Kitabı oxu: «Русская Армия генерала Врангеля. Бои на Кубани и в Северной Таврии. Том 14»

Name: Русская Армия генерала Врангеля. Бои на Кубани и в Северной Таврии. Том 14
ISBN: 978-5-227-10075-7

Şrift:

Белое движение

Том 14

Предисловие

Четырнадцатый том серии «Белое движение в России» посвящен созданию Русской Армии и ее первым боям весной – летом (до начала сентября) 1920 года.

После тяжелой Новороссийской эвакуации части Вооруженных сил на Юге России прибыли в Крым, где командование над ними 22 марта 1920 года было передано генералу барону П.Н. Врангелю, переименовавшему их 28 апреля 1919 года в Русскую Армию. Сразу после эвакуации Новороссийска и Одессы белые войска в Крыму в начале апреля 1920 года были сведены в три корпуса – Добровольческий, Крымский и Донской, Сводную кавалерийскую дивизию и Сводную Кубанскую казачью бригаду (в Крыму в начале 1920 года находилось около 3,5 тысячи человек и с Северного Кавказа было переброшено в общей сложности 35–40 тысяч).

Новым Главнокомандующим и его ближайшим окружением была проделана огромная работа по реорганизации деморализованных частей и воссозданию боеспособной армии, которая строилась теперь на сугубо регулярных началах. Все это приходилось делать в крайне неблагоприятных внешнеполитических условиях, когда английское правительство не только полностью отказалось от поддержки армии, но и предпринимало попытки заставить ее руководство пойти на переговоры с большевиками, а Францию удерживала от этого только боязнь распространения «мировой революции» на Польшу.

В результате реорганизации 28 апреля 1920 года армия приняла следующий вид: 1-й армейский корпус генерала А.П. Кутепова включал Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую дивизии; 2-й армейский генерала Я.А. Слащева – 13-ю и 34-ю пехотные дивизии (в состав обоих корпусов входили также кавалерийские части); Сводный генерала П.К. Писарева – Кубанскую и 3-ю конную дивизии; Донской генерала Ф.Ф. Абрамова – 2-ю и 3-ю Донские дивизии и Гвардейскую бригаду. 7 июля 1920 года на базе Сводного был создан Конный корпус генерала И.Г. Барбовича (1-я и 2-я дивизии), в 1-й корпус включили 6-ю пехотную дивизию, во 2-й – 2-ю Отдельную сводную конную бригаду. После мобилизации армия насчитывала к началу июня 25 тысяч штыков и сабель.

Уже в начале апреля было проведено две разведывательно-десантные операции: в районе Кирилловки под Геническом и у порта Хорлы, а в конце мая армия перешла в общее наступление и вышла из Крыма на просторы Северной Таврии. К концу июня была полностью уничтожена конная группа Жлобы, а в ходе июльского наступления от большевиков была очищена значительная территория вплоть до Александровска. В августе была проведена крупная десантная операция на Кубани (для нее под общим командованием генерала С.Г. Улагая были выделены 1-я и 2-я Кубанские казачьи, Сводная дивизии, Терско-Астраханская бригада и ряд отдельных частей), предпринятая с далеко идущими целями (очищение от большевиков всей Кубани, а затем и Донской области), которых она, однако, не смогла достичь.

В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах Русской Армии с марта по август 1920 года. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати. Эти воспоминания (за небольшими исключениями) никогда в России не публиковались.

Том начинается воспоминаниями самого Главнокомандующего Русской Армией – барона П.Н. Врангеля, а дальнейшее его содержание разбито на 7 разделов. В 1-м разделе публикуются воспоминания участников борьбы в составе марковских частей, во 2-м – корниловских, в 3-м – дроздовских, в 4-м – алексеевских, в 5-м – офицеров прочих частей (в основном кавалерии и конной артиллерии), в 6-м – о действиях танковых и бронепоездных частей и в 7-м – материалы общего характера.

В большинстве случаев все публикации приводятся полностью (некоторые сокращения сделаны только за счет невоенной тематики). Авторские примечания помещены в скобках в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Поскольку во ВСЮР и Русской Армии принят был старый стиль, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание – в комментариях.

Барон П. Врангель¹
Воспоминания²

Смена власти

Утром 22 марта «Emperor of India» бросил якорь в Севастопольском рейде. Стоял чудный весенний день. В неподвижном море отражалось голубое небо, и, залитый лучами солнца, белел и сверкал раскинувшийся по высоким берегам бухты Севастополь. На набережной виднелись снующие по всем направлениям люди, бухту бороздили многочисленные ялики и челны… Жизнь, казалось, шла своей обычной чередой, и дикой представлялась мысль, что этот прекрасный город переживает последние дни, что, может быть, через несколько дней его зальет кровавая волна и здесь будет справляться красная тризна.

К нам подошел катер под Андреевским флагом, и по трапу на палубу поднялся морской офицер. Он доложил, что прислан ко мне командующим флотом и что для меня отведено помещение на крейсере «Генерал Корнилов». Я приказал перевезти вещи на крейсер, а сам решил съехать на берег и прежде всего повидать председателя военного совета генерала Абрама Михайловича Драгомирова³. По словам встретившего меня офицера, заседание совета должно было состояться в 12 часов дня в Большом дворце, занятом командующим флотом, где и находится генерал Драгомиров.

Первое знакомое лицо, встреченное мною при сходе на берег, был генерал Улагай⁴. Я не видел его с декабря прошлого года, в то время он лежал в Екатеринодаре, тяжело больной тифом. После своего выздоровления он в последние дни борьбы на Кубани командовал Кавказской армией, сменив генерала Шкуро⁵, удаления которого потребовала от генерала Деникина Кубанская рада. Расчет Ставки, усиленно выдвигавшей генерала Шкуро в надежде использовать его популярность среди казаков, оказался ошибочным.

Кавказская армия – кубанцы, терцы и часть донцов – не успев погрузиться, отходила вдоль Черноморского побережья по дороге на Сочи и Туапсе. За ними тянулось огромное число беженцев. По словам генерала Улагая, общее число кубанцев, в том числе и беженцев, доходило до сорока тысяч, донцов – до двадцати. Части были совершенно деморализованы, и о серьезном сопротивлении думать не приходилось. Отношение к «добровольцам» среди не только казаков, но и офицеров было резко враждебно: генерала Деникина и «добровольческие» полки упрекали в том, что, «захватив корабли, они бежали в Крым, бросив на произвол судьбы казаков». Казаки отходили по гористой, бедной местными средствами территории; их преследовали слабые части конницы товарища Буденного, во много раз малочисленнее наших частей, но окрыленные победой. Большинство кубанских и донских обозов были брошены, запасов продовольствия на местах не было, и люди и лошади голодали. Ввиду ранней весны подножный корм отсутствовал, лошади ели прошлогодние листья и глодали древесную кору. Казаки отбирали последнее у населения, питались прошлогодней кукурузой и кониной.

Генерал Улагай оставил свою армию в районе Сочи. Заместителем своим он назначил генерала Шкуро, во главе донских частей оставался генерал Стариков⁶. Последние дни в Сочи среди членов Кубанской рады разногласия особенно усилились. Все громче раздавались голоса о необходимости вступить в переговоры с большевиками, другие предлагали просить о защите Грузию. Кубанский атаман генерал Букретов⁷ и председатель правительства инженер Иванис⁸ за несколько дней до отъезда генерала Улагая выехали в Крым.

На мой вопрос: «Неужели при таком превосходстве наших сил нет возможности рассчитывать хотя бы на частичный успех – вновь овладеть Новороссийском и тем обеспечить снабжение, а там, отдохнув и оправившись, постараться вырвать инициативу у противника…» – генерал Улагай безнадежно махнул рукой: «Какое там, казаки драться не будут. Полки совсем потеряли дух».

Мне стало ясно, что дело действительно безнадежно. Дух был потерян не только казаками, но и начальниками. На продолжение борьбы казаками рассчитывать было нельзя.

В Крым переброшено было, включая тыл, около двадцати пяти тысяч добровольцев и до десяти тысяч донцов. Последние прибыли без лошадей и без оружия. Даже большая часть винтовок была при посадке брошена, казачьи полки были совершенно деморализованы. Настроение их было таково, что генерал Деникин, по соглашению с Донским атаманом генералом Богаевским⁹ и командующим Донской армией генералом Сидориным¹⁰, отказался от первоначального намерения поручить донским частям оборону Керченского пролива и побережья Азовского моря и решил немедленно грузить их на пароходы и перебросить в район Евпатории, отобрав от полков последнее оружие.

Добровольческие полки прибыли также в полном расстройстве. Конница без лошадей, все части без обозов, артиллерии и пулеметов. Люди были оборваны и озлоблены, в значительной степени вышли из повиновения начальников. При этих условиях и Добровольческий корпус боевой силы в настоящее время не представлял.

Фронт удерживался частями генерала Слащева¹¹, сведенными в Крымский корпус. Корпус состоял из бесчисленного количества обрывков войсковых частей, зачастую еще в зародыше, отдельных штабов и нестроевых команд. Всего до пятидесяти отдельных пехотных и кавалерийских частей. При этом боевой состав корпуса не превышал 3500 штыков и 2000 шашек. Общая численность противника на фронте генерала Слащева – 13-й советской армии – была до 6000 штыков и 3000 шашек. При этих условиях сил у генерала Слащева для обороны перешейков было достаточно, однако сборный состав его частей, их слабая подготовка и, отмеченное нашей разведкой, постоянное усиление противника заставляли считать наше положение далеко не устойчивым

Я застал генерала Драгомирова в Большом дворце. Через час должно было открыться заседание военного совета, и он спешил ознакомить меня в общих чертах с последними событиями.

Собранное накануне совещание оказалось чрезвычайно многочисленным. Несмотря на все усилия генерала Драгомирова, определенного решения добиться не удалось. Значительное число участников совещания решительно отказалось обсуждать вопрос о назначении преемника Главнокомандующего, считая недопустимым введение в армию принципа выборного начала и полагая, что преемник генерала Деникина должен быть назначен приказом последнего. Генерал Слащев, под предлогом необходимости его присутствия на фронте, от дальнейшего участия уклонился и выехал из Севастополя; с ним уехали и представители Крымского корпуса. После совещания генерал Драгомиров донес по аппарату в Феодосию, где оставался генерал Деникин, о результатах первого совещания и высказанном последним пожелании. Однако генерал Деникин решительно отказался от назначения себе преемника, подтвердив свое требование о выборе нового Главнокомандующего военным советом.

Со своей стороны я считал совершенно недопустимым выбор нового Главнокомандующего его будущими подчиненными и единственно правильным назначение такового самим генералом Деникиным. Я ознакомил генерала Драгомирова с привезенным мною ультиматумом англичан.

«По тем отрывочным сведениям, которые я имел в Константинополе и которые получил только что от генерала Улагая, и при условии лишения нас всякой помощи со стороны союзников, я не вижу возможности продолжать борьбу, – сказал я. – Я прибыл сюда потому, что не счел возможным не разделить с армией ее, быть может, последние часы, и, если судьба пошлет мне испытание стать во главе армии, я его приму. Однако я считаю, что при настоящих условиях генерал Деникин не имеет нравственного права оставить то дело, во главе которого он до сих пор стоял. Он должен довести это дело до конца и принять на себя ответственность за все, что произойдет». – «Решение Главнокомандующего уйти – окончательно. Я убежден, что он его не изменит», – ответил генерал Драгомиров. (20 марта генерал Деникин писал генералу Драгомирову: «Многоуважаемый Абрам Михайлович, три года Российской смуты я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть как тяжкий крест, ниспосланный судьбой. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность армии и в ее историческое призвание не потеряна, но внутренняя связь между вождем и армией порвана. И я не в силах более вести ее. Предлагаю Военному Совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование. Уважающий Вас А. Деникин».}

Соседняя зала, где должно было происходить совещание, постепенно наполнялась народом. Оттуда доносился шум, говор, топот многочисленных ног. Вошедший с какими-то бумагами адъютант приотворил дверь, и я увидел значительную толпу в несколько десятков человек.

«Это не военный совет, ваше высокопревосходительство, а какой-то совдеп, – сказал я. – Я полагаю совершенно невозможным скрыть от военного совещания новые обстоятельства, в корне меняющие обстановку». Я указал на ноту англичан. «Новый Главнокомандующий, кто бы он ни был, должен с полной определенностью знать, что при этих условиях будут от него требовать его соратники, а последние – что может им обещать новый вождь. Все это невозможно обсуждать в таком многолюдном собрании, в значительной мере состоящем из мальчиков. Ведь некоторые из нынешних командиров полков в нормальное время были бы только поручиками. Я полагаю, что из состава совета должны быть удалены все лица младше командиров корпусов или равных им по власти».

Генерал Драгомиров со мной охотно согласился. Мы тут же по списку наметили состав этих лиц: председатель – генерал от кавалерии Драгомиров, командующий флотом вице-адмирал Герасимов¹², Донской атаман генерал-лейтенант Богаевский, командующий Донской армией генерал-лейтенант Сидорин, начальник его штаба генерал-лейтенант Келчевский¹³, начальник военного управления генерал-лейтенант Вязьмитинов¹⁴, комендант Севастопольской крепости генерал-лейтенант Турбин¹⁵, генерал-лейтенанты: Шатилов¹⁶, Боровский¹⁷, Покровский¹⁸, Юзефович¹⁹, Шиллинг²⁰, Кутепов²¹, Улагай, Ефимов²², Стогов²³, Топорков²⁴, начальник штаба Главнокомандующего генерал-майор Махров²⁵, начальник штаба командующего флотом контр-адмирал Евдокимов²⁶ и я.

Генерал Драгомиров, отпустив прочих участников совещания, просил старших начальников перейти к нему в кабинет. Известие об ультиматуме англичан всех поразило. Значение его в полной мере учитывалось всеми, все были сумрачны и молчаливы. Генерал Драгомиров сообщил присутствующим, что генерал Деникин по-прежнему настаивает на выборе себе преемника. Однако все члены совета продолжали считать такой порядок разрешения вопроса недопустимым.

Председательствующий предложил следующий выход из положения: старшие начальники в частном совещании выскажут свои предположения и назовут лицо, которое, по их мнению, может в настоящую минуту наиболее успешно выполнить возложенную на него задачу; генерал Драгомиров об этом сообщит генералу Деникину, доложив, что мнение участников совещания отнюдь не связывает Главнокомандующего в его решении, и еще раз предложит генералу Деникину приказом назначить себе преемника.

Я просил слова и вновь повторил сказанное уже генералу Драгомирову: в настоящих условиях я не вижу возможности рассчитывать на успешное продолжение борьбы. Ультиматум англичан отнимает последние надежды. Нам предстоит испить горькую чашу до дна. При этих условиях генерал Деникин не имеет права оставить армию. Мои слова были встречены гробовым молчанием. Мне стало ясно, что как самим генералом Деникиным, так и всеми присутствующими вопрос об оставлении Главнокомандующим своего поста уже предрешен.

«Если генерал Деникин все же оставит армию, – продолжал я, – и на одного из нас выпадет тяжкий крест, то прежде, чем принять этот крест, тот, кто его будет нести, должен знать, что от него ожидают те, кто ему этот крест вверил. Повторяю, я лично не представляю себе возможным для нового Главнокомандующего обещать победоносный выход из положения. Самое большее, что можно от него требовать, – это сохранить честь вверенного армии русского знамени. Конечно, общая обстановка мне менее знакома, чем всем присутствующим, а потому я, быть может, преувеличиваю безвыходность нашего положения. Я считаю совершенно необходимым ныне же выяснить этот вопрос».

Все молчали. Наконец генерал Махров стал говорить о том, что как бы безвыходно ни казалось положение, борьбу следует продолжать, «пока у нас есть хоть один шанс из ста, мы не можем сложить оружия».

«Да, Петр Семенович, это так, – ответил генерал Шатилов, – если бы этот шанс был… Но по-моему, у противника не девяносто девять шансов, а девяносто девять и девять в периоде…» Генерал Махров не возражал.

Для меня не было сомнения, что выбор участников совещания остановится на мне. Жребий был брошен, я сказал все, и дальнейшее зависело не от меня. Сославшись на нездоровье, я просил генерала Драгомирова разрешения оставить совещание.

На душе было невыразимо тяжело. Хотелось быть одному, разобраться с мыслями. Я вышел из дворца и пошел бродить по городу, ища уединения. Я прошел на Исторический бульвар и долго ходил по пустынным аллеям. Тяжелое, гнетущее чувство не проходило. Мне стало казаться, что душевное равновесие не вернется, пока я не получу возможности поделиться с кем-либо всем, что мучило мою душу. Мне вспомнилось посещение мое, в бытность в Севастополе, епископа Севастопольского Вениамина. Это было накануне оставления мною родной земли. Я также тогда переживал тяжелые часы. Теплая, полная искренней задушевности беседа с владыкой облегчила тогда мою душу. Я решил пройти к епископу Вениамину. Последний знал уже о моем приезде и, видимо, мне обрадовался.

«Вы хорошо сделали, что приехали сюда. Господь надоумил вас. Это был ваш долг, – сказал он. – Я знаю, как тяжело вам, знаю, какой крест вы на себя берете. Но вы не имеете права от этого креста отказываться. Вы должны принести жертву родной вам армии и России. На вас указал промысел Божий устами тех людей, которые верят в вас и готовы вам вручить свою участь. Еще до вашего приезда, как только генерал Драгомиров собрал совет, к нему обратился, указывая на вас, целый ряд русских людей, духовенство православное, католическое и магометанское, целый ряд общественных организаций. Вот у меня копии с двух таких обращений».

Владыка, порывшись в лежащих на столе бумагах, передал мне две из них. Пока я читал, владыка вышел в соседнюю горницу, откуда вынес икону Божьей Матери, старинного письма в золотой оправе с ризой, расшитой жемчугами. Он подошел ко мне: «Этой старинной иконой я решил благословить вас, когда вы прибудете сюда на ваш новый подвиг». Я преклонил колено. Владыка благословил меня. Тяжелый камень свалился с сердца. На душе просветлело, и я, спокойно решившись покориться судьбе, вернулся в Большой дворец.

Совещание давно уже кончилось. Следующее заседание было назначено на 6 часов вечера. Старшие начальники единогласно указали на меня как на преемника генерала Деникина. Генерал Драгомиров сообщил Главнокомандующему о результатах сегодняшнего совещания.

Во дворец приезжал державший флаг на дредноуте «Emperor of India» адмирал Сеймур. Глубоко порядочный человек, тип английского джентльмена в лучшем смысле этого слова, он был положительно удручен новым политическим выступлением своего правительства. Он через несколько часов уходил в Феодосию.

Командующий флотом адмирал Герасимов предложил мне перекусить. На вопрос мой о тоннаже, запасах угля и масла, которыми мы могли бы обеспечить суда на случай необходимой эвакуации, я получил безнадежно неутешительный ответ. Тоннаж в портах Крыма достаточен, однако ни одно судно выйти в море не может. Не только нет запасов угля и масла, но и на кораблях ни угля, ни масла нет. Даже боевые суда нет возможности освещать электричеством. «Вы не поверите, – добавил адмирал Герасимов, – нам нечем даже развести пары на буксирах, чтобы вывести суда на рейд. Если, не дай бог, случится несчастье на фронте, никто не выйдет».

В 6 часов заседание совета старших начальников возобновилось под председательством генерала Драгомирова. Я передал присутствующим, что указание их на меня как на будущего преемника генерала Деникина мне известно, что оказываемое мне моими соратниками в эти грозные дни доверие меня особенно обязывает перед самим собой и перед ними это доверие оправдать, что прежде, чем дать свое согласие, я должен быть уверен, что в силах выполнить то, что от меня ожидают, что, как я уже имел случай высказать, я не вправе обещать им победы, что в настоящих условиях мы на победу рассчитывать не можем. Я могу обещать лишь одно: не склонить знамени перед врагом, и если нам суждено будет погибнуть, то сохранить честь русского знамени до конца.

«Англичане решили выйти из игры, – сказал я. – Отказ наш от их посредничества даст им возможность отойти в сторону, умыв руки.

Никаких переговоров с большевиками с нашей стороны я, конечно, не допускаю. Мне представляется в настоящих условиях необходимым прежде всего не дать возможности англичанам выйти из игры. Переложить на них одиум переговоров, всячески затягивая таковые, а тем временем закрепиться, привести армию и тыл в порядок и обеспечить флот углем и маслом на случай эвакуации… Если мои соображения разделяются, я прошу совет особым актом указать, какие задачи ставятся новому Главнокомандующему».

Я тут же предложил проект акта. Генерал Шатилов записал его под мою диктовку:

«На заседании старших начальников, выделенных из состава военного совета, собранного по приказанию Главнокомандующего в Севастополе 22 марта 1920 года для избрания заместителя генералу Деникину, председателем совета генералом от кавалерии Драгомировым было оглашено ультимативное сообщение британского правительства генералу Деникину с указанием о необходимости прекращения неравной и безнадежной борьбы, с тем чтобы правительство Короля Великобритании обратилось бы с предложением к советскому правительству об амнистии населения Крыма и, в частности, войскам Юга России, причем в случае отказа генерала Деникина на это предложение британское правительство категорически отказывается оказывать ему впредь всякую свою поддержку и какую бы то ни было помощь.

При этих условиях совещание выразило желание просить Главнокомандующего о назначении его заместителем генерала Врангеля, с тем чтобы он, приняв на себя главное командование, путем сношения с союзниками добился бы неприкосновенности всем лицам, боровшимся против большевиков, и создал бы наиболее благоприятные условия для личного состава Вооруженных сил Юга России, который не найдет для себя возможным принять обеспечение безопасности от советского правительства».

«Я вправе надеяться, – в заключение сказал я, – что вы не откажетесь поставить ваши подписи под этим постановлением, ежели, конечно, его текст вас удовлетворит, и тем разделите со мной ту тяжкую ответственность, которую я принимаю по вашему желанию перед русскими людьми. Я отлично отдаю себе отчет, насколько эта ответственность тяжела, и потому прошу еще раз все это обдумать…»

Я оставил совет и вышел в соседнюю комнату. Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут, обсуждение продолжалось. Изредка через дверь доносились до меня оживленные голоса; о чем-то спорили. Наконец дверь в кабинет отворилась. Вышел командир Добровольческого корпуса генерал Кутепов.

– Ваше превосходительство, пройдите туда, без вас все равно ничего не решат.

– Как так, в чем дело?

Генерал Кутепов пожал плечами:

– Да вот. Все понимают, что другого решения нет, а поставить свою подпись не соглашаются.

– Кто же, собственно, не соглашается?

– Генерал Турбин и генерал Улагай.

Коменданта крепости генерала Турбина я почти не знал, зато смелого и благородного генерала Улагая знал отлично. В отсутствии гражданского мужества я его подозревать не мог. Причину с его стороны надо было искать в чем-то другом. Я прошел к совету.

«У вас, господа, по-видимому, возникли какие-то сомнения. Я считаю необходимым их выяснить, ибо то решение, которое мы примем, может иметь значение, лишь если оно будет единодушным».

Генерал Улагай стал возражать: против решения никто ничего не имеет. Однако он, Улагай, считает, что обуславливание моего согласия получением акта за подписью участников совета есть признак недостаточного доверия моего к своим сотрудникам, что ни один из них, конечно, от своих слов не откажется и в письменном подтверждении этих слов надобности нет.

«Я поражен, – сказал я, – слышать эти слова от генерала Улагая. Особенно от него. Мы, кажется, пережили немало вместе и не раз имели случай друг друга испытать. Я не допускаю и мысли о возможности между нами какого-то недоверия. Мне лично нет надобности в письменном подтверждении слов каждого из здесь присутствующих. Однако никто из нас не знает, что ожидает нас, быть может, в ближайшем будущем. Каждый из нас, а я тем более, должны будем дать ответ перед будущей Россией, перед русскими людьми, наконец, перед теми, кто нам дорог».

Генерал Улагай тотчас заявил, что он готов дать свою подпись. Генерал Турбин с своей стороны не возражал. Стали подходить к столу и подписывать.

Подписали: генерал от кавалерии Драгомиров, вице-адмирал Герасимов, генерал-лейтенант Богаевский, генерал-лейтенант Сидорин, генерал-лейтенант Келчевский, генерал-лейтенант Вязьмитинов, генерал-лейтенант Шатилов, генерал-лейтенант Турбин, генерал-лейтенант Боровский, генерал-лейтенант Покровский, генерал-лейтенант Топорков, генерал-лейтенант Юзефович, генерал-лейтенант Шиллинг, генерал-лейтенант Кутепов, генерал-лейтенант Ефимов, генерал-лейтенант Улагай, контр-адмирал Евдокимов, генерал-лейтенант Стогов и генерал-майор Махров.

Последним подписал я: «Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с нею чашу унижения. Черпая силы в поддержке моих старых соратников, я соглашаюсь принять должность Главнокомандующего. Генерал-лейтенант барон П. Врангель. 22 марта 1920 года».

В то время как подписывался акт, генерал Драгомиров был вызван к аппарату генералом Деникиным. Последний справлялся о том, известно ли мне новое политическое положение и постановление утреннего совещания. Получив утвердительный ответ, генерал Деникин сообщил, что им отдается приказ о назначении меня его преемником. Приказ этот гласил:

«ПРИКАЗ

Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России

№ 2899

г. Феодосия. 22 марта 1920 года

1. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России.

2. Всем, честно шедшим со мной в тяжелой борьбе, низкий поклон.

Господи, дай победу армии, спаси Россию.

Генерал-лейтенант Деникин».

Мы вышли в зал, где тем временем собрались все члены совещания. Генерал Драгомиров предоставил мне слово.

Я начал говорить и при первых же словах почувствовал, как спазмы сжимают мне горло. Меня глубоко растрогала оказанная мне всеми моими соратниками неподдельно трогательная и радостная встреча. Я ясно чувствовал, что среди безысходного горя, разбитых надежд, страданий и лишений они ищут во мне поддержку и опору. Привезенное мною известие наносило им новый удар.

Что ожидает их в ближайшем будущем? Что станется с теми, кто шел за нами, жертвуя личными интересами, здоровьем и самой жизнью во имя борьбы за свободу и счастье родины? Что станется с десятками тысяч русских людей, которые в слепом ужасе бежали сюда, на последний клочок русской земли, под защиту штыков армии?

Неужели напрасно принесено столько жертв, пролито столько крови и слез? Неужели бесследно будет вычеркнута из истории России светлая страница борьбы ее лучших сынов, борьбы среди смрада российского пожарища, потоков крови, развала и бесчестия родины? С трудом выдавливая фразы из горла, закончил я свою речь.

Я остался с генералом Драгомировым и генералом Шатиловым. Я решил немедленно ответить на ноту великобританского правительства и, приказав послать за начальником политической канцелярии управления иностранных сношений Б.А. Татищевым²⁷ (начальник управления иностранных сношений А.А. Нератов²⁸ был болен), стал диктовать генералу Шатилову ответ англичанам. Татищев вскоре прибыл, и нота тут же была подписана мною.

«Телеграмма адмиралу де Робеку, в Константинополь, отправленная из Севастополя 22 марта (4 апреля) 1920 года.

Приказом генерала Деникина я назначен Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России и вступил в исполнение моих обязанностей. Категорическое требование Великобританского Правительства прекратить борьбу ставит мою армию в невозможность продолжать таковую. Возлагая на Великобританское Правительство всю нравственную ответственность за принятое им решение и совершенно исключая возможность непосредственных переговоров с врагом, я отдаю участь армии, флота и населения занятых нами областей, а также всех тех, кто участвовал с нами в настоящей борьбе, на справедливое решение Великобританского Правительства.

Я считаю, что долг чести тех, кто лишает своей помощи в самый решительный час армию Юга России, остававшуюся неизменно верной общему делу союзников, обязывает их принять все меры к обеспечению неприкосновенности армии, населения занятых областей, а также тех лиц, которые не пожелали бы вернуться в Россию, и, наконец, тех, кто боролся против большевиков и ныне томится в тюрьмах Советской России.

Я имею право требовать от моих подчиненных жертвовать жизнью для спасения Отечества, но я не могу требовать от тех, кто считает для себя постыдным принять пощаду от врага, воспользоваться ею.

При этих условиях я нахожу необходимым, чтобы та возможность, которую Британское правительство предлагает Главнокомандующему и его главным сотрудникам, – найти приют вне России, – была бы предоставлена в одинаковой степени всем тем, кто предпочел бы оставление своей Родины принятию пощады от врага.

Я готов согласиться на самые тяжелые условия для существования за границей этих лиц, чем обеспечилось бы, что этой возможностью воспользуются только те, кому совесть не допускает воспользоваться милостью врага.

Само собой разумеется, что во главе этих лиц я прошу считать меня самого.

Возможно быстрое разрешение вопроса о перемирии и его осуществление является необходимым.

Переговоры могли бы быть возложены на представителей английского командования, находящихся здесь.

Для спокойного разрешения вопросов, связанных с прекращением военных действий и ликвидацией военных и гражданских учреждений, в связи с передачей Крыма Советскому Правительству, необходимо предоставить мне не менее двух месяцев, от дня завершения переговоров. В течение этого времени союзники должны продолжать снабжать армию и население занятых областей всем необходимым. Врангель».

Я собирался ехать на крейсер «Генерал Корнилов», когда мне передали принятую по аппарату телеграмму генерала Слащева; последний телеграфировал, что считает мое положение в Севастополе опасным и просит разрешения прибыть с бронепоездом и отрядом своих войск для моей охраны. Я приказал ответить, что в охране не нуждаюсь, прибытие бронепоезда и войск считаю излишним, лично же генерала Слащева всегда рад буду видеть. Поздно ночью я вернулся в отведенное мне помещение на борту «Генерала Корнилова».

Едва стало светать, как я уже проснулся, разбуженный непривычным шумом утренней уборки. Звенели цепи, трещали скребки, шумела выбрасываемая насосами вода, гулко отдавался в металлических переборках корабля тяжелый топот уборщиков… Сон не возвращался, докучливые, беспокойные мысли лезли в голову. Я встал, оделся и сел писать приказ войскам.

Что мог сказать я им, чем ободрить упавший дух? Наше тяжелое, по-видимому, безвыходное положение известно и офицерам, и солдатам. Не сегодня, так завтра им станет известна и измена наших союзников. Не дрогнут ли при этом новом ударе сердца тех, кто грудью своей прикрывает последнюю пядь родной земли? Войска знали, что я никогда не скрывал от них правды, и, зная это, верили мне. Я и теперь не мог сулить им несбыточные надежды. Я мог обещать лишь выполнить свой долг и, дав пример, потребовать от них того же:

«ПРИКАЗ

Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России

№ 2900

г. Севастополь. 22 марта 1920 года

Приказом от 22 марта за № 2899 я назначен генералом Деникиным его преемником.

В глубоком сознании ответственности перед родиной, я становлюсь во главе Вооруженных Сил на Юге России.

Я сделаю все, чтобы вывести армию и флот с честью из создавшегося тяжелого положения. Призываю верных сынов России напрячь все силы, помогая мне выполнить мой долг. Зная доблестные войска и флот, с которыми я делил победы и часы невзгоды, я уверен, что армия грудью своей защитит подступы к Крыму, а флот надежно обеспечит побережье.

В этом залог нашего успеха. С верой в помощь Божью приступим к работе.

Генерал-лейтенант барон Врангель».

Вошел генерал Шатилов. Он также почти не спал, просидев до поздней ночи с начальником штаба генералом Махровым. Он успел ознакомиться с главнейшими вопросами нашего общего положения.

Правительственного аппарата не существовало. С переходом в Крым «демократическое» правительство Мельникова пало, и бывшему начальнику финансового управления М.В. Бернацкому²⁹ было поручено генералом Деникиным составить новый «деловой» кабинет. За исключением М.В. Бернацкого, находившегося в Феодосии, и больного начальника управления иностранных сношений А.А. Нератова, все остальные начальники гражданских управлений и многие из ближайших их помощников разъехались. Во главе остатков громоздких управлений с огромным числом служащих, без помещений, с остатками растерянных и брошенных дел, остались второстепенные исполнители.

При упразднении и расформировании частей управлений и учреждений, по распоряжению генерала Деникина, всем оставшимся за штатом было обещано четырехмесячное содержание. Огромные суммы подлежали выдаче в качестве «эвакуационного» пособия.

Крошечный Крым, при полном отсутствии естественных богатств, должен был принять, кормить и оплачивать в течение многих месяцев и армии, и бесконечно разросшиеся тылы Вооруженных сил Юга России.

Неумелая финансовая политика, упорный отказ генерала Деникина от использования для привлечения иностранного капитала громадных естественных богатств Юга России, несовершенство налогового аппарата приводили к тому, что вся финансовая система сводилась к печатанию денежных знаков. Однако новые и новые эмиссии не могли удовлетворить денежной потребности, беспрерывно возраставшей, по мере обесценивания денежных знаков бесконечными их выпусками. При отходе в Крым из четырех экспедиций заготовления государственных бумаг три были частью вывезены и бездействовали, частью погибли. Оставшаяся в Феодосии экспедиция не успевала печатать. С утерей нами всего Юга России и оставлением нас нашими союзниками и без того незначительные суммы, находящиеся в банках и на руках финансовых агентов Главного командования за границей, не могли считаться прочно обеспеченными от захвата многочисленными кредиторами.

На довольствии в армии состояло более 150 000 ртов, но из этого числа лишь около одной шестой могли почитаться боевым элементом, остальную часть составляли раненые, больные, инвалиды разных категорий, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ, громадное число чинов резерва, в большинстве случаев престарелых, чинов многочисленных тыловых учреждений.

Крым местными средствами был беден, и в мирное время он жил за счет богатой Северной Таврии; теперь же с населением в значительной мере возросшим, с расстроенным долгими годами Германской и Гражданской войны хозяйственным аппаратом он не мог прокормить население и армию. В городах Южного побережья – Севастополе, Ялте, Феодосии и Керчи – благодаря трудному подвозу с севера хлеба уже не хватало. Цены на хлеб беспрерывно росли. Не хватало совершенно и необходимых жиров. Не было угля, и не только флот, но и железнодорожный транспорт были под угрозой.

Огромные запасы обмундирования и снаряжения были брошены на Юге России, и раздетую и в значительной части безоружную армию нечем было снабжать. Винтовок было в обрез, пулеметов и орудий не хватало, почти все танки, броневые машины и аэропланы были оставлены в руках противника. Немногие сохранившиеся боевые машины не могли быть использованы за полным отсутствием бензина. Огнеприпасов, особенно артиллерийских снарядов, могло хватить лишь на короткое время.

Уцелевшие орудия нечем было запрячь. Конница осталась без лошадей, и единственная конная часть была 2-я конная дивизия генерала Морозова³⁰ (около 2000 шашек), входившая в состав отошедшего в Крым с севера сухим путем корпуса генерала Слащева. Кроме этого корпуса, все отошедшие в Крым войска лишились своих обозов. В бедном коневыми средствами Крыму недостаток конского состава не представлялось возможным пополнить, особенно при наступавшем времени весенних полевых работ.

Войска за многомесячное беспорядочное отступление вышли из рук начальников. Пьянство, самоуправство, грабежи и даже убийства стали обычным явлением в местах стоянок большинства частей.

Развал достиг и верхов армии. Политиканствовали, интриговали, разводили недостойные дрязги и происки. Благодатная почва открывала широкое поле деятельности крупным и мелким авантюристам. Особенно шумели оставшиеся за бортом, снедаемые неудовлетворенным честолюбием выдвинувшиеся не по заслугам генералы: бывший командующий Кавказской армией генерал Покровский, генерал Боровский, сподвижник грабительского набега генерала Мамонтова³¹, его начальник штаба, генерал Постовский³². Вокруг них собиралась шайка всевозможных проходимцев, бывших чинов многочисленных контрразведок, секретного отдела Освага и т. п.

Среди высшего командования донцов также было неблагополучно. Генерал Сидорин и генерал Келчевский, окончательно порвав с «добровольцами», вели свою самостоятельную казачью политику, ища поддержки у «демократического» казачества.

Генерал Слащев, бывший полновластный властитель Крыма, с переходом Ставки в Феодосию оставался во главе своего корпуса. Генерал Шиллинг был отчислен в распоряжение Главнокомандующего. Хороший строевой офицер, генерал Слащев, имея сборные случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался. Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал Ставку всевозможными проектами и предположениями, одно другого сумбурнее, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц.

Аппарат внутреннего управления был в полном расстройстве. Проделав эволюцию от единоличной диктатуры до демократического правительства, при котором Главнокомандующий являлся лишь главою вооруженных сил, генерал Деникин спутал все карты в колоде своей политической игры.

Во главе гражданского управления в Крыму стоял таврический губернатор Перлик³³, недавно назначенный после оставившего этот пост Н.А. Татищева³⁴. Он бессилен был, при отсутствии твердых руководящих сверху указаний, управлять внутренней жизнью края.

Если этих твердых руководящих указаний не давалось за последнее время, то и раньше единая определенная внутренняя политика отсутствовала. Одновременно с гражданским управлением политика проводилась и политической частью штаба во главе со вторым генерал-квартирмейстером. Двойственность и, как следствие ее, «разнобой» при таком порядке вещей были неизбежны. Неудовлетворительный подбор представителей власти на местах, при общем бессилии правительственного аппарата, еще более этот «разнобой» усиливал.

Отношение местного татарского населения было в общем благожелательно. Правда, татары неохотно шли в войска, всячески уклоняясь от призывов, но никаких враждебных проявлений со стороны населения до сего времени не наблюдалось. Настроение в городах, особенно портовых, с пришлым, в значительной степени промышленным населением, также в общем не внушало особенных тревог, хотя под влиянием работы эсеров, успевших проникнуть по новому демократическому закону в значительном количестве в местные городские самоуправления, среди рабочих портового завода в Севастополе уже имели место незначительные беспорядки. В штабе имелись сведения о готовящейся забастовке.

Ушедший в горы с некоторыми своими приспешниками капитан Орлов³⁵ присоединил к себе несколько десятков укрывавшихся в горных деревушках дезертиров. Он изредка появлялся на симферопольском шоссе, нападая на отдельных проезжающих и одиночных стражников. Однако на более крупные предприятия не решался. С отходом армии в Крым к нему бежали ищущие наживы, не брезгующие средствами проходимцы. Среди последних оказался и бывший личный адъютант генерала Май-Маевского³⁶ капитан Макаров³⁷. Имелись сведения, что большевистские агенты снабжают отряды Орлова и Макарова оружием и деньгами.

Условия будущей работы представлялись безнадежно тяжелыми. Не только приходилось все строить заново, но и погашать старые обязательства. Генерал Шатилов успел повидать и новых чинов штаба Главнокомандующего. С оставлением генералом Романовским поста начальника штаба и уходом генерал-квартирмейстера генерала Плющевского-Плющика³⁸, начальником штаба Главнокомандующего был назначен генерал Махров. Должность генерал-квартирмейстера занял полковник Коновалов³⁹. Делами второго генерал-квартирмейстерства ведал полковник Дорман⁴⁰.

Генерала Махрова я знал очень хорошо. Он долгое время состоял в Кавказской армии начальником военных сообщений. Это был чрезвычайно способный, дельный и знающий офицер Генерального штаба. Ума быстрого и гибкого, весьма живой. Он не прочь был поиграть «демократизмом». Либерализм начальника штаба в настоящее время являлся в значительной мере отражением политических взглядов его ближайших помощников, обоих генерал-квартирмейстеров.

Среди офицерства Ставки и высших чинов, настроенных, в общем, право, либерализм начальника штаба и его ближайших помощников вызывал большие нарекания. Их обвиняли в «эсеровщине». Однако полковник Коновалов даже его врагами признавался за выдающегося по способностям офицера. Впоследствии я имел случай убедиться в справедливости этого мнения. Полковник Дорман был также способный офицер. Дежурным генералом состоял генерал Трухачев⁴¹, занимавший эту должность с первых шагов Добровольческой армии, хорошо знающий свое дело. Я наметил в дальнейшем ограничить работу штаба исключительно военными вопросами, изъяв из ведения штаба вопросы политического характера.

Я считал, что всякие перемены личного состава, особенно в настоящие дни общего развала, были бы только вредны. Неизбежные перемены могли быть сделаны лишь постепенно более или менее безболезненно в порядке работы. Ввиду сложившихся за последнее время моих отношений с генералом Деникиным, я считал особенно необходимым возможно щепетильно относиться к тем его сотрудникам, которые ныне становились моими. Все эти соображения я высказал генералу Шатилову, прося его вместе с тем дружески переговорить с генералом Махровым, ознакомить его с моими соображениями и взглядами на дальнейшую ожидаемую мной от штаба работу.

В разговоре с генералом Махровым надлежало, в частности, затронуть вопрос и о той части работы штаба, касающейся внутренней разведки, которая, вероятно, перешла к нему после расформирования пресловутого Освага. Я подразумевал ту «информацию вверх», коей освещалась деятельность старших начальников, не исключая помощников Главнокомандующего. Я не мог допустить мысли о возможности предательства моих ближайших сотрудников и всякую слежку за ними считал недостойной.

Предстоящая работа требовала огромного с моей стороны напряжения и личного участия как в тылу, так и на фронте. В настоящие трудные дни личное влияние вождя приобретало особое значение. Одной из крупных ошибок моего предшественника было постепенное полное прекращение общения с войсками. Я предложил генералу Шатилову должность моего помощника, с тем чтобы при поездках моих на фронт он мог бы меня заменять в Севастополе. Приказ о назначении генерала Шатилова помощником Главнокомандующего состоялся 24 марта.

Вскоре прибыл генерал Махров. Он привез известие об отъезде генерала Деникина с несколькими лицами его личного штаба из Феодосии в Константинополь. Генерал Деникин оставлял Крым на том же корабле, «Emperor of India», который привез меня.

Генерал Слащев телеграфировал, что будет сегодня в Севастополе.

Доклад генерала Махрова подтвердил мне те сведения, которые сообщил генерал Шатилов.

Общая стратегическая обстановка представлялась в следующем виде: отношения большевиков с поляками окончательно испортились, и со дня на день можно было ожидать возобновления борьбы на Польском фронте. Туда были переброшены освободившиеся после разгрома армии генерала Деникина красные части, за исключением незначительного числа войск, оставленных для преследования окончательно деморализованных, потерявших всякую боеспособность, прижатых к Черному морю казаков.

На Крымском фронте против частей генерала Слащева действовала 13-я советская армия, общей численностью около 6000 штыков и 3000 шашек (число бойцов в передовой линии; общее число на фронте и в тылу в шесть-семь раз больше). В состав 13-й советской армии входили части эстонской пехотной дивизии, 46-й стрелковой, 8-й червонного казачества кавалерийской, 13-й кавалерийской бригады и ряд мелких отрядов: карательный китайский, заградительный, пограничный конный и т. д.; за последние дни к противнику подошла латышская пехотная и ожидалось прибытие 3-й стрелковой дивизии.

Позиция противника усиленно укреплялась и усиливалась артиллерией. Стратегический план красного командования, по-видимому, предусматривал крупные наступательные операции на Польском фронте, ограничиваясь на нашем фронте обороной.

Занятые нашими войсками позиции были весьма неудобны, так как делали чрезвычайно затруднительной активную оборону. В летнее время Сиваш в средней своей части мелел, и позиции легко обходились. Представлялось настоятельно необходимым выдвинуть часть позиций вперед, овладев выходами из Сальковского и Перекопского дефиле.

Генерал Махров предлагал воспользоваться для намеченной операции частью полков Добровольческого корпуса, наименее утерявших боеспособность, произведя на обоих флангах противника десанты и одновременно нанося удар с фронта и действуя десантными частями в тыл противника. Я предложил генералу Махрову детально разработать намеченную операцию, совместно с командующим флотом и одновременно снестись с нашей морской базой в Константинополе, дабы необходимый для десантных операций флота уголь был бы срочно доставлен. Я дал указания немедленно наметить будущую линию нашей обороны и произвести все расчеты по организации будущих работ по ее укреплению. Придавая исключительное значение укреплению северных выходов из Крыма, я предполагал поручить организацию и общее руководство работами бывшему моему начальнику штаба генералу Юзефовичу.

Одновременно должны были производиться работы для подготовки укреплений к северу от Севастополя с целью прикрыть порт и нашу главную базу.

Я дал указания немедленно принять самые решительные меры по учету, разбору и сохранению всех эвакуированных в Крым запасов, по оборудованию, где только возможно, необходимых мастерских и складов. Все дело снабжения как армии, так и городов Крыма я решил сосредоточить в одних руках, что одно давало возможность избегнуть излишних межведомственных трений и гарантировало наиболее планомерное использование в общих интересах скудных местных средств. Главным начальником снабжения я решил назначить генерала Вильчевского⁴², бывшего начальника снабжения Кавказской армии, неподкупная честность, энергия и твердость которого мне были хорошо известны.

Бесчисленное количество войсковых частей необходимо было свести в более крупные соединения, сократить многочисленные штабы и усилить боеспособным элементом боевой состав полков, дать армии правильную организацию. Я наметил свести войска первоначально в три корпуса: корпус генерала Кутепова, главным образом бывшие части Добровольческого корпуса – Корниловская, Марковская и Дроздовская дивизии; корпус генерала Слащева, сведя бесконечные части, его составлявшие, в две пехотные дивизии – 13-ю и 34-ю, кадры которых входили в состав корпуса; донские части должны были составить Донской корпус. Регулярные конные части намечалось свести в шесть полков.

Готовясь к продолжению борьбы, я считал совершенно необходимым безотлагательно обеспечить армию на случай несчастья. Я предложил генералу Махрову немедленно разработать, совместно со штабом командующего флотом, план эвакуации, наметить те порты, куда войска должны были отходить и где они должны были грузиться, принять меры к сосредоточению в этих портах необходимого тоннажа, запасов угля и масла. До той поры, пока флот не был обеспечен углем и маслом, мы оставались под угрозой гибели.

Снабжение Крыма как топливом, так и всем прочим производилось через Константинополь. Там же пребывали верховные союзные комиссары, непосредственные руководители политики своих правительств на Ближнем Востоке и Юге России. Я просил генерала Шатилова безотлагательно проехать в Константинополь и совместно с нашим военным представителем наметить меры по обеспечению Крыма, хотя бы на первое время, необходимыми запасами.

Генерал Шатилов должен был повидать Великобританского верховного комиссара адмирала де Робека и командующего английским оккупационным корпусом генерала Мильна, с коими и вести переговоры в духе ноты моей в ответ на предъявленный мне ультиматум, всемерно стараясь не дать англичанам возможности «выйти из игры», втягивая их в переговоры с большевиками и по возможности выигрывая время. Генерал Шатилов решил выехать через день, 25 марта.

Прибыл генерал Слащев. После нашего последнего свидания он еще более осунулся и обрюзг. Его фантастический костюм, громкий нервный смех и беспорядочный отрывистый разговор производили тягостное впечатление. Я выразил ему восхищение перед выполненной им трудной задачей по удержанию Крыма и высказал уверенность, что под защитой его войск я буду иметь возможность привести армию в порядок и наладить тыл. Затем я ознакомил его с последними решениями военного совета. Генерал Слащев ответил, что с решением совета он полностью согласен, и просил верить, что его части выполнят свой долг. Он имел основание ожидать в ближайшие дни наступления противника. Я вкратце ознакомил его с намечаемой операцией по овладению выходами из Крыма. Затем генерал Слащев затронул вопросы общего характера. Он считал необходимым в ближайшие же дни широко оповестить войска и население о взглядах нового Главнокомандующего на вопросы внутренней и внешней политики.

Неопределенная за последнее время, неустойчивая политика генерала Деникина, в связи с широко развившейся пропагандой враждебных нашему делу групп, окончательно сбила с толку всех. Необходимо было ясно и определенно дать ответ на наиболее жгучие вопросы, вырвать из рук наших врагов козыри их политической игры. Без этого нам не вдохнуть в войска утерянную веру в правоту нашего дела и не вернуть доверия населения. С этим нельзя было не согласиться.

Тут же генерал Слащев стал жаловаться на «левизну» начальника штаба и его ближайших помощников, на несоответствие целого ряда старших начальников добровольческих частей, которые якобы «совсем ненадежны», что его корпус, во главе с ним самим, единственно верные мне части и что он имеет сведения о том, что в Севастополе старшие чины Добровольческого корпуса «подготовляют переворот», чем и вызвана была его телеграмма накануне. Я поспешил прекратить разговор, предложив генералу Слащеву съехать со мной на берег, чтобы повидать прибывших с ним людей его конвоя.

На Нахимовской площади был выстроен полуэскадрон. Я поздоровался с людьми, благодарил их за славную службу и объявил, что в ознаменование заслуг славных войск, отстоявших последнюю пядь родной земли, произвожу их начальника, генерала Слащева, в генерал-лейтенанты, а его начальника штаба – в генерал-майоры. Генерал Слащев отбыл на фронт, я вернулся на крейсер «Генерал Корнилов», где принял депутации духовенства и общественных деятелей.

Депутации приветствовали меня в весьма теплых выражениях, высказав уверенность, что отныне русское знамя в твердых руках. Я благодарил, упомянув о том, что нравственная поддержка, оказываемая мне ими, особенно ценна в эти трудные дни. «Вы знаете наше положение, знаете то тяжелое наследство, которое досталось мне, и слышали уже, вероятно, о том новом ударе, который нанесен нам нашими недавними союзниками. При этих условиях с моей стороны было бы бесчестным обещать вам победу. Я могу обещать лишь с честью вывести вас из тяжелого положения», – закончил я.

После этого я беседовал с членами депутаций. Здесь также затрагивалось большинство тех вопросов, которые так больно переживались всеми: крестьянский, в связи с жгучим земельным вопросом, ставшим главным орудием пропаганды среди крестьянства врагов нашего дела, острый вопрос об отношениях южнорусской власти к новым государственным образованиям, отношение Главного командования с казачьими правительствами, наконец, отношение к западноевропейским державам и, в частности, возможность при измене нашему делу Антанты опереться на Германию. Все эти вопросы весьма волновали общество и армию. Мои ответы встречены были, по-видимому, с большим удовлетворением, и собеседники мои настаивали на необходимости ознакомления с моими взглядами возможно более широких кругов населения.

При отъезде депутаций епископ Вениамин, бывший в числе присутствующих, просил разрешения остаться, желая иметь со мной особый разговор. Он обращал внимание мое на угрожающий упадок нравственности в армии. Междоусобная война со всеми ее ужасами извращала все нравственные понятия, грязнила душу. В то же время ничего не делалось для духовно-религиозного воспитания войск. Работы духовенства в войсках почти не было. Я не мог с этим не согласиться. Управляющий военным и морским духовенством, протопресвитер Шавельский⁴³, находясь безотлучно при Ставке Главнокомандующего, стоял лично, видимо, весьма далеко от войск. Войсковое духовенство сплошь и рядом было не на высоте. В связи с общей работой по возрождению армии я считал совершенно необходимым не только беспощадную чистку ее от порочных элементов, но и проведение целого ряда мер для повышения нравственного уровня в войсках, в том числе и духовно-религиозного воспитания. Работа и в этом отношении предстояла большая, и во главе военного духовенства должен был быть поставлен человек исключительно деятельный. Мало зная наше высшее духовенство, мне трудно было наметить такое лицо; я решил посоветоваться с членом церковного собора графом П.Н. Апраксиным⁴⁴, бывшим таврическим губернатором, ныне председателем Ялтинской городской думы, человеком высоко честным и глубоко религиозным. Он находился в Севастополе, и я просил его на следующий день прибыть ко мне. Граф Апраксин горячо рекомендовал мне самого епископа Вениамина, который, помимо других качеств, как епископ Севастопольский был хорошо известен населению Таврии и пользовался среди последнего высоким уважением.

Протопресвитер Шавельский, по словам графа Апраксина, под влиянием событий последнего времени сильно пал духом. Разбитый душой, глубоко морально потрясенный, он в настоящее время для работы был мало пригоден. Я написал протопресвитеру Шавельскому письмо, прося его взять на себя задачу ознакомиться на месте с положением наших беженцев за границей, о тяжких условиях существования которых до нас доходили слухи, и принести им слово утешения. 31 марта состоялся приказ о назначении епископа Вениамина управляющим военным и морским духовенством.

Из Феодосии прибыл М.В. Бернацкий и подал мне прошение об отставке. Мне удалось убедить его взять прошение обратно. Его уход в эти дни оставил бы меня в беспомощном положении. М.В. Бернацкий считал необходимым в ближайшее время проехать за границу, чтобы точно выяснить, на какие из депонированных за границей сумм мы имеем возможность рассчитывать.

В этот день посетили меня представители союзнических военных миссий. Из разговоров с представителем французской миссии генералом Манженом я убедился, что об ультиматуме, предъявленном англичанами, ему ничего не известно.

25 марта на Нахимовской площади был назначен торжественный молебен и парад войскам. После обедни в соборе крестный ход во главе с епископом Вениамином под колокольный звон направился к Нахимовской площади, по дороге к нему присоединялись крестные ходы из других церквей. Вдоль Екатерининской улицы и вокруг площади стояли развернутым фронтом войска. Против памятника адмиралу Нахимову был установлен аналой. Здесь стояла группа высших чинов и представители союзнических миссий. Окна, балконы, даже крыши домов были усеяны зрителями. Стоял тихий солнечный день. Голубое небо отражалось в гладкой, как зеркало, бухте, плавно неслись звуки церковного пения соборного хора, в неподвижном воздухе не трепетал огонь многочисленных свечей, стоял дым кадильного курения. Молебен кончился, епископ Вениамин огласил изданный накануне указ правительствующего сената.

«УКАЗ

Именем Закона из Правительствующего Сената, всем подчиненным ему присутственным местам и должностным лицам и во всеобщее сведение.

Именем закона, Правительствующий Сенат слушали: Приказ от 22 марта 1920 года бывшего Главнокомандующего генерала Деникина о назначении Главнокомандующим всеми вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенанта барона Врангеля и приказ последнего о вступлении его в должность.

Приказали: Промыслом Божиим предначертано новому Главнокомандующему стать во главе воинских сил и гражданского управления в исключительной важности исторический момент, когда, невзирая на героические усилия доблестной армии, большевистские полчища стоят на подступах к Крыму и мирное население, истощенное чрезвычайными тяготами жизни, теряет уверенность в будущем. В этот грозный час с честью вывести армию и население из настоящего беспримерно трудного положения и отстоять оплот русской государственности на Крымском полуострове может только крепкая вера в нее и сильная воля любимого войсками вождя. Проникнутая беззаветною любовью к Родине, решимость не знавшего поражений и заслужившего всеобщее доверие генерала Врангеля принять на себя великий подвиг предводительства вооруженными силами, борющимися с врагами Веры и Отечества, обязывает всех истинных сынов России сплотиться вокруг него в служении святому делу спасения Родины. Правительствующий Сенат с своей стороны, в сознании лежащей на нем обязанности утверждения законности и порядка, почитает своим долгом призвать все органы государственного управления и все население страны к дружному объединению под властью нового Главнокомандующего, к полному ему повиновению, к честному и самоотверженному служению нуждам армии, не за страх, а за совесть и не щадя живота своего, и к сохранению в тылу спокойствия, порядка и бодрости духа. В благоговейном уповании на милосердие Господне к настрадавшейся Родине нашей и с непоколебимой верой в нового народного вождя, которому отныне принадлежит вся полнота власти, военной и гражданской, без всяких ограничений, – Правительствующий Сенат определяет: особым указом дать знать о сем всем присутственным местам и должностным лицам и распубликовать сей указ во всеобщее сведение.

Марта 24-го дня 1920 года

Обер-Секретарь П. Мезенцов, помощник обер-Секретаря С. Бубель-Яроцкий.

По Общему собранию Правительствующего Сената».

Прочувственное слово сказал протопресвитер Шавельский, благословил меня иконой святого Михаила Архангела.

На возвышение поднялся епископ Вениамин.

«Слушайте, русские люди, слушайте, русские воины, слушайте, вы, представители наших союзников, слушайте, вы, те большевики, которые находитесь здесь, среди толпы…» – звенящим, покрывающим всю площадь, голосом начал владыка.

Он говорил о тяжких страданиях, ниспосланных нашей Родине свыше, как искупление за грехи всех слоев русского народа, о высоком подвиге, который свершают те, которые среди развала и позора Родины чистым несут родное русское знамя, о том тяжелом крестном пути, которым вот уже несколько лет идет русская армия.

«Путь этот тернист, он не кончен. Мы только что перенесли тяжелые испытания, ближайшее будущее, быть может, готовит нам новые. Но вера творит чудеса, тот, кто верит, кто честно и мужественно идет указанным ему совестью путем, тот победит.

Месяц тому назад русская армия, прижатая к морю у Новороссийска, умирала, быть может, через два месяца она воскреснет и одолеет врага…»

Сказанная с огромным подъемом и необыкновенной силой проповедь произвела большое впечатление.

После окропления войск святой водой полки построили на площади резервный порядок. Я, поднявшись к памятнику адмиралу Нахимову, обратился к войскам. Обрисовав в нескольких словах наше тяжелое положение, я сказал, что без трепета и колебания стал во главе армии в эти дни. Я верю, что Господь не допустит гибели правого дела, что Он даст мне ум и силы вывести армию из тяжелого положения. Зная безмерную доблесть войск, я непоколебимо верю, что они помогут мне выполнить мой долг перед Родиной, и верю, что мы дождемся светлого дня воскресения России.

Войска проходили церемониальным маршем. Поношенная, обтрепанная одежда, сбитые, заплатанные сапоги, усталые землистые лица, но весело и бодро блестят глаза, твердо отбивают шаг. Где-то в глубине души шевелится теплое, бодрое чувство: «Нет, не все еще потеряно, нет, мы можем еще держаться…»

После парада я присутствовал на устроенном в мою честь флотом завтраке в Морском собрании. Беседовал с офицерами и представителями команд. И здесь настроение было бодрое, приподнятое, казалось, каждый себя старался уверить в возможности светлого будущего.

Из Морского собрания я проехал в штаб, где принимал представлявшихся чинов штаба, а затем делал визиты военным представителям Англии, Франции и Соединенных Штатов.

