шесть полков, кроме того, в тот момент ей были приданы две стрелковые дивизии, три бронепоезда и девять бронеавтомобилей. Численность ее была: 9500 сабель и 4500 штыков, при 56 орудиях и 400 пулеметах. Численность 8-й армии (40, 15, 16 и 33-я стрелковые дивизии и 16-я кавалерийская бригада т. Волосатого) достигала 11 000 штыков и 2000 сабель, при 168 легких и тяжелых орудиях. Всего в ударной группе на участке Батайск – Ольгинская – Старочеркасск красные имели 15 500 штыков и 11 500 сабель.

28 декабря (10 января) Реввоенсоветом Конармии была получена директива командующего фронтом Шорина, в которой 1-й конной армии ставилась задача форсировать Дон на участке Батайск – Ольгинская и выйти на линию Ейск – СтароМинская – Кущевка. На основании этой директивы был отдан приказ Конармии о преследовании противника, но выполнение его было приостановлено, как пишет в своих воспоминаниях Буденный, в связи с оттепелью, сильными туманами, ненадежностью льда и отсутствием достаточных для армии переправ через Дон.

Богатый Ростов манил к себе Конармию и был занят Буденным по собственной инициативе, своевольно, так как, согласно директиве командования Южным фронтом, города Новочеркасск, Нахичевань и Ростов должны были занять части 8-й армии, а Буденный должен был находиться в Таганроге. Командующий 8-й армией Сокольников, прибыв в Ростов 30 декабря (12 января), указал на это и сказал, что он удивлен, почему Реввоенсовет Конармии «не соизволил постучать, входя в чужой дом». Командующий фронтом Шорин тоже обвинял Конармию в пьянстве, а после поражения ее под Ольгинской прямо заявил, что Конармия утопила свою боевую славу в ростовских винных подвалах. Задержка наступления Красной армии в нижнем течении Дона позволила Донской армии и Добровольческому корпусу привести себя в порядок после долгого и тяжелого отступления и пополнить части путем сокращения и расформирования обозов и извлечения оттуда лишних людей.

По официальным данным штаба Донской армии, в момент отхода за реку Дон 26–27 декабря 1919 года в четырех Донских корпусах было: 7266 штыков и 11 098 шашек. В Добровольческом корпусе: 3383 штыка и 1348 сабель. В Кубано-Терском Сводном корпусе генерала Топоркова, подчиненном командиру Добровольческого корпуса генерала Кутепову, – 1580 шашек. По тем же данным, Донская армия, без Добровольческого корпуса, на 1 января 1920 года имела уже 36 470 бойцов, а Добровольческий и Кубано-Терский корпуса вместе имели 10 988 бойцов. Всего же в Донской армии, Добровольческом и Кубано-Терском корпусах было 47 458 бойцов, 200 орудий и 860 пулеметов. Из этого числа, на участке фронта в районе Азова – Батайска – Ольгинской, по данным советских исследователей, было сосредоточено: 12 720 шашек, 11 100 штыков, 110 орудий и 454 пулемета. Правее Добровольческого корпуса, от Батайска до Ольгинской и Старочеркасска, фронт занимал 3-й Донской корпус генерала Гусельщикова, а 4-й Донской конный корпус находился в резерве против стыка Добровольческого и 3-го Донского корпусов.

2 (15) января 1920 года Дон замерз, и командующий Кавказским фронтом Шорин приказал начать выполнение ранее отданной им директивы, согласно которой 1-я конная армия должна была форсировать Дон на участке Батайск – Ольгинская и, прорвав оборону противника, выйти на линию Ейск – Старо-Минская – Кущевская. 8-я советская армия имела задачу форсировать Дон на Ольгинском и Старочеркасском направлениях и выйти на линию Кущевская – Мечетинская.

3 (16) января был отдан боевой приказ Конармии о форсировании Дона, и 4 (17) она перешла в наступление на Ольгинскую, но даже в пешем строю, пишет Буденный, не смогла развернуть свои части в боевой порядок, не смогла использовать ни артиллерии, ни пулеметов. «В этот день мы с Ворошиловым лично водили бойцов в атаки, несколько раз врывались на окраину станицы Ольгинской, но всякий раз наши атаки захлебывались в ураганном пулеметно-артиллерийском огне белогвардейцев… Не имея успеха, Конармия к ночи отошла в исходное положение». Книга Буденного издана в 1958 году и явно «отшлифована». Более ранние советские источники, а также и донские, не отмечают этих боев. Или их не было, или они носили характер усиленной разведки и упоминаются, чтобы подтвердить точное исполнение приказа о переходе в наступление 4 (17) января. Таковое действительно началось, но только в ночь с 4 (17) на 5 (18) января.

В наступление перешли 9-я дивизия из ст. Гниловской и 12-я стрелковая дивизия из Ростова – обе на Батайск. 4-я и 6-я кавалерийские дивизии из Ростова и Нахичевани на Ольгинскую, а 11-я кавалерийская дивизия из ст. Аксайской тоже на Ольгинскую. 16-я и 33-я стрелковые дивизии должны были наступать на фронт Ольгинская – Старочеркасская. Фактически эти дивизии из-за «запоздавшей» перегруппировки в наступление не перешли, и только правофланговая 16-я дивизия оказала содействие Конармии. 9-я и 12-я стрелковые дивизии тоже действовали очень вяло в направлении на Батайск и поставленной им задачи не выполнили. 1-я конная армия Буденного 5 (18) января в 10 часов утра закончила переход реки Дон по льду и продолжала наступление дальше.

Массовый переход противника в наступление явился неожиданностью как для командиров корпусов, так и для штаба Донской армии, и обстановка в то время представлялась следующим образом (журнал военных действий Донской армии): «…О противнике поступили разноречивые сведения, но в общем силы противника можно определить не менее дивизии конницы и дивизии пехоты… По выяснении обстановки до полудня, командарм решил разбить переправившиеся через Дон части противника и не допустить дальнейшей переправы, для чего приказано: 1) 3-му корпусу, подчинив себе 10-ю конную бригаду, не допустить переправы противника через Дон у Старочеркасской и наступлением от Ольгинской разбить красных, переправившихся по этой переправе. 2) Комкору Добровольческого, используя конницу ген. Барбовича и ген. Топоркова, переходом в наступление разбить Нахичеванскую группу противника. 3) Комкору 4-го конного перейти в наступление и разбить конницу противника, направляющуюся в разрез между 3-м и Добровольческим корпусами. 4) Комкорам приказано проявить самые энергичные действия, дабы раз навсегда положить предел попыткам противника к дальнейшему наступлению».

3-й Донской и Добровольческий корпуса оказали очень серьезное сопротивление, и, хотя конница Буденного заняла было хутор Старомахинский и ст. Ольгинскую, но далее продвинуться не смогла. Штаб 3-го Донского корпуса, сообщив о переходе через Дон у Аксайской переправы сильных пехотных и конных частей противника, вечером 5 (18) января донес, что «в результате упорного и длительного боя, в течение которого противник вводил новые части, ст. Ольгинская была нами оставлена. Части корпуса главными силами сосредоточились в ст. Хомутовской, оставив сторожевое охранение на линии высот между Ольгинской, Хомутовской и Злодейским»… Штаб Добровольческого корпуса доносил, что противник, заняв ст. Ольгинскую, наступал оттуда конницей силою до 4000 сабель при четырех орудиях на Батайск, двигаясь частью сил и на хутор Злодейский, но это наступление было отбито…

Получив после полудня новые сведения о занятии красными хутора Старомахинского и ст. Ольгинской и движении крупных сил конницы противника на хутор Злодейский в разрез между 3-м Донским и Добровольческим корпусами (4-й Донской конный корпус, находившийся в резерве против стыка этих корпусов, еще не втянулся в бой), командующий Донской армией отдал новую директиву: «Противник после боя к вечеру 5 (18) января занял конными частями Старомахинский, Ольгинскую и х. Злодейский и лезет в мешок. Более благоприятной обстановки для нас ожидать нельзя. На 6 (19) января приказываю разбить переправившегося через Дон противника, для чего приказываю: 1) Ген. Гусельщикову – 3-й Донской корпус – передав в подчинение Комкору 4-го конного 10-ю кон. бригаду и подчинив себе 1-ю Пластунскую дивизию ген. Карповича, атаковать противника в направлении на Ольгинскую, прочно обеспечив себя со стороны Старочеркасской станицы. 2) Ген. Павлову – 4-й Донской Конный корпус, – подчинив себе 10-ю кон. бригаду, атаковать в направлении на х. Злодейский. 3) Ген. Кутепову – Добровольческий корпус, – сосредоточив всю конницу в районе Батайска (добровольч. кон. бригада ген. Барбовича и Кубано-Терский Сводный корпус ген. Топоркова), атаковать во фланг и тыл Злодейскую группу противника. 4) Начало атаки всех корпусов – с рассветом. 5) О получении донести. № 064-К. 5 января, 19 часов 15 мин., 1920 г. Станица Сосыка. Ген. Сидорин».

Захватив ст. Ольгинскую, Конармия Буденного, поддержанная на правом фланге 12-й стрелковой дивизией, наступавшей с севера на Батайск, а на левом 16-й и 33-й стрелковыми дивизиями, наступавшими на Ольгинскую и Старочеркасскую, с утра 6 (19) января вновь перешла в наступление с целью развить свой успех. Для противодействия ей и ликвидации прорыва генерал Сидорин сосредоточил на небольшом участке фронта Батайск – Ольгинская— Старомахинский более 12 тысяч конницы, а кроме того, на этом участке действовала и пехота 3-го Донского корпуса. Казачьи части с трех сторон охватывали прорывавшуюся группу войск противника и, после ожесточенного боя, разгромили ее, принудив к беспорядочному отступлению.

По советским источникам, 1-й конной армией было произведено в течение дня до девяти конных атак, но все они были отбиты противником, и к вечеру шло беспорядочное отступление красной конницы. Начальникам конных частей с большим трудом удалось установить порядок и, прикрывая свой отход рядом контратак, к вечеру с большинством частей вернуться в Ростов. Некоторое количество частей отошло к ст. Ольгинской, где некоторые из них задержались, а остальные с наступлением темноты присоединились к армии, пробравшись в Ростов и Нахичевань.

По данным штаба Донской армии, этот бой протекал следующим образом: «6 (19) января 1920 г. части ударной группы (4-й Дон. кон. корпус) в 9 часов выступили в направлении на Ольгинскую для атаки переправившегося противника. В 11 часов части начали развертывание в боевой порядок на линии Сухой Балки – Батайск. В 13 часов в районе х. Злодейского части корпуса завязали бой с конницей противника. Бой отличался особенным ожесточением и до 15 часов не давал перевеса ни той ни другой стороне. В 15 часов противник, разделив свои силы, одну дивизию направил против Батайска. Воспользовавшись этим, командир 4-го корпуса ген. Павлов ввел в бой свой резерв в тыл Батайской группе красных. Противник не выдержал и начал постепенно отходить, преследуемый нашими частями. Отступление противника скоро перешло в беспорядочное бегство, причем красные бросали орудия, пулеметы и ящики со снарядами. Некоторые части противника бросились по болотам к Дону. Лед на болотах проваливался, и орудия красных завязли. К ст. Ольгинской части корпуса подошли в полной темноте и были встречены сильным артиллерийским и пулеметным огнем пехоты, занявшей окопы на окраине станицы. Оставив одну бригаду против Ольгинской, корпус отошел в район Злодейской, имея в виду на следующий день утром продолжать успешно начатую операцию. За день боя наши части взяли 9 орудий, 50 пулеметов, много снарядов, винтовок и обозы. Корпус понес большие потери».

Когда разбитая казаками Конармия Буденного вечером 6 (19) января поспешно в беспорядке отступила на правый берег Дона, в ст. Ольгинской задержались части 16-й стрелковой и 11-й кавалерийской дивизий, а в ст. Старочеркасской – 33-я советская стрелковая дивизия. Часть последней, по свидетельству бывшего комиссара 11-й кавалерийской дивизии Озолина, тоже защищала ст. Ольгинскую. Эти дивизии были отлично вооружены как многочисленными пулеметами, так и артиллерией, почему части 4-го Донского конного корпуса, подойдя к ст. Ольгинской в темноте, не смогли выбить прочно засевшего там противника.

Что касается боевых операций у Батайска 6 января, то официальные данные штаба Донской армии таковы. К 13 часам конная группа генерала Топоркова – Кубанская и Терская дивизии – сосредоточилась в районе Батайска. К этому же времени обозначилось наступление неприятельской конницы от Ольгинской на Батайск, главным образом в обход Батайска с юга (донесение командира 4-го Донского корпуса говорит о том, что Буденный направил одну из своих дивизий на Батайск, ослабив этим силы, действовавшие против 4-го Донского корпуса). Войдя в связь с донцами, генерал Топорков атаковал красных одной конной (Кубанской) дивизией и стал теснить их к Дону. Около 16 часов противник, получив подкрепления, в свою очередь стал теснить кубанцев. Генерал Топорков выдвинул на поддержку конницу генерала Барбовича, которая, развернувшись в блестящем порядке за левым флангом группы генерала Топоркова, бросилась в атаку. Вся конная группа – Кубанская и Терская конные дивизии и бригада генерала Барбовича – во главе с генералом Топорковым обрушилась на конницу противника, смяла ее и повела энергичное преследование. В это время противник был атакован частями 4-го Донского конного корпуса и, сбитый на обоих участках, начал поспешное отступление, преследуемый нами до темноты. Успеху боя значительно способствовало личное хладнокровие и мужество генерала Топоркова, который в конце боя был серьезно ранен в ногу (в командование группой вместо него вступил генерал Агоев). Таким образом, бой 6 (19) января закончился поражением Конармии Буденного, отошедшей за Дон, но ст. Ольгинская прочно удерживалась пехотой и частями 11-й кавалерийской дивизии красных.

В 5 часов утра 7 (20) января командующий Донской армией генерал Сидорин отдал новую директиву об атаке в направлении на Старочеркасскую, Ольгинскую и от Батайска на север, требуя от войск напряжения всех сил, дабы использовать блестящий успех 6 января и отбросить противника за Дон. По данным штаба Донской армии, бой 7 (20) января за обладание ст. Ольгинской отличался большим упорством и ожесточением с обеих сторон. 4-й Донской конный корпус завязал бой около 10 часов и, после внушительной артиллерийской подготовки, атаковал ст. Ольгинскую с юга, с запада и на дамбу к северу от станицы. Красные оказали упорнейшее сопротивление, расстреливая атакующие казачьи части пулеметным и артиллерийским огнем. 3-й Донской корпус не мог с утра оказать содействие нашей коннице, так как части его вели упорные бои с красными, засевшими в ст. Маныческой, хуторе Алитубском, ст. Старочеркасской и хуторе Старомахинском. Тогда командующий Донской армией, видя, что бой затягивается, приказал комкору 3 решительно атаковать Ольгинскую с востока для содействия 4-му корпусу, который не видит направо и налево от себя наступающих соседей, и бить всем корпусом, а не отдельными дивизиями.

Атакованный и с юго-востока частями 3-го корпуса, отрезанный от Нахичеванской переправы, противник к 15 часам был выбит из Ольгинской и стал пробиваться за Дон, причем 2-я бригада 16-й советской стрелковой дивизии была уничтожена, а 3-я бригада пробилась к Нахичевани, понеся значительные потери убитыми и ранеными. В бою было захвачено одно орудие, пять пулеметов и много пленных. Для содействия донцам из района Батайска в 13 часов была двинута Терская дивизия одной бригадой на Ольгинскую, а другой на Нахичеванскую переправу, но, узнав, что ст. Ольгинская уже занята донцами, терцы возвратились в Батайск. Таким образом, бой 7 января закончился новым поражением Конармии Буденного и 16-й советской стрелковой дивизии у ст. Ольгинской, которая была занята донцами.

Потерпев неудачу, Буденный доложил по прямому проводу командующему фронтом Шорину о невозможности добиться успеха на Батайском направлении и предложил новый план атаки из района ст. Константиновской в юго-западном направлении, ручаясь за успех. Добился ли бы он его, это еще, как говорится, «бабушка ворожила», ибо предпринятое Конармией, поддержанной на левом фланге конным корпусом Думенко, новое наступление из района ст. Богаевской 15 (28) января закончилось столь же плачевно, как и у ст. Ольгинской.

В боях с 15 по 20 января 4-й Донской конный корпус, с приданной ему 4-й Донской конной дивизией 2-го Донского корпуса, разбил последовательно у хуторов Веселого и Мало-Западенского сначала конный корпус Думенко, а затем Конармию Буденного, отбросив конницу красных за реку Дон, причем противник потерял почти всю свою артиллерию и много пулеметов, а 11-я кавалерийская дивизия красных временно утратила свою боеспособность.

Командующий фронтом Шорин не согласился с планом, предложенным Буденным, приказав снова перейти в наступление и во что бы то ни стало овладеть Батайском. 8 (21) января Конармия, совместно с соседними дивизиями 8-й армии, вновь перешла в наступление на фронте Батайск – Ольгинская – Старочеркасская – Маныческая. На правом фланге, юго-западнее Ростова, была брошена в бой 9-я советская стрелковая дивизия. В центре перешла в наступление на Батайск 12-я стрелковая дивизия, 3-я бригада которой переправилась через реку Койсуг и залегла в 2 верстах от Батайска, но контратакой добровольцев была отброшена и отошла.

По данным штаба Донской армии, наступление красных 8 (21) января окончилось поражением их на всем фронте. В этот день части 3-го Донского корпуса выбили противника из ст. Маныческой и ст. Старочеркасской, причем при отходе на Аксайскую красные оставили восемь орудий, завязших в болоте. После продолжительного боя с конницей противника силою не менее двух дивизий, наступавшей от Нахичеванской переправы на ст. Ольгинскую, 4-й Донской конный корпус обрушился главной массой против левого фланга противника, опрокинул его и отбросил к Нахичеванской и Ростовской переправам. Преследование было задержано сильнейшим артиллерийским огнем красных с правого берега Дона.

Сдержав наступление частей 33-й и 40-й стрелковых дивизий красных к северо-востоку от Батайска, корниловцы и конница генерала Агоева (Кубано-Терский корпус) перешли в решительное наступление, смяли противника и погнали его к Нахичеванской переправе. Преследованию непосредственно до переправ помешал огонь многочисленной артиллерии с правого берега Дона, от которого корниловцы понесли большие потери (оперативные сводки). Это новое поражение ударной группы красных еще более обострило отношения между Реввоенсоветом Конармии и командующим фронтом Шориным и принудило его окончательно отказаться от дальнейших попыток прорвать фронт на участке Батайск – Ольгинская.

В боях 6, 7 и 8 января 4-м Донским корпусом взято 10 орудий, 66 пулеметов и 1700 пленных, а по данным штаба генерала Деникина, за время этих боев взято всего 22 орудия и 120 пулеметов. По окончании этих боев 4-й Донской корпус был отведен в резерв, а участок фронта от ст. Маныческой до Нахичеванской переправы (исключительно) занял 3-й Донской корпус генерала Гусельщикова.

Бои под Ольгинской и Батайском, как отмечают и белые и красные источники, были ожесточенными и кровопролитными, и обе стороны несли большие потери. Трудно теперь вспомнить и восстановить все, но можно отметить, что в этих боях ранен командир Кубано-Терского корпуса генерал Топорков, убит и. д. инспектора артиллерии 4-го Донского конного корпуса полковник Леонов Б.А.¹⁵, тяжело ранен и скончался от ран командир Донского артиллерийского дивизиона полковник Бабкин Ф.И.¹⁶

И всем участникам вооруженной борьбы с большевиками следует помнить, что этот чрезвычайно важный четырехдневный бой, в случае его проигрыша, означал бы конец вооруженной борьбы на Юге: не было бы ни Новороссийска, ни Крыма, ни заграницы, – все погибло бы на месте, если бы, ценою очень больших потерь, не спасли бы положение донские казаки.

Е. Ковалев
Второй бой с конницей Буденного и Думенко на Маныче¹⁷

После неудачной попытки конармии Буденного форсировать реку Дон у Батайска и Ольгинской с 6 на 8 января 1920 года красное командование выработало новый план боевых операций. К этому времени 9-я и 10-я советские армии, отбросив 2-й и 1-й Донские корпуса, вышли на реку Маныч. 9-я армия заняла фронт в нижнем его течении, а 10-я по правому берегу, от хутора Балабина через Великокняжескую до Соляных озер.

Главнокомандующий советскими вооруженными силами Каменев 12 января предложил следующий план: 8-я советская армия, с передаваемыми ей из конармии 9-й и 12-й стрелковыми дивизиями, должна была сковать противника на своем фронте. Конармия должна была перейти в район Раздорская – Константиновская, усилить свой состав присоединением конного корпуса Думенко и 21-й стрелковой дивизией из 9-й армии, прорвать фронт на нижнем Маныче и ударом на ст. Мечетинскую охватить с фланга и тыла войска противника, занимавшего фронт по Дону от устья Маныча до Азова. Командующий фронтом Шорин несколько изменил этот план, приказав корпусу Думенко самостоятельно прорвать фронт на Маныче в районе хуторов Ефремов – Веселый и действовать в направлении на Мечетинскую, а конармии Буденного прорвать фронт на реке Маныче в районе хутора Мало-Западненского и наступать на фронт Кагальницкая – Хомутовская. Короче говоря, красные предполагали прорвать фронт Донской армии на протяжении 25 верст и вышли на линию железной дороги Батайск— Торговая.

Наступление этих двух групп началось, однако, не одновременно. Либо действия их не были согласованы вообще, либо это явилось следствием неприязненных отношений и соперничества между Буденным и Думенко. Организатором красной конницы и первым ее командиром был Думенко, быстро стяжавший себе известность на Царицынском фронте, командуя дивизией. После того как он был ранен, его заменил Буденный, ставший затем командиром кавалерийского корпуса и, наконец, командующим конной армией.

Осенью 1919 года, когда корпус Буденного был переброшен на борьбу с Мамантовым, оправившийся от ран Думенко сформировал в районе Царицына кавалерийскую дивизию, ядром которой послужила бригада Жлобы. В конце октября дивизия Думенко была передана в 9-ю армию и направлена в ст. Урюпинскую для борьбы с конницей 2-го Донского отдельного корпуса¹⁸ генерала Коновалова¹⁹, растрепавшей к тому времени войска 9-й армии во время месячного рейда по ее тылам. После подчинения Думенко конной группе 9-й армии тов. Блинова он оказался командиром Сводного Конного корпуса.

К описываемому моменту в настроении Думенко по отношению к коммунистам произошел какой-то сдвиг. Он якобы стал расстреливать втихомолку и топить в Маныче наиболее активных из них, и это кончилось для него плохо. Вскоре он был арестован и заключен в ростовскую тюрьму. После Новороссийска, когда Конармия проходила через Ростов, направляясь на Польский фронт, попавшие в Конармию белые казаки, проходя мимо тюрьмы, слышали, как он кричал в окно: «Казаки, спасите!» Позже он был расстрелян. Его преемником был Жлоба, печально закончивший свою карьеру в Крыму, где его корпус был окружен и уничтожен войсками генерала Врангеля.

По боевым качествам части Буденного и Думенко были равноценны, и Думенко не хотел быть под командой своего бывшего подчиненного, почему приказания Буденного он или исполнял плохо, или совсем не исполнял. Потому ли, что Думенко хотел показать, что он может действовать успешно и без конной армии, как уверяет Буденный, или потому, что Буденный умышленно задержал переход Конармии в наступление, в действиях красных получился разнобой, позволивший казачьей коннице разбить противника по частям.

13 января утром Думенко перешел в наступление из района хутора Спорного и, переправившись по льду через Маныч, выбил из хутора Веселого 3-ю пешую бригаду Сводной дивизии. Развивая наступление, конница противника окружила и разбила 2-ю и 3-ю бригады Сводной дивизии севернее хутора Процыкова. Перешедшие в наступление 1-я Донская пластунская и Ополченская бригады заняли было восточную окраину хутора Веселого, но были контратакованы конницей и отошли, отбив четыре орудия, потерянные 3-й бригадой. Противник продолжал наносить удары, и к вечеру бой шел в 8 верстах севернее станицы Мечетинской. Ликвидация прорыва была поручена 4-му Донскому конному корпусу (9-я и 10-я Донские конные дивизии), находившемуся в резерве в ст. Кагальницкой, с передачей в подчинение командира корпуса 4-й Донской конной дивизии²⁰ (генерал Позднышев²¹) из 2-го Донского отдельного корпуса.

Утром 14 января 4-й корпус выступил из ст. Кагальницкой и к вечеру развернулся, заняв исходное положение для атаки на следующий день конницы Думенко, занявшей к тому времени хутора В. Хомутец, Таловской, Поздеев и Мало-Западенский. Конармия Буденного располагалась в то время в районе ст. Багаевская – п. Елкин – хутор Хохлатовский, ведя рекогносцировку переходов через Маныч, то есть фактически бездействовала два дня, и перешла в наступление только в ночь на 15 января. Это позволило командиру 4-го корпуса генералу Павлову, имевшему в своем распоряжении силы, значительно превосходившие корпус Думенко, уверенно приступить к ликвидации последнего.

По данным штаба Донской армии, около 9 часов утра 15 января авангард 4-го конного корпуса завязал бой с противником у хуторов В. Хомутец, Процыков и Поздеев. С нашей стороны с начала боя введена была почти вся артиллерия, и красные начали отступать, преследуемые нашими частями. Планомерный отход красных до хутора Талового дальше превратился в поспешное отступление, а от хутора Процыкова в беспорядочное бегство. У хутора Веселого красные пытались оказать упорное сопротивление и к югу от него выставили большое количество артиллерии, открывшей сильный огонь по наступающим частям корпуса. Стремительной атакой наших конных полков красные снова были опрокинуты и в беспорядке бросились через Маныч. Несмотря на большие морозы, лед проваливался, и большое количество орудий с упряжками, пулеметы и всадники стали тонуть.

К северу от хутора Веселого конница красных неслась в полной панике. Дорога от хутора Веселого до хутора Солоного была усеяна орудиями, зарядными ящиками, повозками, брошенными ящиками со снарядами и трупами. К 16 часам наши части вышли к хуторам Солоным, где завязался бой. Нами было взято свыше двадцати орудий, много пулеметов, зарядных ящиков и обозы. Потери корпуса были незначительны. Со стороны противника в бой было введено девять конных полков корпуса Думенко, а на правом берегу Маныча дивизия пехоты.

Пока 4-й Донской конный корпус вел бой с Думенко, Буденный, переправившись через Маныч, атаковал 7-ю Донскую пешую дивизию, и после трехчасового боя его 6-я и 11-я кавалерийские дивизии заняли хутор Мало-Западенский и продолжали развивать успех в направлении на хутор Поздеев. 4-я кавалерийская дивизия красных нанесла удар в районе хутора Княжеско-Леоновского, где захватила 1500 пленных и, развивая успех, повела наступление в тыл частям, занимавшим станицу Маныческую. Части 7-й Донской пешей дивизии отошли в район хуторов Усманов – Пустошкин, и в ст. Маныческую вошли части 21-й советской стрелковой дивизии, наступавшие с фронта.

Так как 4-й Донской конный корпус был скован боем с Думенко, командующий Донской армией передал в резерв 4-го корпуса Кубанскую и Терскую дивизии генерала Агоева, направив их в ст. Кагальницкую, и приказал командиру 4-го корпуса на следующий день разбить Буденного. В 8 часов утра 16 января 9-я Донская конная дивизия²² завязала бой с противником в районе к севернее от хутора Поздеева, но была отброшена и отошла к хутору Веселому и далее на 4 версты к югу от этого хутора. В хуторе Веселый вступили части 6-й кавалерийской дивизии красных. Следовавшие за ней в том же направлении от хутора Мало-Западенского 11-я и 4-я кавалерийские дивизии в 9 часов утра были атакованы со стороны хутора Поздеева сильной числом и духом 10-й Донской конной дивизией²³. Наша атака была настолько стремительна, что масса конницы, до 6000 коней, была смята и в беспорядке бросилась за Маныч через переправу у хутора Платова (у восточной окраины лимана Пресного). Были захвачены многочисленные трофеи, 20 орудий, много пулеметов и пленных, принадлежавших к составу 4, 6 и 11-й кавалерийских дивизий Буденного. Преследование продолжалось до переправы у хутора Платова и частью сил до хутора Федулова, на правом берегу Маныча. Здесь преследование было остановлено ввиду наступавшей темноты и появления с востока трех больших колонн противника. Это были части 6-й кавалерийской дивизии красных, выбитые из хутора Веселого 4-й Донской конной дивизией и отходившие на правый берег Маныча к хуторам Маныч-Балабинскому и Федулову. Части 10-й Донской конной дивизии были отведены в район хутора Поздеева. В этот же день 14-я Донская конная²⁴ (генерал Голубинцев²⁵) и 4-я пластунская бригады²⁶ 1-го Донского корпуса²⁷ разбили части 9-й советской армии, перешедшие Маныч у Яновской переправы, захватив 13 орудий, 40 пулеметов, 1500 пленных и обозы.

Как и во время боев у Ольгинской, Буденный донес, что конная армия не может выполнить поставленной ей задачи, хотя ранее и ручался за успех, и так же, как и раньше, командующий фронтом Шорин приказал ему снова перейти в наступление, подчинив ему конницу Думенко и 21-ю стрелковую дивизию. 19 января Буденный, снова переправившись через Маныч, перешел в наступление, но наткнулся на 4-й Донской конный корпус, который в этот день тоже перешел в наступление. Частям Конармии пришлось принять встречный бой, причем, как скромно пишут большевики, «вынеся на своих плечах неравный бой, они не достигли успеха, так как белые, действуя огромными массами конницы на фланги и разрезая фронт, принудили их отойти за Маныч». На другой день последние конные части красных, задержавшиеся на левом берегу, были отброшены на правый берег Маныча и красные прекратили операцию.

Так как в то время Белые армии вели лишь активную оборону, наши части не преследовали красную конницу, что позволило ей привести себя в порядок и пополниться. В конце января Конармия Буденного была переброшена на Великокняжеское направление. Следствием этого явился поход донской конницы в жестокую стужу по безлюдной, занесенной снегом степи на Торговую. Этот поход, являющийся наиболее трагическим эпизодом из всей истории Белой борьбы на Юге России, не укладывается в рамки настоящей статьи и требует особого очерка.

А. Корсон²⁸
Запорожцы под Батайском²⁹

Начну свой рассказ с того, что за день до Рождества наш корпус (генерала Топоркова), потеряв связь на правом фланге с донцами, отступавшими быстро на Новочеркасск, попал под удар буденновцев, преследовавших донцов «на хвосте». Генерал Топорков приказал нашему полку прикрывать отход корпуса, а сам быстро повел его на соединение с донцами, пытаясь образовать сплошной фронт с ними.

Ну, мы и остались прикрывать, тем более что наша третья сотня была в разведке, где-то впереди. Жаль было сотню, и мы отходили медленно, в надежде, что сотня догонит нас. Одна полусотня и присоединилась к нам, а другая, с дальней разведки, пришла в Батайск только через пять дней, обойдя занятый красными Ростов по льду, ниже города. Полк же, прикрывая отход корпуса всю дорогу до Нахичевани, отбивал атаки мелких частей Буденного и понес большие потери.

В одну из таких контратак я пошел со второй сотней на сотню буденновцев, выскочивших из-за холма во фланг полку, с двумя пулеметами. Пулеметы успели развернуться и встретили нас сосредоточенным огнем. Полегло больше половины казаков, был убит командир сотни, подо мной убили коня. Полк прошел благополучно, а мы остались на поле боя. Падая, мой конь зажал мою левую ногу, и, выбираясь, я измазался в его крови с головы до ног.

Выбравшись из-под коня, я, освободив свой кольт, пошел вслед ушедшему далеко полку. Положение получилось аховое: сдаваться приближающимся красным или кончать жизнь… Спасли меня два обстоятельства: буденновцы, задержавшиеся, грабя и добивая раненых второй сотни, позволив мне отойти на порядочное расстояние, и молоденький казачок, появившийся откуда-то с заводной лошадью. Лошадка – маленькая, седло – один ленчик, увешена лошадка дисками к пулеметам «льюис», но конь стоял на четырех ногах и двигался. Сбросив диски, я взгромоздился на конька и пошлепал к полку. А полка-то уже и не видно… У моего конька, кроме собачьего аллюра, ничего не было, но все-таки я двигался, и вроде как воин.

Увязались за мной два буденновца, орущие: «Отдай красный башлык!» Я шлепал дальше и оглядывался, как скоро они меня нагонят? Потом увидел – они остановились, испугавшись несущейся на них небольшой группы всадников. Буденновцы повернули к своим, а на меня налетела полусотня нашей третьей сотни с командиром, фамилии которого не помню. Полусотня умчалась, а командир сотни остался со мной. Конь под ним – чудный, и порешили мы так: будем уходить, как можем, а в случае неустойки он возьмет меня «на второй этаж» и – ходу! Однако до этого не дошло, и под Нахичеванью мы присоединились к полку. Мне дали прекрасного коня, принадлежавшего убитому командиру второй сотни. После этой передряги состояние мое было неважным. Но подо мною был чудный конь, кругом – свои люди, и «жизнь стала лучшей, жить стало веселей»…

Вечером корпус генерала Топоркова (вернее, его остатки) втянулся в Ростов, направляясь к мосту через Дон. Идем по Садовой. Широкая улица сверкает огнями. Масса гуляющей публики. Рестораны, кафе полны… Я еду рядом с войсковым старшиной Пономаревым, он временно командовал полком. Я еду около самого тротуара. Впереди, с дамами под ручку, идут два офицера, оба в шинелях мирного времени, при шпорах и весело болтают с дамами; слышен беззаботный смех…

Один из офицеров повернулся и подошел ко мне. Спрашивает:

– А скажите, пожалуйста, куда казаки передвигаются?

– За Дон. Новочеркасск уже занят красными, очередь за Ростовом. Армия уходит за Дон.