На другой день я съехал с крейсера «Генерал Корнилов» и переехал в приготовленное для меня помещение в городе, так называемый Малый дворец, одноэтажный, небольшой особняк с крохотным садом, выстроенный когда-то для Великого князя Алексея Александровича, генерал-адмирала Русского флота.

По окончании военного совета 22 марта старшие начальники разъехались: генерал Улагай отправился к своей армии, генерал Сидорин – в Евпаторию к своим донцам, генерал Кутепов – в Симферополь. На местах началась работа по реорганизации Крымского, Донского и Добровольческого корпусов, производился учет материальной части, войска приводились в порядок.

Мой штаб, совместно со штабом командующего флотом, подробно разработал предстоящую операцию по овладению выходами из Крыма. Для начала наступления ожидалось лишь прибытие вышедших из Константинополя транспортов с углем. Для участия в операции, помимо корпуса генерала Слащева, были намечены части Добровольческого корпуса – дроздовцы и алексеевцы. По завершении операции я наметил сосредоточить добровольцев в северо-западной части полуострова, возложив на Добровольческий корпус оборону Перекопского перешейка, части же Крымского корпуса сосредоточить к востоку и возложить на них оборону перешейка у Салькова и Геническа; эшелонированный вдоль линии железной дороги и имея весьма малый фронт, корпус мог передохнуть и спокойно произвести намеченную реорганизацию.

Из Симферополя прибыл и. д. губернатора Перлик. Начальника губернии чрезвычайно беспокоил вопрос о продовольствии городов.

Вследствие расстроенного транспорта, подвоз хлеба из северной хлебородной части полуострова в города Южного побережья совсем прекратился, что, в связи с прибытием в Крым большого числа войск и беженцев, делало вопрос о продовольствии этих городов особенно острым. Большой недостаток ощущался и в других предметах продовольствия. Не хватало жиров, чая, сахара. Беспорядочные, самовольные реквизиции войск еще более увеличивали хозяйственную разруху и чрезвычайно озлобляли население. Необходимо было принять срочные меры, чтобы остановить дальнейшую разруху.

С приходом армии в Крым чрезвычайно усилилась работа большевистских агентов. Работа эта последнее время особенно сильно велась среди крестьянского населения. Хотя в Крыму земельный вопрос и не стоял так болезненно, как в прочих частях нашего отечества, но и здесь, особенно в северных земледельческих уездах, агитация на почве земельного вопроса могла встретить благодарную почву. Что же касается уездов Северной Таврии, с крупными селами и громадными помещичьими имениями, то вопрос этот стоял там особенно остро. По имевшимся оттуда сведениям, враждебная нам пропаганда среди крестьян имела там большой успех. Начальник губернии также придавал исключительное значение ознакомлению населения со взглядами власти на земельный вопрос.

Благодаря тому что генерал Деникин до последнего времени не решился разрубить этот гордиев узел и дальше бесконечного обсуждения в комиссиях вопрос не пошел, а за это время враждебные нам группы успели использовать его как орудие политической борьбы, вокруг этого вопроса создалась такая сложная болезненная атмосфера, что даже и сочувствующие нам общественные группы и благонамеренные органы прессы окончательно потеряли под ногами почву.

Пресса в Крыму была представлена целым рядом повседневных изданий: «Юг России», «Крымский Вестник», «Вечернее Слово» и «Заря России» в Севастополе, «Таврический Голос», «Время», «Южная Речь» в Симферополе, «Ялтинский Вечер» в Ялте, «Евпаторийский Курьер» в Евпатории, «Вечернее Время»¹ в Феодосии и т. д.

Конечно, камертон давала севастопольская пресса: «Вечернее Слово», редактируемое Бурнакиным, листок монархического оттенка, «Юг России», под редакцией Аркадия Аверченко, газета умеренного направления, и «Крымский Вестник», либеральничавший еврейский орган. Серьезного государственного органа не было.

После смерти пресловутого Освага на территории Вооруженных сил Юга России образовался целый ряд вскармливаемых правительством информационных органов: «Пресс-бюро», «Редагот», «Инфот», «Осогот», «Политотдел» и т. д. Все эти органы стоили огромных денег и, пополненные прежними сотрудниками Освага, вели почти безответственную и в большинстве случаев явно вредную работу. Цензура была поставлена совершенно неудовлетворительно. Места цензоров занимались в большинстве случаев строевыми офицерами, не обладавшими ни необходимыми сведениями, ни достаточным кругозором. Сплошь и рядом статьи совершенно невинного характера, почему-либо казавшиеся цензору подозрительными или просто ему непонятные, не пропускались, зато подчас, по недомыслию, на столбцы газет попадали заметки определенно провокационного характера: то сообщалось «по сведениям из осведомленного источника» о «предстоящем назначении на ответственный пост» какого-либо лица, успевшего предыдущей деятельностью своей вызвать общее неудовольствие, то появлялось известие о намечаемой «реформе в армии – снятии с офицеров погон» и т. д.

В нервной, напряженной обстановке тех дней подобные известия встречались весьма болезненно. За последнее время во всей прессе с исключительной горячностью обсуждался вопрос о стеснениях цензуры, предъявлялись требования «предоставить свободу печати» и т. д. Шумиха принимала недопустимые размеры. Я пригласил к себе всех трех редакторов газет. Предложив им чаю, я высказал большое удовлетворение видеть у себя представителей местной прессы, наиболее близко стоящей к органам правительственной власти, к голосу которой, конечно, прислушивается провинциальная печать.

«Некоторые из вас, господа, знают меня, вероятно, по прежней моей деятельности и знают, что я всегда был другом печати. Печатному слову я придаю исключительное значение особенно в настоящие дни, когда вся страна, весь народ не могут оставаться в стороне от событий, переживаемых Родиной. Уважая чужие мнения, я не намерен стеснять печать независимо от ее направления, конечно, при условии, если это направление не будет дружественно нашим врагам. Вместе с тем я должен указать вам, что мы находимся в положении исключительном.

Мы в осажденной крепости – противник не только угрожает нам с севера, но мы вынуждены нести охрану всего побережья, где можно ожидать высадок его отрядов. При этих условиях мы не можем обойтись без цензуры. В самых либеральных государствах на театре военных действий, а тем более в осажденных врагом крепостях, самая строгая цензура неизбежна. Эта цензура не может исключительно распространяться на военные вопросы, ибо во время войны, а тем более войны гражданской, где орудием борьбы являются не только пушки и ружья, но и идеи, отделить военную цензуру от общей невозможно.

Я не сомневаюсь, господа, в вашем патриотизме и очень бы хотел избавить вас от тех стеснений, которые мешают вашей работе. Вместе с тем, будучи ответствен за то дело, во главе которого стою, я вынужден принять меры для ограждения армии и населения, под защитой армии находящегося, от всего того, что могло бы им угрожать. Я предлагаю на ваше усмотрение два выхода: или сохранить существующий ныне порядок, причем я обещаю вам принять все меры к тому, чтобы упорядочить цензуру, чтобы подобрать соответствующий состав цензоров, или, освободив печать от цензуры, возложить всю ответственность на редакторов. В этом случае последние явятся ответственными перед судебной властью. В случае появления статей или заметок, наносящих вред делу нашей борьбы, они будут отвечать по законам военного времени, как за преступление военного характера. Должен обратить ваше внимание, что, по военным законам, действия, наносящие вред нам и служащие на пользу противника, караются весьма строго, вплоть до смертной казни. Обдумайте, господа, мое предложение и дайте мне ваш ответ».

Первым подал голос редактор «Крымского Вестника», поспешивший заявить, что, ввиду нашего исключительно тяжелого положения и учитывая все приведенные мною соображения, он готов признать вопрос об отмене цензуры несвоевременным; с ним согласился представитель редакции «Юга России». Один Бурнакин сказал, что готов принять ответственность за свой орган. После этой беседы вопрос об отмене цензуры на столбцах печати больше не обсуждался.

В эти дни в Крым пришли известия об убийстве в Константинополе в здании российского посольства генерала Романовского⁴⁵. Подлое убийство из-за угла. Подробности не были еще известны.

27 марта, в соборе, штабом Главнокомандующего служилась панихида по своему бывшему начальнику. Выходя из собора после службы, я увидел на паперти Петра Бернгардовича Струве⁴⁶ и Н.М. Котляревского⁴⁷, бывшего сотрудника и секретаря А.В. Кривошеина⁴⁸.

В день моего отъезда из Константинополя П.Б. Струве в городе отсутствовал и, вернувшись, узнал о выезде моем в Крым. Он поспешил прибыть в Севастополь, справедливо полагая, что мне необходимы желающие работать, преданные делу люди. Я глубоко оценил эти побуждения. Человек большого ума, огромной эрудиции, Струве как ученый и политик был хорошо известен в Европе. Как советник он мог мне быть чрезвычайно полезен.

От П.Б. Струве и Н.М. Котляревского узнал я впервые подробности убийства генерала Романовского и обстоятельства, вызвавшие занятие здания российского посольства английскими войсками. Н.М. Котляревский привез мне рапорт нашего военного представителя генерала Агапеева⁴⁹. Последний так описал это событие:

«23 марта в 3 часа дня я был извещен по телефону нашим военно-морским агентом о приезде в 3 часа дня в Константинополь генерала Деникина. Поручив офицеру, доложившему мне предупредить об этом некоторых чинов военного представительства, я взял с собой офицера для поручений и отправился на автомобиле на пристань Топханэ, откуда мне телефонировал военно-морской агент, встречать приезжающего генерала Деникина.

Около 4½ часов генерал Деникин в сопровождении генерала Романовского прибыл в здание русского посольства и прошел в квартиру посла. Я также прошел туда. Через несколько минут генерал Романовский вышел в вестибюль, чтобы отдать распоряжение шоферу. В тот момент, когда он входил, возвращаясь из вестибюля, в бильярдную, к нему сзади подошел неизвестный, одетый в офицерское пальто образца мирного времени с золотыми погонами, который выхватил из правого кармана револьвер системы «Кольт» и произвел три выстрела в упор. Через 2 минуты генерал Романовский, не приходя в сознание, скончался. Убийца бросился по главной лестнице посольства наверх и пытался проникнуть на черный ход, но дверь туда была заперта по приказанию смотрителя зданий дня за 4 до этого. Тогда убийца бросился к другой двери в залу, где живут беженцы. Эта дверь также была заперта, но ее открыла убийце одна из беженок, и убийца быстро прошел на черный ход и скрылся».

Напуганная убийством генерала Романовского, боявшаяся за участь мужа жена генерала Деникина обратилась к прибывшему одновременно с ним в Константинополь генералу Хольману с просьбой прислать для защиты мужа английские войска. Обязанности российского дипломатического представителя исполнял русский консул Якимов, заменявший давно назначенного, но все еще не прибывшего к месту назначения поверенного в делах Щербатского. Якимов заявил английским властям протест против нарушения экстерриториальности посольства. Генерал Агапеев просил генерала Деникина снестись с генералом Хольманом и не допустить оскорбительного для русского достоинства ввода в посольство английских солдат. Все оказалось тщетным. Генерал Деникин не выполнил просьбы генерала Агапеева. Англичане заявили, что бывший Главнокомандующий находится под их покровительством и они не могут отказать ему в защите.

«С моей стороны, – писал генерал Агапеев, – вслед за вводом английской полиции была сделана попытка напомнить генералу Деникину, что на нем, как на бывшем Главнокомандующем ВСЮР, лежат некоторые нравственные обязанности в вопросе о поддержании достоинства России, причем я начал разговор с ним о наглой выходке генерала Хольмана и как я на нее реагировал, но генерал Деникин, не дав договорить мне, резко оборвал меня, встал и тоном, не допускавшим возражений, сказал: «Ваше превосходительство. Зачем вы мне это говорите…» То напоминание, которое я сделал, было, конечно, неприятно генералу Деникину; я полагаю, он принял решение, сознавая, что оно несовместимо с престижем той идеи, которой он служил, но не желая, чтобы это сознавали другие. Так как попытка моя потерпела полное крушение, то мне ничего не оставалось больше, как повернуться и уйти».

Посольство было занято гуркосами. Генерал Деникин даже на панихиде присутствовал окруженный ими. На другой день, накануне похорон своего соратника и друга, генерал Деникин выехал в Англию. После его отъезда английским командованием было выпущено объявление с предупреждением, что если виновники убийства не будут обнаружены, то все русские офицеры будут выселены из района Константинополя. (На убитом генерале Романовском в боковом кармане кителя оказалось перлюстрированное письмо генерала Шатилова к генералу Науменко⁵⁰. Письмо было частное, касавшееся личных вопросов, – просьбу устроить службу одному лицу.)

Необходимо было оградить престиж русского имени. Я отдал приказ об отчислении генерала Агапеева и г-на Щербатского, как не принявших достаточных мер по охране генерала Деникина и прибывших с ним лиц, «следствием чего явилось убийство в Константинополе генерала Романовского и ввод в русское посольство английских войск». В частном письме генералу Агапееву я изложил ему мои соображения и просил не сетовать на меня, ибо я вынужден поступить так, дабы избегнуть в дальнейшем возможности повторения со стороны англичан новых бестактностей. Я принял меры, чтобы приказ мой стал известен представителям союзного командования. Приказ возымел действие, и через несколько дней вывешенные в Константинополе объявления английских властей были сняты, а начавшиеся было против русских мелкие репрессии совершенно прекратились. В дальнейшем, несмотря на враждебную нам политику английского правительства, со стороны английских представителей в Константинополе и в Крыму я встречал неизменно самое корректное, предупредительное отношение. Много позже, уже по оставлении России, я от моих английских друзей слышал, что приказ, отданный мною в ограждение русского достоинства, отданный в дни, когда судьба Крыма была всецело в руках англичан, был англичанами оценен по достоинству.

Военным представителем в Константинополе я решил назначить генерала Лукомского⁵¹, большой ум и выдающиеся организаторские способности которого я высоко ценил, во главе дипломатического представительства поставить А.А. Нератова, дипломата старой школы, долгое время бывшего товарищем министра иностранных дел при царском правительстве, опытного, осторожного и исключительно тактичного человека, к тому же имевшего большие связи по старой службе в иностранных дипломатических кругах. А.А. Нератов близко стоял к армии, все время руководя управлением иностранных сношений, за отсутствием начальника управления С.Д. Сазонова⁵², постоянно проживавшего в Париже.

Сазонов, далеко стоявший от нашей борьбы, не был в состоянии учесть новую обстановку, приспособиться к новым условиям работы. Он не мог примириться с тем, что положение представителя Великой России теперь другое, и, оберегая свое достоинство, все время уходил от дела. Его присутствие в Париже стало бесполезным, да и, по существу, место руководителя внешней политикой должно было быть в центре государственного управления.

Я решил, предложив А.А. Нератову назначение в Константинополь, просить П.Б. Струве стать во главе управления иностранных сношений.

С уходом Сазонова теряло смысл и дальнейшее существование пребывающей в Париже политической делегации, одним из членов которой являлся С.Д. Сазонов. Делегация эта под главенством бывшего председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова и при участии ряда общественных деятелей выступала по вопросам нашей внешней политики, с протестами, записками и меморандумами, не имевшими, конечно, существенного значения. Я телеграфировал нашему послу в Париже, что в дальнейшем все сношения будут вестись исключительно через него одного. Члены делегации из общественных деятелей стали с этого дня в оппозицию Главному командованию, не брезгуя ничем, чтобы вредить в иностранных кругах тому делу, которое с таким трудом приходилось вести.

29 марта я объявил положение об управлении областями, занимаемыми Вооруженными силами на Юге России.

«ПРИКАЗ

Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России

№ 2925

г. Севастополь. 29 марта 1920 года

Объявляю положение об управлении областями, занимаемыми Вооруженными Силами на Юге России.

Правитель и Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России принимает всю полноту военной и гражданской власти без всяких ограничений. Земли казачьих войск независимы в отношении самоуправления, однако с полным подчинением казачьих вооруженных сил Главнокомандующему.

Непосредственно Главнокомандующему подчиняются: помощник Главнокомандующего, начальник его штаба, начальник военного управления, начальник морского управления – он же командующий флотом, государственный контролер, начальник гражданского управления, ведающий внутренними делами, земледелием и землеустройством, юстицией и народным просвещением, начальник хозяйственного управления, ведающий финансами, продовольствием, торговлей и промышленностью и путями сообщения, начальник управления иностранных сношений.

Все эти лица составляют при Главнокомандующем совет, имеющий характер органа совещательного.

Генерал-лейтенант барон Врангель».

Приказ этот я издал по предварительному соглашению с атаманами и председателями правительств Дона, Кубани, Терека и Астрахани.

Наконец, Главнокомандующий в отношении подведомственных ему казачьих войск получал полную мощь и нахождению в рядах армии казачьих частей хотя бы и разных войск, но на разных основаниях был положен конец. Этот приказ впервые ясно и определенно поставил вопрос о диктатуре.

Первые дни

Все вопросы по снабжению войск и населения, экспорту и импорту были объединены в руках начальника снабжения. Через два дня об этом последовал приказ.

Одновременно был издан ряд приказов по запрещению самовольных войсковых реквизиций лошадей, скота и пр., по уменьшению тягот городского населения от постоя войск, по обеспечению населения продовольствием, для чего с целью сократить убой скота введены были обязательные для войск и населения три постных дня в неделю. Войскам в городах запрещено было брать хлеб из частных лавок, и начальникам гарнизонов приказано было организовать повсеместно войсковое хлебопечение. Запрещен был вывоз из пределов Крыма хлебных злаков, рыбных продуктов, всякого рода жиров, и запрещено было приготовление сладких кондитерских изделий; предложено было городским самоуправлениям ввести на отпуск хлеба карточную систему с условием, чтобы на каждого едока приходилось не более одного фунта хлеба (отпуск хлеба войскам из войсковых хлебопекарен производился по прежним нормам). Хлеб указывалось выпекать из пшеничной или ржаной муки с примесью 20 процентов ячменя. Такой хлеб, как показали произведенные опытные выпечки, оказался вполне удовлетворительным.

Вновь назначенный начальник снабжения взялся за дело с той исключительной энергией, которая была ему свойственна. Организовывался целый ряд мастерских, седельных, оружейных, слесарных, швальни и сапожные. Огромный Севастопольский портовый завод приспособлялся для починки орудий, пулеметов, броневых машин и аэропланов. В Константинополь был дан ряд нарядов по закупке жиров и других необходимых предметов продовольствия, бензина, керосина, масла и угля. Первые транспорты с углем уже прибыли, и начало намеченной мною операции было назначено на 1 апреля.

Намечая целый ряд мер по приведению армии в порядок и организации тыла, я все время думал об обеспечении на случай несчастья возможности эвакуации, требуя присылки все новых и новых транспортов угля.

В нескольких десятках верст от Симферополя имелись залежи угля. Об этих залежах было давно известно, однако они доселе не разрабатывались, хотя пласты были поверхностные, разработка легка и уголь хорошего качества. Крым пользовался донецким углем. Я приказал срочно исследовать месторождение и произвести разведку для проведения к угольным месторождениям железнодорожной ветки от ближайшей станции Бешуй-Сюрень.

В случае необходимости для нас оставить родную землю, нам трудно было рассчитывать на сочувствие других стран. Ни одна из них, вероятно, не согласилась бы дать нам приют. Исключение могли составить лишь славянские страны, и прежде всего Сербия, столь много обязанная Великой России. Я послал Сербскому Королевичу Александру письмо, прося его приюта и защиты на случай нашего несчастья. Я писал, что делаю все возможное, чтобы спасти от красного ига последний клочок русской земли, и хочу верить, что Господь мне в этом поможет, но что я должен предвидеть худшее.

Приближались дни Светлого праздника. Как мало напоминали они такие же дни минувших годов тихой русской жизни; весна была в полном разгаре, церкви полны молящихся, но не было обычного предпраздничного радостного ожидания. Цены страшно росли, продуктов недоставало, все жили под гнетом грозного будущего. В Страстную пятницу я исповедовался, на следующий день приобщился. После заутрени в соборе разговлялся в офицерском собрании лейб-гвардии Казачьего полка, несшего гарнизонную службу в городе. Полк этот был один из немногих, где сохранился старый офицерский состав. Большинство сотенных командиров командовали сотнями еще в германскую войну.

В первый день праздника, 29 марта, я принимал поздравления представителей иностранных миссий и высших чинов, а вечером на яхте командующего флотом «Лукулл» вышел в Ялту. Я наметил посетить ряд городов, чтобы на месте ознакомиться с нуждами населения.

Мы прибыли в Ялту 30-го утром. На дебаркадере приветствовал меня целый ряд депутаций от сената, городского самоуправления, Красного Креста, прессы и т. д. Приняв депутации, я проехал в городской собор, где прибывший со мной епископ Вениамин отслужил молебствие, затем в гостиницу «Россия», где в большом зале присутствовал на торжественном заседании сената, после чего принимал целый ряд лиц. Тут же в гостинице «Россия» обществом помощи чинам Добровольческой армии был устроен завтрак. Днем я осматривал расположенные в Ялте лазареты и санатории.

На следующее утро я вернулся в Севастополь. Встретивший меня только что прибывший из Константинополя генерал Шатилов сообщил неприятное известие. Накануне на городском бульваре офицер лейб-гвардии Петроградского полка капитан Манегетти, встретив нескольких матросов, сделал им какое-то замечание. Один из матросов ответил. Капитан Манегетти выхватил револьвер, выстрелил в упор и убил матроса. Среди команд флота и в городе случай вызвал массу разговоров. Расследование уже было закончено, оно показало, что и офицер и матросы были в нетрезвом состоянии. Действия капитана Манегетти не были вызваны необходимостью самозащиты или защиты офицерского достоинства, и поведению его нельзя было найти оправдания. Я приказал на другой же день предать капитана Манегетти военно-полевому суду, причем заседание суда назначить гласным. Зал был переполнен публикой, среди которой было много людей флотских команд. Капитан Манегетти был приговорен к смертной казни, причем суд постановил во внимание к прежним его боевым заслугам ходатайствовать передо мной о смягчении наказания. Я заменил смертную казнь разжалованием в рядовые. Инцидент не имел дальнейших последствий. Через несколько месяцев капитан Манегетти доблестно погиб в бою.

31 марта мною был подписан приказ о введении во всех частях гарнизонов судов чести для штаб- и обер-офицеров, причем права судов в отношении наложения наказаний были значительно расширены вплоть до разжалования в рядовые.

Генерал Шатилов имел в Константинополе несколько свиданий с английским верховным комиссаром. Последний не скрывал своего убеждения в бесполезности переговоров великобританского правительства с большевиками.

Генерал Лукомский принял уже ряд мер по обеспечению Крыма необходимым и прежде всего углем, на чем я особенно в моих письмах к нему настаивал.

В Севастополе я пробыл всего день и проехал в Симферополь, где смотрел части 1-го корпуса, несущие в городе гарнизонную службу, присутствовал на молебствии в соборе, принимал ряд должностных лиц и осмотрел несколько лечебных заведений. По приезде на вокзал я был встречен почетным караулом от Добровольческого корпуса и был очень поражен увидеть выстроенный у моего вагона караул юнкеров Константиновского училища, входившего в состав частей, подчиненных генералу Слащеву. На правом фланге стоял сам генерал Слащев; последний доложил мне, что, узнав о предстоящем прибытии моем в Симферополь и «не доверяя добровольцам», прибыл с юнкерами для моей охраны. Я весьма сухо заметил ему, что одинаково доверяю всем частям армии и ни в какой особой охране не нуждаюсь, и, поздоровавшись с юнкерами, прекратил дальнейшие разговоры и прошел к почетному караулу 1-го корпуса, а затем на площадь, где были выстроены войска. Генерал Слащев был, видимо, весьма смущен.

31 марта в районе Перекопа разыгрался упорный встречный бой. Со стороны противника действовала 1-я латышская дивизия с конницей. 2-й Донской дивизией генерала Морозова, поддержанной нашей пехотой, аэропланами, броневиками и танками, противник был разбит. Перекопский вал и ближайшие подступы остались в наших руках. 1 апреля красные, подтянув только что прибывшую 3-ю стрелковую дивизию и сосредоточив до трех тысяч конницы, пытались снова наступать, но, встреченные нашей контратакой, были отбиты. В этот день наш правый десант – Алексеевская бригада – имевший целью отвлечь резервы красных, благополучно высадился у деревни Кириллович, в сорока верстах северо-восточнее Геническа, и занял село Ефремовка. Однако при дальнейшем продвижении на соединение со своими частями в районе Геническа алексеевцы были атакованы красными и, не проявив должной стойкости, стали отходить, причем понесли значительные потери.

2 апреля наши части овладели южными предместьями Геническа. Одновременно в районе Хорлов была произведена высадка нашего левого десанта – полков Дроздовской дивизии. Высадка производилась при чрезвычайно трудных условиях: красные занимали Хорлы двумя полками с большим количеством пулеметов и четырьмя орудиями, хорошо пристрелянными по единственному ведущему в порт каналу. Славные дроздовды с помощью моряков преодолели все препятствия.

3 апреля части правого десанта продолжали продвижение на Ново-Алексеевку. Одновременно правофланговые части Крымского корпуса, под начальством храброго генерала Ангуладзе⁵³, атаковали и овладели станцией Сиваш. Испорченный противником Сивашский мост был быстро исправлен, и наши части, продолжая наступление, при поддержке бронепоездов, после блестящей атаки юнкеров-константиновцев, заняли укрепленную противником станцию Чонгар. В Перекопском районе весь день 3 апреля шел сильный бой. Все атаки противника были отбиты нашими частями, усиленными прибывшими марковцами. В этот день дроздовцы, продолжая наступление, овладели селом Адамань, где захватили четыре орудия в полной запряжке. Дроздовская дивизия дралась блестяще, имея противника со всех сторон и испытывая недостаток в снарядах.

3-го вечером я выехал на фронт и рано утром со станции Таганаш, в автомобиле с генералом Слащевым, проехал к нашим частям, ведшим наступление на станции Джимбулук. Со мной прибыл пожелавший сопровождать меня епископ Вениамин. Наши части при поддержке огня бронепоезда вели наступление. Противник отходил. Его артиллерия обстреливала наши цепи. Стрелки залегли на гладкой солончаковой равнине. Неприятельские снаряды взбивали фонтаны черной жидкой грязи. Выйдя из автомобиля, я пошел вдоль цепи, здороваясь с людьми, благодаря их за славное вчерашнее дело. Епископ Вениамин с крестом в руке благословлял людей. Начальник дивизии, генерал Ангуладзе, лично поднял цепь и повел стрелков.

Вскоре укрепленная красными станция Джимбулук была взята нами. Противник с Чонгарского полуострова беспорядочно отходил на север. Получено было от командира Алексеевской бригады, полковника Гравицкого⁵⁴, донесение, что им занят Геническ. Противник отходил, преследуемый нашими частями. Обойдя стоящие в резерве войска, я вернулся на станцию Джанкой и оттуда на автомобиле проехал к Перекопу. На следующий день утром части генерала Ангуладзе заняли станцию Сальково.

Между тем дроздовцы, продолжая наступление и отбивая атаки конницы противника, прорвали фронт красных южнее Преображенки и присоединились к нашим частям у Перекопа, вынеся с собой всех своих раненых и захваченные трофеи. Во время боя под начальником Дроздовской дивизии, генералом Витковским⁵⁵, было ранено две лошади. За бои последних дней нами было захвачено шесть орудий и шестьдесят пулеметов.

Поставленная мною войскам задача была выполнена, но главное значение боя было моральное. Последние бои показали, что непобедимый дух в армии еще жив. А раз жив дух, то не все еще потеряно. Я послал генералу Шатилову телеграмму, приказав широко оповестить о нашей победе население.

В Севастополе были получены сведения о возобновлении военных действий на Польском фронте. Польские войска перешли в наступление и по всему фронту теснили красных. Наше тяжелое военное положение несколько облегчалось. Мы могли рассчитывать, что противник, отвлеченный всецело поляками, даст нам временную передышку. Эту передышку мы должны были всемерно использовать.

Войскам было приказано немедленно приступить к укреплению занятых ими позиций. Одновременно приказано было начать подготовку укрепленных тыловых позиций в районе села Юшунь и станции Таганаш. Приказано было спешно строить железнодорожную ветку от станции Джанкой на село Юшунь. Постройка этой ветки была намечена генералом Слащевым еще до прибытия моего в Крым, однако работы пока мало продвинулись. Необходимые для укрепления позиций материалы частью находились на месте, частью должны были быть подвезены из Феодосии и Севастополя. Руководство работами по укреплению выходов из Крыма и проведению ветки Джанкой – Юшунь было возложено на генерала Юзефовича.

Возвращаясь в Севастополь, я на несколько часов остановился в Симферополе, где принял в вагоне ряд лиц, в том числе прибывшего из Евпатории редактора газеты «Евпаторийский Вестник» Ратимова, добивавшегося иметь со мной личный разговор. Ратимов ходатайствовал о поддержании издаваемого им органа, весьма сочувственного армии направления. Положение газеты в Евпатории было весьма трудное, ибо поддержки со стороны расположенного там штаба Донского корпуса газета не встречала. При штабе корпуса издавалась газета «Донской Вестник», и в «Евпаторийском Вестнике» штаб корпуса видел конкурента и противника, ибо самое направление донского органа было определенно враждебно Главному командованию. В подтверждение своих слов Ратимов передал мне целый ряд номеров «Донского Вестника». Просмотрев их, я просто оторопел. Орган издавался при ближайшем участии командира корпуса и начальника штаба, что было мне хорошо известно. Редактором состоял начальник политической части, сотник граф Дю-Шайля⁵⁶. О нем я уже ранее имел сведения самого неблагоприятного характера, он принимал деятельное участие в враждебной Главному командованию политики донцов.

Оппозиция донского командования не была для меня новой, однако то, что я увидел, превосходило все мои ожидания.

В ряде статей официального органа разжигалась самым недопустимым образом вражда казаков против добровольцев, восстанавливалось казачество против «генералов и сановников», проводилась мысль об отделении всего казачества от России. Я не знал, чему более удивляться, – подлости ли изменнической работы лиц, стоявших во главе донцов, или наглости их открытой, ничем не прикрашиваемой работы. Я предложил господину Ратимову проехать со мной в Севастополь.

Прибыв туда, я немедленно послал за Донским атаманом генералом Богаевским, передал ему доставленные Ратимовым номера «Донского Вестника» и предложил лично переговорить с Ратимовым. Оставив генерала Богаевского и Ратимова вдвоем, я прошел к себе в кабинет и тут же набросал приказ, в котором писал: «По соглашению с донским атаманом, приказываю генерал-лейтенанту Сидорину сдать должность генерал-лейтенанту Абрамову⁵⁷. Отрешаю от должности начальника штаба корпуса генерал-лейтенанта Келчевского и генерал-квартирмейстера генерал-майора Кислова⁵⁸. Начальника политического отдела и редактора газеты сотника графа Дю-Шайля предаю военно-полевому суду при коменданте главной квартиры. Следователю по особо важным делам немедленно на месте произвести следствие для обнаружения прочих виновных и предания их суду. Газету закрыть».

Закончив приказ, я вышел к генералу Богаевскому. Последний у окна просматривал донскую газету. Вид у него был смущенный и расстроенный. Я протянул ему мой приказ.

– Вы ничего не имеете против того, что я упоминаю о вашем согласии?

– Да, конечно… – видимо, с громадным трудом, едва слышно ответил атаман.

Я тут же подписал приказ и передал его адъютанту для исполнения.

Проведенное следствие обнаружило полную виновность генералов Сидорина и Келчевского. Сотник граф Дю-Шайля являлся второстепенным исполнителем. В момент ареста он попытался покончить жизнь самоубийством и тяжело себя ранил. Генерал Сидорин пробовал привлечь на свою сторону офицеров корпуса, однако успеха не имел.

Ознакомившись с результатами следствия, я предал генералов Сидорина, Келчевского и сотника графа Дю-Шайля военно-полевому суду. Суд под председательством генерала Драгомирова приговорил обоих генералов к каторжным работам, каковое наказание я заменил им, во внимание к прежним боевым заслугам Донской армии, исключением со службы с лишением мундира.

Сотник граф Дю-Шайля, тяжело раненный, лежал в госпитале, и дело о нем было выделено; оно рассматривалось много позднее. Ввиду того что граф Дю-Шайля был не более как мелкий проходимец, простой исполнитель, и что я нашел возможным смягчить участь главных виновников, суд сотника графа Дю-Шайля оправдал. Последний выехал за границу и после оставления нами родной земли продолжал враждебную армии политику.

Одним решительным ударом был положен предел оппозиционной работе донского командования. Проискам и интригам недовольных генералов наступил конец. Одновременно с генералами Сидориным и Келчевским выехали за границу генералы Покровский, Боровский, Постовский. Интриги прекратились.

Один лишь генерал Слащев не мог успокоиться. Убедившись, что я в разговорах с ним тщательно избегаю касаться всего того, что не имеет отношения к вопросам, связанным с его командованием, он стал засыпать меня своими сумбурными рапортами. Рапорты эти столь характерны, что я не могу не привести одного из них.

«5 апреля 1920 года.

Секретно в собственные руки.

Главнокомандующему Вооруженными Силами на Юге России № 021

РАПОРТ

I. Мне известно, что многочисленные штабы бывшего Главнокомандующего и командвойска не вполне уясняют себе сложность переживаемого времени, не понимают современного курса политики и условий новой работы. Замечается перегруженность канцелярий, многочисленность проектов, комиссий, предположений о ломке всего того, что, может быть, и худо, но способствовало удержанию Крыма (внешне и внутренне).

Все это сказалось: 1. Печать, идущая на помощь фронту, остается без бумаги либо болтается из стороны в сторону. 2. Интриги вызывают самые дикие слухи, а причиной этому – нежелание некоторых лиц, делающих вид, что хотят создать что-то новое, расстаться со старыми местами. (Разрушается моя контрразведка, намечаются новые газеты, когда не хватает бумаги для старых, а мне не высылают орудий и автомобилей.) Интриги на маленькой территории Крыма невероятно растут. Борьба идет с коренными защитниками фронта, до меня включительно, вторгаясь даже в мою частную жизнь (спирт, кокаин).

II. Сейчас в Вашем штабе остались лица «керенского» направления с добавлением невероятного себялюбия, к этому присоединяется карьеризм и переменчивость взглядов некоторых старших начальников.

1. Утверждаю, что генералы Кутепов и Витковский на военном совете (уход генерала Деникина) во всеуслышание, в присутствии командиров полков заявили, что если генерал Деникин уйдет, то они служить не смогут, и провозгласили ему «ура». Это заявление и «ура» на заседании государственной важности было настолько возмутительным, что считал своим долгом встать и спросить: «Чему мы служим – Родине или лицам». Ответа не было. Сорвав заседание, я приказал отцепить вагон генерала Кутепова от своего поезда. (Войск и пулеметов около вагона заседания и моего вагона было так много, что противник испугался бы.)

2. Генерал Махров и полковник Коновалов портят все дело и подрывают обаяние Вашего имени проведением на государственные должности «лиц», подобных Оболенскому. От Вашего имени посылают телеграмму о возложении всей ответственности за предпринятый мною бой на меня, чем могли бы сорвать операцию. Бронепоезда задерживаются в тылу, мои настойчивые требования не исполняются, а сегодня их прислали без паровозов. Сменяются лица, работавшие на совесть в тылу для фронта (доктор Вейс). Отменяются отданные мною приказания (комиссия осмотра тыла № 5464), чем подрываются нервы, и так натянутые у всех фронтовых, до меня включительно. (Ведь комиссия была создана по просьбе фронтовых – отменил доктор Артемьев.)

III. Для спасения Родины и по долгу службы настойчиво осмеливаюсь ходатайствовать перед Вашим Превосходительством:

1. Пресечь попытки разных лиц и партий провести у меня на фронте перемену личного состава, работой которого я был доволен.

2. Поддержать старую печать (по Вашему указанию). Открывающиеся новые газеты вызовут осложнения.

3. Объявить себя диктатором (неограниченным правителем) без флера, а ясно для всех (для народа).

4. Дать немедленно крестьянам землю (за плату хлебом), а рабочим хлеб за труд.

5. Под благовидным предлогом устранить генералов Кутепова, Витковского, Махрова, полковника Коновалова, доктора Артемьева хотя бы на должности, где интриги их будут бессильны.

6. Вернуть доктора Вейса на пользу фронта.

IV. Я взял на себя смелость подать Вам этот рапорт, потому что не могу работать в создавшейся обстановке (ведь на телеграмму генерала Деникина я ответил донесением, что оборону Крыма ставлю для себя вопросом не только долга, но и чести).

Слово свое сдержал.

Честь свою сохранил я и тогда, когда уходил генерал Деникин.

Вы это знаете.

Но сейчас, если не изменится обстановка, ручаться за фронт не могу. Интриги разложат фронт.

Поэтому умоляю при Вашем несогласии с моим докладом снять с меня ответственность за оборону Крыма, так как уйти из армии в тяжелый момент не могу, назначьте меня туда, куда найдете нужным, хотя бы рядовым – я сделаю все, чтобы не повредить делу и не запятнать своей чести.

Прошу этому верить.

V. Подаю этот рапорт Вам, в собственные руки, но ходатайствую, если найдете нужным, прочесть лицам по Вашему усмотрению.

Слащев».

В Севастополе я пробыл всего один день и 7 апреля вновь выехал в Симферополь, где посетил университет и присутствовал на совете университета.

Генерал Кутепов железной рукой приводил свои войска в порядок, беспощадно предавая военно-полевому суду и подвергая смертной казни грабителей и дезертиров. Местные либерально-общественные круги во главе с симферопольским городским головой Усовым стали генералу Кутепову в оппозицию, предъявляя от имени общественности протесты против смертной казни и т. д. Я предложил городскому голове на другой день прибыть в Севастополь. Сообщая о его выезде, либеральная пресса намекала, что, в связи с вызовом симферопольского городского головы к Главнокомандующему, ожидается ряд перемен в высшем командовании, что Главным командованием, вероятно, приняты будут меры против самовольных действий некоторых высших чинов и т. п.

Городской голова вошел в мой кабинет с видом победителя. Но, видя, что я не подаю ему руки и не прошу сесть, заметно смутился.

«Я знаю о неладах ваших с генералом Кутеповым, являющимся исполнителем моих приказаний, – сказал я. – Я не хочу разбирать вопроса, кто прав. Я ли, дающий эти приказания, или вы. На мне лежит ответственность перед армией и населением, и я действую так, как мой ум и моя совесть мне повелевают. Вы на моем месте действовали бы, конечно, иначе, однако судьба во главе русского дела поставила не вас, а меня, и я поступаю так, как понимаю свой долг. Для выполнения этого долга я не остановлюсь ни перед чем и без колебания устраню всякое лицо, которое мне в выполнении этого долга будет мешать. Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных еще одним, хотя бы этим лицом оказались вы».

Господин Усов вышел из кабинета как в воду опущенный. Через день газеты сообщили, что «вернувшийся из Севастополя симферопольский городской голова отказался сообщить подробности своего разговора с Главнокомандующим». Еще через несколько дней те же газеты сообщили, что господин Усов тяжело заболел и подал в отставку.

В Севастополь вновь прибыли с Кавказского побережья генерал Улагай и командир Донского корпуса генерал Стариков. Попытки генерала Улагая перейти в наступление оказались тщетными. Казаки совсем не хотели драться. Среди кубанского правительства, рады и высшего командования кубанцев и донцов происходили нелады. Генералы Улагай и Стариков настаивали на перевозке кубанцев и донцов в Крым, однако кубанский атаман генерал Букретов не соглашался.

Я собрал совещание из атаманов донского, кубанского и терского войск, генералов Улагая и Старикова, генерала Шатилова, генерала Махрова и командующего флотом. Генералы Улагай и Стариков повторили свои доклады. Атаманы донской и терский их поддержали, генерал Букретов вновь заявил, что считает перевозку кубанцев в Крым нежелательной, что, как кубанский атаман, он считает необходимым предварительно опросить всех казаков об их желании. На мое возражение, что я не могу допустить обсуждения казаками приказаний начальников, генерал Букретов ответил:

– А я, как атаман, не могу допустить, чтобы казаков перевезли в Крым, где они будут пасынками, как были всегда в Добровольческой армии. В этом я не вижу и надобности. Неправда, что казаки не желают драться. Не желают драться лишь их старшие начальники – генералы Улагай, Шкуро, Науменко, Бабиев⁵⁹ и другие.

– Раз так, то пускай сам генерал Букретов командует армией, – вспылил генерал Улагай.

Я остановил его и обратился к Букретову:

– Вы упрекаете старших начальников в нежелании драться. Зная всех их, я, конечно, этому верить не могу; однако из ваших слов мне ясно, что, при подобном отношении атамана, правительства и рады к высшему командному составу, последний не может иметь среди казаков должного авторитета. Вы уверяете, что казаки готовы драться с другими начальниками. Отлично, вступайте в командование Кубанской армией сами и бейте большевиков.

– Нет, командовать армией я не согласен.

– В таком случае нам разговаривать не о чем. Ответственность взять на себя вы не хотите, а агитацию безответственных лиц среди казаков против их командующего армией я допустить не могу. Можете идти, но из Крыма вы не выедете. – Я обратился к адмиралу Герасимову: – Поручаю вам принять меры, чтобы ни одно из отходящих из Крыма судов не приняло на свой борт генерала Букретова.

Генерал Букретов вышел. Все присутствующие казались весьма смущенными. Генерал Богаевский и генерал Вдовенко⁶⁰ стали убеждать меня изменить мое решение.

– Атаман лицо неприкосновенное, – говорил генерал Богаевский, – вы только что отдали с согласия атаманов приказ, где подтвердили права казачества на внутреннее самоуправление; задержание генерала Букретова произведет тяжелое впечатление на всех казаков…

Генерал Шатилов стал также убеждать меня. Я твердо стоял на своем:

– Я не могу допустить, чтобы генерал Букретов вернулся к армии и там продолжал агитацию. Я ни одну минуту не верю ему, что казаки готовы драться, но пусть он сам несет ответственность за все, что произойдет…

Наконец генерал Шатилов предложил поехать к генералу Букретову и лично переговорить с ним. Через полчаса генерал Шатилов вернулся и сообщил, что генерал Букретов готов согласиться на командование армией. Я вновь просил генерала Шатилова проехать к кубанскому атаману и передать ему, что я сожалею о происшедшем недоразумении и прошу его вернуться на совещание. Генерал Букретов прибыл.

– Я рад узнать, что вы изменили свое решение и готовы принять на себя тяжелую ответственность. Забудем все бывшие недоразумения, – сказал я, протягивая ему руку.

Тут же подписал я приказ о назначении генерала Букретова командующим Кубанской армией и зачислении в мое распоряжение генералов Улагая, Шкуро, Науменко и Бабиева.

Дабы подчеркнуть еще раз единение Главнокомандующего с атаманами, я просил генерала Богаевского согласиться принять на себя звание командующего Донской армией. Фактически таковой не существовало, ибо войска, находящиеся уже в Крыму, были сведены в корпус, а части генерала Старикова по составу не превосходили дивизии; в случае переброски в Крым должны были войти в состав Донского корпуса. Принятие генералом Богаевским должности командующего Донской армией имело значение лишь принципиальное.

9 апреля состоялось под моим председательством первое заседание совета начальников управлений при мне. Открывая заседание, я ознакомил совет с нашим общим политическим и военным положением и, указав на то, что мною принимаются все меры для усиления боеспособности армии, подчеркнул, что эта боеспособность зависит в большой степени от того, как организован тыл.

В первую очередь я обратил внимание на необходимость принятия ряда мер по улучшению хозяйственного положения: удешевления предметов первой необходимости, увеличения запасов муки в городах и пр. В Крыму имелись запасы сырья, готовой соли, большое количество железного лома, имелись залежи серы, туфов и, в районе станции Бешуй, угля. Необходимо было принять меры для возможности их разработки и использования. Затем мною было обращено внимание на необходимость сокращения непомерных штатов всевозможных управлений и учреждений, на несоответствие окладов служащих в различных ведомствах, на необходимость разработать вопрос о нормировке рабочих ставок и хотя бы частичной натурализации оплаты труда. Наконец, мною было обращено внимание на то, что городские и земские самоуправления расходуют получаемые ими многомиллионные авансы не по прямому их назначению, а на повышение окладов служащих и т. п.

Генерал Вильчевский доложил, что, при условии расходования не более фунта хлеба в сутки на человека, он надеется, что муки хватит в Крыму до нового урожая. Им уже был принят ряд мер для устранения продовольственного кризиса и для обеспечения населения недостающими продуктами путем подвоза. Так, выписано было несколько миллионов порций солонины и мясных консервов из Болгарии, приобретены были жиры в Константинополе и т. д. В ближайшие дни должны были начаться изыскания бешуйских угольных месторождений.

Совет наметил образование особой комиссии под председательством моего помощника, генерала Шатилова, для пересмотра штатов всех учреждений с целью возможного сокращения их и для установления единообразных окладов содержания во всех ведомствах, соответственно классам занимаемых должностей. Другая комиссия была образована под председательством генерала Вильчевского для разработки вопроса о нормировке рабочих ставок и возможном переходе хотя бы к частичной натурализации оплаты труда и с целью наметить другие пути к облегчению рабочим борьбы за существование: устройство кооперативов, швален, развитие существующих уже потребительских лавок под названием «Армия – населению».

В конце заседания и. о. начальника управления финансов Б.В. Матусевич сделал доклад о причинах падения русского рубля. Намечено было образовать под председательством начальника управления финансов особую комиссию, коей поручить наметить ряд мер по улучшению налоговой системы и по увеличению доходов казны.

Я все более убеждался, что те лица, которые до сего времени стояли во главе различных отраслей государственного управления на Юге России, не были в состоянии справиться с той огромной задачей, которую судьба ставила им. Вся гражданская и экономическая жизнь в стране была разрушена, все приходилось создавать сызнова, не просто восстановлять, а именно создавать, в полной мере учитывая все новые политические и экономические условия. С такой задачей могли справиться лишь люди, обладавшие широким запасом знаний и государственного опыта и необыкновенной политической гибкостью. Последние два условия, конечно, трудно было совместить в одном лице. Наиболее испытанные государственные деятели приобрели необходимый опыт и знание дела, проведя всю службу в прочно сложившихся бюрократических условиях старой России. Они никак не могли от этих условий отрешиться, не могли плодотворно работать при отсутствии прочно и правильно налаженного административного аппарата в условиях военно-походной жизни междоусобной войны; в работу свою они неизбежно переносили все отрицательные черты нашей старой бюрократии, не умели близко подойти к населению, вводили в живое дело неизбежный канцеляризм, служебную волокиту, условные, потерявшие свое значение формы. Необходимая в эпоху революционных потрясений, свободная в формах творческая работа была им не под силу. Те круги нашей либеральной общественности, среди которой черпал своих сотрудников генерал Деникин, были для работы еще менее подходящими. Люди в большинстве случаев слов, а не дела, принадлежащие главным образом к тому классу русской интеллигенции, которой даже и в политической борьбе был чужд действенный порыв, они были не способны к творческой работе, не обладая в то же время ни необходимыми знаниями, ни достаточным опытом.

Я ясно понимал, что в настоящих исключительно тяжелых условиях с огромной предстоящей в Крыму работой может справиться лишь государственный деятель, обладающий исключительными данными. Единственным лицом, которому эта работа могла бы быть под силу, был, по моему убеждению, А.В. Кривошеин.

Я знал его лично давно, его государственная деятельность в течение долгих лет была известна всей России. Человек выдающегося ума, исключительной работоспособности, он изучил за свою продолжительную службу самые разнообразные отрасли государственного управления. Служил и в земском отделе Министерства внутренних дел, где близко ознакомился с крестьянским вопросом, в Государственном земельном банке, состоял начальником переселенческого управления, товарищем министра финансов; в бытность последним широко развил деятельность крестьянского банка и направил ее к повсеместному созданию мелкой крестьянской собственности. В течение десяти лет был министром земледелия, ближайшим сотрудником П.А. Столыпина, проводя в жизнь земельную реформу последнего. Достижением высоких служебных положений он обязан был одному себе, своим личным качествам, причем, имея исключительное значение в высших правительственных кругах, он в равной мере пользовался исключительным авторитетом и в кругах общественных.

Выдающийся администратор, он всегда удачно выбирал своих сотрудников, целый ряд которых впоследствии, пройдя его школу, выдвинулись на разнообразных поприщах государственной службы.

Человек исключительной эрудиции, культурности и широкого кругозора, с вполне определенными ясными взглядами, он умел быть терпимым, обладал редкой способностью уметь стать на точку зрения другого, убедить своего собеседника, с исключительным тактом избегая всего того, что могло бы последнего задеть. Принадлежа всей своей предыдущей службой к государственным людям старой школы, он, конечно, не мог быть в числе тех, кто готов был приять революцию, но он ясно сознавал необходимость ее учесть. Он умел примениться к новым условиям работы, требующей необыкновенного импульса и не терпящей шаблона.

Я понимал, какую огромную жертву принес бы Александр Васильевич, если бы согласился разделить со мной мой тяжкий крест, но, зная его, не терял надежды, что он согласится, что, горячий патриот и человек долга, он принесет эту жертву во имя родины. 9 апреля Н.М. Котляревский выехал в Париже к А.В. Кривошеину с моим письмом.

Первые шаги новой власти, решительные меры по восстановлению порядка в тылу и недавняя победа на фронте внесли в население некоторое успокоение, однако лицо новой власти продолжало быть закрытым. Враждебная нам пропаганда делала свое дело. В многочисленных разговорах моих с представителями военной и гражданской власти и с общественными деятелями, я неизменно убеждался, что от новой власти ожидают разъяснения наиболее больных вопросов. Вопросы эти всегда были те же: земельный, отношение к казачеству и государственным новообразованиям, отношение к государствам Западной Европы. Весьма дружественно расположенный к нам начальник американской миссии адмирал Мак Колли и французской – генерал Манжен также указывали мне на необходимость, в противовес тенденциозному освещению намерений нового командования в иностранных кругах, широко ознакомить с моими взглядами общественное мнение.

Идя навстречу общим пожеланиям, я пригласил представителей печати и ознакомил их со своим взглядом на предстоящие нам задачи:

«После тяжелых шестидневных боев мы овладели плацдармами Крыма и прочно их за собой обеспечили.

Армия, после пережитых испытаний, спешно приводится в порядок, переформировывается. В самом ближайшем будущем я проведу целый ряд мер организационного характера, которые должны устранить часть недочетов, значительно затруднявших управление армией. Проведен уже отчасти в жизнь целый ряд мер для повышения нравственного уровня в войсках. В частях введены суды чести для офицеров, коим предоставлены широкие права до разжалования штаб-офицеров включительно.

Наравне с заботами об армии будет проведен ряд мер к разрешению наиболее назревших вопросов государственной жизни. Трехлетняя анархия, неоднократная смена власти, из которых каждая провозглашала программы, имеющие целью увлечь за собой симпатии населения заманчивыми обещаниями, исполнить каковые физически не могла никакая власть, – настолько усложнили целый ряд отраслей промышленно-экономической жизни, что разрешить это сразу нет никакой возможности. Примером может служить хотя бы земельный вопрос.

Я стремлюсь к тому, чтобы разрешить наиболее назревшие вопросы, не превышая пределы фактической возможности. Создание для населения Юга России, занятого моими войсками, такого правопорядка, при котором население могло бы быть удовлетворено в своих чаяниях возможно шире, – вот основные задачи власти.

Мною намечен целый ряд мер, чтобы наибольшее количество земли могло бы быть использовано на правах частной собственности теми, кто в эту землю вложил свой труд. Мелкому крестьянину-собственнику принадлежит сельскохозяйственная будущность России, крупное землевладение отжило свой век. Улучшение материального благосостояния рабочих и удовлетворение их профессиональных нужд является одной из моих главнейших забот.

Теперь о причинах наших бывших неудач. Причины эти чрезвычайно разнообразны. Резюмируя их, можно сказать, что стратегия была принесена в жертву политике, а политика никуда не годилась. Вместо того чтобы объединить все силы, поставившие себе целью борьбу с большевизмом и коммуной, и проводить одну политику, «русскую», вне всяких партий, проводилась политика «добровольческая», какая-то частная политика, руководители которой видели во всем том, что не носило на себе печать «добровольцев» – врагов России.

Дрались и с большевиками, дрались и с украинцами, и с Грузией и Азербайджаном, и лишь немногого не хватало, чтобы начать драться с казаками, которые составляли половину нашей армии и кровью своей на полях сражений спаяли связь с регулярными частями. В итоге, провозгласив единую, великую и неделимую Россию, пришли к тому, что разъединили все антибольшевистские русские силы и разделяли всю Россию на целый ряд враждующих между собой образований.

Я вижу к воссозданию России совершенно иной путь. Несколько дней тому назад мною заключено соглашение с представителями всех казачьих войск, коим между мною и казаками установлены определенные взаимоотношения. Казачьи области остаются в своем внутреннем самоуправлении самостоятельными, их же вооруженные силы полностью подчиняются мне.

В областях не казачьих я объединил всю полноту гражданской и военной власти без всяких ограничений, причем при разрешении вопросов внутренней жизни я намерен широко обращаться к помощи общественных сил. Мы в осажденной крепости, и лишь единая твердая власть может спасти положение. Надо побить врага прежде всего, сейчас не место партийной борьбе.

Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет, тогда народная мудрость найдет ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения. Пока же борьба не кончена, все партии должны объединиться в одну, делая внепартийную деловую работу. Значительно упрощенный аппарат управления мною строится не из людей какой-либо партии, а из людей дела. Для меня нет ни монархистов, ни республиканцев, а есть лишь люди знания и труда.

На такой же точке зрения я стою в отношении к вопросу о так называемой «ориентации». С кем хочешь, но за Россию, – вот мой лозунг. В частности, касаясь германской ориентации, о которой так много пишут и говорят за последнее время, я не могу придавать ей серьезного значения. Германия, истощенная войной и занятая внутренними делами, едва ли может оказать реальную помощь другим странам.

Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».

11 апреля мною был отдан приказ об образовании под председательством сенатора Глинки, одного из ближайших сотрудников А.В. Кривошеина, бывшего начальника переселенческого управления, комиссии по разработке земельного вопроса. В основу работы комиссии должны были быть положены следующие руководящие начала:

1. Вся годная к обработке земельная площадь должна быть надлежащим образом и полностью использована.

2. Землею должно владеть на правах прочно установленной частной собственности возможно большее число лиц, могущих вкладывать в нее свой труд.

3. Посредником для расчетов между крупным и мелким землевладением должно быть государство.

Я понимал, что в бесконечно разнообразных этнографических и экономических условиях необъятных пространств России среди общего развала и смуты, разрушивших все хозяйство страны и нарушивших все правовые взаимоотношения, разрешить удовлетворительно земельный вопрос в полном объеме невозможно, что любое решение вызовет неудовольствие многих, что, несомненно, в будущем жизнь внесет свои неизбежные коррективы. Но настоящие условия этой жизни не позволяли дальше ждать, требовалось разрубить этот гордиев узел. Разрешение этого вопроса имело исключительное психологическое значение. Оно должно было выбить из рук наших врагов главное орудие политической борьбы, ударить по воображению населения и армии, произвести соответствующее впечатление в иностранных кругах.

С первых дней приезда моего в Крым я обратил внимание на необходимость установления начал нормального правопорядка, столь пошатнувшегося за годы Гражданской войны.

Одной из главнейших причин развала армий генерала Деникина было отсутствие в них твердого правового уклада и чувства законности. Войска развратились, военно-судебное ведомство, во главе с главным военным и морским прокурором, было бессильно. Приказом Главнокомандующего право на возбуждение уголовного преследования предоставлено было непосредственным начальникам виновных. В существовавшие корпусные суды, в состав которых входили опытные юристы, дел почти не поступало, почти все дела рассматривались военно-полевыми судами, находившимися фактически в полном подчинении войсковым начальникам. Военно-полевые суды стали постоянно действующим аппаратом судебной власти и, состоя из лиц в большинстве случаев незнакомых с самыми элементарными юридическими познаниями, сплошь и рядом совершали грубые непоправимые ошибки, в корне нарушая основные понятия законности и правопорядка. Престиж суда оказался подорванным.

Моим приказом от 6 апреля предание суду должно было производиться не по усмотрению войскового начальства, а путем непосредственного внесения прокурорским надзором обвинительного акта в суд с сообщением о том начальству обвиняемого для отдания в приказ.

Наряду с другими мерами для решительного искоренения грабежей и разбоев, приказом моим от 14 апреля образованы были особые военно-судные комиссии при начальниках гарнизонов, комендантах крепостей, а впоследствии при штабах корпусов, дивизий и отдельных бригад. Комиссии в составе председателя и пяти членов назначались по возможности из лиц с высшим юридическим образованием, а делопроизводитель обязательно с таковым. Комиссии подчинены были непосредственно главному прокурору. Их рассмотрению подлежали дела об убийствах, грабежах, разбоях, кражах, самочинных и незаконных реквизициях, а равно о всяких других незаконных действиях, клонящихся к стеснению местных жителей, совершаемых военнослужащими. Пределы власти каждой комиссии распространялись на территории соответствующего уезда или на чинов данного войскового соединения. Несколько позднее, в интересах более полного обеспечения мирного населения, в состав комиссии было включено по два представителя крестьян от волости с правом совещательного голоса и присутствия при производстве комиссией расследования, причем производящий расследование обязан был отвечать в соответствующих протоколах и актах о пожеланиях представителей волости и удовлетворять их, если они не противоречили закону и могли быть выполнены без ущерба для дела.

Расследование дела производилось одним из членов комиссии на правах военного следователя, но без тех формальностей, кои установлены в законе при производстве предварительного следствия. Конечно, при такой конструкции допускалось некоторое смешение следственных и чисто судебных функций, но в условиях работы комиссий, которые должны были обладать всей полнотой власти и независимостью и в то же время действовать скоро и решительно, этот недостаток был неизбежен. Однако член комиссии, производящий расследование, не мог участвовать в постановлении по данному делу приговора по существу. При рассмотрении дел военно-судные комиссии должны были руководствоваться правилами о военно-полевых судах. Приговоры утверждались соответствующими военными начальниками. В случае несогласия последних с приговором дело передавалось в корпусный или военно-окружной суд.