Надо было видеть его лицо! Повернулся, бегом нагнал своих, и, после короткого разговора, обе пары помчались куда-то. Идем дальше. Увидел на фонарных столбах висящие фигуры – одну, другую, третью… Остановил прохожего и спросил, что это? Оказалось, что за два дня перед этим большевики пытались поднять восстание. Ну, комендант и поразвесил участников по фонарным столбам, как рождественские игрушки. Был сочельник. Подошли к спуску на мост, а спуск крутой и обмерз, как хороший каток. Пришлось спешиться, взять коней под узду и, сдерживая, спускаться к мосту по тротуару. Нужно было видеть, что получилось с конной артиллерией! И вообще с упряжками! Пушки впереди, кони позади, и все это скользит вниз к мосту!..

Спустившись к мосту, увидели Сережу Топоркова. Стоял он пеший посередине со своей палкой – альпийской киркой – и регулировал этот оползень. Увидев нас, подозвал меня, засыпал вопросами – где полк, что произошло, почему я весь в крови? Выслушал мой доклад и приказал остаться с ним для помощи:

– Вынимай пистолет и направляй – конных и пеших на правую сторону, артиллерию посередине, а повозки с беженцами и обозы на левую сторону, а кто не подчинится – стреляй!

Ну и простояли мы на мосту до утра, но движение кое-как наладили. С рассветом и сами перешли Дон. Но тут-то и попали в самый ужас… Пройдя через мост под нашим наблюдением: «Куда прешь?» и «Потише!» – народ рванул к Батайску – кто скорее! Дамба по болоту – узкая, высокая, скользкая, грязная, ну – все и пошло к черту! – сплошная каша. Крики, вопли, стоны, плач… Повозки полетели с дамбы под откос, разбрасывая седоков – мужчин, женщин, детей! Сплошной ужас…

Наконец мы добрались до Батайска. На площади около церковной ограды встретили наших казаков; говорят – штаб полка здесь. Но я был уже не в силах двигаться, привязал коня к ограде, хлопцы принесли охапку сена, и, улегшись у ног коня, я уснул, сказав себе: «Встану только, когда сам Буденный меня разбудит!»

Собрав все, что можно было собрать из остатков полка, всего человек триста из тех семисот, что были перед Новочеркасском, при семи офицерах, включая командира полка и меня – адъютанта, мы расположились в Батайске зализывать раны.

Кутепов со своей «цветной» пехотой имел позицию вдоль высокой железнодорожной насыпи Батайск – Ростов; в его резерве была отличная кавалерия генерала Борбовича. Генерал Топорков с нашей 1-й конной (Кубанской) дивизией и Терской бригадой стал между Батайском и станцией Ольгинская, занятой донцами. Надо сказать, что прочной связи у нас с донцами не было. Они видели нас, мы видели их – это все. Несколько раз наша дивизия выходила по тревоге за Батайск и возвращалась обратно.

Но вот 6 января при трескучем морозе наша дивизия часов в десять – одиннадцать утра по тревоге вышла на рысях из Батайска и, построившись по полкам, в сомкнутых колоннах пошла навстречу буденновцам. Вел дивизию сам генерал Топорков. Перед нами развернулась такая картина: ясный солнечный день, видимость прекрасная. На нас наметом идет бригада буденновцев. На нашем правом фланге, за первой бригадой (екатеринодарцы и линейцы), – пустое место, прорыв. Вдали, из станицы Ольгинской, донцы уходят по отлогому скату на высоты за станицей под сильным давлением красных…

Генерал Топорков бросил нашу бригаду (запорожцев и уманцев) против обнаглевшей бригады буденновцев, окрыленных предыдущими победами. Мы пошли в атаку. Пошли на нас и они. Но, по мере сближения, пыл у нас и у них стал остывать, и, сойдясь близко, – стали. Со стороны буденновцев выскочил какой-то удалец против войскового старшины Пономарева и командира четвертой сотни, есаула Завгороднего³⁰, и начал осыпать их «комплиментами», настолько крепкими и едкими, что никакая бумага, даже гербовая, их не выдержала бы. Наступил тот психологический момент, когда сошедшиеся лицом к лицу противники гадают – а кто первый не выдержит и сорвется удирать? Так-то вот, стоим мы друг против друга и переругиваемся…

Далеко на правом фланге донцы, выбитые из Ольгинской, отступают. На правом фланге нашей бригады екатеринодарцы и линейцы стоят на месте и мнутся в нерешительности. Генерала Топоркова ранили в ногу, и он выбыл из строя. Картина скверная, похоже, что нам придется удирать! Но вот тут-то и произошел случай, решивший бой в нашу пользу.

Командир или комиссар буденновской бригады, которая стояла против нас, подскочил уж больно близко к Пономареву и Завгороднему и, видимо, чересчур уж обидно их обругал, и Пономарев с наганом, а Завгородний с шашкой, оба с воплем, бросились на него. Не ожидая такого оборота, комиссар пируэтом повернул своего скакуна к своим. Этот пируэт и решил исход боя: наша бригада с гиками и криками «Ура!» бросилась в атаку. Буденновцы закрутились, сбивая друг друга, и пошли наутек к плавням, сметая на пути идущие к ним на помощь полки красных. Наша первая бригада проснулась и тоже бросилась в атаку на тех буденновцев, которые были против нее.

В этот момент на левом фланге нашего полка раздались радостные крики: «Казаки пошли в атаку! Казаки пошли в атаку!»… Загремело могучее и злое «ура!!». И вот тут-то несокрушимой стеной вылетела из-за насыпи чудная конница Барбовича и ударила во фланг и частью в тыл буденновцам. Часть пехоты Кутепова, ухватившись за стремена всадников, тоже бросилась на красных. Буденновцев охватила паника, и они, давя друг друга, бросились к плавням и переправам. Их бронепоезда с правого берега Дона открыли беглый огонь и по нам, и по своим.

В этот момент одна из разорвавшихся гранат осколком снаряда пробила моего чудного коня под холку, впереди моего левого колена, и застряла, выйдя на дюйм на правой стороне холки. Кровь забила фонтаном с обеих сторон, видно было, что жизни коня пришел конец, и я повернул в тыл, достать ему заместителя. Вскорости я нагнал санитарную линейку первой сотни, а при ней был заводной конь. На линейке лежал и умирал сотник 1-й сотни Коля Соловьев, раненный в живот. Я попрощался с Колей, взял его коня, переседлал своим седлом и вернулся на нем искать полк. Полк я встретил на окраине плавней, он возвращался в Батайск, и люди, и кони – вымотанные, усталые, но веселые. Именно веселыми казались и кони…

7 января большой активности Буденный не проявлял. 8 января красная конница опять попробовала свои силы против нас, но к концу дня окончательно выдохлась и удрала за Дон. Но наступил моральный упадок сил и у нас: после 8 января в одну ночь конный корпус генерала Топоркова буквально растаял, и собрали мы казаков только уже за Кубанью. Там часть наших непобедимых запорожцев «раскаялась» и вернулась в родные станицы, а я со штандартом, семью офицерами и десятью казаками присоединился к штабу генерала Топоркова и ушел в Новороссийск.

Ф. Елисеев
Отход от Маныча (в 1920 году)³¹

После жестоких боев под Торговой все части войск отходили на юго-запад, к железнодорожному узлу Тихорецкой. Под селом Белая Глина Ставропольской губернии произошла катастрофа в 1-м Кубанском корпусе.

О гибели всего штаба 1-го Кубанского корпуса и генерала Крыжановского пишет начальник 20-й стрелковой дивизии Майстрах следующее: «21-го февраля (нов. стиля) поездной состав штаба 1-го Кубанского корпуса стоял на станции Белая Глина. Тут же были и два бронепоезда. По получении донесения о нахождении в тылу красной конницы штаб корпуса и бронепоезда двинулись на Тихорецкую, но путь был уже перехвачен красными, и у взорванного моста поезда застряли. Скоро на них вышла конница Буденного – 4-я и 6-я дивизии. Сгоряча командир 2-й бригады Мироненко повел части своей бригады в атаку на бронепоезда. Атака была отбита командами бронепоездов и присоединившимися к ним офицерами штаба корпуса. Мироненко и командир 35-го полка были убиты. Конница отхлынула. Тогда по приказанию Буденного, прибывшего к месту боя, были вызваны на открытую позицию конные батареи, начавшие бить прямой наводкой по белым. Держаться далее в бронепоездах было нельзя. Вооружившись винтовками, штаб корпуса и команды бронепоездов, с генералом Крыжановским и инспектором артиллерии генералом Стропчинским³² во главе, по занесенному снегом полю стали отходить от железнодорожного полотна. Они сразу же были окружены красной конницей. Несмотря на совершенно безвыходное положение, белые не сдавались и старались пробиться в степь. Конные атаки красных встречались и отбивались выдержанным залповым огнем. Красным хотелось захватить окруженных живыми, но после того, как несколько атак было отбито и они (красные) понесли большие потери, пришлось отказаться от этой мысли. Конница отошла, а вперед были выдвинуты пулеметные тачанки, открывшие огонь по кучке белых. В 2–3 минуты пулеметный огонь скосил всех. Тогда вновь бросилась конница и зарубила тех, кто был еще жив. С генералом Крыжановским погибло около 70 офицеров», – заканчивает Майстрах.

Сводка штаба Донской армии, «по горячим следам», как подчеркнуто, повествует: «9-го февраля, после неудачи пробиться из села Песчанокопской на Белую Глину, 2-я³³ и 3-я³⁴ Кубанские пластунские бригады отошли на село Ново-Покровское Ставропольской Губернии, а потом на станицу Успенскую. С 6-ю орудиями они сосредоточились в станице Кавказской. Все имущество 1-го Кубанского корпуса попало в руки красным».

Стоял крепчайший мороз. Все занесено глубоким снегом. Под давлением противника 2-й Кубанский конный корпус отступал южнее железнодорожного полотна, параллельно 1-му Кубанскому корпусу, не имея с ним живой связи по удаленности расстояния. У села Красная Поляна, на походе 9 февраля (старого стиля. – Ф. Е.), хвост 2-й Кубанской дивизии 2-го корпуса неожиданно был атакован конницей Буденного во фланг со стороны Белой Глины. Атака была отбита, но дивизия потеряла раненым генерала Фостикова. На ночь корпус отошел в село Кулешовка. 10 февраля корпус перешел границу Ставрополья и остановился в станице Успенской. Только здесь штаб корпуса узнал о катастрофе 1-го корпуса. Железнодорожный узел станции Кавказская стоял под угрозой налета на него красной конницы. Пробыв в большой и богатой станице Успенской три часа, корпус сделал 30 верст на юго-запад и на ночлег остановился в станице Дмитриевской. 11 февраля, повернув на юг, все восемь полков с артиллерией, до 3000 боевых шашек, расположились по квартирам в станице Кавказской, главном военно-административном центре Кавказского отдела Кубанского войска. Здесь в состав корпуса вошли остатки пластунских бригад 1-го Кубанского корпуса, которые пополнились казаками ближайших станиц. Произошел сполох. Пополнились казаками 1-й³⁵ и 2-й³⁶ Кавказские полки этого отдела. Самостоятельно образовалось три партизанских станичных отряда, под начальством своих офицеров, каждый силою до 150 шашек – Успенский, Те-мижбекский и Кавказский. В станицу по Красной улице, с молодецкими песнями, «чеканя ногу», вошла рота «желтых гренадер» какого-то «Легиона чести», составленного из экспедиционного Русского Корпуса во Франции во время Великой войны и теперь прибывшего на родину. Корпус окреп и, можно сказать, безмятежно отдыхал. Было полной неожиданностью, когда 16 февраля ночью, задолго до рассвета, станица была обстреляна с севера шрапнельным огнем. По тревоге все восемь конных полков сосредоточились на широком выгоне западнее станицы. Оказалось, что железнодорожный узел Кавказская занят пехотой красных. По неизвестным причинам эта пехотная группа с рассветом оставила хутор Романовский и стала отходить на север. Выброшенный в преследование 1-й Лабинский полк³⁷ конной атакой во фланг пленил ее полностью. По донесению командира корпуса генерала Науменко в Екатеринодар, в приказе по Кубанскому войску от 20 февраля, № 70, было указано: «Пленены полностью 343-й и 344-й стрелковые полки, 5 орудий и 18 пулеметов 39-й дивизии». Окрыленный успехом и пополненный казаками, 20 февраля корпус перешел в наступление на север и, после упорного боя, занял станицу Дмитриевскую, в 25 верстах от Кавказской.

21 февраля на рассвете три цепи красных неожиданно подступили к Дмитриевской. Конная бригада Курышки уже охватила станицу с востока. Выброшенные вперед по тревоге полки перешли в контратаку. Сильная Лабинская бригада обрушилась на пехоту, сломала их цепи и пленила полностью свыше 2000 стрелков. Пулеметные линейки и орудия успели ускакать в Ильинскую. То была 32-я стрелковая дивизия. Конница Курышки, видя гибель своей пехоты, повернула назад в Ильинскую. Начались переменные бои за станицу Ильинскую, в 7 верстах севернее Дмитриевской, которая несколько раз переходила из рук в руки.

25 февраля на рассвете красная пехота вновь неожиданно появилась под Дмитриевской. Полки корпуса не успели занять, по диспозиции, свои места и оставили станицу. 26 февраля 2-я Кубанская дивизия весь день вела бой за переправу на реке Челбасы, в 12 верстах от железнодорожного узла станции Кавказская, при хуторе Романовском (теперь город Кропоткин), и с темно-тою отошла в Романовский, где и сосредоточился весь 2-й Кубанский корпус генерала Науменко и пластуны.

27 февраля едва начался рассвет, как с северных бугров затрещал по хутору огонь красных. Выброшенные вперед 2-я и 4-я Кубанские казачьи дивизии корпуса обнаружили: все ровное поле, от хутора Романовского до станицы Кавказской, шириной в 7 верст, заполнено цепями красной пехоты с многочисленными пулеметами на линейках и с конными группами на флангах. Борьба являлась бесполезной. Генерал Науменко приказал дивизиям отходить на запад, в станицу Казанскую.

С оставлением железнодорожного узла станции Кавказская терялась живая и телеграфная связь с 4-м Кубанским конным корпусом³⁸ под Ставрополем, с Терским войском и всем Терско-Дагестанским краем. Дальше – отход за Кубань, в горы, к Черному морю, где и закончила свое существование Кубанская армия. Генералу Науменко, живущему недалеко от Нью-Йорка, – словно рапортом – даю отчет как единственный оставшийся в живых командир полка его корпуса.

И. Долаков³⁹
Марш дроздовцев (от Ростова до Новороссийска)⁴⁰

27 декабря 1919 года. После боя у с. Крым, поздно вечером, был получен приказ, в силу которого Дроздовская дивизия, ввиду занятия красными Новочеркасска, должна через Ростов прийти в Батайск. В 3 часа утра 1-й стрелковый генерала Дроздовского полк выступил из Мокрого Чалтыря и под холодным ветром, дувшим в лицо, по обледенелой и скользкой дороге двинулся в путь. На ст. Хопры уже горели брошенные нашими частями эшелоны. К рассвету полк подошел к полковому эшелону, одиноко брошенному среди поля перед станцией Гниловской. По приказанию командира полка часть полкового имущества была взята из эшелона; приказано было всем офицерам и стрелкам взять по две винтовки, и, кроме того, было предложено всем переодеться с ног до головы в новое обмундирование. Оставшееся в эшелоне имущество было сожжено. В огне погибли: хорошо оборудованная оружейная мастерская, склад оружия, походная полковая церковь и много бумаг.

Около 9 часов колонна полка втянулась в Гниловскую и остановилась, так как город Ростов в ночь с 26 на 27 декабря был занят красными. После небольшого совещания решено было здесь же, у Гниловской, переправиться по льду на левый берег Дона и продолжать путь на Батайск. Уходя за Дон, наши зажгли огромные составы нефти, бензина, мазута, керосина и других горючих веществ, брошенных на станции. К 14 часам переправа благополучно закончилась и полк прибыл на привал в с. Койсуг, но к вечеру был получен приказ оставаться здесь на ночлег. Приказано было остановиться в оборонительном положении, заняв позицию по Дону. В Батайске стала Корниловская дивизия.

28 декабря. В связи с удрученным настроением стали появляться различные тревожные слухи, очевидно провокационного характера. Передавалось, будто бы под условием выдачи офицеров красные обещали солдатам и казакам амнистию (что, пожалуй, и правдоподобно) и что якобы казаки готовы это сделать. Около 17 часов благодаря тому, что части 2-го ударного Корниловского полка не были достаточно бдительны, незначительная конная группа красных ворвалась на ст. Батайск и произвела переполох, были зарублены и взяты в плен несколько стрелков. К вечеру положение было восстановлено самими же корниловцами, но вслед за этим последовал приказ усилить бдительность. Сегодня начальник дивизии генерал-майор Витковский отбыл в кратковременный отпуск и за него остался его помощник генерал-майор Кельнер. Со стороны Гниловской были слышны взрывы и видно зарево пожара – то горели склады и эшелоны на станции, зажженные нами.