Военно-судные комиссии за все время нашей борьбы в Крыму оказали правительству огромную помощь в борьбе с всевозможными злоупотреблениями, разъедавшими армию. Грабежи войск прекратились почти совершенно. Об этом свидетельствовал ряд беспристрастных очевидцев, целый ряд приговоров сельских сходов, обращавшихся ко мне с благодарностью за учреждение комиссий, избавивших население от грабежей и разбоев, красноречивее всяких слов свидетельствовавшей об их значении. Даже та часть крымской прессы, которая первоначально высказывалась против военно-судных комиссий, вынуждена была впоследствии признать их полезное значение.

Рядом приказов были изъяты из ведения военно-полевых судов дела о несовершеннолетних от десяти- до семнадцатилетнего возраста и исполнение приговора над присужденными к смертной казни предписывалось не производить публично. При общем огрубении нравов публичное приведение приговоров в исполнение мало устрашало, вызывая лишь еще большее нравственное отупение.

Наше политическое положение продолжало оставаться неопределенным. Тем временем переговоры поляков с большевиками были прерваны, польские войска перешли в наступление и теснили красных по всему фронту. Последние спешно сосредоточивали на западном фронте все свои силы. Падение Крыма развязало бы красному командованию руки, давая возможность сосредоточить все усилия против поляков. Это, конечно, учитывала Франция, неизменно поддерживавшая Польшу. Французское правительство не могло сочувствовать политике англичан. По моему поручению, Струве телеграфировал нашему послу в Париже В.А. Маклакову⁶¹ просьбу выяснить взгляды французского правительства.

В половине апреля большевики перешли против наших кавказских частей в наступление и заняли Сочи. Командующий Кубанской армией генерал Морозов⁶² и некоторые члены рады вступили 17 апреля, с согласия генерала Букретова, в переговоры с большевиками.

Получив об этом сведения, я приказал спешно выслать в порт Адлер весь свободный тоннаж и обратился к адмиралу Де-Робеку с просьбой помочь английским флотом. Туда же выехал генерал Шкуро, на коего я возложил поручение принять для перевозки в Крым те части, начальники которых не пожелали бы вступить в переговоры с большевиками. Погрузка производилась в весьма трудных условиях с лодок. Грузились как на русские транспорты, так и на английские военные корабли. Лошадей, орудия и пулеметы пришлось бросить. Так как при эвакуации Новороссийска в Крым попали одни донцы, то я приказал теперь в первую голову грузить кубанцев.

Генерал Букретов, генерал Морозов, члены кубанского правительства и рады убеждали офицеров и казаков, что Крым ловушка и что через несколько дней части армии в Крыму вынуждены будут капитулировать.

19 апреля погрузка закончилась, и корабли отошли в Крым. Большая часть кубанцев сдалась, незначительная часть ушла в горы, остальные были погружены; погрузилась и большая часть донских полков и Терско-Астраханская бригада.

Сам генерал Букретов, сложив с себя звание кубанского атамана и передав атаманскую булаву, согласно кубанской конституции, председателю кубанского правительства, инженеру Иванису, бежал в Грузию. За ним последовали члены Кубанской рады – самостийники, захватив с собой часть кубанской казны.

21 апреля части с Кавказского побережья прибыли в Феодосию. Я через день приехал туда, смотрел полки, беседовал с офицерами. Большинство офицеров и казаков были мои старые соратники, сражавшиеся под моим начальством на Северном Кавказе и под Царицыном. В Крым прибыли наиболее сильные духом, изверившиеся и малодушные остались на Черноморском побережье. Прибывшие офицеры и казаки негодовали на предательство атамана и самостийных членов рады. Я был уверен что, очистившись от малодушных, находясь вне тлетворной работы демагогической рады и поставленные под начальство крепких духом офицеров, отдохнув и пополнившись всем необходимым, прибывшие казачьи полки вновь станут теми прекрасными частями, которые неизменно били врага на Северном Кавказе и в Задонье.

Донские части направлялись в Евпаторию, где должны были войти в состав Донского корпуса. Кубанские части я наметил свести в дивизию. Во главе Кубанской дивизии и приданной ей бригады терцев-астраханцев я поставил доблестного генерала Бабиева.

Бабиев был один из наиболее блестящих кавалерийских генералов на Юге России. Совершенно исключительного мужества и порыва, с редким кавалерийским чутьем, отличный джигит, обожаемый офицерами и казаками, он, командуя полком, бригадой и дивизией, неизменно одерживал блестящие победы. Его конные атаки всегда вносили смятение в ряды врага. За время Великой войны и междоусобной брани, находясь постоянно в самых опасных местах, генерал Бабиев получил девятнадцать ран. Правая рука его была сведена, однако, несмотря на все ранения, его не знающий удержа порыв остался прежним. Горячий русский патриот, он с величайшим негодованием относился к предательской работе казачьих самостийников. Я мог быть спокоен за те части, во главе которых он стоял.

За несколько дней до поездки в Феодосию я смотрел в Евпатории полки Донского корпуса. Во главе корпуса теперь стоял генерал Абрамов, высокой доблести, неподкупной честности, большой твердости и исключительного такта начальник. Донец по рождению, офицер Генерального штаба по образованию, командовавший до революции регулярной дивизией, долгое время исполнявший должность генерал-квартирмейстера в одной из армий, командовавший на Юге России гвардейской казачьей бригадой, генерал Абрамов пользовался заслуженным уважением всей армии. Став во главе корпуса, он твердой рукой наводил порядки. Сменил целый ряд начальников, подтянул офицеров и казаков. Я не сомневался, что ему удастся в самое короткое время привести корпус в порядок и вернуть ему прежнюю боеспособность.

Тогда же из Евпатории проехал я на фронт, где видел части Крымского и Добровольческого корпусов. Намеченная мною перегруппировка закончилась. Крымский корпус был эшелонирован на Сальковском направлении вдоль линии железной дороги, добровольцы сосредоточились на Перекопском направлении. Юнкерские училища, дравшиеся в составе войск генерала Слащева, были выделены, и юноши, многие почти мальчики, жизни которых были столь дороги будущей России, получили возможность учиться. Части на фронте, успевшие поотдохнуть, почиститься и приодеться, имели бодрый, веселый вид. Работы по укреплению позиций шли полным ходом. Рылись окопы, строились пулеметные гнезда, позиции заплетались проволокой. Кипела работа и по постройке тыловых укреплений, лихорадочно строился Юшуньский подъездной путь. Руководивший работами генерал Юзефович для ускорения работ по постройке железной дороги использовал целый ряд подъездных путей, имеющих второстепенное значение, перевозя разобранные шпалы и рельсы на новую дорогу.

Дисциплина в тылу, особенно в крупных городах, также значительно поднялась. Я неуклонно требовал от начальников гарнизонов самых решительных мер против разнузданности и разгильдяйства воинских чинов в тылу, требовал, чтобы все боеспособные без уважительных причин не оставляли бы своих частей, чтобы все выздоровевшие немедленно отправлялись из лазаретов на фронт; настаивал на соблюдении установленной формы одежды.

В середине апреля я сменил коменданта Севастопольской крепости. Новым комендантом был назначен генерал Писарев⁶³, хорошо мне известный по деятельности его в Кавказской армии, где он командовал корпусом. При нем Севастополь сразу подтянулся. В конце мая генерал Писарев был назначен мною командиром Сводного корпуса, в состав которого вошли Кубанская дивизия и бригада туземцев, выделенная из состава Крымского корпуса. Генерала Писарева заменил генерал Стогов, остававшийся в должности коменданта до конца борьбы в Крыму.

Пришлось заменить и командующего флотом адмирала Герасимова, прекрасного человека, но мягкого и недостаточно решительного. 19 апреля командующим флотом и начальником морского управления был назначен вице-адмирал Саблин.

28 апреля я отдал приказ о наименовании впредь армии «Русской». Соответственно с этим, корпуса должны были именоваться армейские – по номерам, казачьи – по соответственному войску.

Название «Добровольческая» переносилось с Добровольческой армии и на политику ее руководителей. Оно перестало быть достоянием определенных воинских частей, оно стало нарицательным для всего возглавляемого генералом Деникиным движения. «Добровольческая политика», «добровольческая печать», «добровольческие власти» стали ходячими формулами. Славное в прошлом, связанное с первыми шагами героической борьбы генералов Алексеева и Корнилова «добровольчество», название столь дорогое для всех участников этой борьбы, потеряло со временем свое прежнее обаяние. Несостоятельная политика генерала Деникина и его ближайших помощников, недостойное поведение засоривших армию преступных элементов, пагубная борьба между главным «добровольческим» командованием и казачеством – все это уронило в глазах населения и самой армии звание «добровольца».

Из двух сражавшихся в России армий, конечно, право называться Русской принадлежало той, в рядах которой сражались все те, кто среди развала и смуты остался верным родному национальному знамени, кто отдал все за счастье и честь Родины. Не могла же почитаться Русской та армия, вожди которой заменили трехцветное русское знамя красным и слово «Россия» – словом «интернационал»…

Конечно, и в рядах Красной армии было немало русских честных людей. В настоящее время Красная армия по составу своему была уже не та, как два года тому назад. Во время борьбы на Северном Кавказе в рядах большевистских войск стояло все то мутное, что вынесла на гребне своем революция, все те худшие элементы, которые разложили и развратили Русскую армию. Такому врагу не могло быть пощады. По мере развития нашей борьбы обе стороны вынуждены были прибегать к мобилизации, и в ряды красных войск попадали такие же воины, как те, которые сражались в наших рядах. Присутствие их на той или иной стороне большей частью зависело от случайных географических причин.

Этого не учел мой предшественник. Его односторонняя, непримиримая политика преследовала не только всех инакомыслящих, но и всех тех, кто случайно оказывался прикосновенным к любому делу, враждебному или просто недостаточно дружественному добровольческому. Преследованию подвергались не только те, кто так или иначе, вольно или невольно был прикосновенен к большевикам, но и к Украине, к Грузинской республике и пр. Неумная и жестокая политика вызывала ответную реакцию, отталкивала тех, кто готов был стать нашим союзником, и превращала искавших нашей дружбы во врагов. Мы несли с собой не мир и прощение, а жестокий карающий меч. Тысячи офицеров, видевших в нас своих избавителей, переходя к нам, попадали под политическое подозрение и томились под следствием. Такое же отношение было и к гражданскому населению во вновь занимаемых нами областях. Под подозрение попадали и преследованию подвергались и те, вся вина которых состояла в том, что они под угрозами вынуждены были предоставить перевозочные средства для подвоза провианта красным войскам, или те, кто, умирая с голода, служил писцом в потребительской лавке или телеграфной конторе.

Приказом от 29 апреля я освободил от всяких наказаний и ограничений по службе всех офицеров и солдат, если они сдались и перешли на нашу сторону, безразлично до сражения или во время боев, а равно и всех служивших ранее в советской армии и по добровольном прибытии в войска Вооруженных сил на Юге России, подвергшихся наказаниям или ограничениям по службе, восстановив их в правах и преимуществах, выслуженных до 1 декабря 1917 года. Равным образом были освобождены от всякого наказания и ограничения по службе все офицеры и солдаты, ранее служившие в новых образованиях (Украина, Грузия) и подвергшиеся за это карам и ограничениям. Всем таким лицам возвращались их служебные преимущества.

Приказом от 8 июня все эти льготы распространены были на чинов гражданских управлений и учреждений. В 20-х числах мая я обратился с воззванием к офицерам Красной армии:

«Офицеры Красной армии!

Я, генерал Врангель, стал во главе остатков Русской армии – не красной, а русской, еще недавно могучей и страшной врагам, в рядах которой служили когда-то и многие из вас.

Русское офицерство искони верой и правдой служило Родине и беззаветно умирало за ее счастье. Оно жило одной дружной семьей. Три года тому назад, забыв долг, Русская армия открыла фронт врагу, и обезумевший народ стал жечь и грабить родную землю.

Ныне разоренная, опозоренная и окровавленная братской кровью лежит перед нами Мать-Россия…

Три ужасных года оставшиеся верными старым заветам офицеры шли тяжелым крестным путем, спасая честь и счастье Родины, оскверненной собственными сынами. Этих сынов, темных и безответных, вели вы, бывшие офицеры непобедимой Русской армии…

Что привело вас на этот позорный путь? Что заставило вас поднять руку на старых соратников и однополчан?

Я говорил с многими из вас, добровольно оставившими ряды Красной армии. Все они говорили, что смертельный ужас, голод и страх за близких толкнули их на службу красной нечисти. Мало сильных людей, способных на величие духа и на самоотречение… Многие говорили мне, что в глубине души сознали ужас своего падения, но тот же страх перед наказанием удерживал их от возвращения к нам.

Я хочу верить, что среди вас, красные офицеры, есть еще честные люди, что любовь к Родине еще не угасла в ваших сердцах.

Я зову вас идти к нам, чтобы вы смыли с себя пятно позора, чтобы вы стали вновь в ряды Русской, настоящей армии.

Я, генерал Врангель, ныне стоящий во главе ее, как старый офицер, отдавший Родине лучшие годы жизни, обещаю вам забвение прошлого и предоставляю возможность искупить ваш грех.

Правитель и Главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России,

генерал Врангель».

Воззвание это было приказано широко распространить среди противника, направляя за фронт через наших агентов, сбрасывая с аэропланов и т. п.

Весьма озабочен был я и облегчением тяжелого положения служащих военного и гражданского ведомств. При беспрестанном вздорожании жизни их положение, особенно семейных, было невыносимо тяжело. Целым рядом приказов денежные отпуски были увеличены, были намечены отпуски для семей, главы которых оставались в безвестном отсутствии, остались при эвакуации Одессы и Новороссийска, попали в плен и т. п.

Вместе с тем производилось усиленное сокращение штатов, непомерно разросшихся, был принят ряд мер по улучшению налоговой системы, повышены акцизные, таможенные и другие пошлины.

Однако наш рубль продолжал стремительно падать. Маленькая территория Крыма, конечно, не могла кормить армию. Вывоза не было, потребление значительно превышало предложение. Начальник финансового управления Бернацкий справедливо полагал, что поднять ценность рубля может лишь внешний заем, однако в настоящих условиях на такой заем едва ли можно было рассчитывать. Тем не менее с целью выяснить все возможности М.В. Бернацкий 28 апреля выехал в Париж.

В связи с вздорожанием жизни становилось тяжелым положение и всего городского населения, в том числе и рабочих. Враждебные нам силы это, конечно, использовали, за последние дни среди рабочих в севастопольских портовых заводах стало заметно брожение, готовилась забастовка. Последняя поставила бы нас в самое тяжелое положение, на заводах велась лихорадочная работа по исправлению орудий, пулеметов, аэропланов, броневых машин, по заготовке авиационных бомб, шанцевого инструмента и т. п.

В Севастополе, кроме лейб-казачьего полка, других сил не было. Я решил лично переговорить с рабочими, вызвал выборных к себе и долго с ними беседовал. Я указал им, что еще 9 апреля советом начальников управлений при мне намечено рассмотреть вопрос о возможности прийти на помощь рабочим и что в настоящее время комиссией, рассматривающей этот вопрос, уже намечено повышение поденной платы чернорабочих до сравнения ее с соответствующей оплатой труда низших служащих в правительственных учреждениях, причем в дальнейшем плата будет повышаться в соответствии и одновременно с увеличением содержания низших служащих в тех же учреждениях. Устанавливаемая, таким образом, плата должна приниматься за основание при установлении оплаты труда квалифицированных рабочих. Из свободных от назначения на фронт предметов обмундирования и продовольственных запасов рабочим будут выдаваться в счет заработной платы по интендантской цене, установленной для военнослужащих, предметы обмундирования с рассрочкой платежа на двенадцать месяцев и интендантский паек натурой, первоначально в половинном размере. В городах и пунктах пребывания рабочих было намечено открыть особые казенные потребительские лавки, сосредоточив в них из казенных запасов возможное количество продовольственных продуктов, мануфактуры и других предметов домашнего обихода, и снабжать ими рабочих по льготным ценам в размере до десяти процентов месячной заработной платы. В первую голову приказано было открыть две такие лавки в Севастополе. В заключение я, указав рабочим на тяжелое положение государственного казначейства и скудость имеющихся запасов, выразил уверенность, что они оценят то, что делает для них армия, делясь с ними последним, и со своей стороны помогут ей своей работой.

Рабочие ушли, видимо очень удовлетворенные. Забастовка не состоялась, и дальнейшие попытки к агитации успеха не имели.

* * *

Приказом моим от 27 апреля управление юстиции, входившее в состав гражданского управления, выделено было в самостоятельное ведомство. Во главе управления юстиции поставлен был сенатор Н.Н. Таганцев, остававшийся на этом посту во все время нашей борьбы в Крыму. Разумный, тактичный человек, он оказался на высоте положения.

Постепенно лицо новой власти открывалось, и население убеждалось, что это лицо страшно лишь для преступников и изменников. Доверие к власти росло. Ярким показателем этого явилось значительное увеличение, несмотря на постоянное вздорожание жизни, притоков вкладов в ссудосберегательные кассы.

20 мая опубликовано было воззвание к русским людям.

«ВОЗЗВАНИЕ

Слушайте, русские люди, за что мы боремся:

За поруганную веру и оскорбленные ее святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе Хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти Родину.

Генерал Врангель».

Перед наступлением

С самых первых дней приезда в Крым я работал ежедневно десять— двенадцать часов, требуя такой же работы и от своих сотрудников.

Мой день начинался с семи часов утра; с восьми открывался прием начальника штаба, командующего флотом, начальника военного управления, представлявшихся лиц и просителей. Прием продолжался до часу дня, когда я обедал. С двух до пяти принимал доклады прочих начальников управлений, а с шести до восьми, до ужина, почти ежедневно назначал прием тем или другим прибывающим в Севастополь лицам, с которыми хотел побеседовать более подробно, начальникам союзнических миссий и т. д. В редкие дни, когда перед ужином находился свободный час, я с адъютантом делал прогулку по городу, осматривая лазареты, общежития. Вечером я или присутствовал на заседании совета начальников управлений, или прочитывал доклады, или отвечал на многочисленные письма. Ложился не ранее одиннадцати – двенадцати часов.

Первые несколько недель было особенно много посетителей. Многие обращались по самым незначительным вопросам, подчас с самыми вздорными просьбами. Дважды пришлось иметь беседу с психическими больными.

Однажды мне доложили, что в числе записавшихся на прием имеется инженер-механик флота, желающий доложить мне о сделанном им изобретении, могущем иметь большое значение в настоящих условиях войны. Изобретатель не считал возможным ознакомить со своим секретом кого-либо другого, кроме Главнокомандующего. Я принял его. Это был молодой еще человек, симпатичный, с болезненным лицом. Он, видимо, несколько волновался. Я предложил ему сесть, сказал, что слышал о его изобретении и желал бы знать, в чем оно заключается.

«Ваше превосходительство, я не позволил бы себе беспокоить вас, ежели бы не думал, что мое изобретение может быть вам полезно, особенно теперь, когда вам должно быть так трудно, кругом предательство и измена, ни на кого положиться нельзя. И вот тот простой прибор, который я изобрел, может оказать вам огромную услугу. Прибор этот нечто вроде компаса. Вы можете незаметно закрепить его в вашем письменном столе. Вы ведете беседу с каким-либо лицом, и это лицо вам мало известно. Вы незаметно нажимаете кнопку прибора, и стрелка автоматически укажет вам на циферблате, кто именно перед вами – германофил или приверженец Антанты, большевик, кадет или монархист. У меня тут и чертежи прибора…» Он стал раскладывать свою папку…

Другой раз в числе представлявшихся принимал я заведующего одним из офицерских кооперативов, старичка, отставного полковника. Он весьма дельно и подробно доложил мне о своем деле. Я обещал помочь и, отпуская его, спросил, где раньше он служил.

– Последнее время в Петрограде я состоял воспитателем корпуса. – Он назвал один из корпусов. – Имел счастье лично показывать Наследнику Цесаревичу наш музей. – Он помолчал, затем, наклонившись к моему уху, таинственно прошептал: – А как Он вырос теперь, ваше превосходительство, я Его последний раз и не узнал совсем, выше меня ростом стал. Здоровый, веселый, да и Государь Император и Великие княжны, слава Богу, выглядели хорошо.

– Где и когда видели вы в последний раз Царскую Семью?

– Да как же, в прошлом году в Ростове. Иду по Садовой, смотрю, Государь в штатском, я Его едва узнал, поздоровался со мной, потом я у Них несколько раз бывал – видел и Государя, и Императрицу, и Царских Детей.

С трудом удалось перевести беседу на другой вопрос. Как только разговор коснулся другой темы, полковник вновь стал рассуждать вполне разумно.

Разбитые поляками 12-я, 15-я и 16-я советские армии продолжали отходить по всему фронту, почти не оказывая сопротивления. В течение нескольких недель поляки, при содействии украинских петлюровских формирований, очистили огромную территорию вплоть до Полоцка на Западной Двине, до верхнего течения Днепра, Киевский район и значительную часть Правобережной Украины. Все резервы красного командования бросались на Западный фронт для спасения катастрофического положения. Туда, главным образом, направлялась конница. С Кавказа переброшена была 1-я конная армия товарища Буденного, наиболее сильная конная часть красных армий. Даже с Крымского фронта была снята единственная кавалерийская дивизия, 8-я червонного казачества, брошенная на юго-западный участок Польского фронта. Железнодорожные пути на Юге России, после отхода наших армий, еще не были возобновлены, и переброска красных частей производилась медленно, походным порядком. Вместе с тем овладение нами выходами из Крыма показало, что остатки Русской Армии не потеряли свою боеспособность. Напряженная работа по возрождению армии и восстановлению порядка в Крыму не могла ускользнуть от внимания красного командования, и, несмотря на то что все усилия свои оно вынуждено было направлять на борьбу с поляками, оно не могло оставить без внимания и угрозу со стороны Крыма. Еще в апреле в резерв 13-й армии прибыла из Екатеринославского района 52-я стрелковая дивизия, занявшая в конце апреля боевой участок к западу от Перекопа. На участок севернее Сиваша прибыла 124-я бригада 42-й стрелковой дивизии. Две другие бригады этой дивизии были временно задержаны для подавления движения повстанцев под начальством батьки Махно, еще недавно сражавшегося против наших войск, теперь ведшего беспощадную борьбу с большевиками.

В конце апреля в 13-ю армию переброшена была с Сибирского фронта из бывшей 3-й советской армии 85-я бригада 29-й стрелковой дивизии. Благодаря прибывшим частям и влитым пополнениям к маю месяцу в боевом составе 13-й советской армии числилось вновь до 12 000 штыков и 8000 сабель.

Во главе 13-й армии поставлен был подполковник Генерального штаба латыш Паука. По всему фронту армии большевики производили усиленные фортификационные работы. Укрепленные позиции усиливались большим количеством артиллерии. Поступали сведения о налаживании большевиками ближайшего тыла 13-й армии и упорядочении железнодорожного сообщения в прифронтовой полосе.

Русская Армия к маю месяцу уже представляла серьезную силу. Численность бойцов на фронте, в запасных и тыловых частях достигла 40 000 человек. Все боеспособное было влито в строй. Материальная часть приведена в порядок. Мы располагали десятью танками, двадцатью аэропланами, правда весьма несовременными, самого разнообразного типа. Работы по укреплению позиций на всем фронте значительно подвинулись. Войска успели отдохнуть и оправиться. Во всех частях велись усиленные строевые занятия.

Общая стратегическая обстановка начинала складываться для нас благоприятно. Мы не только могли быть временно спокойны за участь Крыма, но могли вновь помериться с врагом.

Тяжелое экономическое положение не позволяло далее оставаться в Крыму. Выход в богатые южные уезды Северной Таврии представлялся жизненно необходимым. Наши успехи должны были отразиться благоприятно и на нашем политическом положении.

В начале мая был окончательно разработан план летней кампании. Он сводился к следующему:

1. Выдвижение Русской Армии на линию Бердянск – Пологи – Александровск и Днепр.

2. Операции по овладению Таманским полуостровом, с целью создать на Кубани новый очаг борьбы.

3. Выдвижение на линию Ростов – Таганрог – Донецкий каменноугольный район – станция Гришино – станция Синельниково.

4. Очищение от красных Дона и Кубани (казаки должны были дать живую силу для продолжения борьбы).

5. Беспрерывные укрепления Крымских перешейков (доведение укреплений до крепостного типа).

6. Создание в Крыму базы для Вооруженных сил Юга России.

30 апреля была объявлена обязательная поставка четырех тысяч лошадей за установленную плату, для чего Крым делился на пять районов, соответственно его уездам. Прием производился особыми ремонтными комиссиями по одной на каждый район. Поставленными лошадьми удалось запрячь артиллерию и часть обозов и посадить на коней один кавалерийский полк в четыреста коней.

15 мая была объявлена мобилизация родившихся в 1900–1901 годах.

Боевые награды во все времена и у всех народов являлись одним из стимулов, побуждающих воинов к подвигам. Нельзя было отрицать значения боевых наград и в той борьбе, которая велась во имя идеи, в основу которой легли высшие человеческие побуждения. В армиях адмирала Колчака, генерала Деникина, генерала Юденича подвиги отмечались боевыми наградами. Солдаты, а в некоторых из этих армий и офицеры награждались боевыми орденами, а в армиях адмирала Колчака даже орденом Святого Георгия. За боевые отличия офицеры производились в старшие чины. В армиях генерала Деникина боевые подвиги награждались исключительно чинами. При беспрерывных боях многие получали в течение двух лет несколько чинов, и в штаб-офицеры и даже в генералы попадали совсем юноши. Являясь по своему чину кандидатами на высшие должности командиров частей и высших соединений, они не обладали ни достаточной зрелостью, ни должным опытом. Необходимо было, кроме чинов, ввести в армии другой вид боевых отличий. Награждение подвигов, совершенных в междоусобной брани, общероссийскими орденами, коими доселе награждались подвиги в борьбе с внешним врагом, представлялось едва ли уместным.

Приказом от 30 апреля мною был учрежден орден во имя Святителя Николая Чудотворца в виде черного металлического креста с изображением Святителя Николая и надписью «Верою спасется Россия» на трехцветной национальной ленте.

Определение подвигов и лиц, достойных награждения орденом Святого Николая Чудотворца, возлагалось на орденскую следственную комиссию и на кавалерскую думу ордена.

В предвидении возобновления военных операций и придавая в связи с этим исключительное значение вопросам железнодорожных перебросок и правильному обслуживанию войск железнодорожной сетью, я объединил все железнодорожное дело в руках начальника военных сообщений, каковая мера впоследствии оказалась весьма удачной.

Одновременно с мероприятиями военного характера был проведен ряд мер по гражданскому управлению.

11 мая объявлено было «Временное положение о начальниках гражданской части при командирах корпусов». Это положение обеспечивало впредь во вновь освобожденных местностях правильную организацию гражданского аппарата тотчас по занятии местности нашими войсками, и ставился предел самовольным полновластным распоряжениям войсковых начальников, действовавших вразброд каждый по собственному усмотрению при полном неведении дела. Отныне гражданское управление во вновь освобожденных местностях вверялось командирам корпусов через состоящих при них начальниках гражданской части, с правами губернатора. Начальник гражданской части, подчиненный, в порядке управления своего района, непосредственно командиру корпуса, должен был получать общие руководящие указания от начальника гражданского управления. Он объединял деятельность начальников уездов в пределах корпусных районов с подчиненными им чинами сельской и городской стражи, начальников участков и волостных надзирателей и формировал через начальников уезда во вновь занятых городах и селениях городскую и сельскую стражу. При начальнике гражданской части состояли уполномоченные управлений финансов, юстиции, снабжения и отдела земледелия, исполнявшие его задания в пределах своего ведомства, на основании руководящих указаний, получаемых от начальников подлежащих управлений. Это мероприятие оказалось весьма удачным и в дальнейшем в полной мере оправдало себя.

Существенным образом реорганизовано было сыскное дело. Уголовный розыск был отделен от государственно-политического и получил возможность заняться прямым своим делом – борьбой с уголовной преступностью. За преступления уголовные и государственные в настоящих условиях виновные могли быть подвержены или высшей мере наказания – смертной казни, или заключению в тюрьме. Другие меры наказания не могли быть применены. Число тюрем было весьма ограничено и не могло вместить всех осужденных. Осужденные преступники продолжали оставаться в домах предварительного заключения, переполняя их до крайности, требуя значительной охраны и поглощая большие средства. Отбросы общества жили тунеядцами за счет страны, в то время как вся страна терпела неописуемые лишения, ведя борьбу за Родину.

Приказом моим от 11 мая была установлена мера административного характера – высылка в Советскую Россию лиц, изобличенных в явном сочувствии большевизму, в непомерной личной наживе на почве тяжелого экономического положения края и пр. Приказ этот был выработан военным и морским судным отделом. Право высылки предоставлено было губернаторам и комендантам крепостей, причем требовалось обязательное производство дознания и заключение по последнему прокурорского надзора.

Весьма досадовал я на поднятый в печати шум вокруг вопроса о возвращении в Крым русских беженцев новороссийской и одесской эвакуации. Некоторые из них попали за границей в весьма тяжелые условия. Особенно тяжело было положение на пустынном острове Лемнос, где среди детей была большая смертность. Оттуда писались отчаянные письма, вызывая справедливую тревогу близких.

Русские люди склонны быстро переходить от отчаяния к радужным надеждам. Те, кто недавно еще видел в Крыму могилу, ныне считал его неприступной крепостью. Ежедневно сыпалось бесконечное число ходатайств и петиций о возвращении тех или других лиц в Крым. Столбцы газет пестрели статьями под заглавиями: «Верните нам наши семьи», «Вернуть их обратно» и т. д.

Отлично понимая, что офицер или чиновник не может спокойно нести службу, постоянно болея душой за близких ему лиц, я, в то же время отдавая себе отчет в том, что положение наше не может почитаться обеспеченным, и учитывая, что с приездом новых партий беженцев в Крым тяжелое положение страны еще усилится, всячески оттягивал разрешение этого вопроса.

Жизнь в тылу постепенно налаживалась, стали прибывать иностранные товары, открывались магазины, театры, кинематографы. Севастополь подчистился и подтянулся. Воинские чины на улицах были одеты опрятно, тщательно отдавали честь.

В начале мая как в Севастополе, так и в других городах появились случаи холеры. В середине месяца число заболеваний увеличилось, и в Севастополе достигало двадцати – двадцати пяти случаев в день. Я приказал во всех частях армии, в военных и гражданских управлениях и учреждениях, а затем и в городских участках произвести холерные прививки. Начальник санитарной части доктор Лукашевич решительно взялся за дело, и эпидемия не получила широкого распространения.

В конце апреля я дал несколько обедов представителям иностранных миссий – английской, французской, американской, японской, сербской и польской – и принял приглашения на обеды английской, французской и японской миссий. С представителями всех миссий без исключения установились наилучшие отношения. В разговорах с ними я неизменно подчеркивал значение нашей борьбы не только для самой России, но и для всей Европы, указывал, что угроза мирового большевизма не изжита, что, доколе в Москве будут сидеть представители интернационала, ставящие себе задачей зажечь мировой пожар, спокойствия в Европе быть не может. Не может быть и экономического равновесия, пока с мирового рынка будет выброшена шестая часть света.

На изменение политики Великобритании рассчитывать не приходилось, мы могли искать поддержки лишь в правительстве Франции и, может быть, Америки. С целью получения поддержки этих стран я предпринимал шаги и в Севастополе, и в Париже.

29 апреля (12 мая) военный представитель в Константинополе генерал Лукомский писал по моему поручению нашему дипломатическому представителю А.А. Нератову: «Главнокомандующий полагает, что нам надлежит всемерно использовать отмечаемое за последнее время благоприятное отношение к нам американцев. Главнокомандующий рассчитывает как на дипломатическую, так в будущем и на финансовую поддержку С.-А. Соединенных Штатов. Сообщая Вам об изложенном, я полагал бы весьма желательным, чтобы Вы сообщили о вышеприведенном мнении нашему послу в Париже».

Принимая все меры для обеспечения дальнейшей борьбы, я ни один день не забывал о необходимости обеспечить возможность эвакуации армии и населения на случай неудачи.

Решив в ближайшее время перейти в наступление, я хотел заблаговременно принять меры против несомненных попыток англичан нам в этом помешать и одновременно, в случае успеха, использовать его с целью получения дальнейшей поддержки Франции. Я просил П.Б. Струве проехать в Париж.

2 мая прибыл в Севастополь командующий английским оккупационным корпусом генерал Мильн. Он посетил меня. Его посещение, по его словам, имело специальной целью ознакомиться с той громадной работой по реорганизации армии и устройства тыла в Крыму, о коей он был осведомлен через своих агентов. Личные впечатления его в Севастополе, как он говорил, это полностью подтвердили.

Он просил меня указать, не испытываю ли я нужду в каких-либо предметах боевого снаряжения, и выразил полную готовность сделать все от него зависящее для ее удовлетворения. Я благодарил за предложение и сказал, что в настоящую минуту особенно нуждаюсь в бензине для боевых машин и рельсах для проведения ветки к Бешуйским копям, разработка коих облегчит острую нужду в угле. Генерал Мильн отдал тут же распоряжение об отпуске бензина из Батума и предложил воспользоваться для получения рельс старым русским имуществом, оставшимся в Трапезунде. На замечание мое, что в Трапезунде могут встретиться затруднения со стороны турок, генерал Мильн предложил послать с нашим транспортом английский броненосец для прикрытия погрузки.

В дальнейшей беседе я вскользь упомянул о тяжелом экономическом положении Крыма. Великобританское правительство, взяв на себя инициативу переговоров с большевиками, до сего времени никаких существенных результатов не достигло. Дальнейшее пребывание в Крыму грозит армии и населению голодом. При этих условиях я не вижу другой возможности, как попытаться расширить занятую нами территорию. Генерал Мильн, видимо, весьма заинтересовался моими словами и пытался выяснить мои дальнейшие намерения, однако я от продолжения разговора уклонился.

В то время как англичане продолжали искать сближения с советским правительством и настаивать на прекращении нашей борьбы, французское правительство, неизменно поддерживая Польшу, стояло на противоположной точке зрения. В разговоре со мной, Струве и князем Трубецким генерал Манжен неоднократно выдвигал вопрос о возможности согласования наших действий с действиями польско-украинских войск.

20 мая прибыл Александр Васильевич Кривошеин. Я не ошибся в нем. Он оставил семью, прочно материально обеспеченную службу, удобную и спокойную жизнь в Париже и, не колеблясь, прибыл туда, куда его звал долг. Правда, он заявил мне, что не предполагает окончательно оставаться в Крыму, что хочет осмотреться, разобраться в положении и готов помочь мне советом, после чего намерен вернуться к семье. Однако, зная его, я не сомневался, что работа его захватит и что он, войдя в нее, от нее не отойдет.

В последних переговорах генерал Перси проявил исключительное благородство. А.В. Кривошеин, перед отъездом своим из Парижа, имел ряд собеседований с представителями французского правительства. С некоторыми из них он был связан старыми дружескими отношениями. Результатом этих переговоров был обмен письмами между А.В. Кривошеиным и товарищем министра иностранных дел М. Палеологом. Имел А. В. Кривошеин и ряд собеседований с русскими общественными и политическими деятелями: старшиной русского дипломатического представительства М.Н. Бирсом⁶⁴, В.А. Маклаковым, назначенным при Временном правительстве послом в Париже, князем Львовым, А.И. Гучковым, бароном Нольде, П.Н. Милюковым, Аджемовым и др. За исключением Гучкова, все горячо отговаривали Александра Васильевича связывать себя с безнадежным делом в Крыму.

Милюковым и его партийными товарищами выдвигалась мысль, что ввиду ничтожности того клочка русской земли, где ведется ныне борьба, глава русских белых сил не может говорить от имени национальной России. Он должен быть лишь главою белых войск; представительство русского национального дела за границей должен взять на себя орган из общественно-политических деятелей, причем этот орган, естественно, должен находиться в Париже, центре европейской политики.

При этих условиях согласие Кривошеина стать моим помощником, естественно, ослабляло их позицию. Авторитет Кривошеина в иностранных кругах был значителен. Его личное участие в нашем деле должно было в глазах иностранцев подчеркнуть значение этого дела. А это не было на руку тем, кто только себя считал «солью земли русской». «Вы единственный государственный деятель, авторитет которого признается всеми без различия партиями, ваша работа необходима для будущей России; связав себя с безнадежным делом генерала Врангеля, граничащим с авантюрой, вы навеки будете потеряны для России…» – убеждал А. В. Кривошеина Милюков.

Александр Васильевич перед своим отъездом повидал в Париже массу людей, почти все считали нашу борьбу окончательно проигранной, не верили в возможность ее продолжения, готовы были считать всю предшествовавшую борьбу бесцельной. Умудренный жизненным опытом, знающий сердца людей, Кривошеин понимал, что после первых успехов все малодушные вновь пойдут за армией. Учитывал он в полной мере и то значение, которое мог бы иметь наш хотя бы кратковременный успех на отношение к нам иностранных правительств, и в частности Франции. В то же время, ознакомленный мною во всех подробностях с нашим военным положением и готовившейся наступательной операцией, ожидая от нее в случае успеха многого, Александр Васильевич, видимо, боялся верить в этот успех, опасался неудачи и предостерегал меня от опасности риска.

Начало наступления было назначено на 25 мая. 21-го я выезжал в Феодосию, где должен был грузиться назначенный в десант корпус генерала Слащева.

Учитывая то исключительное значение, которое предавалось земельному вопросу и войсками и населением, я считал необходимым обнародование закона о земле одновременно с переходом войск в наступление. Александр Васильевич эти соображения разделял и, ознакомившись с проектом закона, не возражал против него и по существу, указывая, однако, на много погрешностей в изложении и настаивая, как я упоминал выше, на опубликовании его в форме приказа.

Он сам составил и сопровождавшее приказ правительственное сообщение.

21 мая английские войска праздновали день рождения своего Короля. Генерал Перси просил меня принять парад английских моряков и морской пехоты. Парад происходил на Историческом бульваре. Отлично, щеголевато одетые, рослые, здоровые люди производили прекрасное впечатление. После парада я выехал в Феодосию.

Два месяца тому назад я прибыл в Крым. Волна красной нечисти готова была захлестнуть последнюю пядь русской земли, где, прижатые к морю, ждали ежечасно конца десятки тысяч русских людей. Два года боровшиеся за счастье родины остатки армии раздирались внутренними распрями, утратили веру в своих вождей, потеряли воинский облик. Объятые ужасом, оборванные и голодные, молили о помощи толпы обывателей – стариков, женщин и детей. Смерть протягивала над ними свою костлявую руку.

Прошло два месяца, и вновь сплотились вокруг родного знамени русские воины, вновь гордо взвился из праха трехцветный флаг, ощетинились стальной щетиной полки, грудью своей прикрыли родную землю, готовые возобновить борьбу за ее свободу. Под их защитой вздохнуло население, отчаяние сменилось надеждой, горячая любовь к родине охватила сердца. И вместо костлявого призрака смерти вставал лучезарный образ победы.

Вперед

К 25 мая перед фронтом Русской Армии стояли следующие части противника: Латышская, 3-я, 46-я, 52-я стрелковые дивизии, 85-я бригада 29-й стрелковой дивизии, 124-я бригада 42-й стрелковой дивизии, 2-я кавалерийская дивизия имени Блинова (прибывшая с Кубани из бывшего корпуса Думенко перед самым нашим наступлением и предназначавшаяся на Польский фронт), запасная кавалерийская бригада Федотова из частей управления формирований 1-й конной армии Буденного и отдельные мелкие отряды (полковника Льва Каменева, особый отряд крымского ревкома, карательный отряд, караульный батальон и т. д.). Общая численность противника составляла 15–16 тысяч штыков, 3–4 тысячи сабель. За последнее время имелся ряд сведений о том, что красное командование готовится в ближайшие дни перейти против нас в решительное наступление.

Наша армия численно несколько превосходила противника. Дух войск был превосходен. Войска сведены были в четыре корпуса:

1-й армейский корпус генерала Кутепова – Корниловская, Марковская и Дроздовская дивизии и 1-я кавалерийская и 2-я конная (наполовину регулярная, наполовину из донцов) дивизии;

2-й армейский корпус генерала Слащева – 13-я и 34-я пехотные дивизии и Терско-Астраханская казачья бригада;

Сводный корпус генерала Писарева – Кубанская дивизия и 3-я конная дивизия (туземцы и астраханцы);

Донской корпус генерала Абрамова – 2-я и 3-я Донские дивизии и гвардейская Донская бригада.

Боевой состав армии 25 000 штыков и сабель (¹/₅—¹/₆ общей численности армии, считая и флот).

Произведенная конская мобилизация дала возможность посадить на коней один полк 1-й конной дивизии (около 400 шашек). На конях были входившие в состав 1-го армейского корпуса 2-я конная дивизия генерала Морозова (около 2000 шашек) и Терско-Астраханская бригада 2-го корпуса. В Сводном и Донском корпусах имелось лишь по конному дивизиону (150–200 шашек). Остальная конница действовала в пешем строю.

Директивой моей от 21 мая войскам ставились задачи: генералу Слащеву, после смены его частей на Сальковском направлении войсками генерала Писарева и погрузки в Феодосии, высадиться в районе Кирилловка – Горелое, прервать линию железной дороги Сальково – Мелитополь и в дальнейшем, совместно с частями генерала Писарева, действовать в тыл Перекопской группе красных; генералу Писареву и генералу Кутепову атаковать противника на рассвете 25 мая, разбить и отбросить за Днепр; генералу Абрамову с Донским корпусом оставаться в моем резерве в районе станции Джанкой. Часть флота вошла в Днепровский лиман для обеспечения левого фланга операции.

Время начала операции и место высадки десанта сохранены были в полной тайне. Штабом намеренно распространялись слухи о готовящемся десанте в районе Новороссийска и Одессы. Директива генералу Слащеву должна была быть вскрыта им лишь по выходе десантного отряда в море.

20 мая было мною подписано обращение к народу:

«ПРИКАЗ

Правителя и Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России

№ 3226

Севастополь. 20 мая 1920 года

Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю.

Я призываю на помощь мне русский народ.

Мною подписан закон о волостном земстве, и восстанавливаются земские учреждения в занимаемых армией областях.

Земля казенная и частновладельческая сельскохозяйственного пользования распоряжением самих волостных земств будет передаваться обрабатывающим ее хозяевам.

Призываю к защите Родины и мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудшим, которые вернутся к нам.

Народу – земля и воля в устроении государства.

Земле – волею народа поставленный Хозяин.

Да благословит нас Бог.

Генерал Врангель».

Обращение это было обнародовано 25 мая. К этому же времени должен был быть отпечатан земельный приказ.

22-го утром прибыл я в Феодосию, где застал корпус генерала Слащева уже оканчивающим погрузку. Войска имели отличный вид. Сам генерал Слащев был настроен весьма бодро и уверенно. Я провел в Феодосии всего два-три часа. Обошел пароходы, нагруженные войсками, говорил с офицерами и солдатами и, отдав последние распоряжения, выехал обратно в Севастополь.

По дороге на станции Колай смотрел расположенные здесь части нашей спешенной конницы. Созданию мощной конницы я по-прежнему придавал исключительное значение, решив, по посадке полков на коней, свести конницу в крупные соединения; наметил сформирование в дальнейшем казачьего и регулярного конных корпусов, создание запасных и учебных кавалерийских частей, отдела ремонтирования. Работа по созданию, подготовке и обучению конницы была возложена на особую инспекцию, во главе которой стоял генерал-инспектор конницы, на каковую должность я назначил генерала Юзефовича (за-ведывание работами по укреплению Перекопа и постройке подъездного пути Джанкой – Юшунь были переданы генералом Юзефовичем генерал-лейтенанту Макееву⁶⁵), прекрасного организатора, близко знающего по своей предыдущей службе личный состав конницы.

23-го утром я вернулся в Севастополь, с тем чтобы в тот же день вечером выехать в Джанкой. А.В. Кривошеин успел в общих чертах ознакомиться с положением. Он беседовал с начальниками отдельных управлений, присутствовал на заседании совета и был поражен бедностью сил.

Впредь до изменения нашего положения было невозможно рассчитывать на привлечение свежих людей. Никто не решился бы приобщиться к «крымской авантюре». Достаточно подготовленных людей на местах также трудно было найти. Александр Васильевич это понимал, однако считал настоятельно необходимым заменить и. д. начальника гражданского управления Перлика. После долгих поисков Александр Васильевич остановился на С.Д. Тверском⁶⁶, бывшем воронежском губернаторе, а затем помощнике моем по гражданской части в бытность мою командующим Добровольческой армией осенью 1919 года. С.Д. Тверской после эвакуации Новороссийска попал в Сербию и, как только стало известно об уходе генерала Деникина и вступлении моем в главное командование, по собственному почину выехал в Крым. В связи с намеченной земельной реформой вопросы землеустройства решено было выделить в особое управление, во главе которого Александр Васильевич наметил поставить сенатора Г.В. Глинку. Наконец, должность государственного контролера решено было предложить Н.В. Савичу, которого и А.В. Кривошеин и я высоко ценили.

Дабы объединить действия наших военных агентур, связь с которыми из Севастополя была крайне затруднительна, было намечено всех военных агентов на Балканах подчинить военному представителю в Константинополе генералу Лукомскому; военных агентов прочих государств Западной Европы – военному представителю в Париже. Занимавший эту должность генерал Щербачев сильно постарел. А.В. Кривошеин горячо рекомендовал заменить его генералом Миллером, бывшим Главнокомандующим Северной армией. Я знал генерала Миллера лишь по репутации и охотно согласился на это назначение, в дальнейшем оказавшееся весьма удачным.

С началом боевых операций мое присутствие на фронте представлялось необходимым. Руководить непосредственно войсками и выполнять одновременно огромную работу по государственному управлению мне представлялось непосильным, и я горячо просил А. В. Кривошеина помочь мне, приняв должность моего помощника. Однако Александр Васильевич все еще не мог решиться. После долгих моих настояний он согласился на время моего отсутствия принять на себя исполнение должности председателя совета, однако лишь в порядке временного поручения, каковое и было возложено на него мною особым официальным письмом.

23-го вечером я с полевым штабом выехал в Джанкой.

24-го вечером получено было радио об удачной высадке войск генерала Слащева у Кирилловки. Высадка совершена была в чрезвычайно тяжелых условиях, при сильном шторме. На рассвете 25-го армия перешла на всем фронте в наступление. После короткой артиллерийской подготовки части генерала Писарева, поддержанные танками и бронепоездами, атаковали красных, в то время как десант генерала Слащева, овладев деревнями Ефремовской и Давыдовкой, подходил передовыми частями к линии железной дороги. Атакованные с фронта и угрожаемые с тыла, красные бежали, почти не оказывая сопротивления. Город Геническ, станция Ново-Алексеевка и деревня Ново-Михайловка были заняты частями Сводного корпуса. Наши бронепоезда были двинуты на станцию Рыково. Красные отходили на Рождественское. Здесь нами взято было несколько сот пленных и два орудия. Одновременно корпус генерала Кутепова атаковал на Перекопском участке главные силы 13-й советской армии. Танки и броневики двигались впереди наших цепей, уничтожая проволочные заграждения. Красные оказывали отчаянное сопротивление. Особенно упорно дрались латышские части. Красные артиллеристы, установив орудия между домами в деревнях Преображенка и Первоконстантиновка, в упор расстреливали танки. Несколько танков было разбито, однако наша пехота с помощью их овладела всей укрепленной позицией. Марковская и Корниловская дивизии выдвинулись на линию: Первоконстантиновка – Спендиарово (марковцы) и Преображенка – Адамань (корниловцы). 2-я конная дивизия генерала Морозова брошена была для преследования красных. Дроздовская и 1-я конная дивизии оставались в резерве командира корпуса.

Оправившись после первого удара, красные, стянув против Марковской дивизии до двух дивизий пехоты и бригаду конницы, перешли в наступление и оттеснили марковцев от деревни Первоконстантиновки. На поддержку отходившим марковцам была двинута Дроздовская дивизия. Одновременно 2-я конная дивизия, выдвинувшись до Чаплинки, отбивала атаки пехоты и конницы противника, пытавшихся охватить марковцев с северо-запада. С помощью Дроздовской дивизии Первоконстантиновка вновь была занята нами, но подоспевшими резервами красных марковцы и дроздовцы были вновь оттеснены. К ночи Первоконстантиновка осталась за красными. За день нами захвачено было пятнадцать орудий, три броневика, пленные и пулеметы.

В пять часов вечера я выехал поездом в Ново-Алексеевку, несколько часов тому назад занятую кубанцами. Перед фронтом войск я наградил орденом Святого Николая поручика Любич-Ярмоловича, который, находясь на головном танке, прорвал проволочные заграждения и лично захватил одно орудие. Поручик Любич-Ярмолович был первым кавалером ордена Святого Николая. К вечеру я вернулся в Джанкой.

26 мая ожесточенные бои продолжались. Части генерала Слащева к вечеру вышли с боем на железную дорогу между станциями Большой Утлюг – Акимовка, захватив до 1000 пленных различных частей из состава мелитопольского гарнизона. Наши бронепоезда выдвинулись к станции Сокологорное, где подбили бронепоезд красных. Сводный корпус генерала Писарева продолжал наступление: Кубанская дивизия на линию станция Юрицыно – село Рождественское, 3-я – на линию Отрада – Ново-Троицкое. Противник, в свою очередь, атаковал своей конницей (дивизия Блинова до 2500 всадников, только что прибывшая с Кавказа), охватывая фланг Сводного корпуса. Деревня Ново-Михайловка была временно захвачена красными, однако к вечеру положение на этом участке было восстановлено. Дроздовская дивизия после горячего боя окончательно заняла Первоконстантиновку. Красные под прикрытием артиллерии отходили на Владимировку. Их преследовали дроздовцы с запада и 2-я конная дивизия генерала Морозова с севера.

Около 12 часов дня Владимировка была захвачена дроздовцами. На участки между Владимировкой и Строгановкой красные были настигнуты и прижаты к Сивашу. После короткого боя, атакованные нашей воздушной эскадрильей, красные бросились врассыпную, часть пыталась спастись вплавь через Сиваш и тонула, расстреливаемая нашими батареями. Переплывшие на южный берег Сиваша отдельные люди задерживались нашими сторожевыми постами. Большая часть положила оружие. Здесь захвачено было 1500 пленных, пять орудий и три броневика. У Спендиарова марковцы и корниловцы отбили в течение дня все атаки противника.

За двухдневный бой 1-м корпусом взято было 3500 пленных, 25 орудий, 6 броневиков. Потери в частях корпуса были весьма значительны, особенно в командном составе. В 1-м Дроздовском полку выбыли из строя все батальонные и ротные командиры.

В ночь на 27 мая красная дивизия Блинова, использовав растянутое расположение 3-й конной дивизии, ночным налетом заняла деревню Отраду и прорвалась в Ново-Михайловку, где захватила весь штаб 3-й конной дивизии во главе с начальником дивизии генералом Ревишиным⁶⁷.

27-го утром мною отдана была директива: генералу Слащеву овладеть районом Мелитополь – Екатериновка – Акимовка, в дальнейшем направить конницу на северо-запад в тыл красным, отходящим от Сиваша; генералу Писареву, усиленному 2-й Донской казачьей дивизией, уничтожить Рождественско-Петровскую группу красных и овладеть Колгой, Ивановкой, Серогозами; генералу Кутепову овладеть Каховкой и Алешками; Донскому корпусу генерала Абрамова, без 2-й Донской казачьей дивизии, оставаться в моем резерве в районе Ново-Алексеевки.

К вечеру части генерала Слащева заняли Мелитополь. Части сводного корпуса медленно продвигались вперед. Части 1-го армейского корпуса вышли на линию Аскания-Нова – Чаплинка – Колончак и продолжали преследование красных. В Чаплинке захвачены были оставленные красными баллоны с удушливыми газами, лаборатория для добычи газов и батарея.

Конница генерала Морозова, после разгрома красных под Строгановой, 26 мая была спешно переброшена на Чаплинку. К вечеру 27 мая генерал Морозов достиг хутора Бальтазаровского.

28 мая генерал Слащев овладел станцией Мелитополь и продолжал удерживать город, несмотря на яростные атаки красных, подвезших из Александровска свежие резервы. Сводный корпус вел бой с кавалерией «товарища» Блинова к юго-востоку от села Рождественского.

Между тем перекопская группа красных, отходя главными силами на Каховку, получила новое подкрепление. 15-я стрелковая дивизия, направлявшаяся с Дона походным порядком на Польский фронт, была красным командованием повернута с похода и двинута на поддержку разбитых частей 13-й советской армии. 28 мая 15-я стрелковая дивизия, в составе трех бригад пехоты и бригады конницы, общей численностью до 4500 штыков и 800 сабель, подошла в район Черной Долины.

Части 1-го армейского корпуса занимали следующее расположение: Дроздовская дивизия в районе Марьяновка – Самойловка (северо-западнее Аскания-Нова); Корниловская – на линии Черная Долина— Черненко; 2-я конная дивизия генерала Морозова в центре боевого расположения к югу от Натальина; марковцы в корпусном резерве южнее Чаплинки; 1-я конная дивизия (пешая) на участке Большие Копани – Чолбасы.

15-я стрелковая дивизия, поддержанная Латышской и 52-й, обрушилась на части генерала Морозова. Наша конница стала отходить на юг. Дроздовцы и корниловцы отбили все атаки противника. К вечеру наши части заняли в отношении главных сил красных, втянувшихся между дроздовцами и корниловцами, выгодное охватывающее положение.

29 мая генерал Слащев, несмотря на яростные атаки с севера и востока, продолжал удерживать Мелитополь. К вечеру его конница заняла Елизаветовку, а бригада 34-й дивизии – Койлы-Елга. В Сводном корпусе на рассвете 29-го кубанцы были атакованы бригадой 2-й красной кавалерийской дивизии и поспешно отошли к Ново-Алексеевке, при отходе потеряв батарею. Контратакой частей Сводного корпуса красные были отброшены на север. К вечеру, развивая успех, кубанцы заняли хутор Адама, донцы – Рождественское. Наскоро сколоченные казачьи части корпуса в непривычной обстановке пехотного боя дрались плохо.

Используя выгодное положение, генерал Кутепов подтянул Марковскую дивизию к Чаплинке и четыре полка 1-й конной дивизии к Черненке, с утра 29 мая перешел всеми частями в наступление. Красные не выдержали концентрического удара и стали поспешно отходить. До темноты генерал Кутепов продолжал теснить противника, к вечеру подойдя на десять верст к Каховке. Левофланговая группа 1-го корпуса подошла к Алешкам.

30 мая упорные бои в районе Мелитополя продолжались. Части генерала Слащева удерживали свои позиции. В этот день Сводный корпус занял Петровское (кубанцы) и Отраду (3-я конная дивизия). Части 1-го корпуса вышли на линию Днепра на всем фронте от Каховки до устья. Корниловская и 2-я конная дивизии стремительной атакой захватили Каховку, где взяли 1500 пленных. Обозы и часть пехоты красных успели отойти за Днепр, взорвав мосты. Конница красных с частью обозов отходила левым берегом Днепра на северо-восток. Конница генерала Морозова настигла эту группу (до 1000 сабель) у деревни Любимовки, жестоко потрепала и продолжала гнать на восток. С 25-го по 30 мая 13-я советская армия потеряла до 8000 пленных, около 30 орудий, два бронепоезда, массу пулеметов и огромные склады боевых припасов.

30 мая я отдал директиву, приказав войскам настойчивым преследованием довершить разгром врага: генералу Слащеву приказано было продолжать удерживать район Мелитополя, где красные, подводя свежие резервы, продолжали свои атаки; генералу Абрамову, объединив командование Донским и Сводным корпусами, преследовать красных в направлении Колга – Серогозы; генералу Кутепову, удерживая линию Днепра от Каир Западных (23 версты на северо-восток от Каховки) до устья, бросить Дроздовскую и 2-ю конную дивизии на северо-восток, с тем чтобы в кратчайший срок выйти в район Рубановки (52 версты на северо-восток от Каховки и 84 версты к западу от Мелитополя).

В четыре часа дня я выехал в Севастополь. За последние дни на западном красном фронте обстановка изменилась. В то время как наша армия атаковала противника, большевики, в свою очередь, перешли в наступление против поляков.

27 мая красные войска захватили Белую Церковь, прорвав Польский фронт. 30 мая красные заняли Фастов и одновременно форсировали Днепр в 60 верстах к северу от Киева и перерезали железную дорогу Киев – Коростень. 31 мая Киев был оставлен польскими войсками. Большевики усиленно раздували свои новые успехи против поляков и всячески замалчивали свое поражение на юге. В Англию прибыл представитель советского правительства Красин. Переговоры его с Ллойд Джорджем, по-видимому, встретили благоприятную почву. Политика англичан стала нам резко враждебной.

24 мая (6 июня) Нератов телеграфировал, что адмирал де-Робек передал ему о полученном им из Лондона приказе задерживать в настоящее время военные грузы, назначенные для Крыма и отправляемые под английским флагом, даже и на русских судах. Грузы, идущие под иными флагами, его не будут касаться. «Это распоряжение, – телеграфировал Нератов, – видимо, является средством давления на нас». Распоряжение английского правительства ставило нас в тягчайшее положение. Лишение нас возможности получать военные грузы неминуемо свело бы все наши успехи на нет.

Я пригласил генерала Перси и имел с ним продолжительный разговор, краткое содержание коего князь Трубецкой 31 мая (13 июня) сообщил Струве в Париж и Нератову в Константинополь. Через несколько дней, 16 июня, Маклаков телеграфировал: «…Вопрос снабжения решен благоприятно, непосредственная ближайшая опасность временно устранилась». Хотя в дальнейшем англичане и продолжали чинить нам различные препятствия, но путем личных переговоров в Севастополе, Константинополе и Париже большинство грузов удавалось, хотя и с трудом, доставлять в Крым.