29 декабря. День прошел спокойно. Расстреляно несколько подозрительных лиц из состава армии, пытавшихся по льду перебежать к красным.

30 декабря. Получен приказ, в силу которого Дроздовская дивизия должна передвинуться на новый участок и занять оборонительную позицию по Дону: 1-й полк в селе Кулешевка (в 12 верстах восточнее Азова), 2-й полк – немецкая колония Новоалександровка и деревня Петрогоровка (в 2 верстах восточнее Азова) и 3-й полк – город Азов. В 8 часов 1-й полк выступил из Койсуга и по чрезвычайно грязной дороге перешел в Кулешевку. К этому времени полк имел следующую организацию: командир полка – полковник Туркул, его помощник по строевой части – полковник Фридман⁴¹, временно исполняющий обязанности адъютанта – штабс-капитан Янчев, начальник службы связи – штабс-капитан Сосновский; 1-й батальон: командир батальона – полковник Петерс; комроты 1-й – поручик Домбровский⁴², 2-й – поручик Чугуев, 3-й – поручик Гуревич, 4-й – подпоручик Барабаш и начальник пулеметной команды – поручик Бюро⁴³; 3-й батальон: командир батальона – капитан Тихменев, командиры рот: 9-й – поручик Малашенок, 10-й – подпоручик Цветков⁴⁴, 11-й – капитан Искрицкий, 12-й – подпоручик Бикс и начальник пулеметной команды – подпоручик Станишевский, командир офицерской роты – штабс-капитан Трусов, начальник команды пеших разведчиков – поручик Гадлевский⁴⁵, командир пулеметной роты – капитан Алексеев, полковой комендант – капитан Скавронский, заведующий оружием – поручик Дубатов⁴⁶ и старший врач – лекарь Казанцев⁴⁷. Полку придан 1-й артиллерийский дивизион Дроздовской артиллерийской бригады⁴⁸ в составе 1-й и 2-й батарей. Командир дивизиона – полковник Протасевич, командиры: 1-й батареи – полковник Чеснаков⁴⁹ и 2-й – полковник Николаев⁵⁰. В ротах было в среднем по 35–40 штыков; пулеметов: тяжелых «максима» – 24 и легких («льюис») – 26. Обмундирован полк был хорошо. На позиции стали: 1-й батальон – на правом фланге, занимая участок от северо-восточной окраины села (включительно) по берегу залива – до церковной площади (исключительно), 2-й батальон – от церковной площади (включительно) до северо-западной окраины села (включительно). Штаб полка, 3-й батальон и полковые команды расположились в центре и на южной окраине села, на южной части – штаб дивизии и артиллерия. На хутор Шведов выставлена застава от команды конных разведчиков. Вправо в Койсуге стали корниловцы и в Кагальницком – Черноморский полк. Заняв позицию, командир полка приказал выслать на хутор Усть-Койсугский конный разъезд в разведку. К вечеру начальник разведки донес, что красные делают попытки переправиться через реку у хутора Усть-Койсугского на левый берег Дона. Ввиду позднего времени и сильной грязи командир решил операцию против переправившихся красных перенести на следующий день.

31 декабря. Разъезд, высланный на рассвете, подтвердил продолжение переправы красных у хутора Усть-Койсугского. Взяв 2-й и 3-й батальоны, команду конных разведчиков и одно орудие 2-й батареи, командир полка в 15 часов отправился в экспедицию с целью разбить красных у переправы. Дождь, шедший накануне целую ночь, окончательно испортил дорогу, и отряду пришлось двигаться в невероятно трудных условиях. Однако красные, заметив движение нашего отряда, боя не приняли, и довольно значительные силы их, занимавшие хутор Усть-Койсугский, спешно отошли на правый берег Дона, будучи вдогонку обстреляны нашими орудиями. В Усть-Койсугском была оставлена конная застава от команды конных разведчиков, а остальной отряд вернулся обратно в Кулешевку и стал по прежним квартирам. В районе Батайска целый день шел артиллерийский бой. На участке дивизии ночь прошла спокойно.

1 января 1920 года. В 11 часов в сельской церкви в селе Кулешевка была отслужена панихида по шефу дивизии генералу М.Г. Дроздовскому (по случаю исполнившейся годовщины со дня его смерти). На панихиде присутствовали временно командующий дивизией генерал-майор Кельнер⁵¹ со штабом и чины нашего полка. Погода по-прежнему сырая и дождливая, грязь увеличивается. Есть надежда, что при таком состоянии погоды Дон может преждевременно вскрыться. Ночь прошла спокойно.

2 января. С рассветом против Усть-Койсугского стали появляться разведывательные партии красных, которые огнем заставы отгонялись. Разведка велась со стороны хутора Калузас (северо-западнее хутора Усть-Койсугского). Офицеры, возвращающиеся с Кубани в полк, передают, что в станицах Кубанской области добровольцу нельзя достать ни квартиры, ни фуража, ни даже воды. Уже сказывается результат пропаганды самостийников.

3 января. Согласно приказу по дивизии, 3-й полк должен очистить хутор Обуховский от красных, а наш 1-й полк, оказывая ему содействие, – хутор Усть-Койсугский. Около 11 часов батальон подходит к хутору, где в это время на заставу наседал противник. Разметав 5-ю и 6-ю роты в цепь, полковник Ханыков перешел в контратаку и прогнал красных с хутора Калузас. Батальон расположился в хуторе Усть-Койсугском, выставив сильное сторожевое охранение на северную и западную окраины хутора. Противник занял позицию вдоль южной окраины хутора Калузас и открыл сильный ружейный и пулеметный огонь, усиленный еще артиллерией с бронепоезда со ст. Гниловская по хутору Усть-Койсугскому. Около 14 часов части 3-го Дроздовского полка вышли за хутор Обуховский и вели бой с красными на буграх, что северо-западнее хутора Обуховского. Заметив движение цепей 3-го полка, красные из Калузаса перенесли часть огня на нас. Тогда командир 2-го батальона приказал командиру 7-й роты выбить красных из Калузаса и, заняв его, связаться с цепями 3-го полка. Стремительной атакой капитан Коньков выбил красных из хутора и, заняв его, послал конную связь в 3-й полк. Красные отошли на хуторе Кумлинский (севернее хутора Калузас). Рота капитана Конькова простояла в Калузасе до вечера, ведя целый день перестрелку с красными; уже с наступлением темноты по приказанию командира батальона вернулась в Усть-Койсугский. Батальону приказано оставаться в хуторе Усть-Койсугском. За весь бой батальон понес незначительные потери, причем ранен командир 5-й роты Давыдович. В этот же день командир полка приказал прибывшему в распоряжение полка поручику Чистякову с 4-м взводом Дроздовской инженерной роты мобилизовать местное население и приступить к рытью окопов по берегу залива вдоль северной и северо-восточной окраины села. Мобилизация была немедленно произведена, и приступлено к работам. Поднявшийся ветер обещает перемену погоды. Грязь густеет. К вечеру ударил легкий морозец, но все это не в нашу пользу, ибо Дон и залив могут окончательно замерзнуть, и тогда оборона участка сделается труднее. Работа по укреплению села велась до позднего вечера. Ночь прошла спокойно.

4 января. На рассвете красные со стороны хутора Калузас повели наступление на хутор Усть-Койсугский, но доблестным 2-м батальоном были отбиты. В Кулешевке мобилизована 2-я партия рабочих, продолжавшая до вечера рыть окопы. Сегодня получаем приказ о переводе 1-го полка в Азов – в дивизионный резерв. Участок 1-го полка получает 2-й полк. На участке 2-го батальона (хутор Усть-Койсугский) целый день шла перестрелка, и только к вечеру она затихла. Мороз усиливается, и ввиду этого дивизии приказано ежедневно выступать с оперативными сводками, давать сведения и о степени проходимости Дона. Ночь прошла спокойно.

5 января. В 3 часа 2-му батальону приказано оставить хутор Усть-Койсугский и прибыть в Кулешевку. В 9 часов колонна полка выступила из Кулешевки, оставив незначительное охранение до прихода 2-го полка. По дороге встретились с шедшим на смену 2-м полком. По прибытии в городе Азов (прибыли около 12 часов) полк расположился на Московской улице (восточная часть города). В Азов перешел и штаб дивизии. На участке дивизии ночь прошла спокойно.

6 января. На участке дивизии спокойно. Сегодня в день Крещения был традиционный парад. В 12 часов на соборной площади был выстроен Азовский гарнизон (части 1-го и 3-го полков). Парадом командовал капитан Тихменев, принимал временно исполняющий должности командира дивизии генерал-майор Кельнер. С утра были получены сведения о том, что на правом фланге нашего корпуса красные потеснили донцов и заняли ст. Ольгинскую. На Батайск для восстановления положения брошена конница генерала Барбовича. К вечеру было получено известие о восстановлении донцами положения и об их победе над красными. На участке дивизии ночь прошла спокойно.

7 января. Получено официальное известие о победе. Взяты пленные и девять орудий. Настроение приподнятое. Есть данные, что вскоре и мы будем наступать. Около 16 часов приехал командир Добровольческого корпуса генерал-лейтенант Кутепов. Был выстроен 1-й полк для парада, во время которого командир наградил восемь стрелков, отличившихся в последних боях, Георгиевскими крестами и медалями. В беседе командира полка с командиром корпуса последний подтверждал слухи о ненадежности наступления на Кубани, где снова входят в моду самостийники, резко желающие разграничиться с Добровольческой армией. Явление это – весьма пагубный результат революции. Поздно ночью командир корпуса уехал в Каял, в штаб корпуса. На участке дивизии спокойно.

9 января. Противник занял хутор Усть-Койсугский и ст. Елизаветинскую. Около 15 часов красные из Елизаветинской открыли по Азову и Петрогоровке артиллерийский огонь. Ночь прошла в ожидании наступления с их стороны, но, однако, они ограничились лишь демонстрацией на участке 3-го полка. На участке же Петрогоровка – Кулешевка ночь прошла спокойно.

10 января. На рассвете, после сильной артиллерийской подготовки, красные повели наступление на Петрогоровку, но были отбиты. 1-й полк получил приказ спешно выступить из Азова и ликвидировать красных, переправившихся на левый берег Дона. В 6 часов полк выступил и в 9 часов прибыл в Кулешевку. Разведка, высланная вдоль левого берега Дона, донесла, что красные большими силами занимают хутор Усть-Койсугский. Противник, занимавший позицию вдоль южной окраины хутора, заметив движение колонны, открыл по ней сильный артиллерийский огонь. Полковник Туркул приказал шедшему в голове колонны 3-му батальону перейти в наступление на хутор, когда красные, не выдержав стремительного удара 3-го батальона, начали отходить. В этот момент и мы с конными разведчиками бросились в атаку и вскоре заняли весь хутор. Красные отошли за Дон на хутор Калузас и оттуда открыли по хутору Усть-Койсугскому сильный ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь. Несколько зарвавшаяся при преследовании противника, 10-я рота вышла на лед и, очутившись таким образом на открытой позиции, понесла большие потери убитыми и ранеными. Бой закончился с наступлением темноты. Около 17 часов полк вернулся в Кулешевку и, оставив для обороны села три батальона и две батареи, вернулся в город Азов. За бой полк потерял около 60–80 человек убитыми и ранеными. Среди раненых – командир артиллерийского дивизиона полковник Протасевич (тяжело), командир 3-го батальона Тихменев (остался в строю), командир 10-й роты – подпоручик Цветков, начальник команды конных разведчиков – поручик Годлевский и контужен исполняющий обязанности оперативного адъютанта капитан Янчев.

11 января. День прошел спокойно.

12 января. Вечером артиллерия красных обстреляла Азов.

13 января. В 4 часа после продолжительной артиллерийской подготовки красные повели наступление на город Азов, но 3-м полком оно было отбито. В 13 часов над Азовом летал аэроплан противника, сбрасывая прокламации: «Опомнитесь, товарищи деникинцы». Ночь прошла спокойно.

15 января. На рассвете после сильной артиллерийской подготовки красные крупными силами повели наступление на участке Дроздовской дивизии, и благодаря густому туману им удалось ворваться в Петрогоровку. Контратакой 2-й полк выбил их из Петрогоровки, взяв два пулемета и пленных. Наступление на Азов было остановлено 3-м полком. На участке 3-го батальона 1-го полка (с. Кулешевка), куда был направлен главный удар, красные заняли хутор Шведов и продолжали наступление на Кулешевку, стараясь обойти село с востока. Заняв резервной ротой окопы у восточной окраины села, капитан Тихменев, благодаря стойкости батальона и плотности огня, заставил красных залечь. Завязалась сильная перестрелка. Капитан Тихменев по телеграфу сообщил в штаб полка (в Кайдар) генералу Барбовичу о положении на участке его батальона. В 6 часов 30 минут 1-й полк выступил из Азова на Кулешевку с тыла. Противник не выдержал удара и в беспорядке начал отступать на хутор Усть-Койсугский, неся громадные потери от конницы генерала Барбовича и от огня 2-й батареи, которая, выкатив орудия на северную окраину села, открыла по ним беглый огонь.

Положение восстановлено. 1-й полк вернулся обратно в Азов. В этом бою у Кулешевки пал смертью храбрых командир 9-й роты поручик Малашенок. Озлобленные своей неудачей, красные до вечера обстреливали город Азов и Петрогоровку. В 14 часов 30 минут 1-й батальон (1-го полка) эшелоном по железной дороге был двинут в Кулешевку на смену 3-му батальону; сменившийся 3-й батальон этим же эшелоном прибыл в 18 часов в Азов. Резюмируя причины нашего отступления от Орла до Дона и не замечая, чтобы в настоящее время что-либо делалось для их исправления, полковник Туркул, тоже очевидец всей разрухи и непорядков, царивших главным образом в тыловом управлении войск, решил обратиться с рапортом по команде и настаивал на движении его рапорта до главнокомандующего. В рапорте он рисовал подробную картину всех безобразий и злоупотреблений, виданных нами во время войны и при отступлении (горы брошенного имущества и обмундирования, которые не давали в части в то время, когда солдаты мерзли от холода, будучи раздетыми и разутыми), доказывал необходимость отрешиться от мнения, что казаки – лучшая конница, и приступить к формированию регулярной конницы и усилению полковой, что даст возможность не только разбивать противника, но и уничтожать его и т. д.

16 января. Сегодня состоятся похороны убитого командира 9-й роты поручика Малашенка. Против нас, на Маныче, Донской корпус разгромил красную конницу Думенко и взял 20 орудий, много пулеметов и свыше 500 пленных. Настроение поднялось, дух отличный. Давно таких побед у нас не было. Сегодня же по инициативе полковников Туркула и Манштейна (командиры 1-го и 3-го полков) решено сделать ночной налет на ст. Елизаветинскую и хутор Обуховский. Вечером получен боевой приказ о налете. План налета: 1-й полк, выйдя правее станицы Елизаветинской, атакует ее с востока, 2-й полк производит демонстрацию против южной окраины станицы и 3-й полк – атакует хутор Обуховский. Вечером поднялась сильная буря. В 18 часов 1-й полк выступил из Азова на Петрогоровку и оттуда, имея проводников из ст. Елизаветинской, двинулся на хутор Шмаков (восточнее Елизаветинской), где начал переправу по льду на правый берег Дона. Усилившаяся вьюга сильно мешала переправе, а когда полк уже подходил к станице, то вьюга настолько усилилась, что даже проводники – местные старожилы – не могли указать точно дорогу в нее… Вскоре на полк налетели обозы и отдельные люди красных, которые до того растерялись, что у нас спрашивали дорогу на Гниловскую и покорно следовали за нашими конными разведчиками, сопровождавшими их в Азов. Таким образом, 1-м полком были взяты обозы 79-го и 80-го советских полков и имущество с личным составом команды связи. 3-й полк в Обуховском взял четыре орудия, пулеметы и много пленных. Красные, занимавшие ст. Елизаветинскую и хутор Обуховский, были разгромлены и бежали на север. В 4 часа дня 17 января дивизия вернулась в Азов, потеряв несколько человек замерзшими. Одновременно с этим на участках 1-го батальона 1-го полка (с. Кулешевка) произошел весьма печальный случай: батальон Корниловского ударного полка, имевший задание сделать налет на хутор Усть-Койсугский, благодаря поднявшейся вьюге, не доходя до Усть-Койсугского, сбился с пути и стал приближаться к хутору Шведову, занятому взводом 3-й роты. Заметив движение колонны со стороны противника (с севера), застава, подпустив на близкое расстояние, дала три дружных залпа и затем с криком «Ура!» бросилась в атаку. Будучи так неожиданно атакованными, корниловцы разбежались, оставив двух убитыми и несколько раненых. И только наутро они собрались и, отдохнув в Кулешевке немного, ушли обратно в Койсуг.

Кроме захваченных трофеев, эта ночная операция имеет и большое моральное значение, снова показав, что после перенесенных нами тяжелых отступлений мы еще в состоянии когда и как угодно бить красных.