С переходом к нам новых областей необходимо было принять самые неотложные меры по установлению во вновь занятых местностях должного правопорядка. Многое было уже сделано. На местах, при командирах корпусов, имелся готовый аппарат гражданской власти; армия высоко несла знамя законности. Отдельные случаи нарушения закона войсками беспощадно карались. Военно-судные комиссии с представителями от населения зорко следили за соблюдением законности в прифронтовой полосе, однако настоятельно необходим был и ряд других мер.

Одной из таких насущных мер являлось упорядочение дела контрразведочных органов (наблюдательных отделений), о чем 28 мая был отдан соответствующий приказ:

«Ввиду того что в прошлом году в занимаемых Вооруженными силами на юге России местностях самочинно возникали, а иногда и организовывались комендантами городов и другими военными властями контрразведки, которые совершали массу злоупотреблений и преступлений, чем возбуждали население против чинов армии и, в частности, против законных контрразведывательных органов, приказываю:

1. Борьбу с коммунистическими организациями и большевистскими агентами, остающимися для преступной работы во вновь занимаемых нашими войсками местностях, возложить исключительно на наблюдательные пункты при штабах корпусов, дивизий и другие, организованные и подчиненные наблюдательному отделению.

2. Всякую организацию наблюдательных органов комендантами городов и вообще какими бы то ни было властями, помимо наблюдательного отделения, воспретить.

3. Виновных в неисполнении этого приказа, как организовавших или допустивших возникновение самочинных контрразведок, так и служащих в этих учреждениях, подвергать ответственности по суду».

Ввиду особого характера органов контрразведки и тех тяжких обвинений, которые не без основания возводились на контрразведывательные органы при моем предшественнике, представлялось необходимым вести особенно тщательное за ними наблюдение. Решено было возвратиться к существовавшему еще до мартовского переворота порядку наблюдения прокурорского надзора за производством дознаний по государственным преступлениям, производимым чинами корпуса жандармов. По сношению главного военного прокурора с начальником управления юстиции, были в дальнейшем подробно выработаны правила такого надзора. Наблюдение за производством дознаний по делам о государственных преступлениях было возложено (приказом от 8 июля за № 91) на чинов прокурорского надзора военного и военно-морского ведомств – в прифронтовой полосе и гражданского ведомства – в тыловом районе. Лицам этим предписывалось иметь тщательное наблюдение за производством дознаний по государственным преступлениям, для чего они должны были присутствовать по возможности при всех важнейших следственных действиях и следить за законностью арестов и правильностью содержания арестованных.

За все время трехлетней Гражданской войны это был первый случай, когда дело политического розыска ставилось под контроль чинов прокуратуры.

31 мая был объявлен приказ об учреждении при штабе каждого армейского корпуса должности начальника военно-судной части. На последнего возлагалось: рассмотрение всех военно-судных дел, поступающих на разрешение командира корпуса, и составление по ним доклада, ближайший надзор за деятельностью военно-полевых судов, ведение переписки по всем вопросам, относящимся к военно-судной части, исполнение указаний главного прокурора, относящихся к деятельности военно-судных комиссий корпуса, и производство расследований и исполнение других поручений по военно-судной части и распоряжений командира корпуса и главного военно-морского прокурора. Таким образом, и деятельность военно-полевых судов, как и следственных органов, была по мере возможности обставлена законными гарантиями.

И. д. губернатора Перлик оставил свой пост, таврическим губернатором был назначен С.Д. Тверской, с возложением на него исполнения обязанностей начальника гражданского управления. Одновременно произошла замена таврического вице-губернатора, на каковую должность был назначен А.А. Лодыженский⁶⁸, бывший помощник управляющего делами особого совещания. Ввиду необходимости С.Д. Тверскому иметь постоянное пребывание в Севастополе, А.А. Лодыженский фактически исполнял должность таврического губернатора.

В эти дни прибыл в Крым бывший директор департамента полиции генерал Климович⁶⁹; я знал его по репутации за весьма дельного и честного человека. Работа большевистских агентов в Крыму за последнее время значительно сократилась. В апреле в Симферополе была обнаружена часть членов центра организации коммунистов, руководимой в этот период времени присланным из Советской России «товарищем» Николаем Бабаханом. Организация ставила себе целью порчу железнодорожных путей и стрелок, взрывы мостов и бронепоездов. При обыске было захвачено значительное количество взрывчатых веществ. Организация эта имела связь с большевистской ячейкой, образовавшейся в 7-м запасном батальоне, расположенном в Симферополе, с автоброневым дивизионом при Ставке Главнокомандующего и с группировавшимися в горах зелеными, возглавляемыми упомянутым выше капитаном Орловым. Одновременно была разгромлена большевистская организация в городе Керчи, причем захвачены пулемет, винтовки и значительное количество пироксилина.

С наступлением весны коммунисты перенесли центр своей деятельности в леса, оставляя в городах и других населенных пунктах лишь явочные конспиративные квартиры, необходимые для взаимной связи организационных ячеек между собой и с Советской Россией. Отряды зеленых состояли главным образом из всякого сброда – банд бежавших зимой из симферопольской тюрьмы и эвакуированных из Харькова арестантов-большевиков (в то время как раненые, больные, семьи служащих, ценнейшие грузы бросались за неимением свободного подвижного состава, все преступники, заполнявшие тюрьмы, бережно увозились в тыл), дезертиров и прочего преступного люда. Общая численность их к этому времени не превышала нескольких десятков человек, однако имелись сведения, что большевики, используя отсутствие действительной морской охраны берегов Крыма, приняли меры к пополнению отрядов зеленых людьми и снабжению их деньгами и оружием. Морским путем, моторными катерами из Новороссийска и Анапы люди и оружие перевозились по ночам и, высаживаясь где-либо на пустынном берегу, уходили в горы на присоединение к зеленым.

Борьба с работой противника в тылу требовала опыта и исключительно большой энергии. Я принял решение использовать для этой борьбы генерала Климовича, и последний был назначен начальником особого отдела моего штаба и помощником начальника гражданского управления.

31 мая состоялось в Морском собрании торжественное открытие комитета ордена Святого Николая Чудотворца, под председательством генерала от кавалерии Драгомирова. Я присутствовал на молебне и в тот же вечер выехал на фронт.

Упорные бои в районе Мелитополя продолжались, однако противник, видимо, уже выдыхался. Конница 2-го армейского корпуса под командой генерала Шифнер-Маркевича вышла в тыл 2-й кавалерийской дивизии «товарища» Блинова. В районе Нижних Серогоз она перехватила обозы 3-й и 46-й стрелковых дивизий. Остатки этих дивизий и отдельные бригады 15-й, 29-й, 42-й и 52-й стрелковых дивизий потеряли всякую боеспособность и поспешно отходили на линию Орехов – Александровск.

Угрожаемая с тыла кавалерия «товарища» Блинова бросилась из района Ново-Троицкого на Агайман и Рубановку. Сводный корпус получил возможность выдвинуться на поддержку частей генерала Слащева.

Днем 1 июня я получил сообщение, что в Севастополе среди офицеров флота обнаружен «монархический заговор» и что значительное число офицеров арестовано. Сведения эти показались мне весьма странными. Я только что был в Севастополе, и общее настроение там не оставляло желать лучшего. Я приказал запросить подробности.

Оказалось, что накануне два каких-то мичмана явились в расположение лейб-казачьего полка и пытались уговаривать казаков по возвращении моем в Севастополь арестовать меня, начальника штаба и некоторых других лиц, не сочувствующих будто бы возвращению на русский престол Царя. Вместо меня будто бы во главе армии станет Великий князь Николай Николаевич, а временно, до его приезда, пасынок его, герцог Сергей Георгиевич Лейхтенбергский. Последний состоял ординарцем при генерале Слащеве. Та атмосфера, которая царила в штабе последнего, беспрерывный разгул и интриги не могли быть полезны юноше, и я в бытность мою в Феодосии решил отправить его к отчиму. Одновременно я написал Великому князю Николаю Николаевичу, прося, в интересах молодого человека, оставить его при себе. Герцог Лейхтенбергский в самый день обнаружения заговора выехал в Константинополь. Наивные агитаторы были задержаны казаками и представлены начальству. На первом же допросе они проговорились, назвав ряд соучастников.

Вся эта история представлялась мальчишеской выходкой. Мне было неприятно лишь то, что в ней замешан был герцог Лейхтенбергский, близкий Великому князю Николаю Николаевичу, и упоминалось имя последнего. Я решил не давать делу дальнейшего хода и в тот же день вечером выехал в Севастополь.

Как я и ожидал, вся эта история оказалась глупым фарсом, однако за кулисами действовали большевистские агенты. В общих чертах дело представлялось следующим образом: еще зимою 1919 года среди группы молодых офицеров флота возникла мысль создать особый орден, долженствующий воспитывать среди офицерства высокие понятия о чести, воинском долге, традиции старых Императорских армии и флота, забытые в разрухе смутного времени. О существовании этого ордена я знал и даже видел его устав. Он ничего предосудительного в себе не заключал.

Однако за последнее время в состав членов этого общества сумел втереться некий Логвинский, еврей, настоящая фамилия коего была Пинхус. Пинхус-Логвинский был личностью весьма темной, с уголовным прошлым, в последние перед революцией дни замешанный в мошеннических проделках пресловутой комиссии генерала Батюшина. Ныне, по имеющимся сведениям, Логвинский являлся одним из агентов большевиков. Втеревшись в доверие молодежи, Логвинский подготовил весь этот недостойный фарс; трудно было допустить мысль, чтобы он сам рассчитывал на какие-то серьезные от него результаты, вернее, он преследовал лишь цель дискредитировать власть.

Арестованные, в общем количестве десять – двенадцать человек, были все, за исключением одного-двух офицеров, зеленая молодежь, сама, видимо, не отдававшая себе ясного отчета в неблаговидности своего поступка. Я приказал призвать их всех к себе, пристыдил их и сказал, что ставлю крест на всей этой глупой истории. Вместо того чтобы бить баклуши в Севастополе и делать политику, они должны отправиться на фронт, где они могут принести пользу и загладить свою вину. Офицеры были прикомандированы к пехотным полкам и дальнейшей службой своей доказали преданность Родине. Впоследствии все они были постепенно возвращены во флот. Пинхус-Логвинский был расстрелян.

Я вернулся в Джанкой 3-го вечером. Противник в беспорядке поспешно отходил по всему фронту. 13-я советская армия в боях с 25 мая по 4 июня понесла огромные потери, доходившие в некоторых частях до 75 процентов первоначального состава. При отходе части противника перепутались, потеряли связь между собой и со своими штабами. Огромные запасы достались в наши руки. Наиболее богатые уезды Северной Таврии были освобождены. Цены на все продукты в Крыму сразу понизились.

Наша конница садилась на коней. Заблаговременно снабженные значительным количеством денежных знаков, части расплачивались за лошадей по существующим рыночным ценам. Военно-судные комиссии беспощадно карали за всякие самовольные попытки реквизиций. Случаи незаконных реквизиций коней имели место главным образом в казачьих частях, особенно в донских. Казаки, непривычные к пешему бою, старались обзавестись конями, не считаясь ни с чем. Первые дни нареканий на казачьи части было особенно много, однако после отрешения мною двух командиров полков и нескольких суровых приговоров, вынесенных военно-судными комиссиями, жалобы прекратились.

Преследуя противника по пятам, наши части подходили к Ногайску, Большому Токмаку (50 верст на северо-восток и 75 верст на восток от Мелитополя) и, двигаясь вдоль Днепра, достигли железной дороги. Несмотря на тяжелые потери, в войсках, окрыленных победой, подъем духа был огромный. Вся крымская печать, без различия направлений, ликовала.

В последний мой приезд в Севастополь я мог убедиться, что А.В. Кривошеин вошел совершенно в курс дела и овладел им. Я не возобновлял с ним разговора о привлечении его к дальнейшей работе в качестве моего помощника, решив выждать для этого разговора окончательного завершения операции. Теперь я послал к нему генерала Шатилова. Как я и предвидел, Александр Васильевич, войдя в дело, не мог уже решиться от него отойти. Наши военные успехи рассеяли его последние колебания. Он уступил моим настояниям. 6 июня состоялось назначение А.В. Кривошеина моим помощником. Одновременно было решено, что генерал Шатилов займет должность начальника моего штаба. Назначение это я наметил уже давно. Однако, не желая с первых шагов вступления моего в командование армией производить коренную ломку в штабе, откладывал его до удобного времени.

Генерал Махров назначался военным представителем в Польше. Согласованность наших операций с операциями на Польском фронте приобретала первенствующее значение. Политическая обстановка исключала возможность каких-либо непосредственных соглашений с польским правительством и требовала особой осторожности с нашей стороны, дабы согласовать с поляками наши военные операции, не связывая себя в то же время никакими политическими обязательствами. В этой сложной военно-политической обстановке генерал Махров вполне мог разобраться. Назначение генералов Махрова и Шатилова состоялось в середине июня.

4 июня я проехал в Мелитополь, куда прибыл уже в сумерки. С вокзала я проехал в собор, где присутствовал на молебне, а затем, выйдя на площадь, говорил с народом, разъясняя, что Русская Армия несет с собой не месть и кару, а освобождение от красного ига, мир, тишину и порядок, что в ближайшее время под защитой Русской Армии каждый трудящийся получит возможность спокойно жить плодами своей работы. Пояснив вкратце сущность намеченных мероприятий по организации самоуправления в волостях и наделения крестьян землей, подчеркнул, что благожелательная ко всем слоям населения власть в то же время не потерпит никаких нарушений закона и беспощадно будет бороться со злоупотреблениями и правонарушениями. Огромная, в несколько тысяч человек, толпа слушала в полном молчании. Едва я кончил, как тысячеголосое «Ура!» покрыло площадь.

6 июня наши части достигли линии Бердянск – Орехов – Плавни. Железнодорожная ветка Джанкой – Юшунь была вчерне закончена, и я имел возможность проехать поездом до самой станции Юшунь, откуда на автомобиле проехал до деревень Чаплинки и Черная Долина, где смотрел части 1-го корпуса. Войска имели веселый, бодрый вид. Население, относившееся в первые дни к войскам с недоверием, опасаясь обид и грабежей, успело убедиться, что Русская Армия стала другой, что те войска, которые пришли ныне, ничем не напоминают те части, которые несколько месяцев тому назад мало чем отличались от большевиков. По дороге я несколько раз останавливался в селах и беседовал с крестьянами и всюду слышал самые лучшие отзывы о наших войсках.

Из Черной Долины я проехал в Каховку, где смотрел кавалерийские полки дивизии генерала Барбовича⁷⁰. Знаток своего дела, большой личной храбрости и порыва, человек исключительного благородства души, строгий к себе и другим, пользующийся любовью и уважением подчиненных, генерал Барбович был отличным начальником конницы. Полки начинали садиться на коней. Переночевав в Каховке, я вернулся на станцию Юшунь и 7-го вечером был в Джанкое.

8 июня был объявлен приказ об освобождении во вновь занятых областях от ответственности служивших в советских учреждениях.

«ПРИКАЗ

Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России

№ 3224

Севастополь. 8 июня 1920 года

Обновленная Русская Армия вышла на путь освобождения Родины от анархии и террора. В этот ответственный момент, когда на армию устремлены взоры русского народа, ожидающего от нее избавления от ужасов большевистского гнета и восстановления в стране начал права и законности, я, учитывая, что советская служба многих русских людей носила принудительный характер и вызывалась неблагоприятно сложившимися для них обстоятельствами и государственной разрухой, приказываю:

Освободить от ответственности всех граждан вновь занимаемых вооруженными силами областей, кои во время господства там советской власти состояли на службе в различных советских учреждениях и вообще принимали участие в работе советских властей, за исключением лиц, занимавших ответственные руководящие должности в советском управлении и сознательно осуществлявших или содействовавших осуществлению основных задач советской власти (первая часть ст. 1 закона 30 июля 1919 года об уголовной ответственности участников установления советской власти), а также учинивших одно из тяжких преступлений, предусмотренных последней частью (п. п. 1–6 ст. 108 по редакции приказа Добровольческой армии 1918 года № 390) Уголовного Уложения.

В отношении офицеров и солдат красной армии с ее учреждениями руководствоваться приказом моим от 29 апреля сего года за № 3052.

Генерал Врангель».

Объявляя во вновь занятых областях мобилизацию людей и лошадей, я в то же время делал все возможное, чтобы прийти на помощь и населению. Начальнику управления снабжения было приказано принять меры по снабжению сельского населения кузнечным углем, железом и т. д., в каковых предметах деревня особенно нуждалась. От войск я требовал всеми мерами помочь населению, предоставляя главным образом, где возможно, для сбора урожая коневые средства.

Пришлось также скрепя сердце отдать приказ о разрешении беженцам возвратиться в Крым (8 июня, № 3242), в котором я писал: «Идя навстречу настоятельным просьбам, разрешаю всем желающим семьям военных и гражданских лиц, эвакуированным за границу, вернуться на территорию Вооруженных сил Юга России, но должен предупредить, что в случае изменения обстановки никакие просьбы и ходатайства о вывозе этих семей вновь за границу удовлетворяться не будут».

9 июня ставка перешла в Мелитополь. Я со штабом продолжал жить в поезде.

В Северной Таврии

К 10 июня части Русской Армии выдвинулись на линию Ногайск, западнее железной дороги Бердянск – Пологи – Гнаденфельд – Вальдгейм, огибая район Большого Токмака с северо-востока до Днепра у станции Попово; далее по левому берегу Днепра до его устья.

Расположение наших частей было следующее: от Азовского моря до Гнадонфельда – последовательно 2-я Донская (севшая на коней) и 3-я Донская (пешая) казачьи дивизии Донского корпуса генерала Абрамова; от Вальдгейма до станции Попово – 13-я и 34-я пехотные дивизии 2-го армейского корпуса генерала Слащева; в районе Михайловка – Дроздовская пехотная дивизия и 2-я конная (генерала Морозова) под общей командой начальника Дроздовской пехотной дивизии генерала Витковского. По левому берегу Днепра: разведывательные части Кубанской казачьей дивизии (ядро в селе Большая Белозерка), Туземной бригады (ядро в Верхнем Рогачике), Марковской дивизии (ядро в Дмитриевке), Корниловской дивизии (ядро в Натальине). Далее от Каховки до Днепровского лимана – части 1-й конной дивизии генерала Барбовича, еще не посаженные на коней.

Жестоко потрепанная в боях с 25 мая по 4 июня, XIII советская армия приводилась в порядок и спешно пополнялась маршевыми ротами и свежими частями. Группировка противника была такова: в районе Бердянска – запасная кавалерийская бригада Федотова, по железной дороге Бердянск – Верхний Токмак – прибывшая с Дона 40-я стрелковая дивизия, в составе трех пехотных и двух кавалерийских бригад; к северо-востоку и к северу от Большого Токмака – последовательно части 3-й, 46-й и 15-й стрелковых дивизий, к востоку от железной дороги Мелитополь – Александровск – 2-я кавалерийская дивизия Блинова, в районе к северу от станции Попово – части 29-й, 42-й и 52-й стрелковых дивизий.

По правому берегу Днепра, главным образом в районе Бериславля, сосредоточивались части Латышской и 52-й стрелковых дивизий и мелкие отряды. Повстанческое движение в районе Екатеринославской губернии с весны 1920 года разрасталось, представляя значительную угрозу ближайшему тылу XIII советской армии. Красное командование было настолько этим обеспокоено, что одно время вынуждено было задержать в этом районе следовавшую на Польский фронт конную армию «товарища» Буденного. Однако повстанцы уклонялись от вооруженных столкновений с сильными частями, рассеиваясь при приближении значительных отрядов, и конница Буденного, не уничтожив очагов восстаний, двинулась на Польский фронт. Последнее время против повстанцев были выдвинуты 125-я и 126-я бригады 42-й стрелковой советской дивизии.

По данным разведки, противник сосредоточивал на своем левом фланге в районе станции Пологи свежие части, с целью перейти в решительное наступление и вновь овладеть Северной Таврией.

10 июня я отдал директиву войскам для соответствующей перегруппировки: генералу Абрамову – сосредоточив на своем левом фланге сильную ударную группу, продолжать удерживать занятый район; основательно разрушить железнодорожную линию Бердянск – Верхний Токмак; генералу Слащеву – подчинив себе отряд генерала Витковского, нанести противнику короткий удар в северном направлении; по выполнении этой задачи, отряд генерала Витковского направить в резерв Главнокомандующего в район Колга – Елизаветовка Северная – Нижние Серогозы, а частями 2-го корпуса прочно удерживать Мелитопольский район, выделив сильные подрывные части для порчи железной дороги Пологи – Александровск (нажим красных в направлении Большого Токмака в десятых числах июня вынудил оставить отряд генерала Витковского на Ореховско-Александровском направлении); генералу Кутепову – оставив в распоряжении генерала Барбовича Марковскую пехотную и 1-ю конную дивизии, перейти к 14 июня с Корниловской дивизией в район Нижние Серогозы – Колга – Елизаветовка Северная, где, приняв в подчинение отряд генерала Витковского, составить резерв Главнокомандующего.

10 июня я проехал поездом в расположение 2-го армейского корпуса, где в колонии Гальбштадт и Большом Токмаке смотрел части 13-й и 34-й дивизий. Полки имели большой некомплект, однако люди были бодры и веселы. Дорогу из Гальбштадта в Большой Токмак я сделал верхом. Расположенные здесь богатые колонии немецких колонистов встречали меня хлебом-солью; немецкие девушки подносили цветы. Несмотря на пребывание колонистов более столетия в России, колонии сохранили весь уклад немецкой деревни. Многие из колонистов вовсе не говорили по-русски. Немецкие колонии поражали исключительным богатством и высокой культурой хозяйств. Ночью я вернулся в Мелитополь, откуда проехал в Севастополь.

Наши успехи встревожили большевиков. Советская печать била тревогу, призывая уничтожить засевшего в Крыму «барона», загнать его в «крымскую бутылку» и т. д. Агенты противника усилили работу в тылу. За последние дни среди рабочих портового завода вновь началось брожение. Рабочие предъявили ряд требований и, не получив удовлетворения, забастовали. Однако теперь власть была уже достаточно сильна и могла действовать решительно. Я отдал приказание уволить всех забастовавших и забастовщиков призывных годов немедленно отправить на фронт. Одновременно объявил, что в случае каких-либо беспорядков расправа будет самая беспощадная. Проявленная властью твердость отрезвила умы. Несколько десятков смутьянов из молодых рабочих были отправлены в строй и в дальнейшем, до самых последних дней нашего пребывания в Крыму, рабочие, несмотря на тяжелые материальные условия, беззаветно выполняли свой долг.

Из вновь занятых мест поступали отрадные сведения. Войска сумели заслужить доверие населения. Земельный закон встречал огромное сочувствие; приказ о земле читался на волостных сходах и вызывал горячее одобрение крестьян. Наряду с тем происходили отдельные прискорбные явления. Некоторые представители власти на местах, не исключая подчас и наиболее крупных лиц, не сочувствуя новому закону, всячески старались обойти его, придать ему произвольное толкование. С этим приходилось настойчиво бороться. Были и другие не менее прискорбные явления, побудившие меня отдать приказ о недопущении на административные должности помещиков в освобожденных местах их постоянного жительства, чтобы пресечь тем имевшие место случаи сведения личных счетов администраторов из помещиков с крестьянами.

Во вновь занятых местностях организовывалась государственная стража. Последняя была сравнена по содержанию с армией.

В Северной Таврии имелись большие запасы зерна, приближалось время сбора урожая. За обеспечением необходимым продовольствием занятых армией областей, мы могли надеяться получить избыток зерна для обмена его на необходимые нам продукты. Запасы обмундирования, снаряжения, бензина, масла и угля приходилось полностью приобретать за границей. Я всячески торопил постройку железнодорожной ветки Бешуй – Сюрень, с окончанием которой представилась бы возможность пользоваться углем бешуйских месторождений. К первым числам июня добыча угля достигала тысячи пудов в день, но ввиду недостаточности перевозочных средств (лошадей и повозок) месячная добыча угля не превышала пятнадцати тысяч пудов. Постройка железной дороги Бешуй – Сюрень, несмотря на все усилия, не могла быть окончена ранее октября.

Наше финансовое положение продолжало оставаться крайне тяжелым. Маленькая территория не могла содержать армию. Хлеб в незначительном количестве и отчасти соль могли быть единственными предметами вывоза. При отсутствии местной промышленности и недостатка многих предметов сырья, почти все приходилось ввозить. Наш рубль продолжал падать, несмотря на повышение косвенных и прямых налогов. Переговоры Бернацкого и Струве за границей, с целью получения иностранного займа, успеха не имели. В прочность нашего дела за границей мало верили.

15 июня отданы были приказы об учреждении управлений торговли и промышленности и земледелия и землеустройства. Начальником первого, по выбору А.В. Кривошеина, был назначен В.С. Налбандов, местный землевладелец, бывший член Таврической губернской земской управы и государственный контролер в крымском правительстве С. Крыма в 1919 году. Начальником второго – сенатор Г. В. Глинка. Через несколько дней, 20 июня, последовал приказ о назначении государственным контролером Н.В. Савича.

Успехи красных войск на Польском фронте продолжались. Польская армия отходила. Общественное мнение Франции, поставив свою карту на Польшу, волновалось. Интерес к нам во Франции заметно увеличился. Французы отлично учитывали, что наше победоносное наступление должно оказать их союзникам, полякам, огромную помощь в эти тяжелые для польской армии дни. Находившийся в Париже П.Б. Струве весьма умело использовал обстановку. Он прочел несколько докладов о нашей борьбе, обрисовал наши успехи, подчеркивал новое направление политики Главного командования, останавливался на последних реформах во внутреннем управлении и земельном вопросе. Французская печать поместила несколько заметок об этих докладах, весьма сочувственно отзываясь о «широкой либеральной» политике правительства Юга России. П.Б. Струве имел свидание с рядом лиц близких французскому правительству и, наконец, принят был председателем французского правительства Мильераном. Последний проявил большой интерес к борьбе на Юге России и просил Струве письменно изложить ему взгляд правителя Юга России на русский вопрос.

7 (20) июня Струве вручил председателю французского правительства нижеследующее письмо:

«Начальник Управления Внешних Сношений

при Тлавноко манду ющем Вооруженными Силами на Юге России.

Париж, 20 июня 1920 года.

Господин Председатель Совета Министров, Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России поручил мне поделиться с Вами его идеями и намерениями, а также его дальнейшими видами, в связи с настоящим положением в России. Я уже имел случай устно сообщить Вашему Превосходительству те принципы, которые генерал Врангель положил в основу своей внутренней политики. Эти принципы, заключающие в себе весь опыт русской революции, состоят в следующем:

1. Захват крестьянами поместных земель во всех случаях, когда он фактически имел место, должен быть признан. Вышеуказанное составляет отправной пункт для широкой аграрной реформы, долженствующей обеспечить крестьянам, обрабатывающим землю, владение ею на правах полной собственности. Таким образом, аграрная революция, происшедшая в пользу крестьян, будет легализована и поведет к установлению аграрного строя, основанного на принципе частной собственности, несомненно отвечающем чаяниям крестьян.

2. Будущая организация России должна быть основана на договоре, заключенном между политическими новообразованиями, фактически существующими. Воссоединение различных частей России, в настоящее время разъединенной, в широкую федерацию должно быть основано на свободно заключенном договоре, исходящем из общности интересов, и в первую голову экономических потребностей. Такая политика ни в каком случае не старается добиться объединения силой.

3. Каковы бы ни были в будущем взаимоотношения различных частей России, в настоящее время разделенной, политическая организация их территорий и конструкция их федеративного союза должна быть основана на свободном волеизъявлении населения, через посредство представительных собраний избираемых на демократических основах. Что же касается настоящего положения в России, раздираемой гражданской войной, то в первую голову надо обратить внимание на то соображение, что желание прекратить гражданскую войну, лежащее в основе настоящей русской политики Британского правительства, отнюдь не влечет за собой обязательной капитуляции перед красной армией и советской властью всех тех русских элементов, которые собрались вокруг генерала Врангеля или которые сохранили до сих пор свою независимость по отношению к советской власти. Если Британское правительство желает содействовать прекращению гражданской войны, то принуждение лучших элементов русской армии к принятию неприемлемой для них капитуляции и предоставление всего русского населения террористической диктатуре воинствующего коммунизма, воплощенного в советском правительстве и красной армии – не есть ни действительный, ни честный способ достигнуть этой цели. Прекращение гражданской войны, если бы оно было навязано воюющим сторонам, означало бы, в настоящих условиях, не капитуляцию Вооруженных Сил на Юге России перед красной армией, а разграничение между Россией советской и Россией антибольшевистской, основанное на обеспечении жизненных потребностей обеих территорий. Независимо от того, насколько вероятно длительное сохранение мира между этими двумя режимами, все же прекращение гражданской войны может быть достигнуто только этим решением, а отнюдь не капитуляцией одной воюющей стороны перед другой. Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России мог бы согласиться на прекращение гражданской войны на этих условиях, но оно было бы ему абсолютно неприемлемо в форме капитуляции перед советской Россией. Всякий договор, заключаемый на этот предмет, должен будет установить неприкосновенность территории, занимаемой армией генерала Врангеля, в пределах, обеспечивающих населению удовлетворение его элементарных экономических потребностей, а в особенности его продовольствования питательными продуктами. Кроме того, казачьи области, историческая автономия которых и бытовые особенности были сызнова признаны генералом Врангелем, вследствие договора с выбранными, согласно воле и потребностям населения, казачьими атаманами, – должны быть совершенно изъяты из владений советского правительства. Генерал Врангель полагает, что политические новообразования, создавшиеся на Кавказе, должны также получить гарантии против агрессивных действий со стороны советов.

Что же касается вопроса о возобновлении экономических сношений с советской Россией, то мнение, что таковое возобновление будет иметь умиротворяющее действие на состояние России, должно быть признано обоснованным. Однако, чтобы политика, основанная на этой идее, могла быть успешной, необходимо, чтобы она проводилась последовательно и методично. Эта политика, устанавливая взаимоотношения между русскими и иностранцами, должна будет исходить из двух основных принципов экономической жизни цивилизованных народов: а) права частной собственности и б) свободы в экономическом отношении. Применение этих принципов даже в отношении одних только иностранцев поведет к необходимости организации юридической и полицейской защиты этого права и этой свободы. Без действительного признания и проведения в жизнь этих принципов возобновление экономических сношений с Россией останется пустым звуком.

Признание частной собственности в будущем тесно связано с признанием ее в прошлом, т. е. с признанием советским правительством всех прав и интересов иностранцев в большевистской России и всех общественных долгов (государственных, городских самоуправлений и т. д.), принятых ранее на себя Российским государством. Тут будет уместно заметить, что если иностранные правительства согласились бы теперь признать какое-либо русское правительство, не полагающее себя связанным финансовыми обязательствами Российского государства, – то любое будущее российское правительство, как бы умеренно и здраво оно ни было и как бы ему ни была ясна, в интересах самой же России, необходимость уважать эти обязательства, встретит громадные психологические затруднения к признанию долгов, отрицание которых хотя бы и безмолвно, но все же было санкционировано правительствами государств-кредиторов.

Из всего вышеизложенного, Ваше Превосходительство, изволили усмотреть все то, что генерал Врангель полагает для себя обязательным как представитель элементов русской армии, оставшихся верными воинской чести и союзам, а также как представитель населения, признающего принципы общественной жизни, свойственные всем культурным народам. Генерал Врангель отдает себе отчет в трудностях своего собственного и международного положения. Он далек от мысли, что восстановление в России порядка и свободы может быть достигнуто исключительно чисто военными действиями. Он понимает необходимость длительной умиротворительной работы, направленной в первую голову на удовлетворение потребностей крестьян, составляющих большинство русского населения. Это население не желает ни восстановления старого порядка, ни коммунистической тирании. Дать удовлетворение потребностям крестьянского населения, оздоровить моральную жизнь страны, восстановить экономическую жизнь, объединить все элементы порядка – вот цели, которые себе поставил Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России и достижение которых, по его мнению, выведет Россию из состояния анархии, в которое ее ввергнул коммунистический режим, сделавший из нее опытное поле для чудовищных социальных экспериментов, неслыханных доселе в истории.

Примите, господин Председатель Совета, уверения в глубоком моем уважении.

П. Струве».

В то время как французы явно делали шаги нам навстречу, политика англичан в отношении нас оставалась враждебной. Ллойд Джордж продолжал заигрывать с Советами. Открывшееся в Булони заседание Верховного союзного совета, имевшее целью рассмотреть те предложения, которые должны были быть предъявлены Германии по предмету уплаты Германией военных убытков, одновременно затронуло и ряд других насущных политических вопросов. В русском вопросе обнаружилось резкое расхождение английской и французской точек зрения.

В эти дни меня посетили представители союзнических миссий, принесшие поздравления по случаю одержанной победы. Японский представитель майор Токахасси сообщил мне последние сведения с Дальнего Востока. Между дальневосточным правительством демократического характера, возглавляемым каким-то Медведевым, и атаманом Семеновым при участии японцев будто бы ведутся переговоры, и атаман Семенов в ближайшие дни должен стать во главе дальневосточной власти.

После заявления великобританского правительства об отклонении от себя всякой ответственности за возобновление борьбы на Юге России, великобританская военная миссия была отозвана. В Крыму оставался лишь небольшой осведомительный орган. Представитель английской миссии генерал Перси во всех предшествовавших переговорах держал себя истинным джентльменом. По получении предложения англичан вступить в переговоры с большевиками, генерал Перси телеграфировал своему правительству, что он отказывается участвовать в этих переговорах. Мне было известно, что в своих донесениях он горячо поддерживал невозможность для меня отменить наступление.

Я давал отъезжающей миссии прощальный обед. В кратких словах я выразил сожаление, что с отъездом генерала Перси и его офицеров Русская Армия лишится искренних друзей, что независимо от политики русские и великобританские офицеры и солдаты связаны кровью, пролитой в Великой войне, и дорогими для каждого воина понятиями о рыцарстве и чести. Я видел доказательства этому со стороны начальника английской военной миссии и его офицеров. Это особенно дорого мне и моим соратникам в настоящие дни, когда армия в своей борьбе одинока. Генерал Перси отвечал, что с грустью оставляет армию, великий подвиг которой не только для русского дела, но и для всего мира должен быть ясен всем, кто был беспристрастным свидетелем ее борьбы, что, как солдат, он стоит вне политики, но, как англичанин, он верит, что английский народ не оставит свою недавнюю союзницу, Русскую Армию, в ее героической борьбе, что он и его офицеры сочтут долгом поведать о том великом подвиге русских патриотов, о котором так мало знает Европа. После обеда, уезжая, он еще раз говорил мне, что сделает все возможное, чтобы обратить внимание своего правительства на те гибельные последствия, которые неминуемо будут иметь место для всей Европы, если оставленная одинокой Русская Армия погибнет в борьбе.

«Я хочу верить, что политика нашего правительства будет другой, и не теряю надежды вновь во главе военной миссии вернуться к вам. Если этого не будет, то мне останется заняться своей фермой», – полушутливо сказал он.

Я, конечно, не придал его словам серьезного значения, однако через несколько месяцев получил от него письмо. Он писал, что, убедившись окончательно в гибельной политике своего правительства, оставляет службу и, отказавшись от предложенной ему дивизии, уезжает в Канаду, где будет заниматься своей фермой. Впоследствии от своих английских друзей я получил подтверждение этого.

Представитель американской миссии адмирал Мак Колли пригласил меня с женой и А.В. Кривошеина пройти в Ялту на американском миноносце. Среди нервной лихорадочной работы я с наслаждением оторвался от дел и провел несколько часов, любуясь морем и чудными видами крымского побережья. Однако отдыхать пришлось не долго. В Ялте я получил переданную из Севастополя телеграмму о переходе противника в наступление в районе Большого Токмака. Получены были сведения о подходе на восточный участок фронта конного корпуса «товарища» Жлобы. Части последнего прибывали с Кавказа по железной дороге и высаживались на станциях Волноваха, Розовка, Царевоконстантиновка. 14 июня я вернулся в Мелитополь.

Я решил не дать противнику закончить сосредоточение и вырвать у него из рук инициативу. В тот же день я отдал приказ к 16 июня войскам принять следующую группировку: Донскому корпусу, оставив заслон на Бердянском и Мариупольском направлениях, сосредоточить главную массу конницы в районе Верхний Токмак – Черниговка – Семеновка, имея задачей атаковать в дальнейшем противника, на фронте Пологи – Вербовое; 2-му корпусу, оставив заслон на Александровском направлении, главную массу своих сил, в том числе всю конницу и Дроздовскую дивизию, сосредоточить к северо-западу от Большого Токмака, имея задачей атаковать противника на фронте Вербовое— Орехов.

Однако 15 июня противник силою до полутора дивизий конницы, поддержанной бронепоездами и бронеавтомобилями, сам повел решительное наступление на фронте Поповка – Ново-Полтавка, продвигаясь на Верхний Токмак. Части 3-й Донской дивизии генерала Гусельщикова⁷¹ после жестокого, доходившего до рукопашной схватки боя отошли на линию Михайловка – Бегим – Чокрак. Одновременно противник повел наступление и против 2-й Донской дивизии к северо-западу от Бердянска. На всем фронте 2-го корпуса шли упорные бои. Я послал приказание донцам перейти в наступление и разбить верхнетокмакскую группу красных. Генералу Слащеву с Дроздовской и 2-й конной дивизиями – продолжать выполнять прежнюю директиву, действуя против северной группы противника. Вместе с тем я решил подтянуть резервы и отдал распоряжение Корниловской дивизии перейти в село Веселое.

Попытки донцов перейти в наступление успехом не увенчались. Противник продолжал теснить их по всему фронту. Я послал приказание генералу Слащеву действовать возможно решительнее, с тем чтобы по разгроме находящегося против него противника отряд генерала Витковского спешно направить на поддержку донцам в район Гальбштадта. Отряд должен был прибыть туда к ночи на 17 июня. Я намечал нанести противнику, наступающему к юго-западу от Верхнего Токмака, согласованный дружный удар утром 18 июня.

Во исполнение этого 16 июня войскам даны были задачи: генералу Кутепову – к 12 часам 17 июня сосредоточить всю свою ударную группу (Корниловская, Дроздовская и 2-я конная дивизии) в районе Молочное – Тигервейде – Лихтенау. На рассвете 18-го атаковать противника: генералу Кутепову – обрушиться на правый фланг и тыл верхнетокмакской группы красных, донцам 3-й конной дивизии атаковать с фронта, 2-й – в левый фланг и тыл, генералу Слащеву удерживать фронт Большой Токмак – Васильевка.

16 июня конница Жлобы продолжала теснить донцов. С тяжелыми арьергардными боями 3-я Донская дивизия продолжала отходить. На рассвете 17 июня 3-я Донская дивизия располагалась на фронте Нейкирх – Рикенау; 2-я Донская дивизия расположилась в районе Марьяновка – Ново-Спасская. На фронте 2-го корпуса наши части продвигались с большим трудом.

16 июня красные стали переправляться через Днепр в район Малой Знаменки, но после короткого боя были отброшены нашими частями на правый берег. С утра 17-го красные опять форсировали Днепр, но вновь были отброшены, потеряв пленных и пулеметы.

17, 18 и 19 июня донцы продолжали отходить, конница Жлобы продвигалась к юго-западу. Понеся значительные потери от наших аэропланов, Жлоба избегал двигаться днем, совершая ночные переходы. Между тем на фронте 2-го корпуса бои продолжались, и скованный противником генерал Слащев не имел возможности оказать отрядом генерала Витковского помощь изнемогавшим в тяжелых боях донцам. Лишь 17 июня обозначился решительный успех на фронте 2-го корпуса. В этот день части генерала Слащева атаковали противника на фронте Щербаковка – Янчокрак и наголову его разбили. 18-го числа генерал Витковский с Дроздовской и 2-й конной дивизиями выступил в район Гальбштадт – Молочное. Таким образом, лишь к 19 июня наши части заняли намеченное мною для нанесения охватывающего удара исходное положение.

Наши части располагались: 2-я Донская дивизия (1500 шашек и около 1000 штыков) главными силами в районе деревни Ореховки; 3-я Донская дивизия (2–3 тысячи штыков) в районе деревни Астраханки, держа в Варваровке связь с Корниловской дивизией. Общая сила Донского корпуса: 3500–4000 штыков, 1500 шашек, 18 орудий; 1-й армейский корпус – Корниловская дивизия (1800 штыков) в районе Орлов – Тиге – Розенрот – Линденау. Дроздовская (2150 штыков) и 2-я конная дивизии (1500 шашек) в районе Гальбштадт— Молочное. Общая численность 1-го армейского корпуса: 4000 штыков, 1500 шашек, 50 орудий; в районе Большого Токмака, фронтом на север – 13-я пехотная дивизия; на участке железной дороги Федоровка – Стульнево – три бронепоезда. Общие силы ударной группы: 10 000—11 000 штыков и шашек. Общая численность частей на фронте армии: 15 000 штыков, 6500 шашек.

Главные силы конницы Жлобы группировались в районе Моргенау – Александеркрон – Клефельд – Тигервейде – Фриденсдорф. Общая численность корпуса: 7500 шашек и 6000 пехоты и, кроме того, две кавалерийские дивизии общей численностью в 4500 шашек и 1600 человек пехоты (на время операции «товарищу» Жлобе подчинялись: 2-я кавалерийская дивизия «товарища» Блинова, две конные бригады 40-й дивизии и части 42-й и 46-й стрелковых дивизий). Численность всех частей 13-й армии: 25 000 штыков и 12 000 шашек.

В шесть часов вечера 19 июня я отдал директиву: генералу Абрамову, обеспечив себя на Бердянском направлении, перед рассветом 20 июня главной массой своих сил решительно атаковать противника в общем направлении на Гнаденфельд; генералу Кутепову, произведя необходимые перегруппировки, в ночь на 20-е, перед рассветом 20-го, нанести главный удар противнику, атакуя частью сил вдоль реки Крульман, а большей массой в охват правого фланга и тыла противника в общем направлении на Вальдгейм; генералу Слащеву, активно обороняя свой фронт, надежно обеспечить левый фланг генерала Кутепова; генералу Ткачеву всеми аэропланами способствовать уничтожению конной группы противника. Директива заканчивалась указанием, что «успех операции зависит от скрытности, внезапности и согласованности удара». Соединившись проводом с командирами корпусов, я лично отдал каждому из них соответствующие указания.

В развитие моей директивы корпусам отданы были приказы: 1-му корпусу атаковать Тигервейде (корниловцы) и Фриденсдорф (дроздовцы). Коннице 1-го корпуса (генерал Морозов) наступать севернее дроздовцев на Вальдгейм; Донскому корпусу – 2-й дивизией перед рассветом в пять часов нанести удар в общем направлении на Гнаденфельд, держать связь с 3-й Донской дивизией, оказывая ей содействие ударом во фланг и тыл противника; 3-й дивизией в пять часов двадцать минут атаковать Александеркрон – Штейнфельд и далее на Гнаденфельд, держа связь с 1-м армейским корпусом.

Едва забрезжил рассвет, как на фронте 3-й Донской дивизии завязался встречный бой. Перешедшие в наступление донцы встретились с наступлением красных. 3-я Донская дивизия с трудом удерживала свои позиции. Я телеграфировал начальнику 3-й Донской дивизии генералу Гусельщикову, требуя удержания во что бы то ни стало линии Астраханка – Варваровка, дабы дать возможность 1-му армейскому корпусу выйти во фланг и тыл врага. Благодаря донцов за блестящую работу последних дней, я выражал уверенность, что они выполнят свой долг.

В Мелитополе на станции явственно слышалась орудийная стрельба. К поезду тянулись толпы обывателей с пожитками, справляясь, не пора ли оставлять город. Работа в штабе шла своим порядком, однако чувствовалось, что нервы всех напряжены до крайности. В моем резерве для прикрытия города оставался всего один юнкерский полк, выдвинутый в район села Вознесенского.

К полудню напряжение достигло предела. Корпуса находились в движении, и непосредственной связи с ними не было. Явственно доносился беспрерывный гул стрельбы… Наконец, приближающийся звук пропеллера… Над поездом, снизившись, пронесся аппарат, бросил сигнальную ракету и выбросил донесение: противник разбит наголову, окружен нашими войсками, генерал Ткачев⁷² сообщает о «полном разгроме врага».

Стремительно наступая на Тигервейде, корниловцы к девяти часам утра заняли Рикенау и повернули на юг. Районы Клефельда, Александеркрона оказались занятыми значительными силами красной конницы, теснившей 3-ю Донскую дивизию. Корниловская артиллерия с открытых позиций открыла огонь по наступавшим на донцов красным. Наши броневики, ворвавшись в колонны конницы Жлобы, расстреливали красные полки. Одновременно эскадрилья аэропланов осыпала красных кавалеристов сверху пулеметным огнем. Остановив атаку на 3-ю Донскую дивизию, «товарищ» Жлоба всеми силами, до пяти кавалерийских бригад, бросился на корниловцев. Однако корниловцы выдержанным ружейным и пулеметным огнем встретили атаку красной конницы. Наша артиллерия, выскочив на открытую позицию, открыла огонь во фланг атакующим. В то же время 3-я Донская дивизия, быстро оправившись, сама перешла в наступление на север.

Атакованные с фронта и фланга и поражаемые метательными снарядами нашей воздушной эскадрильи, массы красной конницы смешались и бросились бежать в разных направлениях. Большая часть, до двух дивизий, во главе с самим Жлобой, прорываясь на северо-запад, бросилась на Гальбштадт и Большой Токмак, но здесь была встречена резервами 13-й пехотной дивизии и бронепоездами, в упор расстреливавшими беспорядочно метавшиеся толпы красных кавалеристов. Жлоба бросился на юг, но здесь вновь попал под удар дроздовцев. Последние, частью сев на повозки, преследовали противника, перехватывая ему дорогу и расстреливая в упор из пулеметов… Остатки красных дивизий были настигнуты в районе Черниговки конницей генерала Морозова и окончательно рассеяны. Вторая группа красной конницы из района Александеркрона бросилась на север, в направлении на деревню Моргенау, но здесь наткнулась на дроздовцев и, встреченная убийственным огнем, бросилась на восток, но была перехвачена 2-й Донской дивизией, овладевшей на рассвете деревней Штейнфельд и преследующей выбитых из этих селений красных, отходивших на Фриденсдорф. Передовые части конницы генерала Морозова и донцов долго преследовали остатки разгромленного противника, бегущего на Черниговку. Краевые кавалеристы уже не оказывали никакого сопротивления. Многие бросали загнанных коней и разбегались по хуторам и балкам.

Конная группа «товарища» Жлобы была разгромлена совершенно. Вся артиллерия противника, свыше сорока орудий, до 200 пулеметов и до 2000 пленных попали в наши руки. Мы захватили до 3000 коней. Полки 2-й Конной и Донских дивизий полностью пополнили свой конский состав. Штабы двух дивизий красной конницы были захвачены нами.

Я в тот же день телеграфировал А. В. Кривошеину, сообщив о нашей блестящей победе, и отдал распоряжение о широком распространении телеграммы среди населения Крыма. 21 июня в Мелитополе был отслужен торжественный молебен по случаю дарования нам победы.

В течение 19 и 20 июня красные вновь переправлялись через Днепр в район Бериславля, Каховки и Корсунского монастыря. Временно захватили эти пункты, однако вновь были отброшены за Днепр с большими потерями.

В то же время корпус генерала Слащева сдерживал настойчивые атаки красных, особенно упорные к северу от Большого Токмака. С целью развить достигнутый успех я приказал войскам: генералу Абрамову – обеспечив себя со стороны Большого Токмака, в кратчайший срок разбить бердянскую группу красных; генералу Кутепову – подчинив себе 2-й армейский корпус, разбить ореховскую и александровскую группы красных. По окончании указанной операции сменить части 2-го армейского корпуса.

Не ожидая, что наши части успеют так быстро произвести перегруппировку, красные перешли 21 июня в наступление и ворвались в Большой Токмак. При поддержке танков противник был выбит из города и отброшен на север. Одновременно противник повел наступление против 34-й пехотной дивизии, вдоль линии железной дороги Александровск – Мелитополь, и к ночи 22 июня занял Михайловку, западнее станции Пришиб. Частями Сводного корпуса генерала Писарева красные были атакованы 23 июня во фланг и бежали на север. Части 1-го и 2-го армейских корпусов очищали от красных район Большого Токмака, Щербаковки и Янчокрака. 23 июня противник начал отход на всем указанном фронте. За операцию с 20-го по 23 июня на Ореховском и Александровском направлениях было захвачено свыше 3000 пленных и много трофеев. За период с 15-го по 23 июня (вторая крупная операция Русской Армии) взято свыше 11 000 пленных, 60 орудий, 300 пулеметов, два броневика и большое количество огнестрельного и холодного оружия. План красного командования очистить Северную Таврию от Русской Армии потерпел полную неудачу.

Новая наша победа укрепила еще более положение власти и вселила в население уверенность в твердости нашего положения… В Севастополе радость победы была омрачена несчастьем. 21 июня в два часа дня взорвались передаточные артиллерийские склады в районе Килен-бухты. Взрыву предшествовал пожар в химической лаборатории. Причины пожара, несмотря на все усилия, выяснить не удалось. Производившиеся впоследствии несколько дознаний так и не могли выяснить, был ли налицо злой умысел или небрежность. На самом складе находились преимущественно старые немецкие снаряды и лишь небольшое количество русских полевых и ружейных патронов, предназначавшихся к очередной отправке на фронт. В непосредственной близости от склада стояли только что прибывшие с артиллерийскими грузами из-за границы два транспорта – «Саратов» и «Чита ди Венеция». Пожар грозил им взрывом. Дождь снарядов и осколков осыпал все кругом. Команда близстоящего линейного корабля «Генерал Алексеев» вывела на буксирах оба парохода, предотвратив возможность большого несчастья. Жертв почти не было – всего лишь несколько раненых, но город пережил тревожные часы.

Воспользовавшись временным затишьем на фронте, я проехал к донцам. Полки успели полностью сеть на коней. Огромное количество захваченных при разгроме конного корпуса Жлобы лошадей, седел, оружия и обозов дали возможность пополниться дивизиям. Еще недавно непривычные к нашему бою казаки едва могли считаться боеспособными; теперь казачья конница представляла грозную силу. Когда я смотрел на проходившие мимо меня стройные ряды, мне казалось, что я вижу сон – чудесное возрождение русской конницы.

Вернувшись в Мелитополь по объезде донских частей, я немедленно проехал в Севастополь. Объявленная мобилизация проходила успешно. Тяжелые беспрерывные бои в течение пяти недель вывели из строя массу людей. Ряды армии таяли. Новые пополнения не могли возместить всех потерь. Являлась необходимость искать новые источники пополнения. Известное число офицеров и солдат мог дать тыл. Принятыми мною решительными мерами бесконечно размножившиеся и разросшиеся до моего вступления в командование штабы и управления беспрерывно сокращались. За последние два месяца было расформировано более трехсот шестидесяти учреждений, однако я надеялся иметь возможность расформировать еще не менее ста пятидесяти. Рядом приказов по военному и гражданскому ведомствам было предложено немедленно отчислить в строй из всех тыловых учреждений всех здоровых воинских чинов, исключение делалось для специалистов и лиц, занимавших должности не ниже начальников отделений, заменив отчисленных полными инвалидами.

Главному интенданту приказано было принять все меры к выяснению действительной численности всех войсковых частей и исключить с довольства всех лишних людей. Однако, несмотря на все эти меры, отношение боевого состава к общей численности находившихся на довольствии ртов оставалось около одной пятой. Огромное число раненых, пленных и большое число возвращающихся в Крым эвакуированных ранее, в большинстве случаев престарелых или категорийных воинских чинов, увеличивало число ртов в тылу. Лишь небольшое число уволенных в тыл по категориям инвалидов могли быть использованы для укомплектования запасных полков, где проходили краткий курс обучения, как призванные по мобилизации, так и некоторая часть пленных, составлявших по-прежнему значительную часть наших пополнений. В большинстве случаев командиры частей и начальники дивизий сами отбирали известное число солдат из пленных и пополняли ими частью обозы и тыловые учреждения, частью ставили в строй. Остальные пленные содержались в лагерях под наблюдением агентов контрразведывательного отделения и, по изъятии коммунистов, отправлялись в запасные полки.

Конечно, все эти источники пополнения по своему качеству не могли возместить наших потерь, особенно в офицерском составе. Приходилось искать новые источники пополнения. Таковыми могли быть остатки северо-западных и северной армий, а также те части генерала Шиллинга, которые во главе с генералом Бредовым отошли из Новороссии в Польшу, где и были интернированы. Я предписал всем нашим военным представителям принять все зависящие от них меры для направления в Крым всех боеспособных офицеров и солдат. Переговоры с Польшей и Румынией относительно возвращения отряда генерала Бредова близились к благоприятному разрешению.

Вновь занятый нами район, весьма богатый коневыми средствами, дал возможность посадить на коней полки регулярной конницы и кубанские казачьи полки и запрячь часть артиллерии. Однако все же для обозов лошадей не хватало, и я вынужден был объявить дополнительную конскую мобилизацию 3000 коней. В страдную летнюю пору поставка такого количества лошадей была для населения особенно тяжела. Стремясь всеми мерами облегчить тяготы населения от падающих на него натуральных на военные нужды повинностей, я требовал от войсковых частей помощи населению по уборке урожая и засеву озимых полей свободными от наряда людьми и лошадьми войсковых обозов. Начальники гражданских частей при корпусах обязаны были собирать сведения по волостям о числе требуемых для уборки лошадей и повозок. Командиры корпусов делали соответствующие наряды. Ответственность за исполнение приказов возлагалась на командиров частей, наблюдение лежало на начальниках дивизий и командирах корпусов. О сделанных нарядах корпуса доносили мне каждую неделю. Я предупреждал войска, что, ежели при объездах буду видеть вблизи расположения воинских частей неубранные поля, взыскивать буду с начальника части.

При огромном численном превосходстве противника, для нас приобретали особое значение технические средства борьбы – аэропланы, танки, бронеавтомобили. В последних боях наши аэропланы оказали нам неоценимые услуги, однако аппараты (всего 20–30) были в таком состоянии, что их могло хватить всего на один-полтора месяца. Танки, броневики и автомобили разного типа были в таком виде, что лишь беззаветная доблесть офицеров давала возможность ими пользоваться. Бензин, масло, резина доставались за границей с величайшим трудом, и в них ощущался огромный недостаток.

Все необходимое нам закупалось частью в Румынии, частью в Болгарии, частью в Грузии. Делались попытки использовать оставленное в Трапезунде русское имущество, однако все эти попытки встречали непреодолимые затруднения. Англичане чинили нам всевозможные препятствия, задерживая пропуск грузов под всевозможными предлогами. Всякими ухищрениями и пользуясь доброжелательным отношением местных представителей Великобритании в Константинополе мы кое-как эти препятствия обходили. Однако терялось огромное количество времени и напрасных усилий.

Другое препятствие представлялось еще более серьезным. На приобретение всего необходимого мы не имели валюты. Наше финансовое положение становилось все тяжелее. Небольшие запасы иностранной валюты истощались, новых поступлений не было, наш рубль продолжал падать. Нашим единственным предметом вывоза мог быть хлеб, и единственной возможностью обеспечить дальнейшее боевое снабжение армии был обмен этого хлеба на предметы боевого снабжения. Приходилось остановиться на мысли монополизации вывоза хлеба. Мера эта неизбежно должна была вызвать неудовольствие в тех коммерческих кругах, которые преследовали прежде всего личную наживу, но другого исхода, с государственной точки зрения, не было.

Жизнь в Северной Таврии постепенно налаживалась, восстанавливались органы местного самоуправления. Весь сложный земский аппарат был совершенно разрушен, все приходилось создавать сызнова. Мелитопольской земской управе, ввиду полного отсутствия средств, выдана была двенадцатимиллионная ссуда. Восстанавливалось и городское самоуправление.

26 июня мною был отдан приказ (№ 3372):

«Войска наши встречают повсеместно сочувствие населения. Правительственным учреждениям мною поставлена задача водворить законность, охранить свободу и безопасность мирных граждан и дать населению земельный порядок и самоуправление. Основанная на таких началах правительственная политика не нуждается в особых мерах искусственного влияния на общественное мнение и настроение народной мысли, редко достигающих своей цели. Пусть судят власть по ее действиям.

Ввиду сего нахожу излишним существование специальных военных и гражданских организаций политической пропаганды и осведомления, все же дела о печати нахожу своевременным сосредоточить в ведении начальника гражданского управления.

Посему приказываю: 1) отдел печати и местные политические отделения передать в ведение начальника гражданского управления; 2) центральное управление политической части и политические отделения при штабах корпусов упразднить; 3) телеграфное агентство «Юрта» передать в ведение начальника управления иностранных дел; 4) остальные отделения, а также издательство «Военного Голоса» с типографией оставить в ведении обер-квартирмейстера отдела Генерального штаба военного управления; 5) преобразования закончить к 1 июля сего года, остающихся за штатом чинов обратить по назначению».

Давно задуманная мною мера проведена была в жизнь. Отныне штаб ведал исключительно военным делом, и гибельной двойственности политической работы был положен конец.

Проведение этой меры встретило немало затруднений со стороны штаба, видевшего в этом умаление своих прав. Со стороны второго генерал-квартирмейстера полковника Дормана и его помощника, заведывавшего политической частью полковника Симинского, и их сотрудников делалось все, чтобы воспрепятствовать проведению этой меры в жизнь. Однако я остался непреклонен. Ближайшее будущее показало, что, помимо неуместного самолюбия, со стороны полковника Симинского имелись и другие более веские причины для противодействия намеченному мною мероприятию. С расформированием политической части штаба чины этой части остались за штатом, и полковник Симинский отпросился в отпуск в Грузию. По отъезде его обнаружилось исчезновение шифра и ряда секретных документов, а произведенным расследованием было выяснено, что полковник Симинский состоял агентом большевиков. Через несколько месяцев, по моему настоянию, полковник Симинский был задержан в Грузии и отправлен в Крым, однако везший его пароход прибыл в Феодосию через день по оставлении нами родной земли. Полковник Симинский был освобожден большевиками и избег заслуженной кары.

26 июня состоялось заседание совета под моим председательством. Я ознакомил совет с общим положением на фронте и указал в общих чертах наши ближайшие задачи: задуманная красными против Русской Армии операция закончилась их разгромом. Победа дает нам некоторую передышку. Эту передышку необходимо использовать – привести в порядок тыл, пополнить и правильно организовать армию. В дальнейшем я намерен бить по частям подходящего противника.

Необходимо энергично продолжать расформирование и сокращение тыловых учреждений, принимая вместе с тем меры для улучшения материального обеспечения служащих. Для усиления боеспособности армии необходимо обратить внимание на техническое ее оборудование. Снабжение армии аэропланами, автомобилями, броневиками и обеспечение достаточным количеством снарядов и патронов является непременным условием нашего успеха. Для приобретения всего этого необходим достаточный запас иностранной валюты. Таковой должен быть хлеб. Принимая все меры для того, чтобы победить врага, мы ни минуты не должны забывать о необходимости обратить Крым, наше последнее убежище, в неприступную крепость, дабы в случае неудач на фронте мы могли бы держаться в Крыму. Крым должен быть обеспечен всем необходимым – запасом продовольствия, фуражом, углем, нефтью, артиллерийскими запасами.

Отношение населения к армии особенно благожелательно. Необходимо взамен приносимых населением жертв дать населению порядок и улучшить его экономическое положение. Необходимо принять самые срочные меры, чтобы наладить гражданское управление в тылу, ввести волостные земства, обеспечить население наиболее необходимыми товарами – углем, железом, земледельческими орудиями, мануфактурой, обувью, устранить задержки в уплате денег по реквизиционным квитанциям, облегчить крестьянам подводную повинность.

То же и в отношении городского населения и, в частности, рабочих. Все, что возможно с государственной точки зрения, должно быть сделано для разрешения рабочего вопроса в интересах рабочих. Вместе с тем необходима самая решительная борьба с попытками саботажа, забастовок и т. д. Необходимо, чтобы главнейшие жизненные центры были обеспечены для непрерывного действия правительственного аппарата. Надо подобрать соответствующий кадр рабочих из военнообязанных для обслуживания экспедиции заготовления денежных знаков, главнейших железных дорог, водопроводных и электрических станций, в частности, обращаю внимание на электрическую станцию в Симферополе, центральную для всего фронта.

В заключение я обратил внимание на необходимость требования от всех учреждений и лиц, в настоящих условиях, самой напряженной работы. Работа должна идти революционным темпом, рутины быть не может. Объявленные правительством мероприятия не только должны проводиться быстро, но и так, чтобы население верило, что со стороны власти нет колебаний в проведении в жизнь намеченных мер. В этом отношении особенно необходимо обратить внимание на проведение в жизнь приказа о земле. Необходимо, чтобы у крестьян была уверенность, что этот приказ власть искренно готова провести в жизнь. Из бесед моих с крестьянами во время последнего моего объезда я убедился, что этого нет.

Недостаток людей чувствовался во всем. Если в войсках было мало опытных строевых начальников, то гражданские управления были особенно бедны людьми. Еще при моем предшественнике эти управления пополнялись людьми случайными, в дальнейшем, по развале Вооруженных сил Юга России, значительное число служащих оставили пределы родины, и в большинстве управлений оставались лишь те, кто не мог по тем или иным причинам выехать за границу или, обремененный семьей, вынужден был из-за куска хлеба тянуть служебную лямку. При этих условиях трудно было требовать от них творческой работы.

С первых же дней вступления своего в должность моего помощника и председателя совета А.В. Кривошеин написал целому ряду лиц, призывая их к работе. Однако, кроме Никанора Васильевича Савича, ни один из этих лиц не решился отдать силы свои на дело, казавшееся безнадежным. Большинство отнекивалось под тем или иным предлогом. Одни ссылались на свое здоровье, другие на свои личные частные дела, некоторые признавались, что потеряли веру в дело и в самих себя. Так, бывший министр земледелия, А.А. Риттих, намечавшийся Александром Васильевичем на должность начальника гражданского управления, телеграфировал, что «потерял веру в свои силы».

А.В. Кривошеин горько жаловался мне на трудность работы в таких условиях. «За исключением Савича и Струве – мне даже и посоветоваться не с кем, – говорил он. – Помощников совсем нет, приходится всю мелкую работу делать самому». Он действительно работал по двенадцать часов в сутки. Однако духом не падал. Наши последние победы в значительной степени ободрили его.

«Все зависит от наших дальнейших успехов, увеличится занятая нами территория, удастся захватить нам каменноугольный район или нефтеносные кавказские земли, будет и поддержка иностранцев, будут и деньги, тогда все пойдут к нам», – говорил он.

Подолгу обсуждали мы вместе настоящее положение, искали выходов. Маленькая территория Крыма не могла долго прокормить армию. Незначительная база не давала возможности, опираясь на нее, начать обширные операции против армий Советской России. Расширение этой базы, захват новых обладающих естественными богатствами областей, могущих дать новые источники пополнения и обеспечить заграничный кредит, являлось необходимым. Однако расширение занятой территории требовало увеличения численности армий. Последнее, при отсутствии технических средств, оружия и снаряжения, являлось недостижимым. Перед нами был заколдованный круг. Поляки отходили по всему фронту. За последние дни их отступление обращалось в беспорядочное бегство. Уже теперь красное командование получило возможность, снимая войска с Польского фронта, направлять их на юг. За последнее время против нас было обнаружено несколько прибывших с запада новых дивизий. В недалеком будущем, покончив с поляками, красные получали возможность всей массой своих сил обрушиться на нас.

Единственным источником пополнений армий могли быть еще казачьи земли. При развале армий генерала Деникина десятки тысяч казаков разошлись по домам с конями, оружием и снаряжением. Огромные боевые запасы были оставлены на Северном Кавказе и на Дону. Несмотря на то что на Дону и на Кавказе в течение нескольких лет велась кровавая борьба, эти края были богаты еще местными средствами. Все это заставляло склоняться к перенесению нашей борьбы в казачьи области. Сведения нашей разведки с Кубани и Дона были благоприятны. В целом ряде станиц казаки восставали против советской власти. Население укрывало наших разведчиков и всячески помогало им. Правда, имелись сведения о том, что по занятии Кавказа красное командование приняло ряд мер к обезоружению населения; большое число казаков было выселено в центральные губернии России…

Операция по расширению нашей базы путем захвата казачьих областей могла вестись, лишь опираясь на местные силы, рассчитывая, что при появлении наших частей по всей области вспыхнут восстания. Для операции мы не могли выделить значительных сил, т. к. удержание нашей житницы, Северной Таврии, являлось жизненной необходимостью. Лишь впоследствии, в случае первоначальных крупных успехов и захвата богатых областей Северного Кавказа, мы могли бы, оттянув войска к перешейкам Крыма и закрепившись здесь, направить большую часть сил для закрепления и развития достигнутых на востоке успехов…

После всестороннего обсуждения я принял план: пополнив армию, приведя в порядок тылы, нанести противнику новый удар на Северном фронте и тем развязать себе руки. Затем, удерживаясь в Северной Таврии, перебросить часть сил (кавказские казачьи полки) на Кубань и, опираясь на местное казачество, очистить от большевиков кубанские земли. В дальнейшем, оставив Северную Таврию и удерживая 1-м корпусом крымские дефиле, перебросить на помощь кубанским донские полки.

В предвидении начала операции по очищению от красных казачьих земель, представлялось необходимым окончательно разрешить «казачий вопрос». В связи с этим надо было точно определить взаимоотношения правительства Юга России с казачьими правительствами. Широкая местная автономия, дающая возможность использовать налаженный уже аппарат местного казачьего управления, мне представлялась желательной. В то же время для обеспечения успеха нашей дальнейшей борьбы все наиболее жизненные отрасли государственной власти – вооруженную силу, финансы, пути сообщения, почту и телеграф – я считал необходимым сохранить в полном своем распоряжении.

Для заключения соглашения с казаками обстановка была благоприятной. Самостийные течения потеряли у казаков всякое значение. Строевое казачество относилось к ним явно враждебно. Чувствуя недоверие в строевых частях, находясь в полной зависимости от правительства Юга России, атаманы и их правительства всячески искали сближения с Главным командованием. Донской атаман генерал Богаевский и терский – генерал Вдовенко были сами по себе чужды «самостийности». Они лишь не имели достаточно широкого государственного кругозора, ни должной силы характера, чтобы бороться с демагогией казачьих политиканов.

Что касается кубанцев, то за сложением с себя звания атамана генералом Букретовым атаманская булава оказалась в руках председателя кубанского правительства инженера Иваниса, весьма близкого к самостийным кругам рады. Против него в среде кубанских частей было большое озлобление, его считали одним из виновников позорной сдачи Кубанской армии. Собравшиеся, с моего согласия, 25 июня в Феодосии, для обсуждения некоторых своих казачьих дел, члены Кубанской рады объявили генерала Букретова и инженера Иваниса изменниками и потребовали сложения ими с себя полномочий, однако Иванис от этого отказался, ссылаясь на то, что постановление членов рады незаконно, за отсутствием кворума. Последнее было справедливо. Вместе с тем Иванис официальным письмом уведомил меня, что считает для себя обязательным подписанное в апреле соглашение с Главным командованием. В разговоре со мной он выражал готовность дополнить этот договор отдельным соглашением на намеченных мною основаниях. Члены рады продолжали настаивать на сложении Иванисом своих полномочий. В одном из заседаний члены рады единогласно объявили об избрании ими кубанским атаманом генерала Улагая. Постановление было явно незаконно. Это сознавал и сам генерал Улагай, категорически отказавшийся от принятия атаманской булавы. Помимо незаконности избрания, генерал Улагай указывал и на другие причины своего отказа. Он вообще уклонялся от политической деятельности, считая себя исключительно строевым начальником. После долгих переговоров члены рады согласились отложить вопрос о выборе нового атамана до того времени, когда рада получит возможность собраться в законном составе.

Весьма озабочен был я вопросом о печати. С упразднением политической части штаба отдел печати переходил в ведение начальника гражданского управления. Как чины этого отдела, так и большинство цензоров на местах были прежними служащими Освага. Осваг не без основания оставил по себе недобрую память. Там пристраивались те, кто имел руку, и состав служащих был чисто случайный. Ни опыта, ни определенных твердых убеждений в большинстве случаев у этих лиц не было. За исключением одной серьезной газеты «Великая Россия», издававшейся под редакцией В.М. Левитского⁷³ и при участии Н.Н. Львова⁷⁴, Н.Н. Чебышева⁷⁵ и В.В. Шульгина⁷⁶, остальная печать была типично мелко провинциальной.

Печать эта весьма слабо отражала значение русского национального дела и характер южнорусской власти в вопросах внешней и внутренней политики. Сплошь и рядом, преднамеренно или случайно, по вине редакции, или недосмотру, или непониманию цензора, в печать проскальзывали заметки, сообщения или статьи, долженствующие произвести за границей весьма для нас неблагоприятное впечатление.

В газете монархического направления «Русская Правда», издававшейся в Севастополе, появился целый ряд статей определенно погромного характера. Весьма дружественно к нашему делу расположенные представители Америки – адмирал Мак-Колли и Франции, заменивший генерала Манжена, майор Этьеван, почти одновременно один за другим пришли ко мне с номерами газеты в руках и предупреждали меня о том неблагоприятном впечатлении, которое помещенные в газете статьи неминуемо произведут на общественное мнение их стран. Я тогда же отдал приказ, объявив вновь выговор цензору, и закрыл газету.

В настоящей сложной политической обстановке, при господствующих на Западе демократических веяниях и полной зависимости нас от западноевропейских государств, приходилось быть особенно осторожным. Враждебные нам круги русской зарубежной общественности вели предательскую работу, подыгрываясь к западноевропейской демократии. В нашей борьбе хотели видеть борьбу не национальную, а националистическую, не освобождение, а реставрацию. Пользовались всяким поводом: так, в обращении моем к «русским людям», выпущенном в дни нашего перехода в наступление, слово «хозяин», напечатанное к тому же крупным шрифтом, вызвало в левой прессе целую бурю… К сожалению, органы печати, подобные «Русской Правде», давали к этому повод. 5 июля в газете «Великая Россия» была помещена имеющая декларативный характер беседа моя с представителем этой газеты Н.Н. Чебышевым:

«На днях я имел случай беседовать с генералом Врангелем о политике Главного командования. Генерал Врангель при этом высказал свои взгляды по общим вопросам политики, выдвинутым ходом событий. За что мы боремся.

– На этот вопрос, – заявил генерал Врангель, – может быть только один ответ: мы боремся за свободу… По ту сторону нашего фронта, на севере, царит произвол, угнетение, рабство. Можно держаться самых разнообразных взглядов на желательность того или иного государственного строя, можно быть крайним республиканцем, социалистом, даже марксистом, и все-таки признавать так называемую советскую республику образцом самого небывалого, зловещего деспотизма, под гнетом которого погибает и Россия, и даже новый ее, якобы господствующий, класс пролетариата, придавленный к земле, как и все остальное население. Теперь это не составляет тайны и в Европе. Над советской Россией приподнята завеса. Гнездо реакции в Москве. Там сидят поработители, трактующие народ как стадо. Только слепота и недобросовестность могут считать нас реакционерами. Мы боремся за раскрепощение народа от ига, какого он не видел в самые мрачные времена своей истории. В Европе долгое время не понимали, но теперь, по-видимому, уже начинают понимать то, что мы ясно сознаем: все мировое значение нашей домашней распри. Если наши жертвы пропадут даром, то европейскому обществу, европейской демократии придется самим встать на вооруженную защиту своих культурных и политических завоеваний против окрыленного успехом врага цивилизации.

Хозяин.

– Слову «хозяин» посчастливилось. Оно стало ходячим словом. Россия сейчас не имеет «хозяина». Им я себя никоим образом не считаю, что признаю долгом засвидетельствовать в самой решительной форме. Но я никак не могу признать «хозяином» земли русской неведомо кем уполномоченный московский совнарком – бурьян, выросший из анархии, в которую погружена Россия. «Хозяин» – это сам русский народ. Как он захочет, так и должна устроиться страна. Если он пожелает иметь монарха, Россия будет монархией. Если он признает полезной для себя республику – будет республика.

Но дайте народу возможность выразить свои желания без чрезвычаек и без наведенных на него пулеметов. Большевики разогнали Учредительное собрание, рассадили по тюрьмам, убили некоторых его членов. Большевики боятся всякого правильного законного представительства, в котором может вылиться воля народа. А мы стремимся установить минимальный порядок, при котором народ мог бы, если пожелает, свободно собраться и свободно выразить свою волю. Мои личные вкусы не имеют никакого значения. С минуты принятия на себя власти я отрешился в своей официальной деятельности от личных влечений к тому или другому порядку. Я беспрекословно подчиняюсь голосу русской земли.

Еврейский вопрос.

Я поинтересовался узнать мнение генерала Врангеля о еврейском вопросе.

– В народных массах действительно замечается обострение ненависти к евреям. Чувство это все сильнее разливается в народе. В последних своих проявлениях народные противоеврейские настроения буйно разрастаются на гнойнике большевизма. Народ не разбирается, кто виноват. Он видит евреев-комиссаров, евреев-коммунистов и не останавливается на том, что это часть еврейского населения, может быть оторвавшаяся от другой части еврейства, не разделяющая коммунистических учений и отвергающая советскую власть. Всякое погромное движение, всякую агитацию в этом направлении я считаю государственным бедствием и буду с ним бороться всеми имеющимися у меня средствами. Всякий погром разлагает армию. Войска, причастные к погромам, выходят из повиновения. Утром они громят евреев, а к вечеру они начнут громить остальное мирное население. Еврейский вопрос, вопрос тысячелетний, больной, трудный, он может быть разрешен временем и мерами общественного оздоровления, но исключительно при наличности крепкой, опирающейся на закон и реальную силу государственной власти. В стране, где анархия и произвол, где неприкосновенность личности и собственности ставится ни во что, открыт простор для насильственных выступлений одной части населения против другой. Наблюдаемое в последнее время обострение вражды народа к еврейству, быть может, один из показателей того, насколько народ далек от коммунизма, с которым он склонен ошибочно отождествлять все еврейство. С оживлением деятельности большевистской власти в известной местности там растут и противоеврейские течения.

Россия и Европа.

– Я всей душой жажду прекращения гражданской войны. Каждая капля пролитой русской крови отзывается болью в моем сердце. Но борьба неизбежна, пока сознание не прояснилось, пока люди не поймут, что они борются против себя, против своих прав на самоопределение, что они совершают над собой бессмысленный акт политического самоубийства. Пока в России не установится настоящая государственная власть любого настроения, но такая, которая будет основана на освященных вековыми исканиями человеческой мысли началах законности, обеспеченности личных и имущественных прав, на началах уважения к международным обязательствам, в Европе никогда не наступит ни мира, ни улучшения экономических условий. Невозможно будет заключить ни одного мало-мальски прочного международного соглашения и ни о чем как следует договориться. История когда-нибудь оценит самоотречение и труды горсти русских людей в Крыму, которые в полном одиночестве на последнем клочке русской земли боролись за устои счастья человеческого, за отдаленные очаги европейской культуры. Дело Русской Армии в Крыму – великое освободительное движение. Это священная война за свободу и право».

А.В. Кривошеин, так же как и я, сознавал необходимость упорядочения печатного дела, подбора соответствующих лиц в центральных и местных отделах цензуры. К сожалению, и в этом деле приходилось считаться с отсутствием людей. Заведывание отделом печати было предложено профессору Новгородцеву и профессору Алексееву. Однако оба отказались; отказались и другие лица, находящиеся вне Крыма. Впредь до подыскания соответствующего лица, начальником отдела печати оставался Г.В. Немирович-Данченко⁷⁷, назначенный на эту должность по рекомендации и. д. начальника гражданского управления С.Д. Тверского. Человек крайне ограниченный, без всякого опыта и достаточных знаний, Немирович-Данченко был совершенно не на месте.

В связи с успехами большевиков на Польском фронте положение представителя советского правительства в Аондоне значительно окрепло. На поляков англичане оказывали давление, побуждая заключить мир. Итальянцы тоже склонялись к заключению соглашения с Советами. Одни Франция и Америка оставались верными прежней политике.

29 июня, в День Петра и Павла, у меня был прием для членов правительства, высших чинов моего штаба и управлений, атаманов и их правительств.

4 июля я выехал в Мелитополь. К этому времени части армии закончили перегруппировку. 1-й армейский корпус генерала Кутепова сменил 2-й армейский корпус генерала Слащева и занял участок от деревни Вальдгейм через хутора Острякова на Вальдорф и далее до Днепра у станции Попово. 2-й армейский корпус стал по течению Днепра, пополнялся и приводился в порядок после беспрерывных полуторамесячных боев. Донской корпус оставался на старом участке от Азовского моря в районе Ногайска до Вальдгейма. Сводный корпус генерала Писарева расформировывался, кубанцы сели на коней, и Кубанская казачья, 1-я и 2-я конные дивизии, сведенные в конный корпус под начальством бывшего начальника 2-й Донской дивизии генерала Калинина⁷⁸, только что назначенного командиром корпуса, сосредоточились в районе Большого Токмака. В Мелитополе формировалась 6-я пехотная дивизия.

Красные также приводили свои части в порядок и перегруппировывались. Свежие пополнения беспрерывно подходили к 13-й советской армии как из восточных округов Европейской России и Западной Сибири, так и с Кавказа и Польского фронта. За последнее время на фронте были обнаружены вновь прибывшие 68-я и 69-я бригады 23-й стрелковой дивизии, сводная бригада «товарища» Плетнева, 16-я кавалерийская дивизия, 15-я стрелковая дивизия была оттянута на отдых в Екатеринослав, 154-я бригада 52-й стрелковой дивизии была оттянута на правый берег Днепра в район Бериславля.

Силы противника на Северном фронте исчислялись в одиннадцать пехотных и шесть конных дивизий, всего 35 000 штыков и 10 000 шашек. Общая численность армии противника исчислялась в 250–300 тысяч (считая и тыловые части).

Агентура из достоверных источников доносила о сведении кавалерийских дивизий (2-й и 16-й) и дивизий бывшего конного корпуса Жлобы, получивших после формирования и пополнения номера 20-й и 21-й, во 2-ю конную армию. Последняя, численностью 4–5 тысяч шашек, обнаружена была в ближайшем тылу 13-й советской армии на Ореховском направлении. Были получены сведения о работе в тылу противника партизан. С некоторыми из партизанских отрядов Гришина, Процана, Яценко и других удалось установить связь. По мере возможности мы снабжали их деньгами и оружием.

5 июля войскам был отдан приказ: генералу Кутепову объединить командование Донским, 1-м армейским и конным корпусами; сосредоточить сильную ударную группу в районе Токмака и на рассвете 10 июля (по просьбе генерала Кутепова впоследствии начало операции было отложено на два дня) разбить александровскую группу красных, стремясь прижать ее к Днепровским плавням. По выполнении этого, удерживая частью своих сил линию рек Жеребец – Конская, прочими силами ударной группы бить по тылам пологской и верхне-токмакской групп противника; генералу Слащеву выполнять прежнюю задачу. Приказав Ставке переходить из Мелитополя в Джанкой, я вечером 5 июля вернулся в Севастополь.

Положение на фронте поляков становилось все серьезнее. Чичерин в ответ на предложение Алойд Джорджа о перемирии сообщил, что он отвергает всякое посредничество Англии в отношениях между Польшей и Советами, а равно и с мятежником Врангелем, которому лишь в случае капитуляции обещает обеспечить жизнь. Под давлением обстановки новое польское коалиционное правительство, во главе с Витошем, обратилось непосредственно к Советам с просьбой о перемирии.

Я всячески торопил отъезд генерала Махрова в Польшу. Наконец, после целого месяца сношений, было получено согласие польского правительства на его назначение военным представителем в Варшаву, и он на американском миноносце выехал в Константинополь.

8-го вечером я вернулся в Джанкой. На следующий день А.В. Кривошеин вызвал меня к аппарату: «Только что получена телеграмма от П.Б. Струве. Французское правительство изъявило готовность признать де-факто правительство Юга России. Это большая политическая победа».

Между тем 10 июля наша ударная группа – весь конный корпус с приданной ему посаженной на повозки Дроздовской дивизией сосредоточился в районе Большого Токмака. В 4 часа утра 12 июля все части генерала Кутепова перешли в решительное наступление. В полдень конница генерала Калинина заняла Орехов, откуда генерал Калинин направил 2-ю конную дивизию с 3-м Дроздовским полком на Александровск. К вечеру эти части заняли деревню Жеребец. Корниловцы к вечеру выдвинулись с боями на линию Ланскроне – Шонзе – Сладкая Балка. Марковцы – на линию реки Янчокрак.

13 июля Кубанская казачья дивизия, с двумя полками Дроздовской дивизии, вела бой в районе Орехова. 1-я конная дивизия двинута была на помощь марковцам, встретившим крайне упорное сопротивление, 2-я конная дивизия двинута была в обход на Александровск с севера. Генерал Калинин сразу разбросал свои части. Я телеграфировал генералу Кутепову, указывая на необходимость действовать сосредоточенной массой конницы.

Действия генерала Калинина с утра 14-го были столь же неудачны. Сперва, по недостаточно проверенным сведениям, он двинул 1-ю конную и Кубанскую дивизии на Копани, заняв дроздовцами высоты западнее Орехова. Кубанцы имели красивое дело, захватив 1500 пленных и одно орудие. Между тем конница противника всеми силами обрушилась на 2-ю конную дивизию генерала Морозова, потеснила ее и беспрепятственно заняла Орехов. Генерал Калинин бросился туда. К ночи дроздовцы овладели Ореховом. 1-я конная дивизия заняла Аул. Кубанцы заночевали к востоку от Орехова. Корниловцы и марковцы вели весь день упорные бои, причем марковцы вышли на линию реки Конской, овладев деревней Веселой и Царицынским Кутом.

15 июля донцы имели крупный успех, разгромили 40-ю стрелковую дивизию противника в районе Юльевки, захватили 1500 пленных, 7 орудий, 35 пулеметов и отбросили противника на восток за железную дорогу. Генерал Калинин продолжал топтаться на месте. К вечеру его части располагались: 1-я конная и кубанская дивизии в Ауле и Жеребце; 2-я конная дивизия с 3-м Дроздовским полком в районе Камышеватки, два Дроздовских полка в Орехове. Марковцы, оставив охранение на реке Конской, отошли в район Щербаковка – Яковлевка – Янчокрак. Корниловцы продолжали занимать свой участок. Я вновь телеграфировал генералу Кутепову, требуя от конницы решительных действий.

16-го с рассветом противник сам перешел в наступление в районе Сладкой Балки и потеснил корниловцев к долине реки Чингула. Одновременно конница красных оттеснила 3-й Дроздовский полк и охранение Марковской дивизии и заняла район Юльевка – Веселое – Ново-Григорьевское. Конница генерала Калинина продолжала топтаться в районе Жеребец – Васиновка – Малая Токмачка. Убедившись, что генерал Калинин справиться с задачей не может, я по телеграфу отчислил его, приказав вступить в командование корпусом начальнику Кубанской дивизии генералу Бабиеву.

17 июля донцы вновь нанесли противнику жестокий удар, захватили 500 пленных. 3 бронепоезда, 3 орудия, пулеметы, склад снарядов и запасы бензина. К ночи Донской корпус остановился на высотах севернее Черниговки и Семеновки Северной. Корниловцы энергичным ударом овладели деревнями Вернерсдорф, Скелеватая и Сладкая Балка и вышли к вечеру правым флангом на линию Ново-Михайловка – Очертоноватое. Марковцы, поддержанные 3-м Дроздовским и 7-м конным полком 2-й конной дивизии, наступали на Яковлевку, Юльевку, Веселое и Царицынский Кут. С вступлением в командование доблестного генерала Бабиева действия конницы сразу изменились. Выполняя указанную мною задачу разбить главную группу противника – конницу красных, прижав ее к Днепру, генерал Бабиев направил: 1-ю конную и Кубанскую дивизии, под командой генерала Барбовича, от Малой Токмачки на Васиновку и далее на Жеребец, в охват левого фланга конной группы противника. Одновременно 2-я конная дивизия генерала Морозова двинута была на Аул, где завязала бой с конницей красных, наступавших на Ново-Павловку. Два Дроздовских полка вышли на север от Орехова.

В районе Малая Токмачка – Блуменфельд конница генерала Барбовича столкнулась с красными частями 16-й и 20-й кавалерийских дивизий. При содействии дроздовцев, ударивших во фланг развернувшейся конницы красных, генерал Барбович рассеял противника и захватил семь орудий. Преследование велось до двух часов ночи, и лишь полное истощение коней не дало возможности развить успех.

День 18 июля прошел спокойно. Донцы заняли 3-й дивизией Верхне-Токмак, Черниговку, Семеновку Южную; 2-й дивизией – линию Семеновка Северная – Конские Раздоры – Пологи. Корпус генерала Бабиева сосредоточился для новой атаки. В полночь на 19 июля генерал Барбович 1-й конной и Кубанской казачьей дивизиями внезапно атаковал деревню Васиновку, застигнув врасплох расположенную там дивизию красной конницы. Красные бежали в разных направлениях, оставив в наших руках три гаубицы, два бронеавтомобиля, пулеметы и обозы. В шесть часов утра 19-го одновременным ударом Кубанской и 1-й дивизий с севера и 2-й конной и Дроздовской с юга генерал Бабиев атаковал деревню Жеребец, разбил следующую конную группу красных, захватил вновь пять орудий, зарядные ящики, пулеметы и обозы, после чего сосредоточил свои силы в районе Аула.

19 июля донцы выбили красных из Конских Раздоров, но затем сами были оттеснены на Семеновку и Ново-Григорьевку. Правый фланг занял район Басань – Вербовое – Работин.

20-го противник продолжал отход на север. Передовые части Кубанской дивизии с одним Дроздовским полком овладели городом Александровском. 1-я и 2-я конные дивизии наступали на север от Александровска. На 21 июля конница генерала Барбовича ночевала в районе Григорьевки.

В боях с 12-го по 20 июля нами было взято свыше 5000 пленных, более 30 орудий, 150 пулеметов, 4 бронепоезда и другая военная добыча. Верхнетокмакская, пологская и александровская группы красных были разбиты. В ночь на 21 июля наши части получили приказание, разрушив Александровский железнодорожный узел, оставить город.

К утру 22 июля 1-я конная и Дроздовская дивизии были оттянуты в деревню Жеребец, 2-я конная – в деревню Васиновку, кубанцы направлены были на станцию Пришиб для погрузки и переброски в Феодосию. Туда же направились терские и астраханские полки. К вечеру 20 июля я вернулся в Севастополь.

22 июля состоялось торжественное подписание соглашения моего с атаманами и правительствами Дона, Кубани, Терека и Астрахани:

«Ввиду совместно предпринятой борьбы за освобождение России от большевиков, Правитель и Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России и атаманы и правительства Дона, Кубани, Терека и Астрахани, в развитие соглашения от 2 (15) апреля сего года, единодушно заключили настоящее соглашение:

1. Государственным образованиям Дона, Кубани, Терека и Астрахани обеспечивается полная независимость в их внутреннем устройстве и управлении.

2. В совете начальников управления при Правителе и Главнокомандующем участвуют, с правом решающего голоса по всем вопросам, председатели правительств государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани или заменяющие их члены сих правительств.

3. Главнокомандующему присваивается полнота власти над всеми вооруженными силами государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани, как в оперативном отношении, так и по принципиальным вопросам организации армии. Государственные образования Дона, Кубани, Терека и Астрахани обязуются производить по указанию Главнокомандующего мобилизацию не менее сроков и категорий, какие устанавливаются на территории Вооруженных Сил на Юге России.

4. Все необходимые для снабжения борющихся с большевиками Вооруженных Сил Юга России, продовольственные и иные средства предоставляются, по требованию Главнокомандующего, территориями Вооруженных Сил и государственными образованиями Дона, Кубани, Терека и Астрахани по особой разверстке.

5. Управление железнодорожными путями и магистральными телеграфными линиями предоставляется власти Главнокомандующего.

6. Соглашение и переговоры с иностранными правительствами как в области политической, так и в области торговой политики осуществляются Правителем и Главнокомандующим. Если переговоры эти касаются интересов одного из государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани, Правитель и Главнокомандующий предварительно входит в соглашение с подлежащим атаманом.

7. Устанавливается общая таможенная черта и единое косвенное обложение; отменяются всякие таможенные заставы и досмотры между отдельными территориями, участвующими в настоящем соглашении.

8. На территории договаривающихся сторон устанавливается единая денежная система. Эмиссионное право осуществляется Правителем и Главнокомандующим. Установление денежной системы и распределение денежных средств, получаемых от эмиссии, составляет предмет дополнительных соглашений. Размеры эмиссии определяются постановлениями совета начальников управлений при Правителе и Главнокомандующем, при непременном участии представителей государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани и утверждаются Правителем и Главнокомандующим.

9. По освобождении территорий государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани настоящее соглашение имеет быть внесено на утверждение больших войсковых кругов и краевой рады, но приемлет силу тотчас по его подписании.

10. Настоящее соглашение устанавливается впредь до полного окончания гражданской войны.

Учинено в пяти экземплярах в Севастополе, июля 22-го, августа 4-го дня тысяча девятьсот двадцатого года».

Перед началом заседания в Большом дворце было отслужено молебствие преосвященным епископом Вениамином. На заседании, под моим председательством, присутствовали: А.В. Кривошеин, генерал-лейтенант Шатилов, атаман Донского казачьего войска генерал-лейтенант Богаевский, и. о. атамана Кубанского казачьего войска и председатель кубанского краевого правительства Иванис, атаман Терского казачьего войска генерал-лейтенант Вдовенко, и. о. астраханского атамана Ляхов, и. о. председателя донского правительства Корженевский, за председателя кубанского правительства генерал-майор Захаров, председатель терского правительства Букановский, председатель астраханского правительства Санджи-Баянов. Члены совета при Главнокомандующем: врид начальника военного управлении генерал-майор Никольский, за начальника морского управления контр-адмирал Евдокимов, начальник управления снабжений генерал-лейтенант Вильчевский, врио начальника управления иностранных сношений князь Трубецкой, и. д. начальника гражданского управления Тверской, начальник управления торговли и промышленности Налбандов, начальник управления юстиции сенатор Таганцев, начальник управления земледелия и землеустройства сенатор Глинка, врио начальника финансового управления Матусевич, государственный контролер Савич и врид управляющего делами совета Сергеенко-Богокутский.

Вечером у меня состоялся большой прием в честь представителей казачества, на котором присутствовали представители иностранных миссий, высшие чины военных и гражданских учреждений, представители городского управления и земства.

На следующий день состоялось заседание совета под моим председательством. Я ознакомил совет с нашим военным положением и дал общие указания о работе в тылу на ближайшее время: работа эта идет по-прежнему недостаточно энергично. Так, вывоз хлеба из Северной Таврии все еще не налажен. Правда, недостает рабочих рук и транспортных средств, но вместе с тем налицо и недостаточная распорядительность. Необходимо принять все меры, чтобы широкие массы крестьянства были ознакомлены с «приказом о земле». Армия должна нести крестьянам землю на штыках – вот психологическое значение приказа. Большевики это отлично учли и делают со своей стороны все возможное, чтобы препятствовать распространению приказа среди населения. В наших руках образцы распространяемого большевиками подложного секретного распоряжения, якобы исходящего от меня, – не приводить приказ о земле в исполнение.

Важнейшая задача в настоящее время – выработать определенный план снабжения и планомерно провести его в жизнь. В отношении армии и флота это уже сделано, необходимо сделать то же самое и по гражданским ведомствам. Наметить общий план, проверить требовательные ведомости и сократить их до возможного предела.

Зеленые вновь проявляют свою деятельность. Борьба с ними должна вестись не столько военной силой, сколько путем внутреннего освещения и энергичной деятельности государственной стражи. Н. д. начальника гражданского управления должен принять все меры для улучшения личного состава государственной стражи, в видах чего ему будет предоставлено право при предстоящем новом наборе выбрать наиболее подходящих людей.

Приказ о новой мобилизации был объявлен 27 июля. Призывались военнообязанные досрочных призывов 1921-го и 1922 годов.

Подготовка к предстоящей операции на Кубани продолжалась. Кубанцы, терцы и астраханцы заканчивали сосредоточение в Феодосии и Керчи. С Кубани и Дона поступали сведения о значительных восстаниях. Мелкие партии охотников, высаженные на Азовском и Черноморском побережье, успешно вели партизанские действия. Наиболее крупная из этих партий под начальством Донского войска полковника Назарова, высадившаяся удачно 26 июня между Мариуполем и Таганрогом и значительно увеличившаяся примкнувшими к ней восставшими казаками, 9 июля занимала район Александровск— Грушевск, в 35 верстах от Новочеркасска. Последние дни обнаружено было сосредоточение противника в районе Бериславля. По всему нашему фронту активность красных увеличивалась.

За последнее время становилось ясным, что из переговоров поляков с большевиками ничего не выйдет. Советская власть под всевозможными предлогами начало переговоров оттягивала, видимо желая выиграть время и дать возможность победоносно двигающимся красным войскам завершить разгром врага. Правда, Алойд Джордж еще делал отчаянные попытки достигнуть соглашения с Советами, однако и он, видимо, начинал понимать безнадежность этих попыток. В одной из своих речей в палате он упоминал, что со своей стороны Англия сделала все для того, чтобы избежать необходимости «прибегнуть к крайним мерам». Политика Франции оставалась неизменной. Франция готовилась всемерно поддерживать Польшу, посылая туда военных руководителей, оружие и снаряжение. Что касается Америки, то она решительно отказывалась от каких-либо переговоров с большевиками. Казалось, приближался час, когда прозреет Европа, когда она учтет мировую опасность красного интернационала и поймет все значение нашей борьбы.

В тихий ясный вечер, когда догорал закат и радужными цветами играло и переливалось море и зажигались огни в погружавшемся во тьму городе, мы сидели с генералом Шатиловым на террасе дворца. В эти часы мы часто сидели там, обмениваясь мыслями, обсуждая будущее, вспоминая прошедшее. Мы почти никогда не посвящали один другого в наши внутренние переживания. Все тяжелые, почти безнадежные дни мы молча согласились щадить один другого. Разговор обыкновенно касался лишь существенной, деловой стороны. Лишь возвращаясь к прошлому, подчас признавались мы один другому в тех сомнениях и душевных муках, которые дотоле ревниво хранили в своей душе.

На этот раз разговор был более задушевный. Безмятежная тихая красота умирающего дня, временное затишье после многомесячных кровавых битв, некоторое прояснение в заволоченном черными тучами международном положении, все это, вместе взятое, располагало к душевным излияниям…

– Да, мы сами не отдаем себе отчета в том чуде, которого мы свидетели и участники, – задумчиво говорил Шатилов. – Ведь всего три месяца тому назад, как мы прибыли сюда. Ты считал, что твой долг ехать к армии, я – что мой долг не оставлять тебя в эти дни. Не знаю, верил ли ты в возможность успеха, что касалось меня, то я считал дело проигранным окончательно. С тех пор прошло всего три месяца… – Он замолчал.

– Да, огромная работа сделана за это время, и сделана недаром; что бы ни случилось в дальнейшем, честь национального знамени, поверженного в прах в Новороссийске, восстановлена и героическая борьба, если ей суждено закончиться, закончится красиво.

– Нет, о конце борьбы речи теперь быть не может. Насколько три месяца тому назад я был уверен, что эта борьба проиграна, настолько теперь я уверен в успехе. Армия воскресла, она мала числом, но дух ее никогда не был так силен. В исходе кубанской операции я не сомневаюсь, там на Кубани и на Дону армия возрастает и численно. Население сейчас с нами, оно верит новой власти, оно понимает, что эта власть идет освобождать, а не карать Россию. Поняла и Европа, что мы боремся не только за свое русское, но и за ее европейское дело. Нет, о конце борьбы сейчас думать не приходится.

Молча слушал я слова друга и помощника. Огромная работа сделана нами. Три месяца тому назад, прижатая к морю, на последнем клочке родной земли умирала армия. Русский народ отверг ее. В ней видел он не освободителей, а насильников. Европа отвернулась от нас, готовая видеть во власти захватчиков России власть, представляющую русский народ. Казалось, конец неизбежен. Теперь наши войска победоносно двигаются вперед. Воскресшие духом, очистившись в страданиях, русские полки идут, неся с собой порядок и законность. Новая власть пользуется доверием народа. Ее лицо для него открыто. Мир, забыв было нас, вновь нас вспоминает, и борьба горсти русских патриотов начинает приобретать значение крупного фактора международной политики. Да, это так. Но как ничтожен маленький клочок свободной от красного ига русской земли по сравнению с необъятными пространствами залитой красной нечистью России. Как бедны мы по сравнению с теми, кто ограбил несметные богатства нашей Родины. Какое неравенство пространства, сил и средств обеих сторон. Редеют ежедневно наши ряды, раненые заполняют тыл. Лучшие опытные офицеры выбывают из строя, их заменить некем. Изнашивается оружие, иссякают огнеприпасы, приходят в негодность технические средства борьбы. Без них мы бессильны. Приобрести все это нет средств. Наше экономическое положение становится все более тяжелым. Хватит ли сил у нас дождаться помощи, придет ли эта помощь и не потребуют ли за нее те, кто ее даст, слишком дорогую плату. На бескорыстную помощь мы рассчитывать не вправе.

В политике Европы тщетно было бы искать высших моральных побуждений. Этой политикой руководит исключительно нажива. Доказательств этому искать недалеко. Всего несколько дней назад на уведомление мое о том, что в целях прекращения подвоза в большевистские порты Черного моря военной контрабанды я вынужден поставить у советских портов мины, командующие союзными английским и французским флотами против этого протестовали, телеграфно уведомив меня, что эта мера излишняя, раз они запрещают кому бы то ни было торговлю с советскими портами. Через четыре дня радиостанция нашего морского ведомства приняла радиограмму французского миноносца «Commandant Borix», отправленную, по-видимому, по просьбе одесского Союза кооперативов, следующего содержания: «Пароход (имя неразборчиво) отойдет 5 августа в Геную с четырьмя тысячами тонн хлеба. Высылайте пароход с медикаментами, грузовыми машинами и хирургическими инструментами. Подпись: Вандони».

Что порукой тому, что, используя наши силы, те, кому мы сейчас нужны, не оставят нас в решительную минуту. Успеем ли мы дотоле достаточно окрепнуть, чтобы собственными силами продолжать борьбу.

Темно будущее, и лучше не заглядывать в него. Выбора нет, мы должны бороться, пока есть силы.

На Кубань

Подготовка к намеченной мной операции на Кубани закончилась. 29 июля должна была начаться погрузка войск одновременно в Феодосии и Керчи. 1 августа на рассвете десант должен был высадиться в районе станицы Приморско-Ахтарской и, заслонившись с севера, быстро двигаться в направлении на станицу Тимашевскую – Екатеринодар, присоединяя по пути повстанцев и поднимая в станицах казаков.

В состав десантного отряда входили: 1-я Кубанская дивизия (конная) генерала Бабиева – около 1000 шашек, 35 пулеметов, 6 орудий; 2-я Кубанская дивизия (пешая) генерала Шифнер-Маркевича⁷⁹ – 900 штыков, 100 шашек, 48 пулеметов, 8 орудий; Сводная пехотная дивизия генерала Казановича⁸⁰ (1-й Кубанский стрелковый полк, Алексеевский пехотный полк с Алексеевским артиллерийским дивизионом, Константиновское и Кубанское военные училища) – силою около 2500 штыков, 50 пулеметов, 12 орудий, – итого около 4Ц₂ тысячи штыков и шашек, 130 пулеметов, 12 орудий, несколько броневиков и 8 аэропланов. Отдельный отряд генерала Черепова⁸¹ в составе Корниловского военного училища и Черкесского дивизиона – всего около 500 штыков с двумя горными орудиями – был предназначен начальником десанта, именовавшегося группой особого назначения, к высадке у Анапы в целях демонстрации совместно с действовавшими в этом районе повстанцами.

По данным нашей разведки, повстанческие отряды действовали: а) отряд полковника Скакуна, численность которого определялась разно, от 400 до 1500 человек, – в плавнях района Ачуева; б) отряд генерала Фостикова⁸² – в Баталпашинском отделе в районе станиц Удобная – Передовая – Сторожевая – Кардоникская; отряд этот исчислялся в несколько тысяч казаков и действовал под командой решительного начальника весьма успешно. К сожалению, все попытки установить с генералом Фостиковым непосредственную связь были безуспешны; в) отряд полковника Менякова – в районе станиц Суворовская – Бекетовская – Боргустанская; г) наконец, вернувшийся недавно партизан полковник Лебедев, работавший некоторое время в районе Анапы, донес о весьма удачных действиях повстанцев (зеленых) вдоль линии железной дороги Екатеринодар – Новороссийск. По донесениям наших разведчиков, казаки всюду враждебно относились к советской власти.

Сведения о противнике сводились к следующему: в районе Новороссийск – Таманский полуостров – 22-я советская дивизия; на Тамани – бригада этой дивизии с кавалерийским полком; в районе станиц Крымская – Гостогаевская – бригада 9-й советской дивизии; остальные части этой дивизии перебрасывались по железной дороге на север в район Ростова, видимо, для борьбы с действовавшим на Дону партизаном полковником Назаровым⁸³. К северу от Таманского полуострова до самого Ейска побережье наблюдалось лишь слабыми частями 1-й Кавказской кавалерийской дивизии (Дикой), штаб которой располагался в станице Брюховецкой. Принимая во внимание крупные отряды повстанцев, численность наших войск лишь немногим уступала противнику.

Означенные сведения давали основания рассчитывать, что при условии соблюдения должной скрытности и быстроты высадку удастся произвести почти беспрепятственно. В дальнейшем, двигаясь по родным местам среди сочувствующего населения и присоединяя к себе многочисленные повстанческие отряды, войскам удастся захватить самое сердце Кубани – Екатеринодар и прежде, нежели красное командование успеет собрать значительные силы, очистить от красных северную часть Кубанской области.

По занятии Кубани, как указано было выше, я намечал, оттянув войска к Перекопу, перебросить на Тамань весь Донской корпус и, обеспечив прочную базу на Кубани, приступить к очищению Донской области.

Во главе десантного отряда был поставлен генерал Улагай. Заменить его было некем. Пользуясь широким обаянием среди казаков, генерал Улагай один мог с успехом «объявить сполох», поднять казачество и повести его за собой. За ним должны были, казалось, пойти все. Отличный кавалерийский начальник, разбирающийся в обстановке, смелый и решительный, он во главе казачьей конницы мог творить чудеса. Я знал его отрицательные свойства – отсутствие способности к организации, свойство легко переходить от большого подъема духа к унынию.

Ему необходимо было придать твердого и знающего начальника штаба. На эту должность я наметил генерала Коновалова, однако последний настойчиво просил его не назначать. Генерал Шатилов горячо рекомендовал мне генерала Драценко⁸⁴, занимавшего должность моего представителя в Батуме. О генерале Драценко я неоднократно слышал самые лучшие отзывы от генерала Деникина, Романовского и Эрдели⁸⁵, в бытность которого Главноначальствующим Северного Кавказа генерал Драценко успешно действовал против мятежных горцев. Генерал Шатилов знал генерала Драценко еще по Великой войне, где они служили вместе в штабе генерала Юденича. Позднее, в начале 1919 года, при очищении мною от красных Северного Кавказа, генерал Драценко сражался под начальством генерала Шатилова в Дагестане, а затем, после ранения последнего, некоторое время заменял его, действуя весьма удачно. Я вызвал генерала Драценко к себе, беседовал с ним и вынес о нем благоприятное впечатление.

Генералу Улагаю Драценко также понравился, и он предложил ему должность начальника штаба, на что Драценко охотно согласился.

Дав генералам Улагаю и Драценко общие указания, указав задачу и наметив те силы и средства, которые по обстановке я мог дать им для выполнения этой задачи, я предоставил им самостоятельно разобрать план операции, распределить войска, указать войскам частные задачи, наладить снабжение, поручив генералу Шатилову лишь общее наблюдение. В дальнейшем, будучи всецело поглощен вопросами государственными и руководством войск на Северном фронте, я мало вникал в выполнение порученной мной генералам Шатилову, Улагаю и Драценко задачи. Это было с моей стороны, как показали события, крупной ошибкой. Уже прибыв в Феодосию на посадку войск 29 июля, я мог убедиться в этом. Огромный штаб генерала Улагая, помимо своей громоздкости, производил впечатление совершенно не сорганизованного, собранного, видимо, из случайных людей, между собой ничем не спаянных. Громадный тыл неминуемо должен был обременить войска.

Намечаемый десант на Кубань не мог оставаться в тайне. О нем знал кубанский атаман, от него узнали члены кубанского правительства и рады. Молва о том, что «идем на Кубань», облетела все тылы и докатилась до фронта. Распространяемым штабом сведениям о том, что десант намечается в район Таганрога для помощи полковнику Назарову, никто не верил.

Огромное число беженцев-кубанцев потянулось за войсками. Теснота при посадке была невероятная. По донесению генерала Казановича, мальчики-юнкера падали в обморок от духоты. По данным флота, было погружено 16 000 человек, 4500 коней, при общей численности войск в 5000 штыков и шашек. Все остальное составляли тыловые части и беженцы.

Менять что-либо было уже поздно. Я объехал пароходы, говорил с войсками, а затем, пригласив к себе начальника группы, еще раз подтвердил данные ему указания: «База отряда – Кубань. Оглядываний на корабли быть не должно. Всемерно избегать дробления сил. Только решительное движение вперед обеспечит успех. Малейшее промедление вас погубит».

За несколько дней до моего приезда в Феодосию прибыла часть наших войск, отошедших зимой 1920 года под начальством генерала Бредова из Одессы в Польшу и там интернированных. После многих месяцев переговоров удалось добиться пропуска их через Румынию в Крым. В Польше они находились в ужасных условиях. Содержались в тесных лагерях, раздетые, почти не кормленные. Объехав грузившиеся войска, я смотрел прибывших бредовцев. Сердце сжималось от боли. В лохмотьях, босые, некоторые в одном грязном нижнем белье… Прибывшие части должны были, отдохнув, одевшись и подкормившись в Феодосии, идти на пополнение частей 2-го корпуса.

В четыре часа дня 29 июля, проводив корабли с войсками, я выехал в Джанкой, куда прибыл к вечеру и где застал прибывший сюда накануне поезд штаба.

В последних числах июля стали поступать сведения об усилении красных на правом берегу Днепра. Со дня на день следовало ожидать форсирования крупными силами противника нижнего течения Днепра. Данные агентурной разведки и радиослежки давали основания предполагать, что главный удар будет нанесен из района Бериславля (против Каховки) силами трех-четырех дивизий. Ввиду этих данных, генералу Кутепову и генералу Слащеву были даны соответствующие указания: генералу Кутепову – упорно удерживать северный участок фронта, собрав к своему левому флангу возможно большее количество сил; генералу Слащеву – оборонять линию Днепра, обратив главное внимание на Перекопское направление; генералу Барбовичу – во главе конного корпуса в составе 1-й конной дивизии, 2-й кавалерийской (в составе дивизии одна бригада безлошадная), 2-й Донской казачьей дивизии и Алексеевского военного училища, было приказано сосредоточить в районе села Серогозы мой резерв. Туда же предполагал я вывести Дроздовскую дивизию.

В случае переправы противником против 2-го корпуса значительных сил и отхода 2-го корпуса от Днепра к Перекопу я рассчитывал, дав противнику оттянуться от переправ, нанести переправившимся удар в тыл.

Намеченную перегруппировку полностью осуществить не удалось. На фронте 1-го корпуса противник, пополнив растрепанные части, подтянув на участок между Большим Токмаком и линией Днепра 2-ю конную армию и вновь прибывшую 1-ю стрелковую дивизию, повел наступление на левый фланг 1-го армейского корпуса, стремясь прорваться вдоль Днепра и выйти в тыл нашим частям. Одновременно противник перешел в наступление и против частей генерала Слащева.

25 июля под прикрытием артиллерийского огня с правого берега Днепра, господствующего над песчаной равниной левого берега, красные высадились против Малой Каховки и приступили к наводке понтонного моста. Одновременно, под прикрытием артиллерии, противник переправился у Корсунского монастыря и Алешек. К полудню противник закончил у Каховки наводку моста и к вечеру занял Большую Каховку силами до 2000 пехоты при нескольких легких батареях.

Передовые части противника, наступая на фронт Любимовка— Терны, к четырем часам дня заняли эти пункты. От Корсунского монастыря красные двинулись на село Большие Маячки, выделив часть сил на деревню Британы. Потеснив части 34-й пехотной дивизии, противник к шести часам вечера был уже в семи верстах от Британ. От Алешек противник частями 34-й дивизии был отброшен. В 5 часов вечера части 13-й пехотной дивизии, занимавшие район Любимовка – Аукьяновка, перешли в наступление на Большую Каховку, овладели было Малой Каховкой, но, поражаемые артиллерией с правого берега и встретив значительно превосходные силы, были оттеснены в исходное положение.

По донесению начальника дивизий, дивизия потеряла не менее половины состава. Начальник дивизии доносил, что «боеспособность частей значительно понизилась». Дивизия отошла и к 26-му, согласно приказу, сосредоточилась в районе Могила Высокая – Каменный Колодезь. Боями 25 июля было выяснено, что в районе Каховки переправились части Латышской и 52-й стрелковой дивизий, у Корсунского монастыря – 15-й стрелковой дивизии.

26 июля красные продолжали наступление, но 13-й пехотной дивизией атаки их были отбиты. В то же время бригада 34-й пехотной дивизии ворвалась в Корсунский монастырь, но контратакой противника была выбита, однако к вечеру вновь овладела монастырем.

27 июля на фронте 13-й пехотной дивизии бой продолжался. Закончив переправу у Каховки и переведя на левый берег Днепра тяжелую артиллерию и части конницы, противник, развернувшись на широком фронте, повел наступление на юг, пытаясь охватить оба фланга нашей пехоты.

Около трех часов дня, охватив правый фланг 13-й дивизии, красные, выйдя в глубокий тыл, заняли деревню Черная Долина. 50-й Белостокский полк с батареей повернул фронт на юг, атаковал обошедшую колонну красных и обратил ее в бегство. К вечеру части 13-й дивизии удержали свои позиции. У Корсунского монастыря продолжалась артиллерийская перестрелка; у Алешек противник вновь переправился силою до 1000 человек.

К 28 июля 13-я дивизия отошла, согласно приказанию генерала Слащева, в район села Черная Долина. 133-й и 134-й полки оттянуты были от Корсунского монастыря и казачьих лагерей к хутору Марьяновскому. 2-я бригада 34-й дивизии и 8-й кавалерийский полк перешли в село Преображенка, в резерв командира корпуса. Таким образом, весь корпус занял сосредоточенное расположение, имея целью укрепить главнейшее Перекопское направление. В то же время корпус генерала Барбовича закончил сосредоточение в районе Серогозы.

Противник в течение 28 июля продолжал продвигаться к югу. Передовые части его достигли района Дмитриевка – Зеленый Пад – Черненька.

На рассвете 29 июля красные вновь атаковали 13-ю дивизию, охватывая левый фланг ее от Чернейшей и Маячек. Отбив атаки противника, 13-я пехотная дивизия стала по приказу отходить на линию Масловка – Магдалиновка – Александровка. В этот день конный корпус перешел главными силами в район села Константиновка, выдвинув 1-ю конную дивизию в село Ново-Николаевка.

В то время как части 2-го армейского и конного корпусов готовились нанести удар красным на левом берегу Днепра, положение на фронте 1-го армейского корпуса становилось угрожающим. На участке Большой Токмак – Васильевка шли беспрерывные ожесточенные бои. Сосредоточив 2-ю конную армию, 1-ю, 3-ю и 46-ю стрелковые дивизии, пополненные коммунистическими частями и бригадой курсантов, противник делал отчаянные попытки прорвать наш фронт.

Атаки красных неизменно отбивались доблестными частями 1-го корпуса, однако последние понесли огромные потери. Некоторые полки были сведены в батальоны. Особенно велики были потери в командном составе. При этих условиях представлялось совершенно необходимым возможно быстрее закончить операцию против переправившейся через Днепр группы противника, дабы, освободив конницу генерала Барбовича, бросить ее на помощь изнемогавшим в неравном бою частям 1-го корпуса.

29 июля я отдал приказ:

«Я решил завтра, 30 июля, разбить красных на фронте Нижнего Днепра: приказываю генералу Барбовичу выступить в ночь на 30 июля и на рассвете, выставив заслон против красных, занимающих Каховку, ударить в тыл противника, действующего против генерала Слащева, и совместно с частями последнего разбить красных, не дав им отойти на каховскую и корсунскую переправы. По установлении непосредственной связи с частями генерала Слащева поступить в его подчинение. Генералу Слащеву перед рассветом 30 июля атаковать противника, нанося главный удар в общем направлении на Большие Маячки – Каховку, стремясь не дать противнику отойти на правый берег Днепра. По соединении с частями генерала Барбовича подчинить себе последнего, с тем чтобы, использовав успех, возможно скорее освободить конницу. Командиру авиагруппы с рассветом 30 июля оказать бомбометанием содействие генералу Барбовичу и генералу Слащеву».

Вместо того чтобы в точности выполнить мои указания и, по разгроме генералом Барбовичем действовавших против 2-го корпуса частей противника, бросить свою пехоту на его укрепленную позицию и, воспользовавшись его расстройством, овладеть ею, генерал Слащев привлек к этой задаче часть конницы – сначала пешую бригаду 2-й конной дивизии и военное училище, а затем и Донскую дивизию, выделив из состава 2-го корпуса на помощь им лишь одну бригаду 13-й пехотной дивизии с туземным черкесским дивизионом. 34-я дивизия была направлена для овладения Большими Маячками.

На рассвете части генерала Барбовича двинулись в общем направлении на Черненьку, в тыл противника. Обнаружив движение нашей конницы, противник стал на всем фронте отходить, теснимый частями 34-й и 13-й дивизий. Подходя к Чаплинской дороге, генерал Барбович нагнал отходившую бригаду латышей. Наша конница атаковала противника, изрубила до 400 человек и продолжала наступление на деревню Черненьку, где атаковала красных, отходивших от Больших Маячек, разбила их наголову, взяв более 2000 пленных и 3 орудия в полной запряжке. Остатки противника, преследуемые 2-й кавалерийской дивизией, бежали на Корсунский монастырь. 34-я пехотная дивизия к вечеру заняла Большие Маячки, где, в свою очередь, захватила до 800 пленных.

Бригада 13-й пехотной дивизии в 4 часа дня вошла в связь с пешей бригадой 2-й кавалерийской дивизии и юнкерами и совместно с частями 2-й Донской дивизии с наступлением темноты атаковала укрепленную позицию красных. Наша атака успеха не имела. Части понесли значительные потери. Особенно тяжелы были потери в частях конницы.

Таким образом, несмотря на удачные действия доблестного генерала Барбовича, нанесшего противнику жестокое поражение, генерал Слащев решительного успеха не достиг. Возложив на конницу непосильную задачу по овладению укрепленной позицией, разбросав части своего корпуса, он не сумел использовать успеха нашей конницы и дал противнику время оправиться и закрепиться. Между тем 1-й корпус продолжал отбивать ожесточенные атаки красных, в прямом смысле истекая кровью.

Считая, что благоприятная обстановка для нанесения решительного поражения переправившимся через Днепр частям противника генералом Слащевым неумело использована и что теперь ему укрепленной позицией противника не овладеть, я отдал приказание конницу отвести в деревню Черненьку, где дать ей 31 июля отдых, после чего направить ее в район Серогоз в мой резерв.