17 января. На участке спокойно. Сегодня день Ангела командира полка Антона Васильевича Туркула. 1-й батальон из с. Кулешевка прислал своему бывшему командиру подарок – символ счастья и удачи – маленького молочного поросенка с поздравительным письмом, привязанным на ленточке к шее, и донесение, что в прибрежных камышах у Кулешевки вылавливаются трупы заблудившихся после нашего ночного налета и замерзших красных. В 16 часов был званый обед, на котором были начальник дивизии со штабом и представители английской миссии. Англичане пили здоровье полковника Туркула и другого именинника в этот день – главнокомандующего генерала Антона Ивановича Деникина. Генерал Кельнер (начальник дивизии) произнес тост по случаю лихого дела и, между прочим, сказал: «1-й батальон преподнес своему бывшему командиру в знак счастья маленького поросенка, а он, именинник, сам в прошедшую ночь подложил большевикам большую свинью…»

18 января. На участке спокойно. В полк прибыло пополнение в количестве 120 человек. Около 17 часов была поднята тревога. Уже было приказано батальонам приготовиться, как получили информацию об обстановке. Оказывается, красные, только теперь опомнившиеся после нашего налета, с боем занимают хутор и станицу Елизаветинскую, развив невероятный огонь по станице. К вечеру огонь стих. Ночь прошла спокойно.

19 января. На участках спокойно. Сильно заболел оперативный адъютант штабс-капитан Янчев.

20 января. Спокойно.

21 января. Из дивизии получен приказ о смене нами (1-й полк) 2-го полка на позиции в колонии Ново-Александровке – Петрогоровке. В 17 часов полк выступил из Азова и перешел на указанный участок: 1-й батальон стал в Ново-Александровке, штаб полка, 2-й и 3-й батальоны и полковые команды – в Петрогоровке. В Азове остались офицерская рота (кроме одного взвода, приданного штабу полка), маршевая рота и обоз 1-го разряда. Сторожевое охранение выставлено от 2-го батальона по берегу Дона, на северной окраине деревни. Деревня Петрогоровка, по преданию, – та самая деревня, откуда Государь Император Петр Великий наблюдал за взятием города Азова. По Азову красные били из артиллерии. На участке полка ночь прошла спокойно.

22 января. День прошел спокойно. Около 21 часа от 2-го батальона послана разведка в составе 10 человек при офицере в сторону станицы Елизаветинской, но обратно не вернулась. Предполагается, что она, по-видимому, заблудилась и попала к красным, так как в районе хутора Шаматова была слышна стрельба.

23 января. На участке без изменений. В штаб дивизии вызван командир полка на совещание. В Азов приехал командир корпуса генерал-лейтенант Кутепов. Выяснилось настроение, в общем говорящее за то, что красных бить можно, как били их и прежде, но сильно вредят общему делу кубанцы, заметно разложившиеся и по-большевистски настроенные.

24 января. В 2 часа разведка красных подошла к правому флангу 2-го батальона (участок 6-й роты) и, обстреляв из пулемета Петрогоровку, скрылась. В 13 часов в немецкой колонии Ново-Александровке, в расположении 1-го батальона, полковым священником была отслужена панихида по убитым в бою год тому назад под городом Бахмутом офицерам и стрелкам 2-й роты. Вечером артиллерия красных опять обстреливала город Азов. Поздно вечером вновь на участке 2-го батальона появилась разведка, которая была отогнана пулеметным огнем.

25 января. Метели и мороз увеличились. Командир полка привез из дивизии новый приказ о скором предполагающемся нашем наступлении. Долгое стояние на месте, по-видимому, оказывало вредное влияние на наши части, и кое-где начались перебежки в сторону красных. Между прочим, перебежали, к великому стыду и позору, и несколько офицеров 2-го и 3-го полков, которые прислали затем прокламации-воззвания за своими подписями с приглашением и остальным последовать их примеру.

26 января. День начался печальным событием, вписавшим в историю полка позорную страницу. Ночью была выслана разведка в сторону противника в следующем составе: одно отделение от команды пеших разведчиков (девять стрелков), командир отделения подпоручик Алешин и от офицерской роты – подпоручики Яновский и Кузенко. К утру разведка не вернулась, и временно исполняющий обязанности начальника команды доложил об этом в штаб полка. Вскоре из 1-го батальона был прислан в штаб полка младший унтер-офицер Драчев (из состава разведки), который на рассвете выбрался из камышей и прибыл в 1-й батальон. Драчев доложил, что, когда разведка приблизилась к хутору Шаматову, старший разведки подпоручик Алешин приказал всем сорвать погоны и снять кокарды, что немедленно же было исполнено, очевидно, заранее сговорившимися разведчиками. Один он запротестовал. Тогда подпоручик Алешин сорвал с него крест и хотел избить, но стрелки запротестовали, и он был отпущен, причем стрелки просили его сказать, будто он отбился от партии, а партия попала к красным. Командир полка приказал произвести дознание, которое выяснило, что офицеры, перебежавшие к красным, были из состава 9-й пехотной дивизии⁵², расформированной и влитой в состав полка. Было обнаружено несколько лиц в команде пеших разведчиков, ведших агитацию за перебежку к красным. Эти лица сегодня же были расстреляны. Над всеми офицерами, бывшими в 9-й пехотной дивизии, назначен надзор. Младший унтер-офицер Драчев был представлен в подпоручики. На участке ночь прошла спокойно.

27 января. Сегодня в полк прибыли две дамы, жены наших офицеров, которые 2 января отправились из с. Кулешевки с частью полкового обоза в хозяйственную часть— в станицу Камеловскую. С ними же поехали нашего полка – полковник Бабин, полковой оружейный инспектор поручик Базилев и двоюродный брат командира полка вольноопределяющийся Толочко. В деревне Орловке 5 января обоз подвергся нападению местных восставших большевиков, которые зарубили офицеров и вольноопределяющегося и разграбили имущество. Нападению подвергся также и обоз Дроздовской артиллерийской бригады, где находились хранившиеся «Союзом дроздовцев» вещи генерала Дроздовского и запас медалей, сделанных в Харькове, – «Поход дроздовцев» и самый штамп для изготовления их. Оркестр, следовавший с обозом, большевики под угрозой смерти заставили играть «Марсельезу». Дамы были взяты в плен, но Днепровским казачьим полком, прибывшим для ликвидации восстания, были освобождены.

28 января. День прошел спокойно. Слухи о нашем предстоящем наступлении подтверждаются. В Азов ожидается приезд главнокомандующего генерала Деникина.

29 января. Утром объезжал позиции прибывший из отпуска начальник дивизии генерал-майор Витковский. На участке спокойно.

30 января. Ожидая приезда главнокомандующего, в Азов съехались командир корпуса и командиры полков. Но главнокомандующий не приехал. Будет завтра. Сообщают, что он расшибся, упав с лошади во время производства смотра казакам в Песчанокопской. На участке спокойно.

31 января. Красная артиллерия с 11 до 13 часов обстреливала Азов и Петрогоровку, причем в Петрогоровке было разрушено несколько хат и убит один и ранено двое стрелков. В полк прибыл сформировавшийся конный дивизион штабс-ротмистра Коршун-Осмыловского. Согласно приказанию из дивизии, командир полка со 2-м батальоном и командой пеших разведчиков выступили к 15 часам в Азов, куда прибыл главнокомандующий генерал Деникин, произведший смотр войскам и звавший их в своей речи к новым победам. После смотра главнокомандующий проехал в штаб корпуса в Каял, где состоялось совещание его с прибывшими туда же командирами полков. Вернувшийся поздно вечером с совещания полковник Туркул рассказывал о благоприятном впечатлении, произведенном на всех спокойствием и выдержкой генерала Деникина, сумевшего снова вдохнуть прежний дух в части; сообщил и неприятную новость о полном крушении адмирала Колчака. Ночью скончался оперативный адъютант штабс-капитан Янчев. Ночь прошла спокойно.

1 февраля. В 6 часов красные по всему фронту дивизии, начиная с Кулешевки и до хутора Государского, перешли в наступление. Наблюдением было установлено, что главный удар противника направлялся на правый наш фланг (с. Кулешевка, куда двигалась большая колонна конницы и пехоты). Цепи, наступавшие на Петрогоровку, были остановлены огнем нашей артиллерии, и они быстро залегли на льду в камышах. В свою очередь, красная артиллерия открыла интенсивный огонь по Петрогоровке, особенно много снарядов попало в расположение штаба полка и полковых команд, причем хата, где стоял командир полка, была разрушена. Наступая на Кулешевку в превосходных силах, красные выбили оттуда 2-й батальон 2-го полка и заняли его. Батальон начал отходить вдоль полотна железной дороги на немецкую колонию Ново-Александровку, которая занималась 1-м батальоном 1-го полка. Заняв Кулешевку, красная конница атаковала колонию Ново-Александровку, но была отброшена доблестным батальоном обратно. Бой разгорался по всему фронту. Для противодействия красным из Койсуга была двинута конная бригада генерала Барбовича, которая около 13 часов атаковала красных, ударив им в тыл. Красные не выдержали удара и в панике бежали, оставив в руках победителей одно орудие, пулеметы и около 400 пленных. В 14 часов в Петро-горовку прибыл начальник дивизии генерал Витковский, лично обходивший позиции и руководивший боем. Обрисовывая обстановку, он сообщил, что на левом фланге дивизии красные, наступая двумя полками, заняли хутор Петровский (северо-западнее Азова), куда из Азова был двинут полк Манштейна со своими пешими и конными разведчиками. Лихой атакой красные были опрокинуты и бежали; было много порублено, взяты пулеметы и 150 человек пленных. Против колонии Ново-Александровки и Петрогоровки цепи красных еще продолжали маячить. В 16 часов командиру 1-го батальона полковнику Петерсу было приказано перейти в контрнаступление и прогнать красных за Дон, при этом батальоны, находившиеся у Петрогоровки, должны были оказать ему поддержку. Стремительным ударом красные были сбиты и под натиском рот 1-го батальона начали отходить. Тогда к северо-восточной окраине Петрогоровки были пущены цепи 3-го батальона, а за ними конный дивизион штабс-ротмистра Коршун-Осмыловского. Красные поспешно убежали на станицу Елизаветинскую, обстрелянные в этот момент 1-й легкой батареей. Батальонам не было приказано втягиваться в станицу, и с наступлением темноты они вернулись обратно на свои места. Таким образом, положение было всюду восстановлено и красным опять нанесли удар. Штаб 1-го полка, 3-й батальон и команды перешли в Азов. В Петрогоровке остался в сторожевом охранении 2-й батальон. Ночь прошла спокойно.

2 февраля. В 12 часов красные снова повели наступление на с. Кулешевку и, пользуясь густым туманом, вытеснили 3-й батальон 2-го полка и заняли ее. Отсюда они крупными конными силами атаковали немецкую колонию Ново-Александровку, но доблестные роты 1-го батальона 1-го полка при поддержке 2-й батареи, подпуская их на 130 шагов, дружными залпами трижды отбивали их, нанося им большие потери убитыми и ранеными, причем были взяты два пулемета и красное знамя с надписью: «Пролетарий, на бой». Из документов, найденных у убитых, красные оказались 3-го и 4-го кавалерийских красных полков. На поддержку 2-му полку из Койсуга были двинуты корниловцы. Общим дружным ударом красные были выбиты из Кулешевки и отошли на Елизаветинскую. К 14 часам бой закончился опять неудачей для красных… В 16 часов состоялись похороны умершего вследствие контузии бывшего оперативного адъютанта штабс-капитана Янчева. На похоронах присутствовал начальник дивизии генерал Витковский со штабом и штаб полка. Ночь прошла спокойно.

3 февраля. День на участке всей дивизии прошел спокойно. В 14 часов был получен приказ о наступлении по всему фронту. Нашему корпусу приказано взять ст. Гниловскую, города Ростов и Нахичевань, а Донскому (генерала Гусельщикова) – столицу Дона Новочеркасск. «В предстоящем решительном бою все начальники должны проявить широкий глазомер и инициативу, а войска – всегда присущие им быстроту и натиск», – гласил приказ главнокомандующего. Далее выражалась уверенность, что ни одна часть не опозорит своего имени насилиями и грабежами… Нашему полку предстояло взять ст. Елизаветинскую, поддерживая самурцев при взятии ими хуторов Калузас и Усть-Койсугского, занять Гниловскую и обеспечивать фланг корниловцев при штурме Ростова. Полк должен был сосредоточиться в немецкой колонии Ново-Александровке для занятия исходного положения перед решительным боем. С бодрым настроением и верою в успех начинаемого дела в 20 часов с позиции полк выступил из Азова; офицерская рота, пешая разведка и три батальона – эшелоном по железной дороге, штаб полка и команда конных разведчиков – по грунтовой, 2-й батальон сменился в Петрогоровке батальоном 2-го полка и тоже выступил на Ново-Александровку. Не доходя до Петрогоровки, командир полка получил приказ адъютанта, ввиду запоздания прибытия Марковской дивизии, об отмене приказа о наступлении. 3-й батальон доехал до Кулешевки и занял боевой участок, сменив батальон 2-го полка, пешая разведка и офицерская рота остались ночевать в Ново-Александровке, и штаб полка и конные разведчики 2-го батальона вернулись в Азов. Ночь прошла спокойно.

4 февраля. В Азов вернулась офицерская рота и команда пеших разведчиков. Мороз по-прежнему держится. Из Каяла вылетел наш аэроплан на Батайск и Ростов. На участке спокойно. Из 2-го батальона убито трое, из них один студент Харьковского политехникума, другой – народный учитель.

5 февраля. Из штаба дивизии получены сведения о том, что в районе ст. Елизаветинской красные сосредоточили значительные силы и собираются перейти в наступление. Нашему сторожевому охранению приказано быть особенно бдительным. Весь день и ночь прошли в ожидании наступления со стороны красных, однако они не наступали.

6 февраля. На участке спокойно. Вечером был получен долгожданный приказ о наступлении. Корниловцы получили задачу взять ст. Гниловскую и двигаться на Ростов при поддержке алексеевцев; Самурский полк – взять хутор Калузас; наш (1-й полк) – взять ст. Елизаветинскую, откуда, пройдя на Гниловскую, обеспечивать левый фланг корниловцев; 3-й полк – взять хутор Обуховский и Черноморский полк – хутор Рогожин. 2-й полк оставался в резерве. Из боевого приказа было известно, что донцы перерезали железную дорогу между Ростовом и Новочеркасском у ст. Александровской. В 23 часа 1-й полк сосредоточился в колонии Ново-Александровской, туда же прибыл и Самурский полк.

7 февраля. В 1 час 30 минут двумя колоннами двинулись по камышам в долину Дона: самурцы на Калузас, а наш полк на Елизаветинскую. Полк обходит станицу с северо-востока, имея целью перерезать красным путь отступления. В темноте ночи стали видны вспышки орудийных выстрелов со стороны хутора Обуховского – то 3-й полк наступал. Наш выход, почти в тыл красным, занимавшим Елизаветинскую шестью полками 46-й дивизии, был для них полной неожиданностью. Лишь в полверсте от станицы голова колонны была встречена ружейным и пулеметным огнем, но шедший с головой 1-й батальон при криках «Ура!» всей колонны бросился в атаку на станицу. Артиллерия красных дала несколько беспорядочных выстрелов, после чего красные, почти не сопротивляясь, бросая пулеметы и орудия, обратились в бегство. Взятые в плен красные с места же были влиты в полк и вместе с нами кричали «Ура!». Наступивший рассвет обнаружил беспорядочное и паническое бегство красных в северо-восточном направлении и дальше на хутор Калузас. Конный дивизион штабс-ротмистра Коршун-Осмыловского преследовал и рубил бегущих, а ставшие на позиции 1-я и 2-я батареи открыли сильный огонь по ним. Победа полная. В Елизаветинской 1-й полк взял 3 орудия, 4 зарядных ящика, 19 пулеметов, 200 пленных и много имущества и обозов, среди них библиотека 414-го советского полка. 3-й полк в Обуховском взял одно орудие и пленных. Полку был дан отдых. Около 10 часов прибыл верхом со своим конвоем начальник дивизии генерал-майор Витковский, обрисовавший обстановку. Начало операции везде сопровождалось успехом. Корниловцы, овладев хутором Калузас, перехватили группу, разбитую нами под Елизаветинской, и взяли ее в плен; части Марковской и Алексеевской дивизий начали штурм Ростова. Генерал Витковский приказал 1-му полку выступить на ст. Гниловскую, где принять участок от корниловцев, идущих на Ростов, и оборонять его, обеспечивая левый фланг группы, действующей против Ростова. Пройдя при сильном ветре и морозе 17 верст и переправившись по льду через Дон, полк прибыл в Гниловскую, где согласно приказу вступил в подчинение начальника Корниловской дивизии. Из Азова был подтянут обоз – люди пообедали. На ночь полк выставил только непосредственное охранение, так как сторожевку в Гниловской нес оставшийся 3-й ударный Корниловский полк. Бой у Ростова до поздней ночи продолжался.