В ответ на это генерал Слащев просил оставить части генерала Барбовича до 3 часов дня 31 июля. Он указывал, что рассчитывает взять Каховку на рассвете и что для этого ему необходимо сосредоточить свою пехоту, так как при условии, что бой у Корсунского монастыря и Алешек продолжается, одной лишь пехотой своего корпуса он операцию закончить не может. Разрешение я дал, указав вместе с тем генералу Слащеву, что я не допускаю использования конницы для атаки укрепленной позиции.

Ночная атака на Каховку, веденная по-прежнему недостаточными силами (пешая бригада 2-й кавалерийской дивизии, юнкера, одна бригада 13-й дивизии и туземный дивизион), окончилась неудачей. В 8 часов утра красные сами повели наступление от хутора Терны на правый фланг 13-й дивизии, но были отбиты, и в 9 часов 13-я дивизия вновь перешла в наступление, однако успеха вновь не имела.

1-я конная дивизия, выступив в 6 часов утра на местечко Самсоново для содействия нашей пехоте, встретила в шести верстах к северу от Черненьки пехоту противника, обходившую левый фланг 13-й дивизии, опрокинула ее и к вечеру заняла окраину Ключевой балки на правом фланге Каховской позиции.

Длившийся весь день бой закончился новой неудачей, причем наши части вновь понесли большие потери; противник оказывал отчаянное сопротивление. Особенно упорно дрались латыши. Противник беспрерывно вел работы по укреплению своей позиции.

За эти дни красные успели сосредоточить на каховском плацдарме сильную группу пехоты: Латышскую, 51-ю (только что прибывшую с Западного фронта) и 52-ю стрелковые дивизии и 6 четырехорудийных батарей. В районе Корсунского монастыря противник окончательно был разгромлен частями 34-й, 2-й Донской казачьей и 2-й конной дивизий. Одновременно два батальона 34-й дивизии при поддержке казаков заняли казачьи лагеря и Алешки, захватив 1200 пленных и 3 орудия.

Генерал Слащев вновь телеграфировал, прося разрешения задержать конницу, докладывая, что считает возможным, ввиду окончательного разгрома противника в районе Корсунского монастыря и Алешек, усилить части 13-й дивизии 2-й бригадой этой дивизии, 136-м полком и тремя батареями и что при этих условиях уверен в успехе. Хотя и неохотно, я все же дал ему согласие, вновь подтвердив необходимость беречь конницу. Поздно ночью я выехал в Мелитополь, куда прибыл в 9 часов утра.

На фронте 1-го корпуса противник, видимо, начинал выдыхаться. Атаки его заметно слабели. С утра 1 августа на большей части фронта наступило затишье. Генерал Кутепов бодро смотрел в будущее.

В тот же день я вернулся в Джанкой, где нашел телеграмму А.В. Кривошеина о состоявшемся признании Францией правительства Юга России де-факто. Вечером была получена телеграмма об удачной высадке нашего кубанского отряда в районе поселка Ахтарского.

Несмотря на то что молва о десанте на Кубань, вследствие нескромности кубанских правителей, конечно, дошла и до противника, красному командованию пункт высадки оставался неизвестным и высадку удалось произвести без потерь.

В ночь на 2 августа я выехал в Севастополь. К 4 часам 1 августа перегруппировка частей на фронте 2-го корпуса закончилась. Однако и в этот день, и на следующий наши атаки успеха не имели. Наши части опять понесли жестокие потери. Вечером 2 августа генерал Слащев телеграфировал мне в Севастополь, что от повторения атак на укрепленную позицию противника вынужден отказаться, и просил разрешения отвести свои части на линию Каменный Колодезь – Черненька. Я ответил согласием, приказав одновременно отвести конные части генерала Барбовича в район Дмитриевка – Антоновка в мой резерв. Вместе с тем я приказал указать генералу Слащеву на неудовольствие мое его действиями.

Удержание противником каховского тет-де-пона приковывало к этому участку значительную часть наших сил, создавало угрозу нашему левому флангу в наиболее чувствительном для нас Перекопском направлении. Однако решительного успеха противник не достиг. Северная Таврия оставалась в наших руках, и выделенные из состава армии части десантного отряда беспрепятственно выполнили первую часть своей задачи, закончив высадку и быстро продвигаясь в глубь Кубани.

С развитием операций на Кубани я решил перенести Ставку в Севастополь, объединив командование 1-ми 2-м корпусами на северном участке фронта в руках, генерала Кутепова. Генерал Кутепов был начальник, хорошо разбирающийся в обстановке, большой воинской доблести, совершенно исключительного упорства в достижении поставленных целей, умевший близко подойти к офицерам и солдатам, прекрасный воспитатель войск.

10 августа Мильеран письмом на имя г-на Базили, советника нашего посольства в Париже, уведомил о признании правительства Юга России де-факто, о чем Базили немедленно телеграфировал Струве.

Через несколько дней стала известна нота, опубликованная американским правительством, излагающая взгляды С.-А. Соединенных Штатов на русский и польский вопросы. В ряде телеграмм Гире сообщал:

«Американское правительство опубликовало ноту, излагающую взгляд С.-А. Штатов на русский и польский вопросы. Польша должна быть политически территориально неприкосновенна. Сочувствуя переговорам держав о перемирии между Польшей и Советами, Америка противится созыву общей конференции, вероятно, результатом которой было бы признание большевиков и расчленение России. Высказываясь за сохранение единства последней, Штаты желают, чтобы решение всех вопросов, связанных с суверенитетом над территориями бывшей Российской Империи, было отложено. Поэтому Америка уже отказала в признании независимости всех окраин, кроме Армении. Она указывает, что окончательное установление границ Армении должно состояться с согласия и при участии России. То же участие необходимо для решения вопросов ближнего востока. С.-А. Соединенные Штаты никогда не признают советского правительства, отрицающего существующий международный уклад, демократические принципы всех государств и стремящегося вызвать всемирную революцию с помощью Третьего Интернационала».

Я поручил Струве через нашего посла в Вашингтоне принести американскому правительству мою горячую признательность за ту поддержку, которую Соединенные Штаты оказывали нам своим заявлением.

Положение на Польском фронте казалось безнадежным. Красная армия, продолжая наступление, подходила к Варшаве. Фронт проходил в пятидесяти километрах от города. Варшава спешно эвакуировалась. В то же время под влиянием патриотического порыва огромное количество добровольцев всех классов населения и всех возрастов записывались в войска. Прибывший в Польшу генерал Вейганг принимал все меры, реорганизуя с помощью прибывших с ним офицеров французского Генерального штаба польскую армию. Армия перегруппировывалась, имея целью при первой же возможности перейти в наступление и вырвать инициативу из рук противника.

Операция на Кубани развивалась успешно. 5 августа войска генерала Улагая вышли на линию Тимашевская – Брюховецкая, нанеся противнику ряд жестоких поражений. Наголову разбив Кавказскую казачью дивизию красных, захватив много пленных во главе с начальником дивизии «товарищем» Мейером, со всем его штабом и всю артиллерию дивизии, части генерала Улагая соединились с повстанцами полковника Скакуна. К нашим частям присоединилось до 2000 человек казаков освобожденных станиц.

6 августа был отдан нижеследующий приказ:

«ПРИКАЗ

Правителя и Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России

№ 3504

Севастополь. 6 (19) августа 1920 года

Ввиду расширения занимаемой территории и в связи с соглашением с казачьими атаманами и правительствами, коим Главнокомандующему присваивается полнота власти над всеми вооруженными силами государственных образований Дона, Кубани, Терека и Астрахани, – Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России впредь именуется Главнокомандующим Русской Армией, а состоящее при нем правительство – правительством Юга России. Означенное правительство, включая в себя представителей названных казачьих образований, имеет во главе председателя и состоит из лиц, заведующих отдельными управлениями.

Правитель Юга России и Главнокомандующий Русской Армией

генерал Врангель».

В связи с благоприятной военной обстановкой, последними успехами в области международных сношений и постепенным установлением в стране нормального правопорядка, доверие к власти крепло. Жизнь налаживалась, и лишь экономическое положение оставалось тяжелым. При общем расстройстве хозяйственной жизни, неизбежном при гражданской войне, необходимость содержать значительную, по занятой нами территории, армию ложилась тяжелым бременем на страну. Наши обыкновенные государственные расходы с лихвой покрывались доходами от прямого и косвенного обложения, но расходы на военные нужды при невозможности заключить внутренний или внешний заем и почти полном отсутствии экспорта поглощали последние скудные остатки нашего валютного фонда.

С образованием управления торговли и промышленности круг ведения начальника управления снабжения значительно сократился. Последнее было упразднено, и начальник снабжения был подчинен начальнику военного управления. Одновременно генерал Вильчевский оставил свой пост. Безупречной честности и большой работоспособности, он все же не оказался на высоте при новом крупном масштабе работы. Он окончательно изнервничался, ссорился с представителями других ведомств, внося в работу много трений. На должность начальника снабжения я привлек генерала Ставицкого; назначение это оказалось удачным, и новый начальник снабжения успешно выполнял свои обязанности до самого оставления Крыма.

4 августа я получил рапорт генерала Слащева:

«Срочно. Вне очереди. Главкому. Ходатайствую об отчислении меня от должности и увольнении в отставку. Основания: 1) удручающая обстановка, о которой неоднократно просил разрешения доложить Вам лично, но получил отказ; 2) безвыходно тяжелые условия для ведения операций, в которые меня ставили (особенно отказом в технических средствах); 3) обидная телеграмма № 008070 за последнюю операцию, в которой я применил все свои силы, согласно директивы и обстановки. Все это, вместе взятое, привело меня к заключению, что я уже свое дело сделал, а теперь являюсь лишним.

№ 519, х. Александровский,

23 часа 2 августа 1920 года.

Слащев».

Рапорт этот являлся ответом на телеграмму мою, в коей я выражал генералу Слащеву неудовольствие по поводу его последней операции. Я решил удовлетворить его ходатайство и освободить от должности. Ценя его заслуги в прошлом, я прощал ему многое, однако за последнее время все более убеждался, что оставление его далее во главе корпуса является невозможным.

Злоупотребляя наркотиками и вином, генерал Слащев окружил себя всякими проходимцами. Мне стало известным из доклада Главного военного прокурора об аресте по обвинению в вымогательстве и убийстве ряда лиц с целью грабежа начальника контрразведки генерала Слащева, военного чиновника Шарова. Последнего генерал Слащев всячески выгораживал, отказываясь выдать судебным властям. Следствие между прочим обнаружило, что в состоянии невменяемости генералом Слащевым был отдан чиновнику Шарову, по его докладу, приказ расстрелять без суда и следствия полковника Протопопова как дезертира. Полковник Протопопов был расстрелян, причем вещи его, два золотых кольца и золотые часы, присвоил себе чиновник Шаров. Бескорыстность генерала Слащева была несомненна, и к преступлениям чиновника Шарова он, конечно, прямого касательства не имел. Опустившийся, большей частью невменяемый, он достиг предела, когда человек не может быть ответствен за свои поступки.

Немедленно по получении рапорта генерала Слащева я телеграфировал ему:

«Генералу Слащеву. Я с глубокой скорбью вынужден удовлетворить возбужденное Вами ходатайство об отчислении Вас от должности командира 2-го корпуса. Родина оценит все сделанное Вами. Я же прошу принять от меня глубокую благодарность. Назначенный командиром 2-го корпуса генерал Витковский завтра выезжает в село Чаплинка. Впредь до его прибытия в командование корпусом укажите вступить старшему. Вас прошу прибыть в Севастополь.

4 (17) августа, № 009379.

Врангель».

Назначенный командиром 2-го корпуса, начальник Дроздовской дивизии генерал Витковский был генерал большой личной храбрости, прекрасно разбиравшийся в обстановке, исключительно хороший организатор. Последнее было особенно важно для 2-го корпуса, сильно расстроенного управлением последнего командира.

Я решил ввиду того, что с развитием операции на Кубани северный участок фронта являлся вполне самостоятельным, объединить войска 1-го, 2-го и конного корпусов в 1-ю армию, во главе которой оставить генерала Кутепова. Во главе 1-го корпуса я поставил коменданта Севастопольской крепости генерала Писарева.

5 августа генерал Слащев прибыл в Севастополь. Вид его был ужасен: мертвенно-бледный, с трясущейся челюстью. Слезы беспрерывно текли по его щекам. Он вручил мне рапорт, содержание которого не оставляло сомнения, что передо мной психически больной человек. Он упоминал о том, что, «вследствие действий генерала Коновалова, явилась последовательная работа по уничтожению 2-го корпуса и приведение его к лево-социал-революционному знаменателю», упрекал меня в том, что, «чтобы окончательно подорвать дух 2-го корпуса, моим заместителем назначен генерал Витковский, человек, заявивший в момент ухода генерала Деникина, что, если уйдет Деникин, уйдет и Витковский со своей Дроздовской дивизией». Рапорт заканчивался следующими словами: «Как подчиненный ходатайствую, как офицер у офицера прошу, а как русский у русского требую назначения следствия над начальником штаба Главнокомандующего, начальником штаба 2-го корпуса и надо мной…»

С трудом удалось мне его успокоить. Возможно задушевнее я постарался его убедить в необходимости лечиться, высказывая уверенность, что, отдохнув и поправившись, он вновь получит возможность служить нашему общему делу. Я обещал сделать все от меня зависящее, чтобы уход его не был истолкован как отрешение. В изъятие из общих правил, я наметил зачислить генерала Слащева в свое распоряжение с сохранением содержания, что давало ему возможность спокойно заняться лечением. В заключение нашего разговора я передал генералу Слащеву приказ, в коем в воздание его заслуг по спасению Крыма ему присваивалось наименование «Крымский»; я знал, что это была его давнишняя мечта (приказ № 3505, 6 (19) августа 1920 года). Слащев растрогался совершенно; захлебывающимся, прерываемым слезами голосом он благодарил меня. Без жалости нельзя было на него смотреть.

В тот же день генерал Слащев с женой был у моей жены с визитом. На следующий день мы поехали отдавать визит. Слащев жил в своем вагоне на вокзале. В вагоне царил невероятный беспорядок. Стол уставленный бутылками и закусками, на диванах – разбросанная одежда, карты, оружие. Среди этого беспорядка Слащев, в фантастическом белом ментике, расшитом желтыми шнурами и отороченном мехом, окруженный всевозможными птицами. Тут были и журавль, и ворон, и ласточка, и скворец. Они прыгали по столу и диванам, вспархивали на плечи и на голову своего хозяина.

Я настоял на том, чтобы генерал Слащев дал осмотреть себя врачам. Последние определили сильнейшую форму неврастении, требующую самого серьезного лечения. По словам врачей, последнее возможно было лишь в санатории, и рекомендовали генералу Слащеву отправиться для лечения за границу, однако все попытки мои убедить его в этом оказались тщетными, он решил поселиться в Ялте.

Перегруппировка польских войск закончилась, и под стенами Варшавы завязались упорные бои. На некоторых участках фронта успех обнаружился на стороне поляков, и большевики терпели поражение.

На фронте войск генерала Кутепова (1-го конного и 2-го корпусов) 5 августа возобновились жестокие бои. Красные силою до 1500 штыков и 2500 шашек обрушились на Корниловскую дивизию на участке Нижний Куркулак – Гейдельберг. После повторных атак красных Корниловская дивизия была оттеснена к селу Старый Мунталь. Одновременно была атакована Дроздовская дивизия с обоих флангов конницей и пехотой. Засыпанная ураганным артиллерийским огнем, неся большие потери, Дроздовская дивизия стала отходить на Розенталь и к вечеру под продолжающимся давлением противника сосредоточилась в районе Н. Нассау. Конница красных устремилась на Молочное. На фронте Марковской дивизии противник занял Эристовку и Карачекрак. Марковская дивизия отошла к Бурчатску.

Оживление боевой деятельности проявилось и в Каховском районе. Около трех конных полков с артиллерией и броневиками повели энергичное наступление от Любимовки на передовые части 2-й Донской казачьей и 2-й конной дивизий. Контратакой в конном строю противник был опрокинут и укрылся в Любимовке. Одновременно красные, при поддержке артиллерии и броневиков, вели наступление на 13-ю пехотную дивизию.

6 августа части 1-го армейского корпуса перешли в контрнаступление. В результате, после упорного боя, корниловцы и Донская бригада генерала Клочкова овладели Новым Мунталем и преследовали противника на северо-запад. Дроздовская дивизия вышла к Фридрихсфельду и, после ожесточенного боя с пехотой и конницей, отбросила противника к северу от Розенталя. На участке Марковской дивизии наступление красных было остановлено, и Марковская дивизия заняла станцию Чокрак. Бои на фронте 13-й и 34-й дивизий продолжались. 34-я пехотная дивизия отбила атаки; фронт 13-й дивизии был прорван, и дивизия вынуждена была отойти на Черненьку, прикрываясь с левого фланга 8-м кавалерийским полком, действовавшим в районе Больших Маячек.

7 августа на фронте 1-го корпуса было спокойно. Попытки наступления против конного корпуса в районе Константиновка – Антоновка – Дмитриевка были отбиты.

8 августа красные вновь перешли в решительное наступление по всему фронту 1-го корпуса. Бои шли севернее района Большой Токмак— Старый Мунталь – Розенталь – Орлянск. Атаки красных отбивались, но противник упорно задерживался и окапывался на занятых рубежах. Особенно тяжелое положение создалось на участке Марковской дивизии, сдерживавшей натиск крупных сил пехоты, поддержанной огнем пяти броневиков. В неравном ожесточенном бою марковцы понесли большие потери, два танка были подбиты артиллерией противника и сгорели. Одновременно красные продолжали распространяться на левом берегу Днепра. Заняли Завадовку, Горностаевку и Капры Западные, двинулись на Рубановку, овладели районом Константиновка – Дмитриевка и городом Алешки. Части конного корпуса отошли на Успенскую.

В связи с создавшимся положением я отдал генералу Кутепову приказ: оставив часть сил для прикрытия Бердянского и Верхнетокмакского направлений, сосредоточить сильную ударную группу между Большим Токмаком и железной дорогой на Александровск и нанести удар по Васильевской группе красных, стремясь прижать ее к плавням. На Каховском направлении, не ввязываясь в упорные бои, прикрывать Сальковское и Перекопское направления. По завершении операции против Васильевской группы красных перебросить часть сил на Каховское направление и отбросить противника за Днепр.

Между тем наши части на Кубани, заняв 5 августа станицы Поповичевскую, Тимашевскую, Брюховецкую, далее не продвигались.

Последние сведения о противнике сообщали о сосредоточении красных на линии реки Бейсуг и переброске на линию Дядьковская – Медведовская – Старо-Величковская резервов 9-й армии «товарища» Левандовского.

Против частей генерала Улагая были обнаружены новые части: 2-я и 3-я Уральские стрелковые бригады, 26-я бригада 9-й стрелковой дивизии. Было ясно, что противник начал сосредоточение своих войск для борьбы с нашим десантом. Нельзя было терять ни одного дня: каждый лишний день давал противнику возможность подвести свежие силы. Между тем генерал Улагай в течение 6, 7 и 8 августа продолжал стоять на месте.

От начальника Керченского укрепленного района генерала Зигеля⁸⁶поступило донесение, что высланные на Тамань наши разведчики обнаружили отход противника. Генерал Зигель отдал распоряжение наспех сформированному из запасных и тыловых частей в Керчи отряду высадиться на Тамань.

Утром 10 августа я выехал в Керчь. Непростительное промедление движения частей генерала Улагая тревожило меня, беспокойные мысли сверлили мозг. На станции Владиславовка ко мне вошел генерал Шатилов. По расстроенному виду его я сразу догадался, что он принес дурные вести. Генерал Шатилов молча протянул мне телеграмму генерала Улагая. Последний телеграфировал, что ввиду обнаружения вновь прибывших свежих частей противника и подавляющей численности врага положение серьезное, и просил спешно выслать к поселку Ахтарскому суда, для обеспечения погрузки десанта. Предчувствие не обмануло меня. Краткие сообщения радио не давали возможности составить себе определенную картину происшедшего, однако неудача всей задуманной операции уже определенно обозначилась. Необходимое условие успеха – внезапность – было уже утеряно; инициатива выпущена из рук, и сама вера в успех у начальника отряда поколеблена.

Вместе с тем очищение противником Таманского полуострова давало некоторые надежды, что не все еще потеряно. Если бы генералу Улагаю удалось разбить выдвинутые против него с Таманского полуострова части и перенести базирование свое на Тамань, наше положение оказалось бы достаточно прочным. К сожалению, для прочного закрепления, впредь до подхода частей генерала Улагая к Тамани, войск под рукой не было. Генерал Зигель успел сформировать в Керчи сборную роту и сотню пластунов при одном орудии. Слабой численности и состава, эти части не представляли боевой силы. Напряженные бои на Северном фронте не позволяли взять оттуда ни одного человека.

Утром 11 августа я проехал в станицу Таманскую, где присутствовал на молебне и говорил с станичным сбором. Станица была почти пуста. Немногие оставшиеся казаки были совершенно запуганы, не веря в наш успех и ожидая ежечасно возвращения красных. Наши части были уже верстах в десяти к востоку от станицы. Противник отходил, не оказывая сопротивления.

По возвращении в Керчь я нашел телеграмму генерала Бабиева, доблестного начальника 1-й Кубанской казачьей дивизии. Последний сообщал о крупном успехе, достигнутом им в районе станиц Брыньковской и Ольгинской. Ему известно было о посланной накануне мне телеграмме генерала Улагая, однако, по его, генерала Бабиева, убеждению, обстановка для нас в настоящее время была благоприятна и не было оснований отказываться от продолжения операции. Связь его с генералом Улагаем была утеряна, а потому он доносил непосредственно мне. Телеграмму генерала Бабиева я летчиком выслал генералу Улагаю, добавив, что со своей стороны также считаю необходимым операцию продолжать, имея в виду при первой возможности перебросить базирование на Тамань. От генерала Улагая я требовал сообщения мне подробной обстановки.

12-го утром от генерала Улагая была получена телеграмма: ввиду изменившейся обстановки необходимость присылки кораблей отпадает. Телеграмма эта мало успокоила меня. Резкая перемена настроения начальника отряда ясно показывала, что равновесие духа было уже утеряно. Вечером вернулся летчик с подробным докладом об обстановке.

Наши части 5 августа заняли: 1-я Кубанская дивизия генерала Бабиева – станицу Переяславскую, сводная дивизия генерала Казановича – станицу Тимашевскую, 2-я Кубанская казачья дивизия генерала Шифнер-Маркевича – станицы Поповичевскую, Староджерелиевскую и Полтавскую. Здесь обнаружены были части, переброшенные с Таманского полуострова. В районе станиц Старо-Величковской, Дядьковской противник продолжал удерживаться. Вместе с тем красные развертывались по линии реки Бейсуг. Из перехваченного приказа красных явствовало, что в этом районе сосредоточилась ударная группа с целью нанесения удара по нашей базе.

К сожалению, генерал Улагай, вопреки собственным своим словам, обращенным к начальникам: «Только решительное движение даст нам успех. База наша на Кубани. Корабли для нас сожжены», сковал себя огромным громоздким тылом. В месте высадки – станице Приморско-Ахтарской – были сосредоточены большие запасы оружия, снарядов и продовольствия. Здесь же оставались последовавшие за армией на Кубань семьи воинских чинов и беженцы. Наши части, при движении своем вперед, вынуждены были оглядываться назад.

Получив сведения о сосредоточении красных по линии реки Бейсуг и опасаясь за свою базу, генерал Улагай заколебался. Генералы Казанович и Бабиев доказывали необходимость немедленного движения на Екатеринодар, где, по донесениям перебежчиков, красных войск почти не было и царила полная паника, однако начальник отряда в течение 6 и 7 августа не мог принять определенного решения.

На 8-е число им отдано было приказание генералу Бабиеву разбить ударную группу красных в районе станицы Брыньковской и хутора Привольного, прочим частям – обеспечивать занятые пункты. Между тем противник сам перешел в наступление и 8 августа продвинулся в тыл нашим частям, достигнув станицы Роговской. Однако здесь он был атакован частями генерала Бабиева и отброшен вновь к станице Брыньковской. 9-го противник перешел в наступление против частей генералов Шифнер-Маркевича и Казановича и одновременно атаковал терцев, прикрывавших станицу Ольгинскую. Терцы были потеснены. Расположенный в станице штаб десантного отряда вынужден был под огнем противника отходить. Генерал Улагай из Ольгинской проехал в штаб сводной дивизии, ведшей упорный бой с красными. От генерала Шифнер-Маркевича пришло донесение, что он, понеся большие потери, начал отходить. К вечеру связь с генералом Бабиевым была прервана.

В ночь на 10 августа генерал Улагай отдал приказ 2-й Кубанской и сводной дивизиям отходить к станице Гривенской. Тогда же им была отправлена телеграмма с просьбой о присылке кораблей.

Между тем генерал Бабиев 9 августа нанес противнику в районе хутора Ищенко и станицы Брыньковской жестокий удар, захватив до 1000 пленных и много пулеметов. Оставив передовые части на линии реки Бейсуг, генерал Бабиев к ночи отошел к станице Ольгинской. Здесь 10-го числа, узнав о посланной мне генералом Улагаем телеграмме и не имея с ним связи, генерал Бабиев решил телеграфировать мне.

В течение 10 и 11 августа красные безуспешно атаковали части 1-й Кубанской дивизии. Станицы Брыньковская и Ольгинская переходили из рук в руки, однако все усилия противника были тщетны, и к вечеру 11 августа наши части удержали свое расположение. К вечеру этого дня генерал Бабиев вошел в связь с генералом Улагаем. Получив сведения об отходе 2-й Кубанской и сводной дивизий к станице Гривенской, генерал Бабиев, прикрывая отходящие из поселка Ахтарского огромные обозы, 12 августа перешел в район хутора Степного и станицы Карпильской.

Летчик привез адресованную генералу Шатилову записку начальника штаба генерала Улагая, генерала Драценко. Последний сообщал, что, вследствие создавшихся между начальником отряда и им отношений, он в интересах дела считает необходимым замену себя другим лицом, что и ныне уже он фактически устранен генералом Улагаем от дела, а между тем тяжелая обстановка требует сосредоточения работы штаба в опытных руках. По докладу летчика, недоразумения между начальником отряда и его начальником штаба не составляли секрета. О них открыто говорили в войсках, и генерал Улагай не скрывал своего неудовольствия генералом Драценко. Я приказал генералу Коновалову немедленно отправиться к генералу Улагаю, где заменить генерала Драценко, которому прибыть ко мне. В тот же день генерал Коновалов вылетел в Гривенскую.

В течение 13 августа части генерала Улагая несколько продвинулись, заняв район станиц Староджерелиевской, Новониколаевской, хутора Степного. 14-го с утра противник перешел на всем фронте в наступление и овладел станицами Староджерелиевской и Новониколаевской. В этом районе обнаружено было около трех дивизий пехоты и дивизии конницы красных с многочисленной артиллерией.

Между тем наши части на Тамани продолжали медленно продвигаться. Сюда перебросил я отряд генерала Черепова (Корниловское военное училище и Черкесский дивизион), высадившийся одновременно с частями генерала Улагая южнее Анапы и долженствовавший войти в связь с действовавшими там зелеными. Надежды, возлагавшиеся на зеленых, не оправдались. Атакованный красными отряд генерала Черепова был прижат к морю, где с трудом продолжал держаться. Несмотря на тяжелые потери, юнкера выглядели молодцами.

13 августа нами на Тамани заняты были станицы Актанизовская и Вышестеблиевская. Однако дальше продвижение наше стало встречать серьезное сопротивление. Противник, оттеснив части генерала Улагая к Гривенской, успел освободить свои части с Тамани, и красные спешили восстановить здесь утерянное положение.

Обстановка на Польском фронте круто изменилась. Перешедшие в наступление польские войска нанесли красным решительное поражение. В районе между Наревом и прусской границей несколько десятков тысяч советских войск положили оружие, несколько десятков тысяч перешли немецкую границу и были разоружены. Большевистские армии отходили по всему фронту, преследуемые поляками. С каждым днем размеры успеха поляков обнаруживались в большем масштабе. Стратегическая обстановка менялась с быстротой калейдоскопа.

9 (22) августа Маклаков телеграфировал: «Видел Палеолога. Ввиду крушения большевистской атаки, Польша, вероятно, очень скоро заключит мир в этнографических границах, на которые имеет согласие великих держав. Палеолог понимает необходимость ускорить помощь Вам. Будет сделано все возможное». Заключение Польшей мира сделало бы наше положение бесконечно тяжелым. Неудача кубанской операции отнимала последнюю надежду получить помощь за счет местных средств русских областей. Предоставленные самим себе, мы неминуемо должны были рано или поздно погибнуть. Однако я не терял надежды, что Франция, недавно нас признавшая и тем самым определенно подчеркнувшая отношение свое к советской власти, не оставит нас без помощи. Основание к этому давала и телеграмма Маклакова.

Необходимо было в предвидении возможных колебаний поддержать у французов уверенность в прочности нашего положения. Известие об оставлении нами Кубани могло произвести в настоящее время за границей особенно неблагоприятное впечатление. Необходимо было этого избегнуть. Согласно данным мной указаниям, Струве вручил начальнику французской миссии записку с соответствующими объяснениями.

15 августа части генерала Бабиева вновь перешли в наступление, однако успеха не имели. Противник обладал уже огромным численным превосходством. После упорного боя, длившегося целый день, генерал Улагай отдал приказ войскам отходить на Ачуев. По получении об этом известия я приказал судам выйти к Ачуеву для принятия десанта. Туда же на миноносце выехал генерал Шатилов. Из доклада вернувшегося генерала Драценко я мог убедиться в правильности составленного мною заключения о причинах нашей неудачи на Кубани.

17 августа наши части стали грузиться у Ачуева. Удобная для обороны местность давала возможность, удерживая противника незначительными силами, спокойно производить погрузку. Войска грузились в полном порядке. Несмотря на тяжелые потери, численность частей значительно возросла. Так, например, дивизия генерала Шифнер-Маркевича, потерявшая убитыми и ранеными около 300 человек и 200 лошадей и вышедшая из Феодосии в составе 1200 человек и 250 лошадей, увеличилась до 1500 казаков и 600 лошадей. Все, кто мог, бежали от красного ига. К вечеру вернулся генерал Шатилов, доложивший, что погрузка войск идет вполне успешно. 1-я кубанская дивизия генерала Бабиева уже погружена на суда, остальные грузятся.

Между тем на Северном фронте положение стало грозным. 9 августа красные возобновили атаки на Большой Токмак, а бронепоезда красных интенсивным огнем обстреливали расположение Марковской дивизии. Части конного корпуса вели бой с большими силами красных в районе деревни Успенской. Части 2-го армейского корпуса отходили под натиском противника на линию Черная Долина – Б. Копани.

10 августа на северном участке фронта значительных боевых столкновений не было. Части конного корпуса продолжали вести бой. 1-я конная дивизия отбросила противника в район Вознесенки и после боя сосредоточилась в Торгаевке. 2-я конная дивизия (спешенная) была обойдена с юго-запада и оттянута на Агайман. 34-я пехотная дивизия вела бой в районе Натальино – хутор Балтазаровский. 33-я пехотная дивизия сосредоточилась в районе Марьяновка – Белоцерковка.

К 11 августа в районе Молочного сосредоточились части 1-й и 2-й донских казачьих дивизий и перешли в решительное наступление на Тифенбрун – Сладкую Балку, в дальнейшем повернули на Гохгейм – Гейдельберг, с задачей атаковать Васильевскую группу красных в направлении на северо-запад. Дроздовская дивизия овладела Андребургом. К вечеру донские казачьи дивизии заняли Эристовку и Карачекрак, но подверглись ураганному обстрелу бронепоездов красных, прикрывавших отход Васильевской группы. Донские дивизии вынуждены были отойти. Пехота и конница красных стали очищать район Михайловка – Орлянск. Части 1-го армейского корпуса и донские казачьи дивизии заняли линию Сладкая Балка – Гейдельберг – Бурчатск. Одновременно 1-я и 2-я конные дивизии перешли в наступление на Вознесенку, Новорепьевку, Успенскую, но успеха не имели. На поддержку конного корпуса была двинута 6-я, вновь сформированная из частей Бредовского отряда, пехотная дивизия, которая к 13 августа должна была сосредоточиться в Торгаевке. На участке 2-го армейского корпуса противник вел атаки на хутора северо-восточнее Балтазаровского, на левом фланге корпуса красные продвинулись до Чалбасы.

12 августа 1-й армейский корпус продолжал очищать от красных район Эристовка – Васильевка. К вечеру в районе Тифенбруна завязался встречный бой с частями красных. 1-я и 2-я Донские дивизии преследовали красных в направлении Щербатовка – Янчекрак.

Конница красных, прикрывая отход пехоты, задерживалась на удобных естественных рубежах и переходила в контратаки. В районе Гохгейм— Гейдельберг конница красных была после горячего боя опрокинута и отошла. Южнее Щербатовки против двух донских дивизий развернулась вся 2-я конная армия красных, но она не выдержала удара донцов и ушла на север. Против Донского корпуса с утра красные повели наступление большими силами, при поддержке шести броневиков, на фронте Торгаевка – Агайман, 2-я конная дивизия, обойденная с севера, очистила Агайман и стала отходить на юго-восток, на хутора Позднякова – Морозова.

Заняв Агайман, красные стали выходить в тыл 1-й конной дивизии и отдельной конной бригады генерала Шинкаренко⁸⁷. Стремительной конной атакой 1-й конной дивизии положение было спасено. В доблестной конной атаке пал начальник дивизии генерал Агоев⁸⁸ и выбыли из строя ранеными несколько командиров полков. На ночь 1-я конная дивизия собралась в Нижних Серогозах; 2-я конная дивизия – в хуторах Позднякова – Морозова. 6-я пехотная дивизия подтягивалась в Нижние Серогозы. Красные продолжали вести атаки по всему фронту 2-го армейского корпуса, но были отбиты с большими потерями.

В течение 13 августа красные вели атаки на отдельных участках Донского и 1-го армейского корпусов. Части конного корпуса, при поддержке 6-й пехотной дивизии, повели наступление на Торгаевку и Агайман, но не достигли успеха вследствие упорного сопротивления противника, снабженного большим количеством артиллерии и броневиков. На ночь части отошли в исходное положение. На участке 2-го армейского корпуса продолжались бои местного характера и артиллерийская перестрелка.

Опасаясь, что противник, развивая успех против конного корпуса, выйдет на сообщения армии – линию железной дороги Севастополь— Мелитополь, генерал Кутепов, не закончив разгром Васильевской группы, решил перебросить Корниловскую дивизию из района Большого Токмака в помощь конному корпусу, который вместе с 6-й дивизией с трудом сдерживал натиск противника.

В ночь на 14 августа Корниловская дивизия была направлена в район Базылевки, куда она должна была прибыть к 15 августа. 14 августа красные вновь заняли Эристовку, Карачекрак, Васильевку, направляя главный удар на Андребург – Бурчатск, куда было брошено 2000 красной конницы в стык Марковской и Дроздовской дивизий. 2-й Донской дивизии и одной бригаде 1-й Донской дивизии было приказано ударить из района Большого Токмака в направлении Вольдорф – Гохгейм, чтобы отразить наступление красной конницы на 1-й армейский корпус.

В течение целых суток Дроздовская и Марковская дивизии вели ожесточенные бои с наступающим противником в районе Андребург – Эристовка – Бурчатск. Указанные селения переходили из рук в руки. Несмотря на больше потери, красные упорно рвали фронт 1-го армейского корпуса, вводя в бой свежие части. Особенным ожесточением отличался ночной бой (на 15 августа) Дроздовской дивизии на улицах Андребурга. Красные были выбиты из селения. Марковская дивизия, сдержав наступление красных на Бурчатск, перешла в наступление на Васильевку, но овладеть последней не могла и сосредоточилась на буграх южнее Бурчатска. Против конного корпуса красные не проявили особой активности, и перегруппировка частей ударной группы происходила без давления со стороны противника. Корниловская, 6-я пехотная и 1-я конная дивизия сосредоточились в Демьяновке под общим командованием генерала Скоблина⁸⁹. 2-я конная дивизия отошла на Петровское, оставив арьергардные части в районе Кучкогуса. Держа связь между обеими группами, отдельная конная бригада генерала Шинкаренко группировалась между Калгой и Ивановкой. Атаки красных на 13-ю дивизию в районе Магдалиновки были отбиты 14 августа с большими потерями.

На 15-е ударной группе генерала Скоблина было приказано обрушиться на красных в направлении Серогозы – Агайман; 2-му армейскому корпусу – поддержать наступление ударной группы генерала Скоблина наступлением правого фланга.

Ударная группа Донского корпуса (1½ казачьих дивизий), выступившая 15 августа из Вальдорфа в северо-западном направлении, для содействия наступлению 1-го армейского корпуса, сбила у Тифенбруна пехоту противника и завязала в районе Гохгейма упорный бой с пехотой и конницей красных. Последние ввели в бой большие силы, поддержанные большим количеством броневиков и артиллерии. Атаки донцов упорно отбивались, и бой не дал результата. На ночь ударная донская группа была оттянута в Вальдорф и Нижний Куркулак.

Наступление 1-го армейского корпуса развивалось успешно. Части корпуса заняли Эристовку и Бурчатск. Красные превосходными силами пехоты и конницы перешли в контратаку. Дроздовская дивизия отбила все атаки. Марковская дивизия отошла под давлением к Бурчатску.

Колонна красной конницы, до 1000 сабель, обходя левый фланг Марковской дивизии, двинулась из Васильевки на Скельку и далее на Орлянск. Другая конная группа противника, до 800 сабель, наседала на левый фланг Марковской дивизии. Использовав все резервы, Марковская дивизия принуждена была оттянуться в район Фридрихсфельд – Михайловка. Ударная группа генерала Скоблина около 20 часов сбила передовые части противника и подошла вплотную к Верхним и Нижним Серогозам; отдельная бригада генерала Шинкаренко заняла позицию восточнее Ивановки; 2-я конная дивизия заняла Санбурн. Общая атака ударной группы была отложена на 16 августа.

На участке 2-го армейского корпуса шли местные бои. Противник вел атаки на левый фланг 34-й дивизии и центр 13-й.

Части 1-го армейского и Донского корпусов производили 16 августа перегруппировку, с целью парализовать движение конницы красных из района Васильевка – Орлянск в юго-западном направлении и в обход левого фланга Марковской дивизии. 2-я донская казачья дивизия и части Марковской дивизии, усиленные донским Дзюнгарским полком, сосредоточивались в Михайловке для удара в направлении Орлянска. Общая атака орлянской группы красных была назначена на рассвете 17 августа, к каковому сроку могла поспеть донская конница.

Днем 16 августа красная конница обрушилась двумя колоннами на донской стрелковый полк в районе Малой Белозерки. После жестокого боя, в результате которого большая часть донского полка была захвачена в плен, остатки полка сосредоточились в Веселом.

С утра 16 августа ударная группа генерала Скоблина перешла в решительное наступление. Корниловская дивизия стремительно захватила Ново-Александровку. Противник отошел в двух направлениях: на Покровку и на юго-запад. Против покровской группы была брошена 1-я конная дивизия с 1-м Корниловским полком. Выбитый из Покровки противник повернул на Рубановку, преследуемый конницей и корниловцами. Одновременно два других корниловских полка были двинуты на поддержку 6-й пехотной дивизии, атаковавшей Верхние и Нижние Серогозы. Несмотря на упорное сопротивление красных, переходивших в контратаки, корниловцы штыковым ударом ворвались в Верхние Серогозы. Красные бросились в панике на запад, но были встречены обходной колонной 1-го Корниловского полка. Части 6-й пехотной дивизии продолжали атаки на Нижние Серогозы с востока, бригада генерала Шинкаренко вела бой в районе Серогоз, 2-я конная дивизия ворвалась передовыми частями в Агайман, но была вытеснена подоспевшими из Торгаевки красными.

В течение 16 августа крупные силы пехоты (Латышская и 15-я стрелковая дивизии) напирали на фронт 2-го армейского корпуса, нанося главный удар по левому флангу корпуса. Наступление красных сдерживалось, но части 13-й пехотной дивизии были потеснены к району Григорьевка— Константиновка. Таким образом, 2-й корпус был оттеснен к самому Перекопу. Значительные силы красной конницы прорвали фланг 1-го корпуса, выйдя в тыл армии.

На 17 августа командующий 1-й армией приказал: Донскому корпусу, продолжая удерживать участок от Азовского моря до Вальдорфа, 2-й казачьей дивизией генерала Калинина, сосредоточенной в Михайловке, не позже рассвета 17 августа стремительно атаковать красных и разбить их, стараясь прижать к плавням. Ни в коем случае не допускать движения красных на запад; 1-му армейскому корпусу энергичным наступлением левого фланга поддержать генерала Калинина; генералу Барбовичу продолжать стремительное наступление на Каховку; 2-му армейскому корпусу сосредоточить резервы к правому флангу, с рассветом энергично наступать на красных по всему фронту.

С утра 17 августа на всем фронте возобновился жестокий бой. До полудня исход еще не был известен, генерал Кутепов считал положение очень тревожным. Я решил проехать в Мелитополь. На станции Джанкой нас предупредили, что разъезды красной конницы подходят к железной дороге. С потушенными огнями мы в сумерках прошли на север. В Мелитополь я прибыл поздним вечером. Несмотря на поздний час, большая толпа стояла на улицах, прилегающих к штабу. В сумрачных, угрюмых лицах чувствовалась тревога. Генерал Кутепов не терял спокойствия. К ночи донесения с большинства участков были получены.

В 8 часов утра 17 августа 3-й Марковский полк ворвался в Орлянск. 1-й Марковский и Дзюнгарский полки вели бои северо-восточнее Орлянска. Красные упорно оборонялись. Сломив сопротивление, Марковская дивизия преследовала красных к Васильевке и Скельке. По очищении указанного района от красных Марковская дивизия расположилась в Орлянске и Скельке, на случай попыток противника прорваться вдоль плавней Днепра к своей базе.

Дроздовская дивизия, двинутая на Бурчатск, столкнулась с наступавшими вдоль железной дороги значительными силами красных. Отбив атаки красных курсантов и нанеся им тяжелые потери, Дроздовская дивизия овладела высотами севернее Фридрихсфельда и южнее Бурчатска.

2-я донская казачья дивизия настигла часть прорвавшейся конницы противника в районе Малой Белозерки, однако генерал Калинин действовал крайне нерешительно. После боя Малая Белозерка была занята донцами, но противник успел отойти на Менчекур, где около 17 часов наши части вновь нагнали красную конницу.

В это же время колонна красной конницы, обнаруженная летчиками в районе Пескошено – Менчекур, подверглась бомбометанию наших самолетов. Красная конница разделилась на две группы: большая часть укрылась по хуторам между Менчекуром и Гавриловкой, а часть в 600 сабель с двумястами пехоты направилась на Большую Белозерку.

После жестокого боя 17 августа Корниловская дивизия заняла Нижние Серогозы, атакованные одновременно с востока 6-й пехотной дивизией и с юго-востока отдельной конной бригадой генерала Шинкаренко. Окруженный с трех сторон противник бежал в полном беспорядке, не оказывая уже сопротивления. 1-я конная дивизия около полудня ворвалась в Верхнюю Торгаевку (севернее Торгаевки), где был захвачен штаб 52-й стрелковой дивизии (начальник дивизии с начальником штаба успели скрыться). После этого все части ударной труппы генерала Барбовича преследовали красных к Торгаевке. Отрезанные от прямого направления на Каховку, красные бросились на юго-запад.

Около 19 часов бригада красной конницы сводной дивизии Саблина, брошенная на поддержку своей бегущей пехоты, ворвалась в Верхнюю Торгаевку. Против нее была направлена 1-я конная дивизия, которая выбила красных из Верхней Торгаевки и преследовала ее до темноты. Пехотные части ударной группы генерала Барбовича преследовали красных, выйдя на 8 —10 верст западнее и юго-западнее Торгаевки. Темнота и полное утомление остановили преследование красных.

2-й армейский корпус перешел, согласно приказу, с утра 17 августа в наступление и занял линию хуторов Балтазаровский – Белоцерковка. Вследствие обхода правого фланга корпуса пехотой и конницей противника, 34-я пехотная дивизия вынуждена была осадить на бугры севернее Масловки и к югу от хутора Балтазаровского. Аскания-Нова и хутора северо-восточнее Чаплинки были заняты пехотными и конными частями красных.

Хотя успех дня склонялся в нашу сторону, но положение продолжало оставаться тревожным. Присутствие красной конницы в нашем тылу сулило всякие неожиданности. Я телеграфировал непосредственно генералу Калинину, требуя от него решительных действий и возлагая на него ответственность, если красной коннице удастся уклониться от удара донцов. На ночь я вернулся к себе в поезд. С раннего утра я был в штабе армии.

18 августа противник возобновил атаки на участке Вальдорф – Розенталь— Бурчатск, временно захватывая эти селения. Контратакой донцов и частей 1-го армейского корпуса противник был отброшен на север. Около 11 часов 2-я донская казачья дивизия, под командой генерала Калинина, выступила главными силами из Веселого на Большую Белозерку, но оказалось, что противник уже оттуда ушел. Когда около 19 часов передовые части донской конницы заняли Большую Белозерку, главные силы прорвавшейся красной конницы уже ушли из Большой Белозерки на юго-запад. Генерал Калинин вновь упустил противника. Утренняя воздушная разведка, вследствие дождя, не могла установить направления рейда красной конницы, и только около 18 часов она была обнаружена в районе хутора Зеленого. Я приказал генералу Кутепову отрешить генерала Калинина от должности. Вступившему в командование дивизией генералу Татаркину был дан приказ немедленно двигаться на Рубановку, отжимая красную конницу к Днепру.

В ночь на 19 августа генерал Татаркин рассчитывал нагнать конницу красных. Продолжая преследование, части группы генерала Барбовича заняли Вознесенку и двинулись на Антоновку. После упорного боя Корниловская и 1-я конная дивизии отрезали красных от дороги на Любимовку; часть красных бросилась на Дмитриевку, часть прорвалась на Антоновку. Генерал Барбович преследовал красных до ночи. 2-я конная дивизия двигалась из Агаймана на Нижнюю Репьевку – Успенскую, встречая крайне упорное сопротивление противника.

С утра 2-й армейский корпус продолжал наступление. Красные оставили Аскания-Нова и отошли на Натальино. Особенное упорство противник проявил в бою под Натальином и на хуторах севернее Марьяновского, но был в результате боя выбит.

К ночи на 19 августа Корниловская, 6-я пехотная и конная дивизии сосредоточились в районе Вознесенское – Челноково, 2-я конная дивизия в районе Новорепьевка – Успенская, 2-й армейский корпус на линии Натальино – Марьянова. Острота положения миновала, и я мог вернуться в Керчь. Слух о наших успехах разнесся по городу с быстротой молнии. На улицах царило оживление, всюду виднелись веселые лица. Огромная толпа провожала меня криками «Ура!»…

19-го я прибыл в Керчь. Погрузка у Ачуева шла успешно. На Тамани наши части заняли 18-го станицу Старотиторовскую. Однако 19-го противник, сильно усилившийся, сам перешел в наступление. К вечеру наши части были потеснены. Начальник отряда генерал Харламов⁹⁰ доносил, что несет большие потери и вынужден отходить. К ночи отряд генерала Харламова, понесший чрезвычайно тяжелые потери, отошел к станице Таманской. Я отдал приказ начать погрузку войск для переброски в Керчь.

Кубанская операция закончилась неудачей. Прижатые к морю на небольшом клочке русской земли, мы вынуждены были продолжать борьбу против врага, имевшего за собой необъятные пространства России. Наши силы таяли с каждым днем. Последние средства иссякали. Неудача, как тяжелый камень, давила душу. Невольно сотни раз задавал я себе вопрос, не я ли виновник происшедшего. Все ли было предусмотрено, верен ли был расчет.

Тяжелые бои на Северном фронте, только что разрешившие с таким трудом грозное там положение, не оставляли сомнений, что снять с северного участка большее число войск, нежели было назначено для кубанской операции, представлялось невозможным. Направление, в котором эти войска были брошены, как показал опыт, было выбрано правильно. Несмотря на нескромность кубанских правителей, задолго разболтавших о намеченной операции, самый пункт высадки оставался для противника неизвестным. Красные ожидали нас на Тамани в районе Новороссийска. Войска высадились без потерь и через три дня, завладев важнейшим железнодорожным узлом – Тимашевской, были уже в сорока верстах от сердца Кубани – Екатеринодара. Не приостановись генерал Улагай, двигайся он далее, не оглядываясь на базу, через два дня Екатеринодар бы пал и Северная Кубань была бы очищена. Все это было так.

Но вместе с тем в происшедшем была значительная доля и моей вины. Я знал генерала Улагая, знал и положительные и отрицательные свойства его. Назначив ему начальником штаба неизвестного мне генерала Драценко, я должен был сам вникнуть в подробности разработки и подготовки операции. Я поручил это генералу Шатилову, который, сам будучи очень занят, уделил этому недостаточно времени. Я жестоко винил себя, не находя себе оправдания.

Единственное, что дал нам десант, – это значительное пополнение десантного отряда людьми и лошадьми. Число присоединившихся казаков исчислялось десятью тысячами. Это число не только покрывало тяжелые потери последних дней на Северном фронте, но и давало значительный излишек.

Я решил сформировать 2-ю кубанскую дивизию, пополнив иногородними сводную дивизию генерала Казановича и передав казаков в

1-ю кубанскую дивизию генерала Бабиева. Сводную дивизию, переименованную в 7-ю и 6-ю дивизию, свести в 3-й корпус. Во главе последнего должен был стать генерал Скалой⁹¹, прибывший в составе отряда генерала Бредова⁹², бывший начальник 33-й пехотной дивизии. 2-й и 3-й корпуса и Терско-Астраханская бригада должны были составить 2-ю армию. 1-й и Донской корпуса – 1-ю армию. 1-я и 2-я кавалерийские дивизии – отдельный конный корпус.

Вопрос о назначении командующего 2-й армией весьма меня беспокоил. Единственным подходящим кандидатом мог бы быть генерал Абрамов, однако последнего трудно было заменить. К тому же сам генерал Абрамов просил оставить его во главе своих донцов. После долгих колебаний я остановился на генерале Драценко, последнего горячо рекомендовал генерал Шатилов. По возвращении своем из поездки к генералу Улагаю он докладывал мне, что одна из причин кубанской неудачи – нежелание генерала Улагая руководствоваться указаниями генерала Драценко. Дальнейшее показало, что выбор генерала Драценко был крупной ошибкой. На должность начальника штаба генерал Драценко наметил генерала Масловского⁹³, бывшего начальника штаба Главноначальствующего Северного Кавказа генерала Ляхова⁹⁴. Генерал Масловский был усердный работник, весьма исполнительный, но назначению его на ответственную должность начальника штаба армии я мало сочувствовал. <…>

Разгром красных войск поляками обозначился в полной мере. Количество пленных, захваченных поляками, превосходило 100 000. Немногим меньше было интернировано в Германии. Вместе с тем все более выяснялась возможность заключения Польшей и Советской Россией мира. Стала известна декларация Польши, определенно заявлявшая, что «Польша искренно желает мира». Намечался и пункт переговоров – Рига.

Оставив генерала Шатилова в Керчи, я в ночь на 20-е выехал в Севастополь. Немедленно по приезде я принял ряд мер, чтобы сгладить впечатление от последней неудачи нашей на Кубани.

На следующий день после моего приезда меня посетил начальник американской военной миссии адмирал Мак Колли. Последний, по поручению своего правительства, представил мне в письменной форме ряд вопросов по общей политике правительства Юга России. Вручая мне эти вопросы, адмирал, искренний друг нашего дела, сиял. Он считал, что желание американского правительства получить ответ на предложенные вопросы является предварительным шагом перед признанием правительства Юга России Америкой. 24 августа адмиралу Мак Колли был сообщен ответ на поставленные им вопросы.

Наш посол в Париже уведомлял, что приезд мой в настоящее время во Францию не желателен, как могущий создать затруднения правительству. В то же время он сообщал, что французское правительство готово оказать нам всяческую поддержку.

Через несколько дней я получил уведомление, что в Севастополь прибывает французский адмирал Леже, имеющий поручение выяснить главнейшие наши нужды в отношении военного снабжения. В день прибытия в Севастополь адмирал Леже обедал у меня. Вечером состоялось совещание при участии начальника его штаба, А.В. Кривошеина, начальника моего штаба, командующего флотом с его начальником штаба и начальника снабжения. Адмиралу Леже были представлены исчерпывающие данные. На другой день он выехал в Константинополь.

Упорные бои на Северном фронте продолжались. 19 августа на участке 1-го армейского корпуса боевых столкновении не было. Донская конница под командой вновь вступившего в командование генерала Татаркина около 8 часов 30 минут утра выступила переменным аллюром из Большой Белозерки на Рубановку; в то же время красная конница, по донесениям летчиков, около 8 часов вышла главными силами (до 1000 сабель) из хутора Зеленого на юго-запад, имея в авангарде отряд до 400 сабель и отряд с востока, силою также до 400 сабель. Около 20 часов конница генерала Татаркина подходила к Рубановке; хвост колонны красной конницы вытягивался в это время из хутора Стрежелова на юго-запад.

С утра ударная группа генерала Барбовича, собранная в районе Федоровки, двинулась на Константиновку и Чокрак. Несмотря на отчаянное сопротивление красных и распутицу от ливня, части генерала Барбовича захватили Ново-Николаевку, Антоновку и Дмитриевку. Последняя несколько раз переходила из рук в руки. Около двадцати часов красные подтянули из Каховки свежие силы и перешли густыми цепями в наступление на фронте больше десяти верст, причем левый фланг наступающих цепей красных уходил далеко севернее Константиновки. До подхода донской конницы генерала Татаркина группе генерала Барбовича было приказано удержаться на занятом рубеже. 2-й армейский корпус с боем вышел на линию севернее хуторов Тельников, Черненька.

С утра 20-го красные заняли Вальдорф и Н. Мунталь. Сводная красная дивизия «товарища» Саблина, около 1000 сабель, атаковала 6-ю пехотную дивизию в районе Константиновки. Около полудня генерал Барбович, связавшись с передовыми частями донской конницы генерала Татаркина, перешел в наступление. Преодолев сопротивление красных западнее линии Константиновка – Антоновка, части генерала Барбовича около 17 часов теснили медленно отходивших красных к Каховке. Генерал Татаркин вел бой с красной конницей под Софиевкой Нассауской. По данным воздушной разведки, главная масса красной пехоты с обозами около 19 часов подтягивалась к укрепленной каховской позиции. Корниловская дивизия неотступно следовала за красными, обстреливая отходившие колонны красных артиллерийским огнем. В это время конница красных стала отходить вдоль Днепра из Софиевки Нассауской к Любимовке. Генерал Татаркин шел на рысях к Любимовке, стараясь перерезать красной коннице дорогу к каховской позиции. 1-я конная дивизия следовала левее конницы генерала Татаркина. 2-й армейский корпус продвигался с боем на север.

Около полудня красные задержались и перешли значительными силами в контрнаступление против 2-го армейского корпуса. Атаки красных были отбиты, но 2-й корпус не мог продвинуться вперед из-за жестокого артиллерийского огня противника с укрепленных каховских позиций. С подходом частей генерала Барбовича 2-й армейский корпус вновь перешел в наступление. До наступления темноты по всей линии каховских укрепленных позиций шел жестокий огневой бой.

21 августа части 3-й Донской дивизии атаковали красных, окопавшихся на линии Нижний Куркулак – Вальдорф – Н. Мунталь, и отбросили их на Тифенбрун – Гейдельберг. Развивая преследование, донцы захватили указанные селения. В районе Сладкой Балки загорелся встречный бой с красной конницей (до 700 сабель).

В течение ночи на 21 августа пехота и конница красных отошла за проволоку каховской позиции. Ударная группа генерала Скоблина в два часа подошла к проволоке, и около пяти часов Корниловская дивизия и части 6-й пехотной дивизии ворвались в Любимовку. Встреченные сильнейшим огнем и забросанные ручными гранатами, атакующие части отошли с большими потерями в исходное положение на две версты восточнее Любимовки. Части 2-го армейского корпуса перешли в атаку в два часа ночи, но были встречены яростными контратаками красных и засыпаны ураганным артиллерийским огнем. Отбив контратаки, 2-й армейский корпус занял к восьми часам бугры и позицию красных перед хутором Терны. Левофланговые части корпуса заняли к вечеру Корсунский монастырь и вели разведку на Британы, Казачьи Лагери. Каховскую укрепленную позицию с налета взять не удалось. Командующий 1-й армией приказал сосредоточить всю конницу в его резерве в районе хуторов Дворянский, Гладкий и Тельник под общим командованием генерала Барбовича. Генералу Витковскому – объединить все пешие части, произвести необходимые перегруппировки и взять Каховку.

22 августа на северном участке фронта все было спокойно. Под Каховкой наши части производили перегруппировку. В то же время противник спешно укреплял каховскую позицию новыми рядами проволочных заграждений. На правом берегу Днепра устанавливались тяжелые батареи; на каховском плацдарме было обнаружено до девяти легких батарей и несколько тяжелых орудий.

В ночь на 23 августа была назначена общая атака каховской позиции. 6-я пехотная и 2-я конная (спешенная) дивизии повели в два часа демонстративные атаки, под прикрытием артиллерийского огня. Разведывательные части залегли под густыми рядами проволочных заграждений, но вследствие сильного пулеметного и артиллерийского обстрела вынуждены были вместе с главными силами отойти в исходное положение, ведя в то же время интенсивный огонь по расположению противника. Корниловская дивизия, сосредоточенная в районе хутора Топилова (к востоку от деревни Любимовки), была неожиданно атакована в 1 час 30 минут ночи конницей противника в невыясненных силах. Отбив атаку, Корниловская дивизия вместе с танками и броневиками атаковала укрепленную позицию и стремительно прорвала первую линию укрепленной полосы противника. Части Корниловской дивизии, несмотря на жестокие потери, устремились на вторую линию, обороняемую громадным количеством пулеметов. Красные встретили корниловцев контратакой с фронта, с охватом обоих флангов. Корниловцы стали отходить.