8 февраля. В 5¹/₂часов красные повели наступление на западную окраину ст. Гниловской и, потеснив 3-й ударный Корниловский полк, несший сторожевое охранение, ворвались в станицу в расположение нашего 2-го батальона. Стремительной контратакой 2-го батальона под командой капитана Конькова красные были выбиты из станицы, причем они понесли большие потери, попав под сильный пулеметный огонь 2-го батальона. Были взяты пулеметы и винтовки, брошенные во время бегства красными. Но и 2-й батальон понес значительные потери (убито 3 офицера и 5 стрелков, ранено 12), так как полку пришлось разворачиваться в боевой порядок в очень близком расстоянии от красных. Около 10 часов красные, при поддержке бронепоезда, снова повели наступление со стороны хутора Семерникова (в 7 верстах северо-западнее ст. Гниловской), но огнем нашей артиллерии и пулеметов были отбиты. 3-я атака их также не имела успеха, и попытки взять обратно станицу больше не возобновлялись. Весь день кипел бой у Ростова. К вечеру получили известие, что Ростов взят и бой идет на улицах Нахичевани. На нашем участке спокойно.

9 февраля. Годовщина выступления генерала Корнилова из Ростова в знаменитый «Ледяной поход». И в этот день Ростов и Нахичевань окончательно очищены от противника. В Ростов посланы подводы для подбора брошенной красными добычи, которые к вечеру вернулись со спичками, табаком и соломой. По данным наблюдения и разведки, у хутора Семерникова накапливались значительные силы красных, намеревавшихся, по-видимому, перейти в наступление. В ожидании этого прошел весь день. В 22¹/₂часа через штаб Корниловской дивизии было получено чрезвычайно неожиданное и неприятное сообщение – ввиду неуспеха на правом фланге донцов мы должны быть готовы к отступлению без боя из Ростова и Гниловской и возвращению на прежние позиции, о чем будет повторное приказание.

10 февраля. В 3 часа был получен приказ, подтверждавший наш отход. Полк спешно собрался и, оставив сторожевые посты, спешным маршем двинулся через Дон на Койсуг и оттуда, после часового привала, на Кулешевку, повторяя скорбный маршрут нашего первого отхода из-под Ростова 27 декабря 1919 года. Красные нас не преследовали. К 15 часам полк прибыл в с. Кулешевку и, согласно приказу по дивизии, занял боевой участок Кулешевка – Ново-Александровка. На позиции стали: на правом фланге – 1-й батальон (участок северо-восточной окраины села – церковная площадь), на левом фланге – 3-й батальон (от церковной площади до северо-западной окраины села). В немецкой колонии Ново-Александровке стал 2-й батальон. Штаб полка и полковые команды – в центре села Кулешевки. На хутор Шведов выслана застава от 1-го батальона.

11 февраля. В штаб дивизии (Азов) приехал командир корпуса генерал Кутепов. Туда же поехал и полковник Туркул. Возвратившись обратно, он передал, что комкор говорил о планах красных – дать нам дойти до города Мокрый Чалтырь и там, собрав ударную группу, разбить и уничтожить Добровольческий корпус… Снова подтвержденные известия о позорном поведении кубанцев, целые дивизии которых показывали тыл перед одним полком Буденного и которые своим отступлением от Торговой оказали столь пагубное влияние на нашу операцию под Ростовом и Новочеркасском. Снова поднялись вьюга и метель. На участке спокойно.

12 февраля. День прошел спокойно.

13 февраля. После вьюги и мороза наступила оттепель. В село Кугай прибыла формировавшаяся в Котельваной пулеметная рота капитана Трофимова и часть подвод хозчасти. Для совещания со своим помощником по хозчасти в Кугай выехал командир полка, оставив за себя полковника Петерса, командира 1-го батальона.

14 февраля. В 4 часа начальник заставы донес (из хутора Шведова), что против заставы противник ведет разведку. На 10 часов красные густыми цепями повели наступление на Кулешевку. Из штаба дивизии сообщили, что наступление ведется на участках всей дивизии, причем ими уже была взята Петрогоровка. Контратакой 2-й полк, при поддержке бронепоезда «Казак», восстановил положение… Главный удар противника опять был направлен на участок 1-го полка – Кулешевку, когда его главная масса (пехота и конница) после сильной артподготовки двинулась в атаку, но, будучи встречена сильным ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем, залегла в 800 шагах от Кулешевки. На поддержку 1-му полку из Койсуга был двинут 4-й ударный Корниловский полк, который своим ударом во фланг заставил красных отойти в камыши. К красным подошел резерв (конница), и они, в свою очередь, атаковали корниловцев и отбросили их за полотно железной дороги. Большую роль в этой схватке играло то обстоятельство, что пехотные роты корниловцев, составленные из пленных красноармейцев, в решительную минуту сдались и выдали своих офицеров (подробности рассказывал тяжело раненный офицер 7-й роты 4-го Корниловского полка, который был подобран нашим полком). Отбросив корниловцев, красные перешли в яростную атаку на Кулешевку. В этот момент вернулся в Кугай командир полка. Ознакомившись с обстановкой, полковник Туркул спешно и совершенно скрытно для противника двинул весь полковой резерв на правый фланг. И в тот момент, когда красные с криком «Ура!» бросились в атаку, к этому времени офицерская и пулеметная рота и команда пеших разведчиков, заняв позицию у восточной окраины села, открыли сильнейший огонь. Красные залегли, и в этот момент полковник Туркул с конным дивизионом бросился на них. Красные в панике начали убегать, неся большие потери (все поле было усеяно трупами). Бой закончился поражением красных на участке всей дивизии. Противник отошел за Дон, причем его крики и ругань до поздней ночи были слышны нашему сторожевому охранению. В 17 часов после окончания боя рота с песнями разошлась по квартирам. Наши потери – ранеными 12 человек.

15 февраля. День на участке полка прошел спокойно, и полк, после славного вчерашнего боя, отдыхал. По Азову била красная артиллерия. В 23 часа наш конный разъезд между Кулешевкой и Ново-Александровкой был обстрелян. Остальная часть ночи прошла спокойно.

16 февраля. С утра против нас началась артперестрелка, продолжавшаяся до поздней ночи. В 23 часа получили боевой приказ: ввиду отхода Донского корпуса и частей Марковской дивизии, нашей дивизии приказано оставить позиции на берегу Дона и без боя отойти на линию Васильев – Петровское – Павловка – Пешково с тем, чтобы после, перейдя в решительное наступление, прижать противника к Дону. Было особенно досадно уходить, во-первых, после только что понесенного красными серьезного поражения и, во-вторых, потому что, вследствие оттепели, на Дону уже началось верховодье, которое вскоре обещало сделать его непроходимым, а нас обеспечить… Все жили этой надеждой, и вот она рушилась. Переход в наступление с новой линии мало кому представлялся возможным ввиду того, что оттепель создала невероятную распутицу и бездорожье. Было отдано спешное приказание о вывозе из Азова наших раненых и некоторых запасов муки и других продуктов.

17 февраля. Согласно приказу полк скрытно и в полной тишине выступил в 2 часа и двинулся в путь. В немецкой колонии Ново-Александровке к колонне полка присоединился и 2-й батальон. В арьергарде шел взвод от команды конных разведчиков. Путь совершался в невероятно трудных условиях, стояла страшная грязь, люди и лошади выбивались из сил. В хуторе Высоком полк имел привал, во время которого в штаб полка прибыл ротмистр Сводно-Кавалерийского полка, сообщивший подробности о прорыве фронта красными. Оказывается, что в районе ст. Ольгинской красная конница потеснила Донскую пластунскую бригаду, на помощь которой были двинуты части Марковской дивизии. Красная конница была отброшена марковцами. Получив подкрепление, красные вновь атаковали марковцев, но были несколько раз отбиты. И только когда часть солдат Марковской дивизии, воткнув штыки в землю, перестала стрелять и сдалась – дивизия была совершенно разгромлена и восстановить положение не удалось. К 12 часам полк прибыл в село Петровское, где и расположился по квартирам, выставив наблюдательные конные разъезды в направлении на юг. Ночью было получено сообщение из 2-го полка о том, что красные, развивая наступление, заняли город Кагальник и угрожают нашему флангу. Ночью же был получен приказ о дальнейшем отходе… и, следовательно, переход в фактическое наступление и прижатие красных к Дону, видно, не состоится.

18 февраля. В 6 часов колонна полка выступила из Петровского в направлении на село Кугай. Дорога была такая же грязная и изнурительная, как и накануне. В 11 часов колонна втянулась в Кугай, где был трехчасовой привал, во время которого полк обедал. Когда в 14 часов полк выступал из села Кугай дальше на юг, на хвост колонны уже начала наседать группа противника – отряд конницы с пулеметами и одним орудием, видимо имея задачей не терять соприкосновения с нами и беспокоить нас в пути. 2-й батальон, шедший в хвосте колонны, отбил красных, понеся незначительные потери (несколько раненых). Мелкий дождь, шедший утром, еще более испортил дорогу, люди измокли и выбивались из сил, колеса вязли в грязи, повозки ломались. Уже в полной темноте полк прибыл в район Харьковских хуторов, сильно разбросанных и неудобных для обороны, и расположился на ночлег в грязных хатах, выставив, ввиду разбросанности хат, на риск, лишь непосредственное охранение и получив приказ в случае тревоги сосредоточиваться у штаба полка. К счастью, ночь прошла спокойно, видимо, красные вернулись ночевать в Кугай и преследования не развивали.

19 февраля. В 5 часов полк выступил и продолжал движение на юг, приближаясь к берегу реки Ея, составляющей границу между Донской и Кубанской областями. Дождь прекратился, но грязь чрезвычайно сгустилась и наматывалась на колеса повозок, сильно затрудняла движение. Многие повозки останавливались, лошади выбивались из сил, и тут же бросались. Люди тоже страшно утомились, едва вытаскивая ноги из грязи, облеплявшей сапоги, ужасающими по размерам колеями. Красные продолжали преследование, но действовали нерешительно, только маяча за нашей колонной. После изнурительного перехода полк в 16 часов прибыл в колонию Ольгенфельд, где и расположился, выслав 1-й батальон со 2-й батареей в деревню Сонино (в 3 верстах к востоку от Ольгенфельда). На немецкую колонию (в 5 верстах к северу от Ольгенфельда) был выслан разъезд, вернувшийся к вечеру и сообщивший, что красные большими силами заняли колонию. На ночь полк выставил сторожевое охранение на северной окраине колонии Ольгенфельд. Ночь прошла спокойно.

20 февраля. Утром получили приказ из дивизии: нашему полку сосредоточиться в станице Елизаветинской (на северном берегу реки Ея), оборонять ее и переправу, пропустив на тот берег другие части. Командир полка с командирами батарей поехали осматривать позиции, но результат этого осмотра был неудовлетворительным, так как переправа у станицы была совершенно испорчена и ставить там полк являлось делом не только рискованным, но и просто безнадежным; средств для исправления переправы не было. Об этом полковник Туркул доложил в штаб дивизии, и этот приказ был отменен. Около 17 часов были замечены разъезды красных, двигавшиеся с северо-востока на колонию Ольгенфельд. В то же время обнаружилось наступление около двух батальонов пехоты и до эскадрона конницы. Встреченные сильным пулеметным огнем с нашей стороны, красные остановились и, обстреляв ружейным и пулеметным огнем колонию Ольгенфельд, ушли на север. У деревни Сонино, куда были направлены крупные части, красные действовали решительно, намереваясь, видимо, прижать нас к реке и форсировать переправу. Сделав сильную подготовку (очень много снарядов не разрывалось), они повели энергичное наступление. Наша 2-я батарея, не имея выгодной позиции, стала нести большие потери, ввиду чего командир 1-го батальона полковник Петерс отправил ее в колонию Ольгенфельд. Сам же, с батальоном, подпустив красных на близкое расстояние, бросился на них с криком «Ура!» и обратил в паническое бегство. Бой был выигран на участке всего полка. Наши потери – 4 убитых, 40 раненых. Сильно пострадала 2-я батарея. Ночью был получен приказ о дальнейшем отходе за реку Ея, на ст. Староминскую, причем предполагалось окончательно взорвать и испортить за собой переправы у ст. Елизаветинской и у Сонина. Ночь прошла спокойно.

21 февраля. Еще с вечера был назначен комендант переправы у деревни Сонино (поручик Долаков), которому было приказано за ночь исправить ее и затем, пропустив весь полк, взорвать. В 6 часов полк выступил из колонии Ольгенфельд и через полтора часа прибыл в Сонино. Перейдя через переправу, продолжал по чрезвычайно грязной дороге движение на ст. Староминскую. Переправы были взорваны и испорчены. После 12-верстного перехода полк прибыл в ст. Староминскую, где к нему присоединился маршевый батальон полковника Ройбул Вакаро⁵³ и полковой околодок. Станица большая и, видно, зажиточная, но казаков совершенно не видно. Где они? С места же были отправлены на железную дорогу все раненые и больные. Пришло известие о взятии красными ст.

Кущевка, что создало угрозу нашему флангу, заставило снова отступать нас на юг.

22 февраля. В 5 часов колонна полка выступила из Староминской и после 25-верстного тяжелого перехода прибыла в ст. Новоминскую, также утопавшую во все той же невообразимой грязи, что и прочие станицы Кубани. С места, по приходе, был получен приказ о продолжении отхода на следующий день на ст. Каневскую. Но около 15 часов получено было изменение приказа: ввиду благоприятно сложившейся обстановки на других участках фронта и задержки общего отхода, мы должны были также задержаться в Новоминской. Отдано распоряжение о насильственной мобилизации лошадей по станице, население которой, к слову сказать, встретило нас весьма неприязненно. Пришлось в действительности столкнуться с тем, о чем до сего времени мы слышали лишь по рассказам приезжавших из тыла. И лишь страх перед вооруженной силой не давал вырваться наружу тем выходкам, которые позволяли себе кубанцы по адресу одиночных офицеров и солдат-добровольцев, путешествовавших по тылу. Однако это распоряжение о мобилизации лошадей было сразу же отменено, ввиду того что казаки, видя, что красные уже вторгаются в их пределы, решили сами сорганизоваться для самозащиты (увы, слишком поздно). Был отслужен молебен у церкви, после чего целые отряды конных и пеших казаков выступили на ст. Уманскую. Вечером снова последовало изменение боевого приказа: обстановка на фронте опять изменилась не в нашу пользу, входил в силу первый приказ – об отходе на следующий день в станицу Каневскую. Передовые части противника уже переправились через реку Ея и заняли ст. Староминскую.

23 февраля. В 3 часа колонна полка выступила из ст. Новоминской и вдоль полотна железной дороги двинулась в путь. По своему численному составу полк был небольшой, но, глядя на его стройные ряды, чувствовалась сила, сломить которую не сможет сила, преследующая нас. Благодаря хорошей погоде дорога немного высохла и идти было не особенно трудно. И после 23 верст перехода полк прибыл в ст. Стародеревянковскую, отделенную от цели нашего похода – ст. Каневской – длинной, почти полутораверстной гатью, страшно грязной и трудной для переправы. В станице скопилось несметное количество обозов, запрудивших улицу и забивших переправу. Когда колонна полка подошла к переправе, там творилось нечто неописуемое: начальники разных многочисленных обозов переругивались между собой, кому ехать вперед, и, пока они решали этот вопрос, на переправу врывались случайные подводы и, в сущности говоря, никакой правильной переправы не наблюдалось. Полковник Туркул сразу принял энергичные меры к наведению порядка – он объявил себя комендантом переправы, назначил офицеров для наблюдения за порядком, а на переправу приказал назначить рабочих с ведрами, поливать сгустившуюся грязь, чтобы сделать ее более проходимой. И благодаря таким энергичным мерам полк переправился через гать и прибыл в ст. Каневскую. По дороге наблюдались удручающие картины – ряд застрявших по ступицу повозок и лошадей, от усталости свалившихся и буквально захлебнувшихся в жидкой грязи. В станице был объявлен отдых после изнурительных и спешных переходов дивизии, которую предполагалось поставить в корпусной резерв.

24 февраля. День прошел спокойно. Ввиду исполняющейся 26-го числа второй годовщины выхода отряда генерала Дроздовского из Румынии, предполагается устроить в станице Каменской общий обед старых дроздовцев.

25 февраля. Все планы рушились. Совершенно неожиданно получается сообщение, что снова на правом фланге у нас неблагополучно. Донцы и конница генерала Барбовича отскочили от хутора Чембалсного, и ввиду этого было приказано выступить из Каневской и перейти в ст. Брюховецкую. Полк выступил в 13¹/₂. Благодаря солнечной и ветреной погоде дорога подсохла и поход затруднений не представлял. Пройдя около 30 верст, полк около 23¹/₂часа прибыл в ст. Переяславскую, где и заночевал. Между ст. Переяславской и Брюховецкой находится гать, такая же почти, как и между Стародеревянковской и Каневской. Дорога через гать сильно испорчена и забита брошенными повозками, ввиду чего ночная переправа явилась затруднительной и полку разрешено было заночевать в Переяславской. Вдобавок еще ст. Брюховецкая была забита другими частями корпуса, раньше нас отступившими туда.