Из четырех малых танков, поддерживавших атаку Корниловской дивизии, два погибли во время атаки от артиллерийского огня.

Группа генерала Ангуладзе (13-я и 34-я пехотные дивизии) атаковала противника в два часа в направлении Малой Каховки. Не будучи в состоянии преодолеть проволочные заграждения, части 13-й и 34-й пехотных дивизий залегли под проволокой, расстреливаемые артиллерийским и пулеметным огнем. Перед рассветом, ввиду все усиливающегося обстрела, части были оттянуты в исходное положение. В семь часов утра всем частям группы генерала Витковского было приказано занять наиболее выгодное положение и приступить к активной обороне. Вторичная неудача наших частей под Каховкой обнаружила крепость каховских позиций, стойкость красных при обороне и слабеющий наступательный порыв нашей пехоты.

Операция закончилась. Генералу Витковскому было приказано активно оборонять нижнее течение Днепра (Кайры Западные – устье Днепра) силами 2-го армейского корпуса и 6-й пехотной дивизии; генералу Барбовичу, в составе 1-й конной, 2-й донской казачьей и 2-й бригады 1-й донской казачьей дивизии отойти к 26 августа в район Покровка— Серогозы; Корниловской дивизии, понесшей во время последних боев большие потери, было приказано перейти в резерв в Н. Серогозы и в дальнейшем в Ново-Николаевку под Мелитополем; 2-я конная дивизия была направлена в Петровское для следования по железной дороге на Южный берег Крыма, где дивизия должна была садиться на коней.

В Севастополь прибыл вышедший на участок одного из полков 1-го корпуса полковник Назаров, во главе отряда партизан высадившийся в начале июля под Мариуполем. После ряда успехов полковник Назаров в последних числах июля был настигнут превосходными силами красных в районе станицы Константиновской. Его отряд был разбит. Остатки отряда отошли в Сальские степи. Сам полковник Назаров был захвачен в плен, но бежал и после долгих скитаний вышел на наш фронт. По его словам, население станиц, через которые он проходил, относилось к нему весьма сочувственно. Однако к отряду присоединялись немногие, опасаясь жестокой расправы красных в случае неудачи; и на Дону, как и на Кубани, население проявило пассивность.

Для пополнения убыли в последних боях я вынужден был вновь произвести набор и объявил поставку еще 1500 лошадей. Неоднократные призывы и конские поставки тяжким бременем ложились на население. Последнее за все время нашей борьбы проявляло полное сочувствие к власти. Однако военные тяготы становились для него непосильными, и за последнее время участились случаи уклонения от призыва. Отдавая себе в полной мере отчет в непомерных тяготах предъявляемых населению требований, я в то же время вынужден был всей силой власти эти требования поддерживать. Беспощадная борьба требовала общих жертв.

Пользуясь тяжелым положением края, противник делал все возможное, чтобы усилить работу свою в тылу армии. В середине июля большевикам удалось морским путем, посредством моторных катеров, отправлявшихся из Новороссийска и Анапы, установить связь с «Крымским областным комитетом» коммунистической организации, одно время было разгромленной, но в конце июня вновь начавшей проявлять свою деятельность.

5 августа высадился вблизи местечка Капсхор, затопив у берега свой моторный катер, небольшой коммунистический отряд в двенадцать человек, под начальством матроса Мокроусова, снабженный пулеметами, патронами, ручными гранатами и значительными деньгами – до 500 миллионов рублей «романовскими», курс которых в то время в семьдесят раз превышал цену денег Главного командования, и 200 тысяч турецких лир. Благополучно пробравшись с помощью соучастников в леса, Мокроусов, присвоивший себе громкое наименование «командующего Крымской повстанческой армией», пытался привлечь в свой отряд всякий сброд. К концу августа у Мокроусова было уже около 300 человек, которые распределялись им в три полка: Карасубазарский пеше-конный полк, под командой бывшего сотника Галько, при котором находился сам Мокроусов, Симферопольский полк, под командой уже известного капитана Макарова (при этом полку находился и областной ревком с «товарищем» Бабаханом во главе), и Феодосийский полк, существовавший, собственно, номинально, так как вошедшие в состав этого полка шайки Проньки, Остапка, Лоло и Капитана так и не объединились, продолжая грабить на свой страх и риск.

Отряды Мокроусова действовали весьма решительно; так, в ночь на 30 июля отряд зеленых совершил нападение на артиллерийский транспорт, увел лошадей и взорвал снаряды; 4 августа совершил ограбление Массандровского лесничества на миллион рублей; в ночь на 20 августа было совершено нападение на Бешуйские копи, разграблена была касса, сожжен пороховой погреб и разрушена шахта; 22 августа шайки Мокроусова напали на Кучук-Узен, увели местного пристава и одиннадцать стражников; 29-го шайка в 150 человек при четырех пулеметах напала на местечко Судак, однако находящимися здесь на излечении офицерами и солдатами, своевременно предупрежденными, была отбита и понесла значительные потери.

Областной ревком работал и в городах, располагая огромными деньгами. В течение четырех месяцев ревком получил из Москвы через курьера еврея Рафаила Кургана, Фоли, один миллион «романовских», 10 тысяч фунтов стерлингов и на 40 миллионов золота в изделиях и бриллиантах. В Симферополе, Севастополе, Ялте, Феодосии, Керчи и Евпатории образовались коммунистические комитеты, щедро снабжаемые деньгами. Между ними установилась живая связь курьерами.

2 августа в Ялте была обнаружена коммунистическая ячейка, имевшая в своем распоряжении типографский шрифт и поддерживавшая связь с Областкомом. В том же месяце в прифронтовой полосе были задержаны с мандатами Областкома два «курьера», высланные с целью шпионажа. Почти одновременно на Перекопе был арестован советский «шпион-курьер» Симка Кессель, пробиравшийся из Крыма в Одессу.

Вскоре удалось добыть нити для наблюдения за лицами, стоявшими в самом центре обновленной организации Областкома. В результате установленного наблюдения 21 августа был задержан чинами розыска пробиравшийся из леса в Севастополь Мордух Акодис, получивший от Областкома задачу воссоздать севастопольский городской революционный комитет, на что он получил 16 тысяч рублей «романовских», оказавшихся при нем при аресте. Одновременно были арестованы в Симферополе проживавшие там по фальшивым паспортам Рафаил Курган, Фоля, и Наум Глатман, являвшиеся местными представителями Областкома, в квартире которых было обнаружено 250 тысяч «романовских» рублей в обертках со штампом Московского народного банка, миллион денег Главного командования, золотые вещи и бриллианты по казенной оценке на сумму 28 миллионов рублей, партийная переписка, денежные отчеты и отчеты по партийной работе революционного областного комитета в Крыму. В тот же день в Севастополе были арестованы Герш Гоцман и Осман Жилер, причем у первого была обнаружена переписка и почти не бывшая в употреблении печать севастопольского революционного комитета, а у второго переписка и три миллиона рублей партийных денег в разной валюте.

Материалы, добытые обысками у названных лиц, в связи с данными ими обширными и вполне откровенными показаниями, дали возможность выяснить полную картину всей работавшей в Крыму большевистской организации. В течение месяца число привлеченных к формальному дознанию превышало уже 150 человек. Организации противника в Крыму был нанесен сокрушительный удар. Успешности действий по обнаружению и разгрому коммунистической работы в Крыму я обязан был генералу Климовичу. В его распоряжение была передана и вся государственная стража, действовавшая весьма успешно.

В связи с беспрерывным падением рубля и возрастающей дороговизной, материальное положение служащих становилось все более тяжелым. Необходимо было им помочь. В первую очередь старался я прийти на помощь офицерам. 25 августа состоялось под моим председательством заседание совета при мне, при участии некоторых старших военачальников, для рассмотрения мер по облегчению быта военнослужащих. Из состава совета выделена была для разработки этого вопроса особая комиссия. Председателем этой комиссии был назначен генерал Слащев. За последнее время он, отдохнув и пожив в Ялте спокойной жизнью, как будто оправился. Принимая участие в заседании, он особенно горячо ратовал за необходимость помощи офицерам. 25 августа комиссия рассмотрела выработанный моим штабом приказ и, внеся несколько пожеланий, представила мне на утверждение.

В тот же день приказ был обнародован.

«ПРИКАЗ

Главнокомандующего Русской Армией

№ 3580

Севастополь. 26 августа (8 сентября) 1920 года

Величие Российского Государства покоилось на могучих Армии и Флоте. В переживаемое нами лихолетье небольшие числом, но крепкие духом возрождающиеся Русская Армия и Флот – грудью своей отстаивают от красного интернационала последний клочок необъятной когда-то нашей Родины.

Верю, что настанет время, и Русская Армия, сильная духом своих офицеров и солдат, возрастая как снежный ком, покатится по родной земле, освобождая ее от извергов, не знающих Бога и Отечества.

Будущая Россия будет создана армией и флотом, одухотворенными одной мыслью: «Родина это все».

Вдохнуть в армию эту мысль могут прежде всего господа офицеры – душа армии.

К вам, господа офицеры, я обращаюсь в первую очередь.

Напрягите ваши силы, не покладая рук работайте над усилением мощи армии и верьте, что успехи вам будут сопутствовать.

Знаю все ваши нужды, все ваши печали, знаю, что вы отдали всю жизнь службе Родине и потеряли все свое достояние.

Испытание, ниспосланное Господом Богом на многострадальную нашу Родину, еще продолжается, и я не в силах помочь вам и семьям вашим так, как бы я хотел и как вы все того заслуживаете.

Будем верить, что Мать-Россия в будущем достойно вас вознаградит.

В настоящее время я могу помочь вам только частично, удовлетворить только самые наболевшие нужды, а потому и приказываю:

1. Начать с 1 (14) сентября ежемесячную выдачу всем нетрудоспособным членам семейств офицерских и классных чинов армии и флота – установленного казенного пайка продовольствия бесплатно.

Право на получение этого пайка предоставляется всем членам семьи, находящимся действительно на иждивении главы семейства, независимо от степени родства, но при условии их нетрудоспособности или фактической невозможности иметь заработок; жены и дети до 17-летнего возраста во всяком случае получают паек (если не получают его в другом месте службы). Определение права на получение пайка согласно этой статьи приказа возлагается на личную ответственность начальников частей и учреждений и подтверждается начальниками дивизии или пользующимися их правами начальствующими лицами. Дети до 12-летнего возраста и трудоспособные члены семьи, временно не имеющие заработка, получают паек в половинном размере. Порядок выдачи пайков из интендантских магазинов и возмещение денежной стоимости их полностью или частью по расценке кормового оклада, при неимении в наличии продуктов в магазинах, устанавливается особой инструкцией начальника снабжения.

2. Выдавать членам офицерских и классных семейств, имеющих право на паек, два раза в год материал для шитья одежды, на первое время в количестве 6 аршин материи, а также по 1 фунту кожи для починки обуви; первую выдачу произвести не позднее 1 октября. Получающим половинные пайки – выдавать в половинном размере.

3. В тыловом районе начальникам гарнизонов и комендантам городов озаботиться в срочном порядке устройством для семейств офицерских и классных чинов экономических лавок, столовых, прачечных, починочных мастерских; интендантству оказывать в этом деле возможное содействие. Распоряжением командующего войсками тылового района принять меры к объединению всяких существующих офицерских экономических обществ и кооперативных лавок в одно офицерское экономическое общество армии и флота, с отделениями в главных городах Крыма. Для усиления оборотных средств этого общества будет выдана правительственная субсидия. О принятых мерах донести мне.

4. Установить бесплатное обучение детей офицерских и классных чинов в правительственных и субсидируемых правительством учебных заведениях.

5. Председателю комитета государственного призрения озаботиться оказанием помощи и устройством в первую очередь сирот военнослужащих и инвалидов – защитников Родины.

6. Предоставить бесплатную медицинскую помощь и медикаменты в военно-лечебных заведениях семьям офицерских и классных чинов.

7. Всякого рода подходящие казенные работы и заготовления предоставлять преимущественно членам офицерских и классных семейств. Во всех тыловых штабах, управлениях и учреждениях замещать должности писарей, телефонистов, посыльных – по преимуществу членами этих семейств, с выдачей установленного для вольнонаемных лиц содержания.

8. Начальнику военного управления по соглашению с начальником управления финансов разработать и представить мне в кратчайший срок соображения: а) об установлении прибавок к основному окладу в соответствии со сроком службы в рядах армии, б) об улучшении пенсионного обеспечения чинов армии и флота.

9. В связи с изменением по настоящему приказу порядка довольствия семейных офицерских чинов и вследствие непрерывно возрастающей дороговизны, установить на сентябрьскую треть размер содержания офицерских и классных чинов в двойном размере основного оклада; главам семей, не состоящим на котле, при частях и командах, выдавать установленный кормовой оклад.

10. Сверх всего указанного выдать на заготовление заблаговременно на зиму продуктов питания, топлива и пр. всем офицерским и классным чинам единовременное пособие в размере полного получаемого ими ежемесячного содержания, включая и кормовые деньги. Верю, что намеченные мною меры облегчат тяжелое положение офицеров, врачей и военных чиновников и дадут им новые силы для борьбы за родину, в спокойном сознании, что семьи их не терпят крайней нужды.

Генерал Врангель».

30 августа генерал Слащев представил мне рапорт, указывая, что намеченных комиссией мер недостаточно. Он предлагал, «что все имущие слои населения должны сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на финансовое и экономическое возрождение России, хотя бы из имущества, находящегося в Совдепии, причем является возможность выдать строго юридические обязательства на передачу половины этих имуществ в собственность государства». Вместе с тем он предлагал одновременно «с обращением к честным работникам воздвигнуть виселицу для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев». Улучшение его здоровья оказалось лишь кажущимся. Отдых, по-видимому, не рассеял тумана в его голове.

По инициативе А.В. Кривошеина, начальники управлений выступали с публичными докладами. Доклады эти организовывались группой общественных деятелей. Первый доклад делал П.Б. Струве, ознакомивший с общим международным положением и достигнутыми результатами в области внешней политики правительства Юга России. После доклада присутствующими задавались письменные вопросы. Вслед за Струве такие же доклады делали сенатор Г.В. Глинка, В.С. Налбандов и М.В. Бернацкий. Доклады эти вызвали большой интерес. Зал каждый раз был переполнен. Особенный интерес был проявлен к докладам Струве и Глинки. Из всех гражданских ведомств результаты работы управлений иностранных сношений и земледелия и землеустройства были наиболее очевидны.

В поразительно короткий срок выборы в волостные земельные советы закончились. Уже имелось 68 волостных земельных советов. Почти везде были закончены обследования земельного фонда и составлены были списки лиц, имеющих право на получение земли в собственность. Многими земельными советами были выработаны и нормы землевладения. По новому приказу о земле уже появились собственники. В Мелитопольском и Днепровском уездах приступлено было к разверстке волостными земельными советами нескольких крупных частновладельческих имений. В имении «Ак-Манай» Филибера-Шатилова получили в собственность арендную землю двадцать два хозяина. На образование этих участков отпущено было около пятисот десятин по постановлению ефремовского волостного земельного совета. В ближайшем времени намечалась дальнейшая передача земли в руки новых собственников в ряде волостей.

За последнее время произведено было несколько новых назначений на высшие должности в управлениях. Начальником санитарной части вместо доктора Аукашевича был назначен С.Н. Ильин⁹⁵, Главноуполномоченный Г.О. Красного Креста в Крыму. Назначение это оказалось весьма удачным. Труды С.Н. Ильина в дни эвакуации оказались неоценимыми. Помощником начальника военного управления был назначен прибывший в Крым генерал Данилов⁹⁶, бывший генерал-квартирмейстер штаба Верховного Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича в начале Великой войны.

Внешняя жизнь в тылу ничем уже не напоминала недавние тревожные дни. Несмотря на близость фронта, совершенно не чувствовались столь свойственные прифронтовым городам распущенность и разгул. Многочисленное офицерство в тылу подтянулось. Мирная жизнь текла обычным порядком. 23 августа состоялось устроенное в пользу детей-сирот гулянье на Приморском бульваре. Нарядная оживленная толпа, веселые лица, музыка – все уносило в далекое прошлое.

Раздел 1

Марковцы в Русской армии⁹⁷

В Крыму

В большой тесноте марковцы, кое-как пристроившись в трюмах, на палубе, во всяких надстройках, в лодках, быстро заснули под шум машин «Маргариты». Море не тревожило – оно спокойно. Уже скрылись ночные силуэты гор, скрылось и зарево пожара в Новороссийске. Глубокий крепкий сон. Еще бы не быть ему: теперь нет никакой непосредственной опасности. От всего, что было, уносит «Маргарита». Настоящее – на пароходе, а будущее – в Крыму.

Марковцы спали бы еще и еще, но, услышав слово «Крым», проснулись моментально и, для кого было возможно, направили свои взоры туда, куда шел транспорт. Видны горы, виден порт. Феодосия! «Маргарита» причалила к пристани. Толпа народа, машет платками, шляпами. Передают: будем высаживаться. В город пошли квартирьеры, но возвращаются и говорят: едем в Севастополь. «Маргарита», к сожалению всех, тронулась вечером: не придется увидеть Южный берег с Алуштой, Ялтой, Ливадией…

Утром 15 марта показался Севастополь. Опять далеко не все могли наблюдать панораму города, его знаменитой бухты Золотой Рог и приветствовавшие на берегу массы людей. В трюмы едва доносилась с палубы игра духового оркестра.

Выгрузка началась немедленно на пристани Корабельной стороны, и сразу же части разводились по кварталам слободы вблизи Малахова кургана. Вежливо, но холодно встречали марковцев живущие здесь портовые рабочие. Спасибо и за это. Все удовлетворены размещением в просторных и удобных квартирах и не ждали ничего больше: здесь не станица, не деревня, чтобы можно было бы получить хотя бы вареную картошку.

На следующий день прогулка строем и с оркестром музыки в город. Прогулка была интересной: видели главные улицы города, бухту с военными судами, как отслужившими свой срок, так и действительной службы; видели приветствовавшие толпы народа и среди них много моряков. От них узнали, наконец, о силе флота Добрармии: только недавно все суда Черноморского флота были французами переданы генералу Деникину; до этого их было у него несколько единиц. Тяжелую судьбу перенес флот. Пришлось ему быть и под немецким флагом, и под украинским, и под французским, турецким и даже советским. Единственный, который он хотел сохранить и сохранял, – морской, Андреевский.

В городе угостили марковцев довольно сытным обедом по разным военным собраниям и пунктам. Три дня простояла дивизия в Севастополе и провела их в деятельном формировании, чего она не могла делать в Новороссийске, будучи разбросанной по его окрестностям. И тем более потому, что ей пришлось многое оставить там и кое-что получить только здесь, главным образом пополнение бойцами.

Дивизия представляла собою снова силу: 1-й полк – 3 батальона по 3–4 роты; в ротах по 25–30 штыков; офицерская рота и команда пеших разведчиков по 35–40 штыков. Всего около 450 штыков при 15 пулеметах.

2-й полк весь свой наличный состав мог свести лишь в 2 батальона по 25–30 штыков в ротах и команде разведчиков. 3-й батальон полка составил влитый в него Сибирский батальон в 400 штыков. Всего в полку до 650 штыков при 15 пулеметах.

Сибирский батальон стал формироваться в апреле 1919 года из офицеров, служивших в Сибирских частях и желавших ехать в армию адмирала Колчака, в которой был большой недостаток в офицерах. Записью и сбором руководил генерал-майор Гаттенбергер⁹⁸, уполномоченный на это адмиралом Колчаком. Записавшиеся стояли в Таганроге. К началу октября 1919 года был сформирован батальон четырехротного состава с пулеметной командой и хозяйственной частью. Командиром его был назначен генерал Гаттенбергер. Предполагалось в октябре батальон отправить пароходом во Владивосток, но ввиду неудач на фронте отправка его затянулась, а затем и отпала. В ноябре батальон был переброшен в Новороссийск. Со влитием батальона во 2-й полк генерал Гаттенбергер по собственному желанию остался с ним на должности командира батальона.

3-й полк – 3 батальона. В ротах 1-го и 2-го батальонов по 30–35 штыков; в 3-м – по 15. Всего 350 штыков при 12 пулеметах.

Артбригада имела лишь 4 орудия. За отсутствием материальной части, чины батарей были сведены в пеший артбатальон, численностью до 200 штыков при 8 пулеметах.

Инженерная рота в составе 150 человек была выделена из дивизии, получив самостоятельные задачи. Отдельно от нее были Марковские железнодорожная и телеграфная роты.

С 19 марта части дивизии стали перебрасываться по железной дороге в Симферополь и там располагаться по казармам и квартирам. Население города встречало «цветных» с большим к ним вниманием, приветливо и радостно. Но неприязненное к себе отношение они находили в некоторых газетах и видели явно со стороны чинов того корпуса, который отстоял Крым от захвата красными. Горе побежденным! Марковцам осталось просто не обращать внимания на этих господ, хорошо одетых и нарушающих самые простые правила военного приличия.

Смена командования

21 марта в Севастополь были вызваны командиры частей, начиная с командиров полков и артдивизионов. Говорили о каком-то совещании, на котором будто бы будет решаться вопрос о смене возглавлена армии. Вопрос касался генерала Деникина.

Ходили слухи о его желании добровольно уйти. Оснований к этому было много, но возникли и опасения, что уход вызван давлением на него. Со стороны кого? Из разговоров с чинами Крымского корпуса, слащевцами, можно было судить, что именно они против генерала Деникина. Марковцы насторожились. В своей среде они решили: генерал Деникин и никто другой, если он сам не решит оставить свой пост. Они были уверены, что их начальники и начальники всего корпуса не позволят посягать на доброе имя генерала Деникина, верны которому, несмотря ни на что, они остались. С большим волнением они ждали результатов совещания.

28 марта начальники вернулись и огласили два приказа. Прочитанные перед строем приказы были выслушаны с затаенным дыханием и бешено бьющимся сердцем. Громовое «Ура!» кричали марковцы в честь генерала Деникина. Громовое «Ура!» кричали марковцы и в честь генерала Врангеля – нового Главнокомандующего.

Успокоившимися разошлись они по квартирам: генерал Деникин не под давлением сдал командование, а генерал Врангель вступил в командование по приказу генерала Деникина. Кроме того, Марковцы отлично знали генерала Врангеля, не раз будучи в его подчинении. Марковцы кричали «Ура!» генералу Врангелю еще и потому, что он, как и генерал Деникин, решительно отклонил требования англичан о заключении перемирия с большевиками при их посредничестве и под угрозой прекращения ими всякой поддержки армии. Марковцы переехали в Крым не для того, чтобы тут прекращать борьбу. На них не действовали разговорчики о «Крымской ловушке».

Они откровенно говорили между собой о беспредельной трудности дальнейшей борьбы; даже, может быть, об ее безнадежности – маленький Крым и огромная Россия; маленькая армия и огромная, победившая Красная; пусть только чудо может спасти Родину и армию; пусть их ведет «Белая Мечта». Пусть! Но продолжать бороться они будут. Но все же должна же быть какая-нибудь, пусть малая надежда. Она есть – народ, испытав на себе большевизм, перейдет на нашу сторону, а мы до того часа как-нибудь продержимся в Крыму.

Говоря «мы», марковцы, конечно, говорили о всей армии в Крыму, реорганизуемой генералом Врангелем и составившей: 1-й «цветной» корпус генерала Кутепова в три дивизии; 2-й корпус генерала Слащева – две дивизии; корпус спешенных донцов – две дивизии; дивизия кубанцев, регулярной кавалерии, и другие части. Была еще дивизия конницы, сидящая на конях, генерала Морозова, бывшая в Крыму при корпусе генерала Слащева.

26 марта марковцы имели радость видеть и слышать своего нового Главнокомандующего. Выстроились корниловцы, марковцы с батареями и на правом фланге Константиновское военное училище. Генерал Врангель перед строем в сопровождении генерала Кутепова и генерала Слащева, поздоровавшись с частями, произнес короткую, но сильную речь. Он говорил: армия не склонит своих знамен ни перед врагом, ни перед испытаниями, которые ее ждут. Она отстоит Крым и выйдет из борьбы, сохранив честь Родины и национального флага. Затем он обратился к марковцам и сказал, что их дивизия в ближайшие дни выступит к Перекопу на помощь 2-му корпусу, и поздравил ее с новым походом.

Долгое, громкое «Ура!» неслось в ответ на речь. «Она могла оживить даже мертвых», – говорили среди марковцев. А в записках одного из них сказано: «Вернувшись со смотра, отрадно было видеть настроение офицеров и солдат. Все изменились. Где прежнее уныние, неуверенность? Все прошло. Люди жили чем-то новым, особенным. Казалось, что это были совершенно другие люди, не те, которыми они были вчера. Люди готовы были сегодня идти в бой, вполне уверенные в своих силах. Вчера еще красноармеец, сегодня белый, после смотра вполне проникся «белым» духом и в своем порыве не уступал настоящему белому».

Общему подъему содействовало также производство командира 1-го полка, капитана Марченко⁹⁹, и командира 1-й батареи, капитана Шперлинга¹⁰⁰, в чин полковника; несколько прапорщиков – в подпоручики и многих офицеров, давно выслуживших следующие чины, – в эти чины. В этот же день, по представлению генерала Кутепова, начальником Марковской дивизии был назначен генерал Третьяков¹⁰¹, ей хорошо известный.

Итак – в поход! Пусть слабы еще силы дивизии, пусть в боях придется тянуть на себе пулеметы… Русского солдата зовет Долг перед Родиной в бой, а не на месть… Марковцев возмутило презренное убийство генерала Романовского дезертиром из армии в форме офицера.

На Перекопе

В конце декабря корпус генерала Слащева отошел в Крым. Силы его – около 5000 штыков и 1200 сабель. В течение января и февраля красные неоднократно пытались ворваться в Крым, но безуспешно. В конце марта они готовили новое наступление своей 13-й армией. Для усиления 2-го корпуса был поставлен на охрану южного побережья Сиваша Черноморский конный полк, самая большая однородная кавалерийская часть, хотя теперь и пешая, сменившая там части 2-го корпуса, и направлялась Марковская дивизия.

Кроме того, подготовлялись два десанта: двумя полками дроздовцев у порта Хорлы, в 35 верстах на запад от Перекопа, и двумя полками алексеевцев – у Геническа, с выходом их в тыл Таганашскому полуострову, на который будут наступать части Сводного корпуса.

* * *

Погрузка марковцев в поезда началась вечером 26 марта, в тот же день, когда делал им смотр генерал Врангель, и закончилась 28-го, в Страстную субботу. Для последних частей была общая исповедь, и все причастились.

По выгрузке на станцию Курман Кемельчи, части шли к Перекопу с остановками на ночлег в цветущих колониях немцев, армян и татар.

2 апреля дивизия сосредоточилась в городе Армянский Базар, небольшом, грязном, полуразрушенном. Не хватало в нем даже воды. До Перекопа было 8 верст.

3 апреля рано утром всех поднял гром артиллерийской стрельбы на Перекопе. Красные наступали и взяли восточную половину позиции. Марковской дивизии приказано восстановить положение. Выступили 1-й и 3-й полки. Их приветствовал генерал Слащев. Когда по колоннам стали рваться снаряды, они развернулись в боевой порядок на быстром ходу. Прошли под крики «Ура!» передовые цепи 2-го корпуса, атаковали, взяли Перекопский вал и пошли дальше. Сильная контратака Латышской дивизии была отбита, после чего вышли на линию высоты 7.1, полностью восстановив положение. Дальнейшее продвижение было остановлено. Новая атака красных была снова отбита.

Оставив на линии высоты 7.1 сильное охранение, 2-й и 3-й полки заняли позицию на валу от Сивашского залива до города Перекопа. Влево – части 2-го корпуса. Потери полков превысили сто человек. Особенно пострадал 3-й батальон 3-го полка: из 70 штыков в нем осталось 28. Марковская бригада потеряла две лошади и несколько человек.

4 апреля. Ожидалось наступление красных, но та и другая сторона остались пассивны. Однако марковцы слышали звуки боя далеко к западу, за селением Преображенка. В чем дело – никто не знал. Наконец приказание: 1-му полку произвести «сильную демонстрацию» в направлении высоты 9.3, занятой красными. Командир полка решил взять высоту. Высота была взята; отбита атака кавалерии слева.

В это время бой за Преображенкой усиливался и приближался. Недоумение марковцев: они не видели, чтобы части, стоявшие левее их, наступали. Спустя несколько часов 1-й полк по приказанию отошел в исходное положение. И только потом узнали: бои вели дроздовцы, вышедшие к Перекопу от порта Хорлы со взятой ими 4-орудийной батареей красных. Удивило, почему же им не было оказано непосредственной поддержки от Перекопа, а лишь полком марковцев, верстах в пяти от боя? Полк потерял до 60 человек.

После этого боя наступило спокойствие, нарушаемое слабой артиллерийской перестрелкой. Противник понес значительные потери, и теперь, когда силы обороняющихся увеличились, не скоро можно ожидать его наступления. Во всяком случае оно будет 30 апреля, накануне 1 мая. Так думали.

* * *

Главная линия обороны проходила по Перекопскому, или Татарскому, валу, сооруженному татарами во времена Крымского ханства для обороны от нападения запорожских казаков и русских войск. Он имел длину 8 верст и упирался в Сивашский залив в восточной части и в Перекопский – в западной; был до 4 аршин высотой, со рвом перед ним в 4 аршина глубиной. В середине вала, на северной его стороне, находился небольшой городок, Перекоп, у которого вал пересекала единственная дорога, расходившаяся потом на север, к селу Чаплинка, и на северо-запад, к селу Преображенка. Местность перед валом отчетливо делилась на две зоны: левую – голую, равнинную, более низменную, и правую – возвышенную, перерезанную балками и рукавами Сиваша, с высотой 7.1, а на красной стороне – высотой 9.3.

Для обороны наибольшее значение имела восточная половина вала, так как здесь противник мог, пользуясь подступами, подводить свои части версты на две к валу. Охранение, выставляемое на линии высоты 7.1, могло лишь предупредить его о приближении, находясь само под угрозой быть ночью отрезанным от вала слева. Кроме того, не исключалась возможность и обхода самого вала справа: Сивашский залив был мелкий, и он еще более мелел, когда дул западный ветер.

Этот участок перекопской позиции и заняла Марковская дивизия; на левом стала Корниловская; в резерве – Дроздовская. Вообще, вся оборона этой позиции была передана 1-му корпусу; 2-й перешел в резерв армии. За дивизией стояли две Марковские батареи, две Дроздовские, одна Алексеевская и одна от 2-го корпуса.

Немедленно было приступлено к укреплению обороны: усиливались проволочные заграждения, на валу возводились окопы полной профили, а на правом фланге – пулеметный редут под руководством саперных офицеров от Марковской инженерной роты. (Сама рота находилась в Севастополе, где разбирала железнодорожные ветки северного дока, рельсы и шпалы которых отправлялись на постройку линии от станции Джанкой на Юшунь.)

С полным напряжением работали и артиллеристы: оборудовали позиции, наблюдательные пункты, погреба для снарядов; их пулеметчики несли охранение вдоль Сиваша, часть обслуживала два клиновых орудия на Чувашском полуострове; остальные формировали новые батареи. Артиллерийский батальон был расформирован.

Спокойное состояние было неожиданно нарушено утром 17 апреля: загремела артиллерия красных; их пехота перешла в наступление от высоты 9.3, а кавалерия с запада. Стоявшие в охранении на линии высоты 7.1 части успели отойти только благодаря меткому огню 1-й батареи, разметавшему кавалерию. Перед самым городом наступавшую пехоту контратаковал резервный 2-й полк и моментально обратил ее в бегство, взяв в плен около 80 человек.

Марковцы ошиблись в своих предположениях: они не знали, что красные перешли на новый календарный стиль и 17 апреля для них было 30 апреля по новому стилю – канун пролетарского праздника.

Снова наступили дни позиционного стояния. Но было уже легче: уменьшились работы, а число людей в частях увеличилось, особенно в 3-м полку, которому был придан Сводный батальон Кавказского офицерского строевого полка в 400 штыков, ставший в нем 3-м батальоном. 2-й полк был направлен в Караджанай и нес охрану по побережью Сиваша. Постепенно, по мере формирования, на позиции становились новые двухорудийные батареи.

Усиливали и укрепляли свои позиции и красные. Перед высотой 9.3 они вырыли две линии окопов с проволочными заграждениями; сильно укрепили горку за рукавом Сиваша, через который шла гать, названную «пулеметной». Увеличивалось у них число батарей. В воздухе висел змейковый аэростат. Их дальнобойные орудия обстреливали тыл перекопской позиции вплоть до Армянского Базара.

* * *

Что делать по окончании всяких нарядов, после часов сна? Благо – весна. Все покрылось зеленью, цветами; приятно смотреть на равнину к югу от вала, на воды Сиваша. Вон батарейные лошади пасутся, набирают тела. В воздухе трели птиц. И солнце такое мягкое, приятное. Останавливается взор на маленькой деревне Щемиловке. Там штабы полков, походные кухни. Но днем движение слабое. Полный покой. Артиллерийский обстрел? Ничтожное беспокойство.

Бойцы лежат, сидят на скате, разговаривают; группами читают найденные в Перекопе книги; играют в самодельные карты. А в общем – однообразие. Оно томит. Целое событие – показ кинофильма или концерт, даваемый приезжими артистами; но немногим приходится воспользоваться ими.

Было и другое однообразие – в пище, и притом скудной. Продовольственный кризис в Крыму сказывался и на армии. Что можно приготовить и как разнообразить пищу, приготовляемую в походных кухнях, при выдаче всего лишь полуфунта мяса на человека в день, незначительной доли жиров, однообразии приварка и отсутствия овощей? Единственно, что поступало в достаточном количестве, это – мелкая рыбешка, камса. Кашевары всячески изощрялись, чтобы меньше выслушивать упреков. Раза три в неделю варили рыбные супы, в остальные – мясные. Избыток камсы выдавали на руки – поступай с ней как знаешь. И с любовью вспоминалась тогда вобла, выдаваемая на фронте Великой войны. Вобла была одной из причин развала армии, но камса не давала к этому никакого повода – ворчали, и только.

Иногда поступали мясные консервы; их обыкновенно просили выдавать на руки. И такие дни были счастливыми. Счастливыми были и дни, когда обед приготовлялся из продуктов, закупленных где-то далеко в тылу. Вспоминались дни Великой войны, когда коротали свободное время за чаем; теперь вода привозилась, а чая на заварку, и особенно сахара, было мало. Да и хлеба недоставало.

Как тут не заскучать? Как не озлиться, когда пища расстраивает желудки и доводит до серьезных заболеваний. Врачи почти всегда ставили диагноз – брюшной тиф. А это значит – не доедал, так теперь садись на совершенно голодную диету. Удовольствия мало. Одно утешение – эвакуация в Симферополь.

* * *

В Симферополе был открыт Марковский лазарет. Вмещал он сотни человек. Первыми в этот госпиталь попала часть из сотен больных и раненых, вывезенных из Новороссийска. Замечательный во всех отношениях был лазарет. Марковцы вспоминают с глубокой благодарностью и г-жу Рогозину, открывшую свой домашний лазарет, и набранный ею медицинский персонал.

Больных осматривали очень внимательно.

– Что за болезнь? – недоуменно задает себе вопрос консилиум врачей. – Это какая-то особенная, «марковская» болезнь.

Такой страдали многие.

Голодно сидеть на диете. Скучно в лазарете. Тянет в город. Наконец разрешение в отпуск. Но в городе масса соблазнов и нужны деньги; ну хотя бы съесть варенец и побывать в театре, вопреки всяким положениям для офицеров, взяв места на галерке. Приятно посмотреть веселую комедию «Губернская Клеопатра». Но окончились деньги, и совсем скучно. Единственное спасение – скорее в полк с законной остановкой в обозе 2-го разряда в немецкой колонии, где хоть кормят хорошо.

На Перекопе более или менее регулярно стали поступать газеты, вызывавшие к себе огромный интерес и дающие богатые темы для разговоров. Приносили новости и вернувшиеся в строй.

Приятно было узнать, что резко к лучшему изменилось отношение некоторых газет к «цветным» и как наводятся генералом Врангелем порядки в тылу. Рады были узнать о распоряжении, запрещающем ношение формы полков лицам более двух месяцев выбывшим из них и находящимся на других службах.

Сильное впечатление произвели несколько приказов генерала Врангеля. Приказом 28 апреля все армии – Добровольческая, Донская, Кубанская – сводились в единую Русскую Армию и подчинялись одному вождю и одному закону. Вся масса казаков отнеслась к этому приказу не только спокойно, но и как к положительной мере. Этим же приказом устранялись и наименования, связанные с Добровольческим периодом, как то «Офицерский», и наименования частей по именам их шефов. Офицерская генерала Маркова дивизия стала просто Марковская дивизия, полк – просто Марковским.

Над этой реформой задумывались, ведь устранялось полное имя их шефа – генерала Маркова, а устранением «Офицерской» оказывалось психологическое воздействие на каждого попадающего в полк, будь то офицер, будь солдат. Но, обсудив, успокоились. Давно уже полки не «Офицерские», и давно уже они сами свою дивизию называли просто Марковской. Но дух и традиции, заложенные генералом Марковым, останутся живы в частях.

Приказом 29 апреля генерал Врангель освобождал от всяких наказаний и ограничений по службе воинских чинов, не только перешедших из Красной армии, но и тех, кто был взят в плен с оговоркой: если не оказывал сопротивления. В этом приказе для марковцев не было ничего нового: они всегда ставили в свои ряды взятых в плен офицеров, давая им полную возможность реабилитироваться в боях.

В связи с этим приказом, марковцев взволновало и возмутило «дело» с капитаном Дубининым. В 1919 году он с батальоном красноармейцев перешел на сторону Добрармии, сдавшись полковнику Слоновскому¹⁰², тогда командиру батальона. Он сразу же был поставлен в ряды батальона, а через короткое время получил команду пеших разведчиков, с которой отлично действовал. Будучи раненным, он эвакуировался в Крым, где примкнул к восстанию капитана Орлова, поднятому как протест против беспорядков в тылу. Это восстание генерал Слащев не мог подавить, и только со вступлением в командование генерала Врангеля, ставшего твердо наводить порядки, восстание капитана Орлова потеряло свой смысл и его отряд стал распыляться. Капитан Орлов, однако, продолжал скрываться, а капитан Дубинин вернулся к полковнику Слоновскому и был зачислен в полк.

Несмотря на приказ генерала Врангеля, генерал Слащев тем не менее продолжал вылавливать орловцев. Это знали и генерал Кутепов, и полковник Слоновский. Генерал Кутепов приказал сохранять в полной тайне пребывание капитана Дубинина в полку и запретил куда-либо отправлять его. Но полковник Слоновский, соблазнившись предложением капитана Дубинина привести в полк человек до 150 орловцев, отправил его в Симферополь. Уже там, в хозяйственной части полка, стали собираться орловцы, как разведка генерала Слащева напала на след капитана Дубинина. Последнему оставалось ехать в полк, но по дороге он был схвачен слащевцами. Генерал Слащев, не снесшись с полковником Слоновским, несмотря на то что капитан Дубинин был в марковских погонах, повесил его. Генерал Слащев все еще чувствовал себя полным хозяином Крыма и не задумываясь нанес оскорбление марковцам. Досадно было еще и то, что 2-й полк лишился значительного пополнения.

30 апреля генерал Врангель отдал приказ об учреждении ордена Святого Николая Чудотворца для награждения им отличившихся в боях солдат и офицеров и Николаевских знамен, штандартов и труб для отличившихся частей армии. Орден Святого Николая – темно-бронзовый крест с мечами, с надписью «Верою спасется Россия» на ленте национальных цветов. Он имел и высшую 2-ю степень награждения старших начальников. Знамена и увенчанные восьмиконечным крестом, с национальными лентами штандарты цвета полков с ликом святого Николая и на обратной стороне – вензель части. На полотнищах надпись «Верою спасется Россия». Учреждение этих наград радовало марковцев, но и смущало: заслужат ли их слабые части высокие награды? Оправдают ли они славное имя своего шефа?

* * *

Среди марковцев кипучая деятельность генерала Врангеля возбуждала интерес и внимание не только в сфере военной. Его изречения, письменные и устные, схватывались и обсуждались.

«Мы в осажденной крепости, и лишь единая твердая власть может спасти положение. Нужно побить врага прежде всего; сейчас не место партийной борьбе».

«Пока борьба не окончена, все партии должны объединиться в одну, делая внепартийную деловую работу. Значительно упрощенный аппарат управления строится мною не из людей какой-либо партии, а из людей дела. Для меня нет ни монархистов, ни республиканцев, а есть люди знания и труда».

«На таковой точке зрения я стою и в отношении к вопросу о так называемой ориентации. С кем хочешь, но за Россию – вот мой лозунг».

«Во время войны, а тем более войны гражданской, орудием борьбы являются не только пушки и ружья, но и Идеи».

Уже более года, как в среде бойцов ставился вопрос: «В чем заключается Белая Идея?» К этому побуждала сама жизнь и ее требования. На вопрос: «За что идет армия?» – как раз и должны быть ответы по содержанию Идеи. Генерал Врангель говорит об Идеях – действительном и важном оружии борьбы наряду с пулеметами. Стали ожидать раскрытия этих Идей, что не заставило себя долго ждать.

Подготовка к наступлению

Разговоры о переходе в наступление велись ежедневно. Наступление было не только целью, оправдывающей пребывание в Крыму, но и избавлением от томительной скуки и многих лишений. Вопрос о времени решался коротко: чем скорее, тем лучше. Все, конечно, знали, что откладывание его хотя и увеличивает физическую силу Русской Армии – численную и техническую (они слышали, что с Кавказа все еще подвозили войска), но позволяет и противнику увеличивать свои силы и подготовиться к новому штурму Крыма. Делался вывод: оттяжка наступления может привести армию к жестокой обороне.

А оборону марковцы сильно недолюбливали: быть прикованными к одному месту и сидеть там под ливнем снарядов. Предпочитали наступление, при этом совершенно не считаясь с силами врага.

3 мая на Перекоп приезжал генерал Врангель и произвел смотр свободным от нарядов и службы частям дивизии. Он ничего не сказал о наступлении, но говорил, что Русская Армия выполнит свой долг перед Родиной до конца. В один из последующих дней позиции обошел генерал Кутепов в сопровождении представителей нескольких стран. И генерал Кутепов ничего не говорил о наступлении. Посещение иностранцами вызывало большой интерес. Кто они? Друзья, союзники или просто любопытные?

Но посещение высшим начальством позиций марковцы сочли признаком скорого наступления, тем более что из тыла доходили слухи об этом. Один юноша-офицер записал в свой дневник: «К чему-то готовятся. 15-е число будет для Родины и армии решительным днем». Но прошло оно, 16 мая он записал: «Вчера было вечернее занятие. Сегодня панихида по павшим и умершим. К чему готовятся – неизвестно. Трудное и ответственное дело. Для милой России я готов сию же минуту пожертвовать своею жизнью; ведь жизнь моя – ничто в сравнении с теми жизнями, которые положены за идею. Лишь бы была польза для Родины и для народа».

Во второй половине мая слухи о предстоящем наступлении усилились. Говорили о переброске частей: одних на фронт, других по железной дороге на юг. Говорили о танках, бронемашинах, направляющихся на фронт, вообще о том, что тыл армии весь в движении. Высказывались даже предположения о готовящемся якобы где-то десанте.

Между тем у марковцев не было перемен. Усиленно копались лишь артиллеристы, устраивая позиции впереди вала: якобы туда на день будет выезжать не одна батарея, а несколько. Пришла инженерная рота. Стало несколько беспокойнее: днем учащенно летали аэропланы и стреляла артиллерия с двух сторон, а ночами – усиленные поиски разведчиков, вспышки короткой стрельбы и более часто взвивались светящиеся ракеты со стороны красных. Было и новое: у города слышался шум моторов и объясняли – подвозятся материалы для укрепления позиций. Красные тоже слышали этот шум и часто обстреливали город из орудий. А в общем – все нормально, как нормально напоминание о бдительности.

23 мая началось и проходило как каждый предыдущий день. Жарило солнце, и приходилось спасаться от него в окопах. Конечно – скучно. Оживленными себя чувствовали лишь те немногие, которые получили разрешение отправиться в Армянский Базар на концерт.

Вернувшись, один записал в свой маленький карманный дневник: «Что-то творится кругом. Все волнуются, чего-то ждут. Только что пришел с концерта из гимназии в Армянском Базаре. Исполнение чудесное, почти на злобу дня. Лица слушателей были не те, как прежде, – какая-то перемена во взгляде, какой-то таинственный блеск в глазах. Видно, на что-то решаются. Но на что? Да, есть о чем задуматься. В ночь с 24-го на 25-е, кажется, назначено наступление. О нем уже громко говорят, и в эту ночь для нас многое должно решиться. В этом бою – половина успеха. Здесь будет «пан или пропал». О последнем я, конечно, мало думаю. Но почти наверно можно сказать, что через несколько дней мы будем далеко, далеко от Крыма. Боже, помоги нам! А мне нужно ложиться спать, так как уже 2 часа 20 минут ночи».

Утром 24 мая по всем линиям марковцев передан неофициальный слух: в Перекоп ночью пришли танки и, замаскировавшись там, притаились. Эта новость привела всех в весьма возбужденное состояние. «Завтра в наступление!» – таков был вывод. Нетерпение росло, но в полдень всем сказано: красные если не завтра, то послезавтра перейдут в наступление.

Вперед!

Вечер. Приказание приготовиться к выступлению. Ночь тихая, лунная. Однако на фоне свежей зелени видимость незначительная. Разведчикам приказано не беспокоить противника, а лишь следить за ним.

Около 21 часа к Перекопу подошел 2-й полк. Каждый полк выстроился отдельно, и в каждом объясняется его задача. Армия переходит в наступление.

1-й полк наступает в сопровождении трех танков на высоту 9.3, берет ее и выдвигается к хутору Спендиарово. 3-й полк наступает вдоль Сиваша, переходит его рукав, берет «пулеметную» горку, далее переходит второй рукав и берет село Владимировка. 2-й полк следует за 3-м; после взятия «пулеметной» горки разворачивается влево и берет село Первоконстантиновка, которое со стороны высоты 9.3 атакуют танки. Инженерная рота очищает от мин гать через рукав Сиваша, пропускает батареи и остается в резерве дивизии у этой гати.

Слева от дивизии на село Преображенка наступает Корниловская. Между ними – конница генерала Морозова. Одновременно с Чонгарского полуострова наступает сводный корпус генерала Писарева. В резерве 1-го корпуса – Дроздовская и кавалерийская дивизии; в резерве армии – Донской корпус генерала Абрамова. Поразило сообщение, что 2-й корпус генерала Слащева с конной Терско-Астраханской бригадой уже высадился десантом к востоку от Мелитополя у деревни Кирилловки и ведет наступление в тыл противнику.

После объявления задачи каждому батальону в полках были отслужены молебны. Вот одна из записей: «Полк выслушал молебен, и священник окропил его святой водой, говоря: «Силою креста Твоего сохрани и спаси!» Хор пел «Спаси, Господи». Потом священник сказал прочувствованное слово, которое все выслушали с бьющимися сердцами. Некоторые плакали. И в заключение он сказал: «Идите, дорогие, туда, где вас ждут. Идите их спасать!» Накрывшись, мы тихо и спокойно пошли за Перекоп. Луна светила во все лицо, и лишь слышалось топанье человеческих и лошадиных ног. Было уже за полночь. Все шли молча, будто у каждого на груди лежал камень. Каждый думал о только что слышанных словах священника, о своих родных».

25 мая. Около двух часов. Тихо. Вдруг в охранении раздались ружейные и два орудийных выстрела: разведчики красных, незамеченные, наскочили на только что ставшую на передовую позицию батарею. И опять тихо.

Полки идут занимать свои исходные позиции. У марковцев напряжены слух, зрение, внимание и нервы. Сказано – атака в три часа по выстрелу тяжелого орудия. Слух уловил далекую артиллерийскую канонаду на востоке. И… бухнул выстрел за валом. Тихая ночь вдруг наполнилась грохотом орудий, разрывов, гулом несущихся снарядов, вспышками и усилилась ответным огнем противника…

1-й полк идет быстро вперед. Его обгоняют танки. Центральный батальон врывается на высоту 9.3; левый, взяв первую линию окопов, залегает перед второй, но на непродолжительное время. Сбивая резервы красных, полк наступает дальше. Влево взвивается зеленая ракета – знак, что корниловцы заняли Преображенку.

3-й полк идет вброд по рукаву Сиваша в версту шириной, местами с мелкой водой, местами только с густой грязью. Перед ним вся в разрывах снарядов позиция противника с «пулеметной» горкой. Полк подошел к ней. Батареи замолчали, и… его встречает сильный пулеметный и ружейный огонь. Не преодолев проволочного заграждения, он залег под ним. Снова открыли огонь батареи – пять батарей. Полк несет потери не только от огня противника, но и от огня своих. Его засыпает землей от близких разрывов. И – атака. Позиция взята. Полк наступает дальше.

Батареи, следовавшие за полком, задержались перед гатью: саперы в темноте не могут найти заложенных мин. Но ждать нельзя. По гати скачет зарядный ящик и… благополучно переходит ее. За ящиком – орудия, как раз тогда, когда мины найдены и обезврежены. Быстро переходит гать 2-й полк и разворачивается фронтом на Первоконстантиновку.

Светает. Идет горячий бой. 3-й полк переходит второй рукав Сиваша. Его, понесшего большие потери, подбодрила эскадрилья аэропланов, летевшая в сторону противника. 2-й полк атакует Первоконстантиновку. Жестокое сопротивление противника сломлено огнем батареи, ставшей в цепях полка. На окраине села стоял подбитый снарядом танк; на улице – другой с перебитой от брошенной в его люк ручной гранатой прислугой. Полк взял село, защищала которое красная часть, называвшаяся «Красные орлы»; захватил бронеавтомобиль. 1-й полк около 12 часов занял хутор Спендиарово. Он уже выдвинулся на 10 верст, и у него открыты фланги. Слева сзади шли густые цепи красных, отбивающиеся от конницы генерала Морозова. Увидев себя окруженными, сдались в числе 700 человек. Это были латыши. 300 человек, изъявившие согласие биться с большевиками, сразу же были распределены между ротами полка.

Но разгорался бой с перешедшими в наступление красными у 3-го и 2-го полков. Красные перешли в наступление, огромными густыми цепями охватывали 3-й полк слева, 2-й – справа. Не выдержал 3-й полк, не выдержал и 2-й. Стали отходить: 3-й – в свое исходное положение, 2-й – к высоте 9.3. Около 17 часов к высоте 9.3 подошел 1-й Дроздовский полк. Ему приказано взять Первоконстантиновку, и он взял ее, но около 23 часов был выбит. Красные дрались отчаянно.

Ночь. 1-й полк у хутора Спендиарово. Тут же части конницы генерала Морозова. 3-й полк перешел ко 2-му – к высоте 9.3; у гати осталась инженерная рота. К высоте подошли и 2-й и 3-й Дроздовские полки. К отдыхающим марковцам подошел генерал Кутепов. Он мягко высказал неудовлетворение исходом сражения дня, но сейчас же подбодрил: «Завтра красные будут разбиты на нашем участке; наступление на других участках фронта развивается». Затем он был в 1-м полку и благодарил за успешное наступление.

26 мая утром дроздовцы взяли Первоконстантиновку и преследовали красных до Владимировки. Конная дивизия атаковала их с тыла. Красные были разбиты и понесли огромные потери. Марковцам уже не пришлось участвовать в бою; только несколько артиллерийских выстрелов было произведено по красным бронеавтомобилям, появившимся со стороны села Чаплинка. Дивизия осталась в резерве корпуса, расположившись в Первоконстантиновке, Спендиарове и Преображенке, где простояла два дня.

Один день боя, 25 мая, стоил дивизии больших потерь: почти до 600 человек, почти треть ее численности. Особенно пострадал 3-й полк – потерял до 300 человек, половину своего состава. Полки влили в свои ряды пленных. 1-й полк, потеряв около 100 человек, влил до трехсот. Около 15 человек потеряли артиллеристы. Но Марковская артбригада в результате боя значительно усилилась: она сразу поставила в строй 4 орудия из взятых дивизией восьми и имела теперь 14 орудий; поставить больше мешала нехватка лошадей. Всего 1-й корпус при выходе в Северную Таврию взял 3500 пленных, 25 орудий, 6 броневиков.

* * *

Кажется, в первый раз за всю Гражданскую войну полковые священники были на месте: напутствовали части в бой, хоронили убитых и жителям напоминали, что пришло Христолюбивое Воинство. В Первоконстантиновке, после долгого молчания, зазвонили церковные колокола, и, за отсутствием сельского священника, в церкви служил священник 3-го полка, отец Поликарп Шиманский. Церковь была полна молящимися.

Да! Для русского народа нужна церковь, Дом Молитвы. Нужна свобода молитвы. Но этому ли только радовались жители села? Было видно, что они радовались окончанию их жуткой жизни непосредственно на фронте с тяжелыми обязанностями подводной повинности, которую на них налагали большевики: привозить со станции каждый день ящики, тюки, всякое неизвестное им имущество и везти туда раненых без конца. Но радовались ли они полному освобождению от большевиков? Ответить было трудно. Они беспокойно говорили: «Сколько вас, и сколько их. За красными вся Россия, а за вами только Крым. Они, красные, говорили, что все равно потопят вас в море».

Все это марковцев мало беспокоило, но, когда узнали о подготовляющейся красными газовой атаке, о подвезенных газовых снарядах, баллонах, о противогазовых масках и химических лабораториях, у них вырвалось: «Вовремя мы вышли из Крыма!» С Кубани не ели марковцы такую вкусную и обильную пищу, как теперь. Жители охотно снабжали всеми продуктами.

29 мая 1-й и 2-й полки выступили в село Натальино, где Морозовская конная дивизия не выдерживала натиска красных. Страшная, мучительная жара! Но спасла гроза с невероятным ливнем, продолжавшаяся полчаса. Вода покрыла степь. Когда колонны двинулись дальше, пришлось освободить двуколки и подводы от лишних седоков, степных зверьков-тушканчиков, нашедших на них спасение из своих зашитых водою нор. Ливень помог морозовцам отбросить противника.

1 июня вся дивизия сосредоточилась в селе Дмитриевка, уже в 60 верстах от Перекопа. Корниловцами взята Каховка и очищен весь левый берег Днепра вплоть до устья. Дроздовцы и морозовцы продолжали наступать на север, войдя в связь с остальными частями армии.

В селе Дмитриевка

С первого же дня, как только дивизия стала в селе, в ней закипела работа по усилению своей мощности. Ежедневно прибывало пополнение из пленных, мобилизованных, возвращавшихся по выздоровлении и даже добровольцами из крестьян. Шло обучение пулеметчиков, в которых был острый недостаток. Не хватало телег, тачанок, лошадей. Дивизии не пришлось наступать в передовой линии, отчего ей досталось лишь то, что не было подобрано другими.

К концу стояния в резерве в полках дивизии уже было 1000, 900 и 800 штыков. В артбригаде – 16 орудий. В полках формировались запасные батальоны и даже отдельный на всю дивизию. Было лишь одно смущающее обстоятельство – эпидемия холеры, выведшая из рядов несколько человек.

6 июня в Дмитриевку приехал генерал Врангель, и дивизия представилась ему уже во внушительном состоянии. «Кланяюсь вам, Русские Орлы!» – так начал он свое слово. Он говорил, что будет сделано все, чтобы вырвать победу у врага. «Нужно верить в победу, так как только Верою спасется Россия. Вера творит чудеса. С верою, вперед!».

Генерал Врангель благодарил марковцев за ратные дела и выразил уверенность в их новых успехах. «В воздаяние заслуг, полки ваши награждаются Николаевскими знаменами; 1-я, 3-я, 4-я и 7-я батареи – Николаевскими трубами». Громкое восторженное «Ура!» покрыло слова Главнокомандующего. Тут же он произвел командира артбригады полковника Машина¹⁰³ в чин генерал-майора; утвердил полковника Докукина¹⁰⁴ в должности помощника начальника дивизии; генерала Гаттенбергера назначил командиром 2-го полка.

Короткая встреча с генералом Врангелем незабываема. Высокие награды марковцы сочли воздаянием не за Перекопский бой, а за свою прежнюю службу и как обязательство оправдать ее в будущем. (Знамена не были привезены, так как еще не были готовы.)

Генерала Врангеля крестьяне встретили с подношением хлеба-соли. Он долго разговаривал с ними, и потом видно было, с каким доверием они отнеслись ко всему, что услышали от него. О чем он говорил им, марковцы судили по приказу и воззванию, которые уже были расклеены по селу.

Читая и перечитывая эти документы, марковцы находили в них что-то из того, о чем они думали; находили то, чего раньше, когда боевая служба сталкивала их с народом и они должны были ему отвечать на вопросы, у них не было. Они чувствовали, что начинают понимать глубже ведущую Идею борьбы и могут говорить о ней с народом. Какое-то новое «оружие» давалось им.

В первые дни в Северной Таврии в записях были такие заметки: «Население смотрит волком», «Впечатление таково, что, собственно, в настроении населения никаких перемен не произошло». А через несколько дней – явная перемена. Были потом скачки в обратную сторону, особенно когда была объявлена мобилизация лошадей, но на короткое время. Крестьяне примирились с постановлением власти, но на беззаконие отвечали огромным возмущением. С мародерством, грабежами велась беспощадная борьба, и народ видел – власть не даст его в обиду.

Через несколько дней вышло новое обращение к «Войскам и населению»: «Как Правитель, Главнокомандующий и как один из сынов несчастной России, земно кланяюсь вам, Русские орлы, все честные Русские люди – помогите мне нести выпавший на мою долю тяжкий крест». Общими усилиями войск и населения! Прямой призыв – за Россию общим фронтом, согласованными силами. И чтобы согласовать эти силы, делалось многое.