26 февраля. День начался сполохом. На колокольне переяславской церкви ударили в набат, по которому спешили собраться казаки на площади. К ним держал речь начальник партизанского отряда, кубанский есаул Сухенко, который перед тем сорганизовал из добровольцев-казаков отряд, и с ним совершил налет на только что занятую большевиками ст. Новоминскую, где взял свыше 350 пленных с пулеметом, а также повесил местный большевистский совдеп. Он звал желающих из казаков записываться к нему в отряд, и многие записались. Но это была одна из обычных в таком положении последних вспышек патриотизма, кубанцы разлагались все больше и больше, время для исправления было упущено, неумеренное и беспочвенное кубанское правительство, во главе с разными Тимошенками, толкало казаков в объятия большевистского ига.

После обеда полк с музыкой двинулся в ст. Брюховецкую по гати, узкой и запруженной брошенными повозками и даже пушками, застрявшими безнадежно в густой, непролазной грязи. В Брюховецкой очень долго пришлось улаживать недоразумения с квартирами, так как корниловцы и другие части, которым нужно было уйти, очистив для нас квартиры, этого не сделали, и лишь в полной темноте полк стал по квартирам, разместившись чрезвычайно тесно, ввиду нежелания корниловцев исполнить приказ о переходе на новые квартиры. В 22 часа на квартире штаба полка по случаю второй годовщины выхода из Румынии дроздовцев была отслужена панихида по шефу генералу М.Г. Дроздовскому и по бывшим командирам полков, причем к этому печальному списку было добавлено имя полковника Руммеля⁵⁴, о котором только что получили сведения, что 9 февраля он скончался от сыпного тифа в Новороссийске. В ст. Переяславской появились передовые части красных, по которым наша артиллерия открыла огонь.

1.Альбов Александр Павлович, р. в 1902 г. Гимназия в Одессе (1918). В Вооруженных силах Юга России; участник восстания в Одессе в организации полковника Саблина в августе 1919 г., затем вольноопределяющийся 1-го Одесского караульного полка, с конца августа 1919 г. до эвакуации Новороссийска на бронепоезде «Генерал Дроздовский», летом 1920 г. юнкер Корниловского военного училища, младший офицер комендантской роты Севастополя до эвакуации Крыма. Георгиевский крест IV ст. Подпоручик л. – гв. Измайловского полка (с 6 августа 1920 г.). Эвакуирован на корабле «Великий князь Александр Михайлович». Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Гвардейского отряда в Югославии. В эмиграции там же. Служил в РОА (майор), с 1945 г. в США. Умер 3 ноября 1989 г. в Пасифик-Грове (США).

2.Впервые опубликовано: Наши Вести. Декабрь 1979 – март 1981. № 377–382.

3.Доменик Виктор. Прапорщик. В Добровольческой армии и ВСЮР на бронепоезде «Вперед за Родину», с 15 марта 1919 г. подпоручик. Осенью 1919 г. на бронепоезде «Генерал Дроздовский». Капитан.

4.Гудков Владимир Федорович, р. 13 января 1896 г. Из дворян, сын офицера. 1-й Сибирский кадетский корпус (1915), Сергиевское артиллерийское училище (1915). Поручик 1-й Финляндской стрелковой артиллерийской бригады. В Добровольческой армии и ВСЮР; осенью 1919 г. на бронепоезде «Генерал Дроздовский»; в Русской Армии в бронепоездных частях до эвакуации Крыма. На 30 декабря 1920 г. во 2-й батарее 6-го артиллерийского дивизиона. Капитан. Умер 12 марта 1921 г. в Галлиполи.

5.Хорошкевич Владимир. Одесский кадетский корпус (1918). В Добровольческой армии доброволец на бронепоезде «Генерал Дроздовский», с 22 июля 1919 г. прапорщик; в марте 1920 г. на бронепоезде «Генерал Дроздовский». Участник Кубанского десанта в тяжелой батарее. Георгиевский крест IV ст. Поручик. Пропал без вести в августе 1920 г. на Кубани.

6.Осипов Алексей Владимирович, р. в Саратовской губ. Вольноопределяющийся. В Добровольческой армии; в июне – сентябре 1918 г. бомбардир на бронепоезде № 1 («Генерал Алексеев»), с 10 ноября 1918 г. прапорщик. Во ВСЮР и Русской Армии в бронепоездных частях до эвакуации Крыма. Поручик. Эвакуирован на о. Проти на корабле «Кизил Ермак». Галлиполиец. На 30 декабря 1920 г. в 1-й батарее 6-го артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 г. в составе 6-го артдивизиона во Франции. Штабс-капитан. В эмиграции во Франции. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (2-й вып.), в 1938 г. руководитель (помощник руководителя) тех же курсов, член редколлегии журнала «Армия и Флот». После 1945 г. – в США, в 1950–1951 гг. член Общества Галлиполийцев в Калифорнии, к 1956 г. в Лос-Анджелесе. Умер после 1963 г.

7.Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. Август – сентябрь 1966. № 59/60.

8.Раух Георгий Георгиевич, р. 16 октября 1895 г. Пажеский корпус (1914). Штабс-ротмистр Кавалергардского полка. В Добровольческой армии; с 24 марта по 12 мая 1919 г. в эскадроне своего полка в Сводном полку гвардейской кавалерии, с октября 1919 г. командир эскадрона в дивизионе своего полка, в январе – марте 1920 г. командир эскадрона в Сводно-гвардейском кавалерийском полку, ротмистр. В Русской Армии до эвакуации Крыма; 27 октября 1920 г. врид командира Гвардейского кавалерийского полка. Ранен. Подполковник. В эмиграции во Франции (в Париже и его окрестностях), к 1967 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 11 августа 1971 г. в Париже.

9.Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. Август – сентябрь 1967. № 71/72.

10.Рябинский Аполлинарий Александрович, р. 15 июля 1890 г. в Витебске. Из дворян, сын генерала. Симбирский кадетский корпус (1911), Киевское военное училище (1913). Штабс-капитан 81-го пехотного полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с декабря 1917 г. с Корниловским полком; в боях с 18 января 1918 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир пулеметной роты Корниловского полка. Ранен 14 октября 1918 г. под Армавиром. Во ВСЮР и Русской Армии в 1-м Корниловском полку до эвакуации Крыма. Капитан. На 18 декабря 1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи. Осенью 1925 г. в составе того же полка в Болгарии. Полковник. В эмиграции в Югославии, председатель полкового объединения 81-го пехотного полка. Сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 10 апреля 1982 г. в Буэнос-Айресе.

11.Впервые опубликовано: Военная Быль. 1964. Декабрь. № 71; Вестник первопоходника. 1965. Июнь. № 45.

12.Натус Николай Владимирович. Сын архитектора. Поручик. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: начальник команды связи полка, в марте – апреле 1918 г. связной армии с Ростовом. В марте 1920 г. командир эскадрона Корниловского конного полка Кубанского казачьего войска, затем в 1-м Корниловском полку, командир штабного эскадрона Корниловской дивизии. Капитан. Орден Св. Николая Чудотворца. Тяжело ранен 22 июня 1920 г. у колонии Вальдгейм в Северной Таврии и умер в Севастополе.

13.Ковалев Евгений Елеазарович, р. в 1897 г. Донской кадетский корпус (1914), Михайловское артиллерийское училище (1915). Сотник. В Донской армии; в январе 1918 г. командир 1-го партизанского артиллерийского взвода; к 1 января 1919 г. есаул, командир 35-й Донской казачьей батареи; летом 1920 г. в 3-й Русской Армии, с 9 мая 1921 г. по август 1922 г. командир Донского казачьего дивизиона в Польше. В эмиграции во Франции, к 1967 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 17 июля 1971 г. во Франции.

14.Впервые опубликовано: Военная Быль. 1966. Январь. № 77.

15.Леонов Борис Александрович, р. 19 июля 1880 г. Из дворян ВВД, казак ст. Краснокутской. Донской кадетский корпус (1898), Михайловское артиллерийское училище (1900). Войсковой старшина, командир 18-й Донской казачьей батареи. В Донской армии; в январе – феврале 1918 г. на той же должности, в мае 1918 г. врид начальника донской артиллерии. Полковник. Убит 6 января 1920 г. у ст. Ольгинской.

16.Бабкин Федор Иванович, р. 6 марта 1887 г. Донской кадетский корпус (1905), Михайловское артиллерийское училище (1907). Есаул, командир 17-й Донской казачьей батареи. В Донской армии; в январе – феврале 1918 г. на той же должности, в апреле 1918 г. руководитель съезда Черкасского округа, с 7 мая 1918 г. – войсковой старшина, на 1 января 1919 г. командир 1-й батареи, затем командир дивизиона донской артиллерии. Полковник. Умер от ран в марте 1920 г. на Кубани.

17.Впервые опубликовано: Военная Быль. 1967. Сентябрь. № 87.

18.2-й Донской отдельный корпус. Сформирован 12 мая 1919 г. из 2-й Донской армии. Входил в состав Донской армии. Состав: Донская Сводно-партизанская, 7-я Донская и 1-я Сводная дивизии, Войсковая Донская инженерная сотня (100 человек), 2-я и 6-я мортирные батареи, бронеавтомобили «Сокол» и «Печенег». На 5 октября 1919 г. всего насчитывал 7778 штыков, 9727 сабель, 222 сапера, 294 пулемета, 61 орудие. В начале февраля 1920 г. был переформирован и включал Донскую Сводно-партизанскую, 7-ю Донскую и 4-ю Донскую конную дивизии, 15-ю Донскую конную бригаду, Донской партизанский полковник Чернецова, Донской пеший генерала Семилетова, Богучарский пеший и 40-й Донской конный полки. Расформирован 24 марта 1920 г. и обращен на формирование 2-й Донской конной дивизии (II). Командиры: генерал-лейтенант А.С. Секретев, генерал-майор П.И. Коновалов, полковник И.Е. Поливанов (врид; ноябрь – декабрь 1919 г.), генерал-майор А.М. Сутулов (1919–1920 гг.). Начальники штаба: полковник В.А. Ширяев, полковник Ф.Ф. Одноглазков (врид; декабрь 1919 г.).

19.Коновалов Петр Ильич, р. 12 июня 1881 г. Из казаков ст. Мигулинской Области войска Донского. Учительская семинария, Новочеркасское военное училище (1906), академия Генштаба (1912). Георгиевский кавалер. Подполковник, и. д. начальника штаба 65-й пехотной дивизии. В Донской армии с 4 мая 1918 г., с мая 1918 г. полковник, на 26 июня 1918 г. начальник штаба отряда полковника Фетисова, на 20 ноября 1918 г. начальник штаба войск Усть-Медведицкого района (с 1 декабря 1918 г. – Северо-Восточного фронта), с 8 января 1919 г. начальник штаба войск Луганского района, с февраля 1919 г. начальник 2-й Донской конной дивизии, затем начальник конной группы; с 15 сентября 1919 г. командир 2-го Донского отдельного корпуса, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса. Генерал-лейтенант (с 18 апреля 1920 г.). Эвакуирован из Новороссийска. В эмиграции в Югославии. После 1945 г. – в США. Умер 27 апреля 1960 г. в Нью-Йорке.

20.4-я Донская конная дивизия. Сформирована летом 1919 г. в Донской армии из конной группы в составе 2-го Донского отдельного корпуса, но вскоре вошла в состав Сводно-Донского корпуса. В феврале 1920 г. передана в состав 2-го Донского отдельного корпуса. На 11 февраля 1920 г. включала 4, 5 и 6-ю Донские конные бригады, 5, 6, 13 и 14-й конно-артиллерийские дивизионы (14, 18, 21–24, 48 и 49-я батареи). Начальники: генерал-майор Н.П. Калинин, генерал-майор С.Д. Позднышев. Начальники штаба: войсковой старшина Н.А. Хохлачев (октябрь 1919 г.), полковник Ф.П. Сергеев.

21.Позднышев Сергей Дмитриевич, р. 9 октября 1889 г. Из казаков ВВД. Новочеркасское военное училище (1910). Есаул 15-го Донского казачьего полка. В Донской армии; в марте 1918 г. руководитель восстания в районе ст. Екатерининской, с 1918 г. полковник, командир полка. Летом – в октябре 1919 г. командир 6-й Донской отдельной конной бригады, командующий конной группой 2-го Донского корпуса, с ноября 1919 г. начальник 4-й Донской казачьей дивизии и врид командира корпуса. Эвакуирован 25 марта 1920 г. из Новороссийска на корабле «Бюргермейстер Шредер» на о. Лемнос. 16 октября 1920 г. выехал в Крым на корабле «Херсон». Генерал-майор (1919 г.). В эмиграции в Югославии и во Франции (в Париже), в 1921–1961 гг. секретарь, затем председатель Союза Инвалидов в Кламаре, в 1961–1965 гг. редактор газеты «Русский инвалид», председатель Главного правления Общества помощи русским инвалидам, председатель Союза казаков-комбатантов, представитель Донского атамана во Франции. Умер 7 мая 1980 г. в Париже.

22.9-я Донская конная дивизия. Сформирована в Донской армии. Входила в состав 4-го Донского отдельного корпуса. Включала 8, 11 и 12-ю Донские конные бригады, а к осени 1919 г. – образованные из них 8-й (348 сабель, 17 пулеметов), 11-й (291 сабля, 18 пулеметов) и 12-й (385 сабель, 26 пулеметов) Донские сводные конные полки. На 5 октября 1919 г. всего насчитывала 1024 сабли, 51 пулемет, 7 орудий. Начальник – генерал-майор А.С. Секретев. Начальники штаба: полковник С.Я. Соболевский (до 11 ноября 1919 г.), полковник И.И. Авчинников (с 6 декабря 1919 г.).

23.10-я Донская конная дивизия. Сформирована в Донской армии 12 мая 1919 г. из конного корпуса 1-й Донской армии. Входила в состав 4-го Донского отдельного корпуса. Включала 9-ю и 13-ю (летом также 10-ю) Донские конные бригады. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 2376 сабель, 52 пулемета, 7 орудий. Начальники: генерал-майор Б.Д. Толкушкин (1919 г.), генерал-майор Николаев (февраль 1920 г.). Начальники штаба: полковник В.А. Вишневский (1919 г.), войсковой старшина П.Л. Фролов (февраль 1920 г.).

24.14-я Донская отдельная конная бригада. Сформирована в Донской армии как Пятиизбянская конная дивизия, с 25 января 1919 г. – 14-я Донская конная дивизия 8-го Донского армейского корпуса, 1 июня 1919 г. переформирована в бригаду. Входила в состав 1-го Донского отдельного корпуса. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 2705 сабель и 28 пулеметов. Включала 28, 29 и 30-й Усть-Медведицкие конные полки, 42-ю Донскую конную батарею (4 орудия) и конно-саперную сотню (132 сабли, 2 пулемета). В ноябре – декабре 1919 г. была придана 2-му Донскому отдельному корпусу. Расформирована 21 мая 1920 г. Начальники: полковник (генерал-майор) А.В. Голубинцев, войсковой старшина Корнеев (врио; с 4 сентября 1919 г.), полковник Гаврилов (врио; до 7 декабря 1919 г.), генерал-майор Туроверов (врио; до 16 января 1920 г.). Начальник штаба – войсковой старшина Корнеев.

25.Голубинцев Александр Васильевич, р. 28 февраля 1882 г. Из казаков ст. Новочеркасской Области войска Донского. Новочеркасская гимназия, Новочеркасское военное училище (1901) (офицером с 1902 г.). Войсковой старшина, командир 3-го Донского казачьего полка. В Донской армии. Руководитель подпольной организации в ст. Усть-Хоперской и восстания казаков Хоперского и Верхне-Донского округов, командующий «Освободительными войсками Вольных хуторов и станиц Усть-Медведицкого округа», с 5 июля командир 4-го конного отряда, на 29 августа 1918 г. командир отряда войск Усть-Медведицкого района, затем в распоряжении командующего конной группой генерала К. Мамонтова, с ноября 1918 г. полковник, с 6 марта 1919 г. начальник 5-й конной дивизии, с 9 июня начальник повстанческой Усть-Медведицкой конной дивизии, с августа 1919 г. командир 14-й Донской отдельной конной бригады, с 30 ноября 1919 г. генерал-майор, 15–25 декабря 1919 г. командующий конной группой своего имени и затем снова 14-й бригады (затем 4-й Донской конной дивизии). В Русской Армии с весны 1920 г. в Донском офицерском резерве до эвакуации Крыма. В эмиграции в Болгарии (1938 г.) и в Германии. Во время Второй мировой войны – в казачьих частях вермахта, с 1944 г. в РОА, член Главного управления казачьих войск при КОНР, в 1947–1949 гг. член редколлегии журнала «На пикете» в лагере Шлясгейм. Участник монархического движения. Председатель Союза Андреевского флага. Умер 17 апреля 1963 г. в Кливленде (США).

26.4-я Донская пластунская бригада. Сформирована в Донской армии как отряд полковника Фетисова (затем – Цимлянский пеший отряд) Южной группы Восточного фронта Донской армии, с 25 января 1919 г. – 11-я Донская казачья пешая дивизия 6-го Донского армейского корпуса. На 7 марта 1919 г. включала 46-й и 64-й пешие полки, 27-ю и 28-ю батареи и Царицынский ударный батальон. 12 мая 1919 г. переформирована в Персиановке в бригаду и вошла в состав 6-й Донской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывала всего 2241 штык, 1826 сабель, 62 пулемета, 14 орудий. Включала 51-й (558 штыков, 140 сабель, 6 пулеметов), 61-й (677 штыков, 185 сабель, 9 пулеметов) и 73-й (390 штыков, 322 сабли, 8 пулеметов) Донские пластунские полки, Старообрядческий батальон (472 штыка, 80 сабель, 13 пулеметов), 18-й Донской конный полк (852 сабли, 12 пулеметов), Сотню особого назначения командующего Донской армией (144 штыка, 62 сабли, 6 пулеметов), конвойную сотню (90 сабель, 1 пулемет), конвойную сотню штаба 6-й Донской дивизии (195 сабель, 1 пулемет), 41-ю и 50-ю Донские легкие (по 4 орудия), 10-ю Донскую мортирную (4 орудия) и 2-ю Донскую тяжелую (2 орудия) батареи, а также инженерную сотню 6-й Донской дивизии (86 человек). Начальники: полковник Овчинников (январь – март 1919 г.), полковник Медведков (октябрь 1919 г.). Начальник штаба – подполковник Зимин (весна 1919 г.).

27.1-й Донской отдельный корпус. Сформирован 12 мая 1919 г. из 1-й Донской армии. Входил в состав Донской армии. Состав: 6-я Донская дивизия, 10-я и 14-я Донские конные бригады и Сотня особого назначения (187 сабель, 1 пулемет). На 5 октября 1919 г. всего насчитывал 5190 штыков, 6699 сабель, 214 саперов, 157 пулеметов, 32 орудия. Расформирован 24 марта 1920 г. и обращен на формирование 3-й Донской дивизии. Командир – генерал-майор Н.Н. Алексеев. Начальник штаба – полковник П.Н. Санников.

28.Корсун Андрей Константинович. Из дворян Кубанской обл., сын полковника, казак ст. Нововеличковской. Юнкер Николаевского кавалерийского училища. Окончил Кубанское военное училище (1917). Офицер с 1918 г. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-м конном полку. В Русской Армии в отряде особого назначения генерала Малышенко. Участник десанта на Кубань. С 1920 г. в Собственном Е.И.В. конвое до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Осенью 1925 г. в прикомандировании к дивизиону л. – гв. Кубанских и Терской сотен в Югославии. Есаул. Служил в Русском Корпусе. В 1945–1946 гг. в лагере Келлерберг (Австрия). Войсковой старшина (полковник). Умер 8 марта 1983 г. в США.

29.Впервые опубликовано: Вестник первопоходника. 1969. Март – апрель. № 89.

30.Завгородний Григорий. В Добровольческой армии и ВСЮР; сотник 1-го Запорожского полка Кубанского казачьего войска, с 18 июня 1919 г. подъесаул; в январе 1920 г. командир 4-й сотни Запорожского полка 1-й Кубанской конной дивизии. Есаул.

31.Впервые опубликовано: Первопоходник. 1976. Декабрь. № 34.

32.Стопчанский Владимир Андреевич, р. в 1870 г. В службе с 1888 г., офицером с 1890 г. Генерал-майор артиллерии. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 1 августа 1918 г. по 27 июля 1919 г. в резерве чинов Кубанского казачьего войска, с 23 октября 1918 г. по 1919 г. в комиссии генерала Королькова, командир 2-й бригады 1-й Кубанской казачьей дивизии, с 9 ноября 1918 г. член комиссии по организации Кубанских частей, с 27 июля 1919 г. инспектор артиллерии 1-го Кубанского корпуса. Убит 8 марта 1920 г. у ст. Белая Глина.

33.2-я Кубанская пластунская отдельная бригада. Сформирована в Добровольческой армии в сентябре 1918 г. из восставших казаков Майкопского отдела (приказ от 14 ноября 1918 г.). В ноябре – декабре 1918 г. входила в состав 3-го армейского корпуса (I). В середине июня 1919 г. входила в состав Добровольческой армии (с 8 июля в Полтавском отряде), в октябре 1919 г. – 1-го Кубанского корпуса. К 5 октября 1919 г. насчитывала 3299 штыков, 78 пулеметов и 8 орудий. Состав: 2-й (1108 штыков, 20 пулеметов; полковник Наумов), 4-й (605 штыков, 26 пулеметов, 2 орудия; полковник Б. Запольский), 8-й (765 штыков, 21 пулемет; полковник И.А. Захаров, с 18 июня 1919 г.), 9-й (821 штык, 11 пулеметов; полковник Староверов, с 15 ноября 1919 г. – полковник Невзоров) Кубанские пластунские батальоны и 2-й Кубанский казачий пластунский артиллерийский дивизион: 2-я легкая (три орудия) и 2-я гаубичная (три гаубицы) пластунские батареи. Начальники: генерал-майор А.А. Гейман (с 15 ноября 1918 г.), полковник Б. Запольский (5 октября 1919 г.). Начальники штаба: полковник И.А. Захаров (19 ноября 1918 г. – 18 июня 1919 г.), полковник В.А. Замбржицкий (22 июля – 28 ноября 1919 г.).

34.3-я Кубанская пластунская отдельная бригада. Сформирована в Добровольческой армии 14 ноября 1918 г. В 1919 г. после переформирования корпусов входила в состав 2-го Кубанского корпуса, в октябре 1919 г. – в 4-й конный корпус. К 5 октября 1919 г. (временно в 1-м Кубанском корпусе) насчитывала 1229 штыков, 24 пулемета и 3 орудия. Состав: 1-й (полковник Серафимович), 3-й (721 штык, 12 пулеметов; полковник Цыганок, до 28 ноября 1919 г.), 5-й (508 штыков, 12 пулеметов; полковник Белявский), 11-й (полковник Мазанко) Кубанские пластунские батальоны и 3-я Кубанская казачья пластунская батарея (три легких орудия; штабс-капитан Киреев). Начальники: генерал-майор Д.И. Ходкевич (с 15 ноября 1918 г.), полковник С.Ф. Цыганок (с 28 ноября 1919 г.). Начальники штаба: полковник Медведев (19 ноября 1918 г. – 12 сентября 1919 г.), полковник Даниленко (с 12 сентября 1919 г.).

35.1-й Кавказский полк Кубанского казачьего войска. Полк Императорской армии. Возрожден в Добровольческой армии. Входил в состав 1-й конной дивизии (июнь 1918 г.), с 11 ноября 1918 г. – 3-й Кубанской казачьей дивизии, затем Отдельной Кубанской казачьей бригады (октябрь – ноябрь 1919 г.; к 5 октября 1919 г. был придан 3-й Кубанской казачьей дивизии). На 29 октября 1919 г. насчитывал 364 сабли, 10 пулеметов. Командиры: полковник К.П. Нефедьев (до 31 января 1919 г.), полковник Орфенов (с 31 января 1919 г.).

36.2-й Кавказский полк Кубанского казачьего войска. Полк Императорской армии. Возрожден в Добровольческой армии. Сформирован в июне 1918 г. как 4-й Сводный Кубанский полк. 18 января 1919 г. переименован во 2-й Кавказский. Был в составе 2-й пехотной дивизии. С 29 июля 1919 г. входил в состав 4-й Кубанской казачьей дивизии. Насчитывал 64 сабли, 1 пулемет. Командиры: полковник Яновский (до 3 сентября 1918 г.), войсковой старшина Рутецкий (с 29 августа 1918 г.), войсковой старшина Закрепа (с 23 октября 1919 г.).

37.1-й Лабинский полк Кубанского казачьего войска. Полк Императорской армии. Возрожден в Добровольческой армии. Сформирован в середине июня 1918 г. в составе Южно-Кубанской армии, после соединения с отрядом полковника Шкуро вошел в состав его 1-й казачьей дивизии. При соединении с Добровольческой армией около 10 июля 1918 г. вошел в состав 2-й Кубанской казачьей дивизии, где оставался до апреля 1920 г. На 5 октября 1919 г. насчитывал 97 сабель, 7 пулеметов. В Русской Армии входил в состав 1-й Кубанской казачьей дивизии (II). Командиры: есаул Козликин (июнь 1918 г.), полковник (генерал-майор) А.П. Шапринский (31 октября 1918 г. – 4 апреля 1919 г.), полковник С. Жуков (с 4 апреля – октябрь 1919 г.).

38.4-й конный корпус. Сформирован во ВСЮР как 3-й конный корпус, но через несколько дней переименован в 4-й. Входил в состав Кавказской армии. Состоял из 1-й конной и Сводно-горской дивизий. После переформирования включал 1-ю конную и Астраханскую дивизии и Кубанскую отдельную пластунскую бригаду, в сентябре – октябре 1919 г. – 1-ю конную, Сводно-горскую и Кабардинскую конную дивизии и 3-ю Кубанскую пластунскую бригаду. К 5 октября 1919 г. (временно без Сводно-горской дивизии и 3-й Кубанской пластунской бригады, но с 4-й Кубанской казачьей и Кабардинской конной дивизиями) насчитывал 1222 штыка, 1047 сабель, 47 пулеметов и 15 орудий. 11 ноября 1919 г. в него вошла 1-я Кубанская конная дивизия. Командиры: генерал-лейтенант С.М. Топорков (с 22 июля 1919 г.), полковник В.В. Муравьев (врид. 5 октября 1919 г.). Начальники штаба: генерал-майор М.М. Георгиевич (до 11 ноября 1919 г.), полковник Н.И. Химич (с 11 ноября 1919 г.). Инспектор артиллерии – генерал-майор В.А. Мальцев (с 4 августа 1919 г.).

39.Долаков Игнатий Афанасьевич. Капитан. Во ВСЮР и Русской Армии во 2-м Дроздовском полку до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Америке.

40.Впервые опубликовано: Белая гвардия. М., 1997–1998. № 1–2.

41.Фридман Александр Карлович, р. в 1876 г. В службе с 1895 г., офицером с 1898 г. Полковник. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку, затем помощник командира 2-го Дроздовского полка, старшинство в чине с 5 ноября 1919 г., на 30 декабря 1919 г. помощник командира 1-го Дроздовского полка; в Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Болгарии. В эмиграции в Чехословакии. В 1945 г. схвачен в Праге и вывезен в СССР.

42.Домбровский Аркадий Михайлович. Подпоручик. В Добровольческой армии и ВСЮР в Самурском полку; с 30 сентября 1919 г. поручик, на 30 декабря 1919 г. командир 1-й роты 1-го Дроздовского полка; в Русской Армии в Дроздовских частях до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка во Франции. Капитан.

43.Бюро Александр Михайлович. Поручик. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку; на 30 декабря 1919 г. начальник пулеметной команды 1-го батальона 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии в Дроздовской дивизии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Болгарии. Капитан. Служил в Русском Корпусе (унтер-офицер). Убит 22 мая 1942 г. у Кральева (Югославия).

44.Цветков Алексей Васильевич. Подпоручик. В Вооруженных силах Юга России; на 30 декабря 1919 г. командир 10-й роты 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии в Дроздовских частях до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Болгарии. В эмиграции во Франции. Поручик. Умер 11 марта 1957 г. в Жуанвиле (Франция).

45.Годлевский Григорий Николаевич. Поручик. В Вооруженных силах Юга России; на 30 декабря 1919 г. начальник команды пеших разведчиков 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии в Дроздовских частях до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка во Франции. Капитан.

46.Дубатов Алексей Иванович. Поручик. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма; на 30 декабря 1919 г. заведующий оружием 1-го Дроздовского полка, осенью 1920 г. в том же полку. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Болгарии. Штабс-капитан. В эмиграции пел в Кубанском казачьем хоре. Капитан. Умер 4 октября 1937 г. в Гааге (Голландия).

47.Казанцев Сергей Порфирьевич. Лекарь. В Вооруженных силах Юга России; на 30 декабря 1919 г. старший врач 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии в Дроздовской дивизии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Болгарии.

48.Дроздовская артиллерийская бригада. Сформирована во ВСЮР 4 апреля 1919 г. как 3-я артиллерийская бригада на базе батарей (3-я отдельная легкая и Гаубичная) отряда полковника Дроздовского (3-го отдельного легкого артиллерийского дивизиона). Первоначально включала дивизионы: 1-й – 1-я (бывшая 3-я отдельная легкая) и 2-я легкие батареи, 2-й – 3-я и 4-я (из артиллерии бывшего Воронежского корпуса) легкие, 4-й – 7-я (бывшая Гаубичная, затем 3-я легкая гаубичная) и 8-я (из артиллерии бывшего Воронежского корпуса) легкие гаубичные батареи, с 1 июля – и 3-й дивизион: 5-я (с 27 мая) и 6-я (с 21 июля) батареи. Позже включала четыре дивизиона (восемь батарей). На 5 октября 1919 г. имела 20 легких орудий и 6 гаубиц. Входила в состав 3-й пехотной дивизии. С преобразованием 14 октября 1919 г. этой дивизии в Дроздовскую получила 22 октября наименование Дроздовской артиллерийской бригады и входила в состав Дроздовской дивизии. На 16 апреля 1920 г. включала только 1, 2 и 4-й дивизионы. С мая по август 1920 г. потеряла 473 человека. В Галлиполи сведена в Дроздовский артиллерийский дивизион. 1, 2, 3 и 7-я батареи награждены серебряными трубами с лентами ордена Св. Николая Чудотворца. Чины бригады носили малиновые фуражки с черным околышем и красные погоны с черной выпушкой, золотыми орудиями и буквой «Д». Командиры: генерал-майор В.А. Мальцев (до 4 августа 1919 г.), полковник (генерал-майор) М.Н. Ползиков. Бригадный адъютант – подполковник Пинчуков. Командиры дивизионов: 1-го – полковник В.А. Протасович, 2-го – полковник А.А. Шеин, полковник В.А. Протасович (с 13 апреля 1919 г.), полковник В.В. Горкунов (с 28 ноября 1919 г.), 3-го – полковник П.А. Соколов, 4-го – полковник А.К. Медведев (с 13 апреля 1919 г.).

49.Чесноков Николай Владимирович. Полковник. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й артиллерийской бригаде, с 24 августа 1919 г. командир 3-й батареи; на 30 декабря 1919 г. командир 1-й батареи Дроздовской артиллерийской бригады. В Русской Армии командир той же батареи, с сентября 1920 г. командир 1-го Дроздовского полка до эвакуации Крыма. Генерал-майор (ноябрь 1920 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Югославии.

50.Николаев Петр Васильевич. Алексеевское военное училище (1907). Офицер 40-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии и ВСЮР; на 30 декабря 1919 г. командир 2-й батареи Дроздовской артиллерийской бригады. В Русской Армии в той же бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Болгарии. Полковник. В эмиграции в Бельгии. Умер 30 июля 1964 г. в Брюсселе.

51.Кельнер Константин Александрович. Полковник. Участник похода Яссы – Дон. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку; с 23 июня до июля 1918 г. командир Солдатского батальона, затем полка, с 18 января 1919 г. командир 2-го Офицерского полка (27 января 1919 г. старшинство в чине); в сентябре – ноябре 1919 г. командир 1-й бригады 3-й пехотной (затем Дроздовской) дивизии, с мая 1920 г. помощник начальника той же дивизии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. В 1922 г. выслан из Болгарии. Осенью 1925 г. в составе 1-й Галлиполийской роты в Югославии. Генерал-майор.

52.9-я пехотная дивизия. Сформирована во ВСЮР 1 сентября 1919 г. Входила в состав 1-го армейского корпуса (I), к 5 октября 1919 г. – войск Киевской области. Включала Алексеевский, Белозерский, Олонецкий и Сводно-стрелковый полки, запасный батальон, 9-ю артиллерийскую бригаду и 9-ю инженерную роту. К 5 октября 1919 г. насчитывала 815 штыков при 33 пулеметах. 14 октября 1919 г. Алексеевский полк выделен в Алексеевскую дивизию. В январе 1920 г. остатки дивизии обращены на пополнение Дроздовской дивизии. Начальник – генерал-майор А.И. Шевченко (с 5 сентября 1919 г.). Начальник штаба – полковник Лебедев (с 12 сентября 1919 г.).

53.Ройбул-Вакаре Михаил Вениаминович. Одесский кадетский корпус (1909), Киевское военное училище. Поручик 7-го стрелкового полка. В Вооруженных силах Юга России; в октябре 1919 г. командир 2-го батальона в 1-м Дроздовском полку, с 4 ноября 1919 г. штабс-капитан, с 5 ноября 1919 г. капитан. В Русской Армии в Дроздовской дивизии до эвакуации Крыма. Полковник (6 ноября 1919 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Румынии.

54.Руммель В.А. Подполковник. Участник похода Яссы – Дон (присоединился к отряду полковника Жебрака), командир роты. В Добровольческой армии во 2-м Офицерском (Дроздовском) стрелковом полку, в июне 1918 г. командир батальона того же полка, с января 1919 г. командир 1-го Дроздовского полка, с 14 ноября 1919 г. комендант Харькова. Умер от тифа в марте 1920 г.

Pulsuz fraqment bitdi.