В войсках появился новый институт связи: все постановления и объявления из центра передавались в народные массы, через специально назначенных в полках лиц. То, что не было проведено раньше, то, что должен был делать Осваг при генерале Деникине, теперь введено в жизнь. Другое дело, как это осуществлялось. Нужны были опытные люди, а не формалисты. Назначенные на такую работу лица не должны были сделать шага без нужных документов, без нужных фраз. Генерал Врангель это требовал. Однажды у сопровождающего его генерала, руководившего этой работой, не оказалось с собой документов, и он немедленно был отправлен за ними. В полках эта работа велась неумело, да на нее назначались сверхштатные штаб-офицеры, далекие от понимания глубокой важности дела для «войск и населения». Коммунистическая пропаганда действовала, и ей нужно было противопоставить живую контрпропаганду.

Между прочим, в это время коммунистическая пропаганда твердила о новой интервенции капиталистических стран против России: Польша, за которой стояла Франция, и Врангеля, который якобы поддерживается Англией и другими странами. Она твердила о продажности и предательстве Врангеля, пошедшего против Родины.

Да! У марковцев сжалось сердце, когда узнали, что поляки и петлюровцы, которым в это время помогала Франция, захватили Киев. Но у них не дрогнули сердца, когда узнали, что бывший союзник, Англия, решительно противился наступлению армии из Крыма, угрожая лишением всякой поддержки. «У нас теперь есть союзник – Махно», – не без серьезности говорили марковцы, несмотря на недоверие к нему.

«С кем хочешь, но за Россию – вот мой лозунг», – сказал генерал Врангель.

* * *

За время, пока дивизия стояла в резерве, Русская Армия освободила Северную Таврию. Ее фронт от Крыма уже находился в 100 верстах к востоку, в 120 – к северу и в 60 – к западу и имел протяжение до 300 верст, причем 200 верст – вдоль Днепра.

Армией было взято 48 орудий, 250 пулеметов, 3 бронепоезда, 9 бронеавтомобилей и свыше 16 000 пленных. Весьма скромная доля марковцев в этом успехе напоминала о необходимости им показать себя в дальнейших боях. И они к этому готовились уже под сенью своих Крестоносных знамен. В артбригаде выработали даже нагрудный знак – крест мальтийских рыцарей – черный с красной каймой, перевитой терновым венком, и с вензелем генерала Маркова. Этот знак позднее был утвержден. Такой же знак был принят и в полках, но с белой каймой, а в центре вместо вензеля – знаки полков.

Каховские бои

Красное командование, обладая огромными резервами, сразу же стало готовить контрнаступление. Оно задалось целью одновременным ударом с востока и запада на Мелитополь разбить и окружить Русскую Армию и во всяком случае отбросить ее в Крым. На востоке оно сосредоточило силы кавалерии, больше чем в три раза превышающие силы таковой Русской Армии. С запада, в районе Каховки, должны были переправить через Днепр две стрелковые дивизии. Одновременно и наступление на всем остальном фронте. Оно началось 15 июня.

10 июня один батальон 2-го полка с двумя орудиями выступил из Дмитриевки к Днепру в Любимовку; правее него, в Горностаевке, стал Черноморский конный дивизион. После переезда с Кавказа в Крым Черноморский конный полк вошел в состав 4-го Сводного полка кавалерийской дивизии как дивизион, и с ним с Перекопа вел наступление на Алешки. Он захватил большие трофеи, позволившие ему посадить два эскадрона на лошадей, а третий, пеший, сделать ездящим на подводах и иметь достаточно сильную пулеметную команду. Общая численность его превышала 300 человек. С 10 июня дивизион стал связан неразрывными узами боевого братства с Марковской дивизией в качестве ее конницы. Вдоль Днепра соседями справа были части генерала Писарева, слева – еще пешие части кавалерийской дивизии Барбовича.

Днепр в нижнем его течении – широкий, многоводный. Казалось бы – надежное обеспечение. Но – днепровские плавни. С ними познакомились марковцы. Главное русло Днепра имело в ширину несколько сот шагов, но оно разделялось на много рукавов-протоков, между которыми острова, покрытые густой растительностью. Это и были плавни шириной до десяти верст. Переправиться через Днепр по плавням не представляло больших препятствий, и особенно с западного, возвышенного берега. Нужно было иметь большие силы для занятия всех островов, чтобы не допустить этого.

Только в одном месте на протяжении нескольких верст исчезали плавни и оба берега разделяло лишь русло Днепра – у Каховки на восточном берегу и Бериславля на западном. И, как ни казалась здесь переправа через реку наиболее трудной, она была особенно легка: с доминирующего западного берега открывался отличный вид на низкий восточный, на котором нигде не было укрытия; неприятельские батареи на возвышенном берегу не только могли подготовить условия для переправы, но и погасить огонь батарей, которые этой переправе мешали бы. Здесь у Каховки красные и готовили переправу.

11–14 июня прошли на линии Днепра спокойно. Разведчики батальона 2-го полка свободно ходили по плавням и были даже на полу-затонувшем пароходе на главном течении Днепра, на котором были двуколки и всякое военное имущество. Попытка забрать их стоила жизни подпрапорщику Шацкому и ранений двум солдатам.

Для выяснения намерений красных на тот берег переправился офицер 2-го полка, уроженец одной из колоний близ Бериславля. 15 июля утром он вернулся и сообщил: красные начинают переправу на острова северной Каховки. В этот день из Дмитриевки в Любимовку переходит еще один батальон 2-го полка со взводом орудий.

16 июня красные переправляются на восточный берег у Горностаевки – севернее и у Корсунского монастыря – южнее Каховки, но были отброшены в плавни. У Горностаевки черноморцам, к удивлению, пришлось иметь дело с конной частью красных. Оказалось, красные всадники переправились с седлами, а лошадей набрали у крестьян. К Днепру выступил последний батальон 2-го полка.

18 июня артиллерия красных усиленно обстреливала район Каховки и во второй половине дня их пехота, переправившись через Днепр, заняла Большую Каховку, выбив из нее части генерала Барбовича.

19 июня. Ночь светлая, лунная. Во второй половине ее перед Любимовкой из протока в плавнях стали выплывать на рукав Днепра, Конку, отделявший плавни от восточного берега, лодки. На середине реки их встретили пулеметным огнем. Одна за другой лодки стали переворачиваться, плыть по течению, возвращаться назад. Едва рассвело, красные, уже с поддержкой артиллерии, снова повторили попытку переправиться, но понесли еще большие потери, теперь уже и от артиллерийского огня.

А в это время пехота красных повела наступление с бугров восточнее Большой Каховки на Любимовку. Встреченная огнем пулеметов и батальона 2-го полка, она отошла на бугры. В контрнаступление перешли шесть рот 2-го полка, но и они под сильным огнем, особенно батарей, вынуждены были отойти. Третья попытка красных переправиться через Конку была отбита, и только одна их лодка достигла берега. Взятые в плен говорили: их двум батальонам, двум командам разведчиков и двум пулеметным приказано было во что бы то ни стало содействовать развитию наступления со стороны Большой Каховки. Потери они понесли огромные.

Сообщение летчика, что красные уже навели мост через Днепр и по нему переходят части, указало на серьезность положения. 1-й и 3-й полки получили приказание выступить к Любимовке. Части генерала Барбовича уже дерутся с противником, занявшим и Малую Каховку, и Корсунский монастырь.

20 июня. 20 верст форсированного ночного марша. 1-й полк идет еще дальше. 10 верст к хутору Терны; от него отделяется батальон и идет к Корсунскому монастырю на помощь кавалеристам.

3-му полку – немедленно атаковать Большую Каховку. Ночь. Он сбивает красных с бугров. (Среди пленных – командир тяжелого артдивизиона, его адъютант, два командира батарей – все бывшие офицеры; один из них застрелился.) Правофланговый батальон с налета сбивает резервы красных, разворачивающиеся из Большой Каховки, и врывается в нее; на левом фланге сильный бой; он задержался, так как оказался под ударом слева.

Светает. Для артиллерии красных с возвышенного берега Днепра цели как на ладони, на полк сыпятся снаряды. Красная пехота переходит в контрнаступление. Полк вынужден отходить. Свои батареи поддержать не могут: их наблюдательные пункты тоже под обстрелом. Снаряды рвутся точно по отходящим цепям; прямым попаданием уничтожен пулемет и с ним три пулеметчика.

Днем страшная жара. В 15 часов приказание: 1-му и 3-му полкам атаковать Малую и Большую Каховку. 1-й, повторной атакой, берет Малую Каховку; 3-й опять правым флангом врывается в Большую Каховку, проходит ее, но не может взять кладбище, огороженное каменной стеной и находящееся за маленьким рвом; левый фланг его опять задержан. От артиллерийского огня красных спасает ночь. Тяжелые снаряды рвутся по Большой Каховке; пожар, паника среди населения.

Ночью на левый фланг 3-го полка выходит батальон 2-го; далее два батальона 1-го полка с дивизионом кавалеристов. Перед рассветом приказано атаковать.

21 июня. Ночь. Атака. Сильнейший ружейный и пулеметный огонь; центр продвинуться не в состоянии. Рассвело. Мощный артиллерийский огонь красных; они наступают. Центр подается назад. Правый фланг в Большой Каховке отбивает красных. Левый фланг в Малой Каховке медленно продвигается вперед по виноградникам. Правофланговый батальон 3-го полка атакует кладбище, берет его и преследует красных, бегущих на остров через мелкий поток Днепра.

Вдоль северного края он идет к переправе, до которой версты три. Вот он уже у понтонного моста, который отводится к тому берегу. Отрезанные от переправы цепи красных, преследуемые 1-м полком, поворачивают к югу и исчезают в плавнях. Пытаться преследовать их среди водных бассейнов, порослей кустарника, деревьев, тростника, по узким неровным дорожкам, немыслимо. Насколько было возможно, роты продвинулись вдоль главного течения Днепра и обстреливали отплывающие на тот берег лодки с красными.

Попытка красных переправиться через Днепр у Каховки и южнее стоила им очень дорого, но и у марковцев выбыло до 400 человек, особенно из 3-го полка. Было взято до 1000 человек в плен, много пулеметов. Пленные принадлежали к частям Латышской и 52-й строевой дивизии.

Через день полки расположились: один в Каховке, другой в Любимовке и третий в селе Кайры, где спокойно простояли целую неделю. Эти дни оставили у марковцев самые лучшие воспоминания: лето, река, отличное питание, вволю пополняемое рыбными блюдами и созревшими фруктами; пили каховское вино и пиво.

Настроение особенно поднялось, когда узнали о новой большой победе армии. Итог ее: до 11 000 пленных, 60 орудий, 2 броневика, 300 пулеметов, а главное – 3000 коней, столь необходимых ей. Но у 3-го полка большое огорчение: из него выделялся, приданный ему на Перекопе, батальон Кавказского стр. полка, на формирование своего полка в составе 6-й пехотной дивизии. Получено было большое пополнение, но его нужно обучить, воспитать.

На участке главного фронта

Используя одержанную победу, генерал Врангель провел перегруппировку сил. Марковская дивизия переводилась на северный участок к своему 1-му корпусу. 2-й корпус становился на место Марковской и Конной дивизий; Конная дивизия отводилась в резерв для посадки на коней.

В ночь на 29 июня 13-я пехотная дивизия 2-го корпуса сменила Марковскую, которая немедленно на подводах двинулась в путь, причем старшему командному составу, до командиров батальонов включительно, приказано было собраться в штаб дивизии на показной сельскохозяйственной ферме. Не зная причин вызова, все были удивлены, увидев там накрытый и уставленный едой огромный стол и оркестр 1-го полка. Оказалось, причины были две: отмечался День Ангела Главнокомандующего Петра Врангеля и Марковская дивизия приветствует сменившую ее 13-ю пехотную дивизию в лице ее начальника, генерала Андгуладзе и его штаба.

Генерал Андгуладзе и его офицеры были торжественно встречены маршем и громким «Ура!». Первый тост генерал Третьяков провозгласил за именинника, генерала Врангеля, второй – за славную 13-ю дивизию и ее начальника; генерал Андгуладзе – за марковцев. После официальной части марковцы спели кавказскую застольную песню «Нам каждый гость дается Богом» в честь грузина, ген. Андгуладзе. Затем гремели кавказские мотивы, «Наурская» и другие танцы. Танцевал и генерал Андгуладзе. Блестели в руках кинжалы, револьверы стреляли в такт танцам; громко хлопали в ладоши, подбадривая криками «Ур-са!». А полковник Докукин, служивший долгое время в Закавказье, поразил всех танцами с шашками. В эту ночь душа Кавказа проснулась у марковцев. Долго угощаться, танцевать и петь не пришлось. Раздалась команда: «Марковцы! По коням!»

Дивизия совершала переходы только по ночам, останавливаясь днем в больших и богатых селах. Шла разными дорогами. Ночи были темные; колонны подвод растягивались, отрывались, сбивались с направления. 3 июля, после четвертого перехода, дивизия расположилась в большом селе Михайловка, имевшем свыше 50 000 жителей. С нею Инженерная рота и Черноморский дивизион. До фронта оставалось около 20 верст, и оттуда доносилась артиллерийская стрельба. Настроение отличное. Наконец-то на главном фронте.

3—5 июля прошли спокойно, а 6-го – в деятельных приготовлениях к смене дроздовцев. Когда стемнело, части дивизии тронулись:

1-й полк – в село Васильевка, 2-й – в колонию Гейдельберг, 3-й – в колонию Андребург, Конный дивизион – в Бурчатск и Инженерная рота – в села Скельки, Златополь.

Смена прошла ночью быстро. Дроздовцы, которым, видимо, надоело стоять на позиции, торопились, и марковцам пришлось узнать от них об обстановке лишь в общих чертах и расположить свои части так, как были расположены Дроздовские. Ночь не позволила получить хоть малейшее представление о местности, а противник, по словам дроздовцев, был весьма активен. 3-й полк пришел на позицию с представлением, как ему было сказано, быть в резерве дивизии, а сменяемые им дроздовцы сказали: «Какой тут резерв! Тут похуже, чем на позиции. Ну, да завтра увидите сами!» Получилась задача с многими неизвестными. А тут еще выяснилось, что каждый Дроздовский полк был не менее как на 200 штыков сильнее Марковского; слабее была и артиллерия, и даже конница дивизии.

7 июля прошло спокойно. За этот день марковцы осмотрелись, выработали план обороны, по-своему разместили части.

Позиция дивизии шла вдоль Карачекракской лощины от колонии Гейдельберг до станции Плавни, упираясь в плавни Днепра, и имела свыше 20 верст протяжением. Такое же протяжение имел и участок вдоль плавней. Фланговые 2-й и 1-й полки седлали лощину, а 3-й, в колонии Андребург, отстоял от нее на 3 версты к югу. Интервалы между полками – 4 и 10 верст. Интервал <…> отлично наблюдался с обеих сторон, кроме самой лощины с находящейся в ней колонии Эристовка. И как раз это место было наиболее уязвимым на участке, тем более что к нему подходили другие лощины со стороны противника, наблюдение за которыми было весьма трудным. Не было сомнения, что это место будет использовано противником при наступлении. Такой вывод потребовал придать 3-му полку не два орудия, а четыре. При 2-м полку их было 6, при 1-м – 8. (Учитывалось, что через его участок проходила железная дорога, на которой действовали бронепоезда красных.) В резерве дивизии – конный дивизион в Бурчатске. Сосед справа, на интервале свыше 5 верст, – корниловцы; влево вдоль плавней – Инженерная рота держала связь с Донским стрелковым полком.

Плавни, к которым примыкал участок дивизии, в этом месте имели наибольшую ширину, доходящую до 20 верст. Они были сплошь покрыты лесом и кустарником и изрезаны протоками. Кое-где на легких возвышенностях стояли хутора в 1–2 двора, к которым вели узенькие, вьющиеся дорожки. Плавни – особое царство, куда никакая власть не могла проникнуть без риска и там укрепиться. В минувшие годы там скрывались махновцы, а в описываемое время – противокоммунистические партизанские отряды Прочан, Володина, Хмары, в какой-то степени «союзники» Русской Армии. Численность отрядов – в несколько десятков человек – увеличивалась уклоняющимися от мобилизации и дезертирами.

Для полной оценки этих плавней нужно сказать: во время Второй мировой войны, когда юг был занят войсками Гитлера, в них скрывались антинемецкие партизанские отряды и немцы были бессильны с ними покончить силой и только голодом вынудили их сложить оружие, и то на условии полной для них безнаказанности. «Сложили оружие» и бывшие здесь два марковца – поручик Носенко и подпрапорщик Сербинов, приехавший из Франции.

Партизанские отряды, как «союзники» армии, получали все для них необходимое и выполняли даваемые им задачи, главным образом по разведке по обоим берегам Днепра. С их помощью проводились и взрывы мостов в тылу противника чинами инженерной роты и батарей. Об одном таком деле есть запись в истории артбригады.

«Партизаны пришедших к ним двух белых величали «товарищи офицеры», но смотрели на них свысока, презрительно и отпускали по их адресу грубые шутки. Их разговор был пересыпан непонятными словами, и если они при этом поглядывали на белых, то последним становилось невольно жутко. Только к одному атаману марковцы имели доверие и видели в нем своего защитника. Приходилось поражаться своеобразной, но крутой дисциплине партизан. В диких зарослях плавней они чувствовали себя как в родной стихии. Они будто не знали страха, и все были головорезами. Для них крик совы или филина, послышавшийся где-то далеко, не всегда был обыкновенным птичьим криком, на иные они как-то реагировали».

«Наступил вечер. Перед «делом» партизаны сели за еду и пригласили белых, но усадили их отдельно, «как начальников». После еды, уже в темноте, все куда-то тронулись и где-то в полной тишине залегли. Большая часть из них куда-то ушла. Закричала ночная птица. «Ну, готово! – сказал атаман. – Теперь ваше дело», – обратился он к марковцам. Пошли быстро. Вышли из плавней. Железная дорога. У моста лежали 10 красноармейцев, бесшумно зарезанных партизанами. Штабс-капитан Иегулов¹⁰⁵ и бомбардир Абазов заложили в двух местах по обе стороны железнодорожного мостика сильные взрывчатые снаряды. Два взрыва нарушили тишину ночи. Снова плавни. Марковцев любезно проводили, и после целой ночи пути по узким тропинкам, мостикам они наконец вышли к своим».

8—11 июля прошли совершенно спокойно. Красные стояли где-то далеко за возвышенностью, и только их наблюдатели виднелись вне досягаемости дальнего ружейного выстрела. Лишь одной ночью батальон 2-го полка с двумя орудиями совершил налет на расположенную в лощине, невидимую с участка полка колонию Тифенбрун и рассеял часть красной кавалерии.

Но у марковцев все эти дни кипела особая работа. Пришло распоряжение по армии – в свободное от боевых действий время оказывать максимальную помощь населению по уборке урожая. Эта задача была понятна всем: без помощи, когда в армию мобилизованы и люди, и лошади, когда часть людей ушла с красными и увела лошадей, собрать урожай некому. И марковцы эту задачу выполняли с энтузиазмом.

Их особенно увлекала помощь немцам-колонистам, которые их поражали всем: и своими чудными колониями, и идеальным хозяйством, и бытом, и тем, что они, живя сотню и более лет, сохранили себя полностью немцами до того, что их женщины и дети слабо говорили по-русски. Поразило, что немцы поголовно вступили в ряды армии – в пехоту (из них был сформирован немецкий батальон), в артиллерию и в кавалерию, даже со своими конями.

В Марковских частях на вечерней поверке производились наряды в сторожевое охранение и на сельскохозяйственные работы. С утра, когда выяснялась пассивность противника, половина состава приступала к уборке. Немки-хозяйки угощали своих бесплатных работников вкусными супами и прочими яствами. Каждый вечер в штаб посылались донесения о количестве произведенной работы.

С первого же выхода на работу замечена была перемена настроения у всех, и особенно у бывших красноармейцев. Все повеселели, оживились, что заметно отразилось и на воинском порядке и дисциплине. Все глубоко понимали, что выполняют долг и перед Родиной, и перед народом. «Красные не так относятся к народу», – говорили пленные. Особенно удивляла их помощь тем семьям, члены которых ушли с большевиками.

За 4 дня ни разу не была нарушена эта работа, ни звоном колоколов в кирхах, ни орудийными выстрелами. Спокойно шла уборка в поле, и спокойно проводились нужные занятия. Несколько беспокойно было в 1-м полку, к которому подъезжали бронепоезда красных.

* * *

Между тем противник подготовлял новое наступление, не только восполнив потери в своих дивизиях, не только направлением на фронт своих отборных частей, но и силой 2-й конной армии в 4-й кавалерийской дивизии. На этот раз удар готовился не с востока, а с севера, то есть на 1-й корпус, с одновременным повторным ударом у Каховки.

Зная это, командование решило предупредить красных своим наступлением.

12 июля в 3 часа неожиданный подъем и приказ: корпус переходит в наступление. Главный удар наносится ударной группой в три кавалерийских дивизии и Дроздовской, в направлении на город Орехов. Корниловская и Марковская дивизии обеспечивают ее фланги.

Марковцев поразила чрезвычайная медлительность наступления: за день 2-й полк почти без боя продвинулся на 6–7 верст, 3-й – едва на 10 и 1-й – на 12, заняв село Янчекрак. И это когда вправо слышался сильный бой. На следующий день приказано 2-му полку занять Щербаковку, 3-му – Яковлевку.

13 июля. Перед рассветом 2-й и 3-й полки идут вперед. 2-й атакует Щербаковку и залегает под огнем. Атакует во второй раз, и опять неудачно. 3-й полк, едва выйдя из хутора Пятихатка, сталкивается с густыми цепями противника; в жестокой схватке он их отбрасывает, но на небольшое расстояние. Атакуют красные. Слева летит их лава и, попав под огонь батарей и пулеметов, отскакивает. Полк переходит в контрнаступление, но вынужден залечь под огнем справа с возвышенности, которую потом атакует и берет резервный батальон.

Бой жестокий под жгучим солнцем. Полк атакует снова и принуждает красных к отходу. Чрезвычайно упорно дерутся они. Резервный батальон обстреливает их во фланг. Выйдя на гребень перед собой, он внезапно атакуется кавалерией. Взвод орудий и пулеметы отбрасывают ее. И – о ужас! Несколько человек убитых и раненых в погонах дивизии генерала Барбовича. Оказалось, кавалерийская дивизия генерала Барбовича, обойдя Щербаковку с востока, помогла 2-му полку взять это село и теперь обходила красных, упорно сдерживающих наступление 3-го полка. Она взяла Яковлевку и оттуда шла в тыл красным, наступающим против 1-го полка.

А тем временем в 1-м полку… На рассвете красные атаковали его, сбили с бугров перед селом Янчекрак. На внутреннем скате лощины полк не смог удержаться. Его отход через лощину на виду у противника. Огонь батарей и бронепоездов поражает отходящий полк. Едва уходит 1-я батарея, потерявшая за короткое время 17 человек и 19 лошадей. Атака резерва, конного дивизиона, отбивается красными. Положение полка крайне тяжелое. Спасает успех 3-го полка, который, преследуя красных, выходит во фланг наступающим на 1-й полк и вынуждает их к отходу, а скоро и к бегству: в тыл им шли части генерала Барбовича.

К вечеру 1-й полк снова занял Янчекрак, 3-й пришел в Яковлевку, 2-й – в Щербаковку. Дивизия генерала Барбовича ушла обратно на восток, где шел сильный бой.

Этот необычайно тяжелый бой шел в течение всего дня в сильную жару. На 1-й полк навалились части 3-й строевой дивизии красных; 2-му и 3-му полкам пришлось иметь дело с Интернациональной бригадой в три полка пехоты и полка кавалерии из мадьяр и немцев. 3-й полк взял в плен до 400 человек; сотни убитых и раненых и особенно много свалившихся от солнечного удара лежали в лощине. Сотни зарубленных – между Щербаковкой и Яковлевкой. Кавалерийская дивизия взяла до 1000 пленных.

Картина боя потрясающая. В одном месте лежало до 30 убитых кавалеристов генерала Барбовича – результат их неудачной атаки на мадьяр, и в некотором отдалении – много десятков зарубленных мадьяр – результат повторной атаки кавалеристов.

Интернациональная бригада была сформирована из пленных, взятых в Великую войну. Они прибыли из Туркестана, где участвовали в подавлении восстания против советской власти. Она ехала, как ей было сказано, в Венгрию, на родину, и была свернута на Крымский фронт, где и нашла свой конец. Сила ее превышала 3000 штыков и сабель. Дорого стоил этот бой и Марковской дивизии, и особенно 1-му полку: до 400 человек. Много раненых и сестра милосердия были добиты красными.

Из дневника офицера 3-го полка: «Приезжал начальник дивизии и благодарил полк. Марка полка за бой 13-го числа повысилась: ведь мы, в составе 600 человек, разбили три интернациональных полка немцев и мадьяр. Получили 8 пленных на пополнение роты».

14–18 июля. Передовые части дивизии на линии реки Конка. От Орехова несутся раскаты сильного боя, отчетливо передвигающегося к югу. Батальон 2-го полка отбил атаку кавалерии, но подходит красная пехота. С наступлением ночи батальон отводится к Яковлевке, из которой полк уже ушел к югу обеспечивать дивизию с востока. Он, 180 штыков при 2 орудиях, один. Обстановка неизвестна; тревожно особенно справа. Но оттуда подошла Офицерская рота Дроздовского полка в 150 штыков и конный дивизион – 120 сабель, оторвавшиеся от своих частей. Общее командование над собравшимися принял командир Офицерской роты, капитан Переселении.

Тревога: противник с севера! Отряд приготовился. Огонь! Бросив своих раненых и убитых, бригада 16-й кавалерийской дивизии красных отскочила. Вскоре группа капитана Переселенина ушла. Снова тревога: оставшиеся одни, марковцы отбили атаку красной пехоты. Под утро батальон был вызван к полку. Красные наступали: заняли Яковлевку и принудили 1-й полк оставить Янчекрак.

19 июля, как-то неожиданно, дивизия перешла в наступление и, не встретив серьезного сопротивления, вышла на рубеж реки Конской. Противник перед ней исчез. Полная тишина.

20–21 июля. Совершенно спокойно на всем фронте. Оказалось – 3-й Дроздовский полк с конницей занял Александровск, в 15 верстах к северу. Вывод – красные разбиты. Но вскоре сообщено: Александровск удерживаться не будет. Встревожила срочная отправка батальона 2-го полка с двумя орудиями в Эристовку, то есть в исходное перед началом наступления положение, для обеспечения дивизии с востока.

22 июля в распоряжение дивизии переехал от красных офицер-донец, служивший в 16-й кавалерийской дивизии, и сообщил: частям красных приказано энергично преследовать белых. Днем батальоном 2-го полка была отбита атака конницы, а ночью дивизия стала отходить и 24-го заняла свое исходное положение; лишь 3-й полк был задержан в колонии Гохгейм.

Задержка полка в выдвинутом положении была непонятна и, главное, для него очень опасна. Вечером он отбил атаку кавалерии, а ночью на него снова повела наступление кавалерия с востока и севера, а с запада пехота. Кавалерия была отбита, но пехота охватила колонию. Наступали курсанты.

«Передки, стоявшие на главной улице, оказались под пулеметным огнем. В полном мраке батареи двинулись без дороги по пахоте, вырываясь из кольца красных». Стоявший в восточной части батальон выходит через дворы по выгону на юг; попадает под огонь пулеметов с востока; на него летят пули и с запада. Он захватывает с налета один пулемет красных и отходит по полевой дорожке среди полей кукурузы. Куда ведет дорожка – неизвестно. Уже не слышно боя. Батальон выходит на какую-то колонию. Кто в ней? Оказалось – Гейдельберг и в ней 2-й полк. Перед этим, вечером, он тут отбил атаку красной кавалерии.

25 июля утром батальон пришел в Андребург, где уже собрался весь полк. В этот день полки стали на свои прежние места вдоль Карачакракской лощины. Единственное изменение: батальон 2-го полка стоял в Эристовке в 10-верстном интервале между 3-м и 1-м полками. Усилен был центр, но ослаблен правый фланг. 13-дневные бои стоили дивизии до 500 человек и достаточно измотали людей. Хотелось отдохнуть и хотя бы выспаться.

Бои вдоль Карачакракской лощины

Проведенное наступление 1-ми Донским корпусами значительно ослабило красных, которые потеряли до 5000 пленными, 30 орудий, 150 пулеметов, 4 бронепоезда, бронеавтомобили. Уничтожена была Интернациональная бригада и сильно ослаблена в столкновении с дроздовцами у Орехова бригада курсантов.

Можно было вполне допустить, что назначенное на 25 июля наступление красных с севера и у Каховки если и не будет отложено, то, во всяком случае, на северном участке оно уже не может быть слишком опасным. Генерал Врангель так и предполагал, почему и начал перегруппировку войск: с восточного и северного участков фронта перебрасывались к Каховке в резерв Донская и Кавалерийская дивизии; снималась и самая сильная Кубанская дивизия. Она направлялась, о чем никто не знал, в десант на Кубань. На восточном участке оставались две Донские дивизии; на северном – три дивизии 1-го корпуса, усиленного Самурским полком¹⁰⁶ (в Корниловскую дивизию) и конной бригадой.

Генералу Кутепову дана директива: упорно удерживать северный участок фронта, собрав к левому флангу возможно большее количество сил. На левом фланге стояла Марковская дивизия.

25 июля красные перешли в наступление и у Каховки, и с севера. Отдыхать марковцам пришлось недолго, а 3-му полку – едва полдня. Во второй половине дня уже гремели орудия. Наступление пехоты на 2-й и 3-й полки было отбито; сосредоточенные в лощинах части красной кавалерии рассеяны артиллерийским огнем. Но атакой в сумерках красные заставили 2-й полк оставить Гейдельберг и занять позиции на краю лощины, в 300 шагах от колонии. Ночью 2-й полк получил приказание обеспечить фланги дроздовцев, которые перед рассветом начнут короткий рейд по ближайшему тылу противника.

26 июля. С утра красные перешли в наступление на всем фронте дивизии. Перед 2-м полком они быстро остановились и стали отходить; перед 3-м полком, которому придан батальон 2-го полка, они взяли Эристовку и уже вклинились в интервал между 3-м и 1-м полками, как вдруг также стали быстро отходить. Причина отхода: дроздовцы, проникнув правее 2-го полка сквозь фронт красных и углубившись верст на 6–7, свернули к западу и взяли колонию Гохгейм в их тылу.

Некоторое время спустя, после того как дроздовцы ушли в рейд, перешел в наступление 2-й полк своими двумя батальонами. Правофланговый батальон взял почти без сопротивления до 700 пленных, которых до этого обошли дроздовцы, не обращая на них внимания. Другому батальону пришлось вести серьезное преследование отходивших в порядке красных и захватить лишь 20 человек, оказавшихся курсантами. К вечеру батальоны, пропустив между собою дроздовцев с 1000 пленных и четырьмя взятыми орудиями, отошли к Гейдельбергу.

Во второй половине дня на всем фронте дивизии уже была полная тишина. Нарушена она была лишь несколькими орудийными выстрелами на участке 3-го полка по бронеавтомобилю противника, полным ходом мчавшемуся к лощине и скрывшемуся в ней. А через некоторое время он оказался с белым флагом. Этот броневик, называвшийся «Товарищ Троцкий», привел и сдал сотник Донского войска Кириллов. В машине лежал труп комиссара.

Вот что рассказал сотник. Он остался на Дону больной тифом. По выздоровлении он изъявил желание служить в Красной армии и, как умеющий управлять машиной, был назначен шофером на броневик. Но им владело желание перейти к своим – белым. Это нелегко: ему не доверяли и никогда не оставляли одного в машине. И вот остановка в хуторе; нужно проверить машину. Улучив момент, он убивает комиссара и дает полный ход. Его «заговор в себе» осуществлен. По телеграфу генерал Врангель произвел сотника в чин подъесаула, наградил орденом Святого Николая и назначил командиром машины, получившей название «Марковец».

В 3-м полку шли разговоры о смелом и решительном офицере. Сотник Кириллов говорил, что обращение генерала Врангеля к русским офицерам на стороне красных известно, но остаются они исключительно из страха: за ними наблюдение, расправа короткая. Однако он утверждал, что, испытывая страх, офицеры о нем не говорят, в нем не признаются и, оправдывая свое служение красным разными причинами, служат «на совесть» вплоть до записи в партию. Марковцы поражались такой «совести» и не удивлялись, что так мало переходит их на сторону белых.

Во 2-м полку после боя шел разговор о настроениях населения на красной стороне. Когда пленных курсантов вели в штаб полка, с ними разговорились. Весьма охотно отвечал на вопросы один из них, державшийся смело и гордо, 18-летний гимназист. Ответы молодого курсанта были весьма обстоятельны. Он делил население на три группы: самая ничтожная по численности – коммунисты, борющиеся до «полной победы коммунизма»; более значительная – обыватели, не желающие воевать, но воюющие потому, что их заставляют; и группа самая многочисленная, думающая о скорейшем окончании братоубийственной войны, но так как видит неизбежность конечной победы красных, то «за совесть» поддерживает их. Сам он причислял себя к этой группе и на предложение вступить в ряды армии, бороться за освобождение России и за истинный мир и порядок ответил твердым отказом. Никакие доводы на него не повлияли. «Подумай!» – говорили ему, и на это немедленно последовал ответ: «Нечего мне думать теперь. У меня было достаточно времени думать раньше». Курсантов отправили в запасный батальон полка.

Ответы молодого курсанта заставили марковцев призадуматься. Неужели народ действительно желает скорейшего окончания войны ценою жизни под владычеством коммунистов? Неужели он не уразумел, что такое коммунизм и что он несет ему? Какое нужно время, чтобы он понял, что Русская Армия, несущая Белую Идею, идею Добра для всех, не враг для народа, а его друг? Показания пленных подтверждали: не завтра, так послезавтра красные перейдут в наступление на этом участке.

* * *

Командир 2-го полка, генерал Гаттенбергер, беспокоился за свой правый фланг: до корниловцев свыше 5 верст; их левый фланг в колонии Нижний Куркулак, несколько южнее; большая лощина, идущая с севера на юг, отличный подступ для противника. Он просил вернуть ему его батальон, стоявший в Эристовке, и вообще усилить его полк.

28 июля. Утром 2-й полк оставил колонию и занял позицию на краю лощины, растянувшись на большом участке и сильно загнув свой правый фланг, с интервалами не только между ротами, но и взводами. В промежутках пулеметы. Его позиция на виду у противника и под обстрелом его батарей. Открыт и тыл ее, и только поля кукурузы скрывали артиллерийские позиции. Марковцы стали окапываться.

На участках же 3-го и 1-го полков противник с утра перешел в наступление. Он занял расположенные в лощине колонии Эристовка и Карачакрак и стал продвигаться в разрыве между полками, но, взятый под обстрел батарей с обоих флангов и под давлением пехотных цепей с бронеавтомобилями «Генерал Слащев» и «Марковец», пока еще пошедшим в бой под именем «Товарищ Троцкий», вынужден был отойти. Около 14 часов положение в центре полностью восстановлено. Особенно жестокий бой шел у Андребурга, к которому красные, используя лощины, подходили вплотную.

К концу дня для 2-го полка стало совершенно очевидно, что на следующий день наступление на него будет с участием кавалерии и при этом использована лощина вправо от него. И теперь штаб дивизии возвратил ему батальон и придал бронеавтомобили «Генерал Слащев» и «Марковец»; но резерв, Конный дивизион, продолжал держать в Бурчатске, в 15 верстах от угрожаемого места.

Ночью разведчики доносят: Гейдельберг не занимается противником, хотя его разведчики приходят туда; вправо слышен шум, лай собак; в сторону Кур кулака видны световые сигналы. Генерал Гаттенбергер успокаивает: «Это, вероятно, сигналы дроздовцев, которые с утра перейдут в наступление вместе с корниловцами». Не верить нельзя, но на душе беспокойно. Пришедший батальон становится в резерв за правым флангом на половине расстояния до колонии Н. Мунталь, в которую направляется команда конных разведчиков в 30 сабель.

Знал ли генерал Гаттенбергер, что дроздовцы утром готовились к наступлению? Очевидно, знал, успокаивал своих. Очевидно, он знал и о том, что корниловцы оставили колонию Нижний Куркулак, раз выслал конных в Н. Мунталь.

29 июля. Перед рассветом в охранении началась стрельба. Доносят: «Цепи противника вошли в Гейдельберг», «Красные заняли Эристовку». А когда рассвело, на всем фронте дивизии красные, поддерживаемые многочисленной артиллерией, а на левом фланге и тремя бронепоездами, огромными силами перешли в наступление. Начался один из редких боев, когда напряжение на одном участке не позволяло бросить взгляд на соседний, чтобы увидеть, как там развивался бой.

На участке 1-го полка дымятся от разрывов высоты у станции Попово, могила 4.7 на южном краю лощины. Полк их оставляет; оставляет и Карачакрак. Он сжимается у Васильевки. Красные его обходят справа, в разрыв между ним и 3-м полком, но тут они попадают под перекрестный огонь батарей от Васильевки и Андребурга. Батальоны с той и другой стороны атакуют. Красные уже обороняются. Напряжение боя здесь падает.

3-й полк отбивается от густых цепей, выходящих из лощины. На момент он отходит на окраину Андребурга, а когда красные поднялись в атаку, с расстояния в 500 шагов заговорили пулеметы, скосившие их цепи. Полк отбросил их в лощину.

Во 2-м полку. Едва светало, как в Гейдельберг проскочили два красных бронеавтомобиля. Батареи их открыли огонь по позиции полка. До колонии 300 шагов. Ожидается атака. И вот два бронеавтомобиля вылетают на край лощины; пехота атакует. Но батарея, нацеленная на дорогу, и «Генерал Слащев» со своим орудием быстро принуждают машины скрыться. Атака отбита. Отбита и батальоном, стоявшим правее и фронтом на восток; но последующую, немедленно начатую уже и лавой кавалерии справа, батальон не сдержал и начал было отходить, как подъехали оба бронеавтомобиля, «Генерал Слащев» и «Марковец». Противник отброшен и здесь.

Но уже началась новая атака у колонии и фронтом, удлиненным влево, до могилы «Шанц», где стояла Офицерская рота в 35 штыков. На этот раз красные машины не встретили огня батарей, вынужденных молчать под сыпавшимися на них снарядами. Роты начали отбегать, но возвращаются бронеавтомобили, и положение восстанавливается.

Бой достигает огромного напряжения. Из пулеметов валит пар; батареи с обеих сторон стараются задушить друг друга. Генерал Гаттенбергер скачет вдоль фронта, повторяя: «Держитесь!» У марковцев уверенность в себе и уверенность в поддержке их батарей и бронеавтомобилей. Но к генералу Гаттенбергеру подскакивает ординарец и что-то докладывает. Генерал отдает приказание батальонам отступать, а сам скачет к резервному батальону. Около разрывается снаряд, и генерал падает с лошади. Он смертельно ранен. Обстановка для полка уже сложилась трагическая.

Кавалерия противника со стороны Нижнего Куркулака на рассвете охватила Н. Мунталь, где стояла команда конных разведчиков, отрезала ее от полка и затем повернула в сторону Гейдельберга, в тыл полку, а следующие массы ее устремились в направлении к Розенталю и Фридрихсфельду. А в это время резервный батальон развернулся фронтом на восток, откуда на него шли лавы. Командир его резервной роты видит идущие справа, с юга, два бронеавтомобиля и, думая, что свои, подходит к ним. Очередь пулемета, и он падает. У резервного батальона в тылу противник; лавы перед ним и справа. Он сжимается, отходит к Гейдельбергу и встречается с отходившим центральным батальоном.

Красные перешли в наступление по всему фронту полка с двумя машинами с севера и двумя с юга. «Генерал Слащев» и «Марковец» мечутся с места на место, строча пулеметными очередями. Оба окутаны паром.

– Воды! – кричат со «Слащева».

Поручик Вончаров слышит крик. Он подбегает к двуколке и бежит к машине с бидоном воды, затем приносит другой. «Слащев» оживает на некоторое время. У «Марковца» уже иссякла вода, и он спешит в Андребург за ней и, не найдя ее там в достаточном количестве, мчится к какому-то дальнему колодцу. Кончилась вода и у «Слащева», уезжает и он. Полк остается без машин.

Левофланговый батальон с Офицерской ротой, отрезанный от полка бронеавтомобилями, отходит к Андребургу. Батареи вынуждены менять позиции. Два батальона полка остаются без поддержки. Они, отбиваясь от пехоты и кавалерии в полях кукурузы, отходят к Андребургу.

Правый фланг 3-го полка в бою перед колонией. Он не видит и не знает, что происходит во 2-м полку. И вдруг приказание фланговому батальону: немедленно на южную окраину колонии и развернуться фронтом на восток. Едва он вышел на окраину, как перед ним пролетают два бронеавтомобиля красных. Его спасла кукуруза. Бронеавтомобили, проехав немного, остановились и открыли огонь… не по нему. Батальон видит лишь, как через дорогу, оттуда, где стоял 2-й полк, под огнем перебегали люди. Бронеавтомобили заехали в тыл отходившим двум батальонам полка.

3-й полк стал отходить к западу, одним батальоном вдоль южной окраины Андребурга. Внезапно два бронеавтомобиля полетели по дороге за ним, обдав его пулеметными очередями. И опять кукуруза спасает его. Но в тылу пулеметные очереди и несколько артиллерийских выстрелов, а через некоторое время обратно по дороге мчались красные бронемашины, а за ними «Генерал Слащев» и «Марковец». Еще немного, и попаданием снаряда «Генерала Слащева» уничтожена одна машина противника.

3-й полк остановился недалеко от западной окраины Андребурга вдоль лощины, идущей на Эристовку, имея один батальон фронтом на север.

С могилы отличный вид во все стороны. Пехота красных цепями входит в Андребург; далее их колонны, по которым батареи открыли огонь. В обратном, западном направлении виден быстро отходящий со станции Бурчатск бронепоезд и состав со змейковым аэростатом, еще окончательно не спущенным. В южном направлении видны колонии: Н. Мунталь, Розенталь и Фридрихсфельд, до которых 6–8 верст; видны обрывки лав, колонны кавалерии, батареи, двигающихся к Фридрихсфельду. Картина захватывающая и поражающая жуткостью: массы красной кавалерии заходят в тыл дивизии.

И вдруг, минут через 10–20, в эту немую картину врывается гром орудий, а сама она, в интервале между колониями Н. Мунталь и Розенталь, покрывается черно-синими веерами. Все бинокли направлены туда, и видно, как между этими веерами мечутся всадники. Стреляли несколько батарей сосредоточенным огнем, через небольшие промежутки времени перемещая его.

– Дроздовцы! – закричали в цепи.

Действительно, это были они, подошедшие из резерва, но, к сожалению, с трехчасовым запозданием. Мысли марковцев быстро переключились: забыв нависшую опасность для дивизии в тылу, они видели теперь возможность окружения красных. «Противник обходящий может быть обойден сам».

Осуществления этой мысли не пришлось долго ждать. Двум батальонам 3-го полка с бронеавтомобилями приказано взять колонию Андребург. Как один все рванулись вперед. Бронеавтомобили рассеяли красных южнее колонии, но красные перешли в наступление со стороны Эристовки, тесня оставшийся там батальон.

– Немедленно в исходное положение! Всем верховым к штабу полка! – передал проскакавший офицер.

Батальоны, уже занявшие часть колонии, стали отходить. Красные повернули за ними и едва не захватили «Марковца», застопорившегося на подъеме из лощины; помогли старики немцы из ближайших домов.

Полк отбил атаки красных как со стороны Эристовки, так и Андребурга. Но не эти атаки были причиной его короткого отхода. С кургана наблюдалась такая картина: от Фридрихсфельда по полевым дорогам, среди полей кукурузы двигались на Бурчатск и Васильевку колонны пехоты, обозы, небольшие части кавалерии. И было видно, как заметались они, когда на них налетели «Генерал Слащев» и «Марковец»; как группы конных со стороны Бурчатска (2-го полка и штаба дивизии), со стороны Андребурга (конные разведчики батарей) и из тыла 3-го полка (все собранные верховые) лавами скакали на идущих из Фридрихсфельда. Картина хаоса, почти без стрельбы. Она продолжалась недолго.

Оказалось, кавалерия противника, заняв Фридрихсфельд, ввиду приближения ночи, отсылала свои обозы под прикрытием конных частей в тыл, будучи уверенной, что белыми уже оставлены Бурчатск и Васильевка. В результате марковцами было взято до 400 человек в плен, десятки подвод, походные кухни, мастерская броневого дивизиона до 100 оседланных коней и освобождено до 150 дроздовцев, из запасного батальона, захваченного в Фридрихсфельде.

3-му полку приказано отойти на половину расстояния до села Бурчатск, на линию могилы 49.5, загнув свой правый фланг фронтом на юг; влево от него 1-й полк – фронтом на север с загнутым на восток флангом.

Время к вечеру. Батарейцы устраиваются на новых позициях. Сзади одной батареи проезжают два бронеавтомобиля с сидящими на них людьми. Свои. Вот они у 1-й батареи, уже на участке 1-го полка. К ним подъезжает командир батареи с разведчиками и… видит надпись «Пестель». На задумываясь он бросается на машины. Люди, сидящие в них, скрываются, и атакующих встречает огонь пулеметов: убит разведчик и трое ранено; убито 2 лошади и 10 ранено. Машины дают ход и, свернув вправо, мирно проезжают мимо лежавшего на дороге караула и скрываются в лощине. Караул в полном недоумении.

Ночь. 1-й полк фронтом на север, 3-й – на восток, 2-й, отошедший к Бурчатску, фронтом на юг. Дивизия в опасном положении: она прижата к плавням. Фронт 1-го корпуса прорван. Конный дивизион Марковской дивизии у станции Пришиб, к которой ушли оба бронеавтомобиля. Обеспечение слабое. В Михайловке и Тимашевке стоят запасные батальоны дивизии, но можно ли на них надеяться? Разговор одного из командиров батальонов с командиром гаубичного взвода, присланного в его распоряжение:

– Как я рад! Будет хоть одна безусловно верная часть.

– Вы правы, – ответил командир взвода. – Но беда в том, что у меня всего лишь два десятка снарядов.

Командир батальона ошеломлен.

– Об этом никто не должен знать, – только и мог сказать он.

Срочно в Михайловку от плавней переброшена половина Инженерной роты.

* * *

Минувший день был глубоко трагичен. Лай собак, световые сигналы; успокоительные сообщения из штаба; неожиданное нападение кавалерии с броневиками с тыла; выход из боя машин из-за отсутствия воды; окружение двух батальонов 2-го полка и их гибель; добитые раненые в схватке в 3-м полку… отсутствие резерва.

Счастливым оказался один командир роты. Его, раненного, не успели унести, а когда рота вернулась, то нашла его нетронутым. Первой на санитарке прилетела сестра милосердия Вера. Раненый капитан потом описал, что произошло: «Меня спас мой однокурсник по университету, командир роты красных; он не отходил от меня и ушел последним. Мы узнали друг друга, но не сказали ни слова». Далее в письме он писал: «Сестра Вера мне напоминает Марию Магдалину, и не только по случаю со мной. Ее святая любовь к раненым покрывает все ее человеческие слабости».

И вот дальше. Раненых увозили на станцию Пришиб, где грузили в поезд. Привезли и генерала Гаттенбергера, который тут и скончался. Но часть не доехала до станции: несколько подвод перехватила красная кавалерия. Подводы рванулись; та, на которой ехал раненый капитан, спасенный из плена, вскочила в кукурузу и где-то остановилась, не замеченная красными. Наутро только она выехала к железной дороге. Капитан дважды за день побывал в плену. На захваченных подводах все раненые были зарублены. Зарублено было и несколько батарейцев, ехавших на участок 2-го полка.

Ночью на участок 3-го полка вышел капитан Костенко, командир одной из рот 2-го полка, которого, конечно, считали погибшим. Но в каком виде? Совершенно раздетый, весь в крови, с головой кое-как забинтованной. Будучи без чувств, он не слышал, как его раздели. Ночью он пришел в себя, добрался до Андребурга и свалился у забора. На лай собаки обратил внимание немец. Он нашел раненого, обвязал голову и, предупредив, что в колонии красные, направил в сторону белых. Едва доплелся капитан Костенко.

Другой командир роты – капитан Рейнгард¹⁰⁷. Это он был сражен очередью тех бронеавтомобилей красных, которые оказались в тылу полка. Вечером его и других раненых немцы, по приказанию красных, свезли в колонию. Один из немцев, у которого раньше капитан Рейнгард стоял на квартире, узнав его, перевез к себе и укрыл. Дня через три колонию заняли дроздовцы. Между прочим, немец говорил о 30 взятых красными в плен, которых будто бы те расстреляли.

* * *

Ночь полна тревоги. Марковцы не могут уснуть. А что, если масса кавалерии с тыла и пехота с фронта навалятся на них? Сколько их? Еще более-менее сохранился 1-й полк; 3-й полк потерял треть состава, и в нем едва 400 штыков; во 2-м осталось до 250 штыков. Из двух погибших батальонов вышло 50–60 человек и несколько пулеметов. Выбыли из строя все командиры их рот и батальонов. Нет с ними ни Конного дивизиона, ни бронеавтомобилей.

Но вот передали: подошли танки. И действительно, за правым флангом 3-го полка, в маленькой ложбине, стояло три маленьких танка, слегка ворчащие от невыключенных моторов. С тревогой ждали утра.

30 июля. Утром красные перешли в наступление с севера и востока с двумя бронемашинами. Они наступали массой и решительно. Их стремление было понятно: выйти пехотными частями на линию своей прорвавшейся в тыл кавалерии. И всего лишь два полка с помощью танков не только остановили красных, не только отбросили их, а 3-й полк даже дошел снова до Андребурга. Целый день на юге был слышен сильный бой. В этом бою был убит славный подъесаул Кириллов, командир «Марковца».

31 июля. Бессонная ночь. В сущности – все в охранении. А утром, предупредив красных, 1-й и 3-й полки, имея в центре батальон 2-го, перешли в наступление. 1-й полк снова занял высоты у станции Попово и выбил противника из Карачакрака; батальон 2-го полка занял могилу 47.9, но перед Эристовкой встретил контрнаступление красных и стал подаваться назад. Его поддержал батальон 3-го полка.

3-й полк силами двух батальонов и трех танков получил задачу взять Андребург и из него провести диверсию на колонию Гейдельберг, на которую наступали дроздовцы. Полк должен был вклиниться в расположение противника, может быть, содействовать окружению его, все еще занимавшего Фридрихсфельд; может быть, угрозой окружения принудить его к отходу. Риск был огромный, так как весь южный фас дивизии, протяжением до 10 верст, ничем не был прикрыт, лишь у Бурчатска стояла одна команда пеших разведчиков с батареей.

3-й полк врывается в колонию. Танки идут вдоль южной окраины. Один батальон прикрывает с севера. Уже занята половина колонии. Головной батальон на северной окраине. Он ожидает атаку красной пехоты. И вдруг из лощины выскакивает дивизион кавалерии, сминает головные роты и мчится в колонию. Роты собираются. Дивизион в колонии едва не захватил батарею, которая ускакала назад, прикрываемая своими пулеметами.

На окраину колонии приезжает штаб полка. До батальона от него 200–300 шагов. Не успел батальон связаться со штабом, как из колонии вылетает тот же дивизион красных (к югу от колонии он наскочил на танки) и натыкается на группу штаба полка. Батальон это видит, но вынужден не стрелять. Красных атаковал штаб с командиром полка, подполковником Урфаловым¹⁰⁸. Два десятка красных свалилось с коней под ударами шашек и единственной пики с полковым значком.

А в это время на Андребург с севера пошла пехота красных, с юга кавалерия. Ее заметила отскочившая от колонии батарея, когда лавы были всего лишь в нескольких сотнях шагов. Пулеметным и картечным огнем она расстроила их, а вернувшиеся танки разметали по полю. Полк же в это время, сдерживая пехоту красных, был отведен на линию могилы 49.5, в свое исходное положение. И вдруг наступило спокойствие. А ночью сообщение: дроздовцы взяли Андребург. Теперь у дивизии один фронт – на север. Красная кавалерия отошла за Каракчаракскую лощину.

1 августа. Противник наступал снова, но слабо. Ночью 3-й полк сменен 2-м и стал в резерв в Бурчатске. 2-й полк уже в составе трех батальонов. (Отведенные в Михайловку остатки его двух батальонов и Офицерская рота, пополненные из запасного батальона, сформировали батальоны по 200 штыков каждый.) Полк принял генерал Гравицкий, известный полку как командир Сводно-стрелкового полка, по боям между Касторкой и Ливнами; тогда о нем сложилось хорошее мнение.

2 августа. Тяжелое было пробуждение марковцев 3-го полка. Чуткий сон едва поспавших 4–5 часов людей уловил звуки начавшегося боя, но никто не тронулся со своего ложа. Все ждали: «Выходи! Строиться!» И только в полдень, когда было сказано: «Выходи за обедом», поднялись все. Ели торопясь, под музыку шедшего в 2–3 верстах боя.

Красные вели на 1-й и 2-й полки наступление. В Карачакраке погибло несколько раненых, которых не успели вынести, и вместе с ними не оставившая их сестра милосердия, Нина Водяковская. Красные уже подходили к Бурчатску, но общими усилиями полков были отброшены.

3-й полк, кроме одного батальона, так и не потревожили последней командой. Люди отдохнули, и некоторые даже сделали записи в своих тетрадях. «Тяжелые были бои. Потеряли пулемет. Позорный был день». Другой: «За 3–4 дня боя одними убитыми полк потерял 65 человек. Такие сильные бои, что привозят много сумасшедших».

Действительно, убитых много. Действительно, много «сумасшедших», но это не были сумасшедшие, а изнервничавшиеся вконец, потерявшие совершенно самообладание, дрожащие даже в спокойные часы. Сплошь и рядом видны были бойцы, мечущиеся из стороны в сторону, зарывающиеся «носом в землю», ищущие спасения у своих командиров, откровенно признающиеся, что не могут владеть собой. Их приходилось отправлять в обоз.

3, 4, 5 августа красные вели на всем фронте отчаянное наступление, стоящее им очень дорого и ничего не давшее. Наступала их свежая бригада со стороны Эристовки. Обращал на себя внимание образцовый порядок, смелость, уверенность. Удивляло: они были одеты в английское обмундирование. Взятые в плен показали, что они из бригады 7-й стрелковой дивизии, переброшенной из Мурманска, где она и была одета в английское обмундирование из оставленных там складов. Бригада при отправке на Крымский фронт имела в ротах по 150 штыков, но прибыла имея 100. В боях этих дней участвовал и весь 3-й полк и уже не был отведен в резерв.

* * *

Главное поле боя в течение восьми дней – это треугольник между Васильевкой, Эристовкой и Андребургом со сторонами 10, 8 и 6 верст. Это – «поле смерти». Оно все изрыто снарядами, покрыто наспех закиданными могилами; на нем каждый день находили убитых людей и лошадей; всюду валялись винтовки, разбитые и целые пулеметы, патроны, снаряжение.

Вот картина одного из таких боев. «Все расположение противника задымилось, покрылось облаками пыли. Когда впереди рассеялся дым, можно было видеть группы разбегающихся людей, неподвижно лежащих, разбитые тачанки, лошадей без всадников, скачущих в разных направлениях».

Обращала на себя внимание отличная стрельба одной красной батареи. В бою она разбила один за другим два пулемета, гоняла с места на место другие; она метко обстреливала батареи и их наблюдательные пункты. Пленные говорили – у них есть офицерская батарея.

6 августа. Ночь. 2-й полк ушел в резерв: 6 августа – Преображение Господне и полковой праздник. Ему нужно в сравнительно спокойной обстановке отметить свой первый праздник и годовщину основания. Но обстановка на фронте изменилась к худшему настолько, что ночью же 1-му полку было приказано оставить высоты у станции Попово и отвести части на южный край лощины, а 3-му полку – загнуть свой фланг фронтом на Андребург. Красные прорвались на участке дроздовцев, и те оставили колонию.

С утра противник наступает. Два бронеавтомобиля врываются в расположение 3-го полка, но он не сдвинулся с места, засев в полях кукурузы, и отбил атаку. Бронеавтомобили мотались у него в тылу, пока огнем батарей, на которые они налетали, не были принуждены уйти назад. И только лавы красных, вышедшие на фланг полка, заставили его отойти. Повторилось положение 29 и 30 июля, когда батареи уже били не только в восточном направлении, но и в южном, где колонны кавалерии скакали по дорогам на Фридрихсфельд. Но по-новому складывалось положение на фланге 1-го полка, упирающегося в плавни. Там батальон, осыпаемый снарядами батарей и бронепоездов, не мог выдержать атаки пехоты и начал отходить. Он отлично был виден противнику с высот. Для полка создалось отчаянное положение. Его участок делился на две части лощиной, идущей от Большой Карачакракской к югу, вплоть до Бурчатска. Лощина покрыта лесом, и видеть, что творилось в одной части, с другой было невозможно, а следовательно, и оказать поддержку артиллерийским огнем. На западной части участка был лишь один артвзвод. Красные, сбив там батальон, следовали за ним, используя своей массой лес в лощине. Они обходили слева правый участок полка и принудили оставить село Васильевка. Полк, собравшись с силами, контрударом взял село и разъезд Чакрак, но удержаться не смог и стал отходить.

На станции Бурчатск стоят два батальона 2-го полка. Они обеспечивают дивизию от возможной атаки кавалерии с юга. На ней и два бронепоезда – «Генерал Алексеев» и «Солдат». Они ведут огонь по наступающим со стороны Эристовки. По станции рвутся тяжелые снаряды, нанося потери батальонам.

Штаб дивизии, получив донесение от 1-го полка о взятии им села Васильевка и разъезда Чакрак, высылает туда «Генерала Алексеева». Бронепоезд спускается по лощине лесом. Влево от лощины «могила» и на ней наблюдательный пункт взвода 1-й батареи. С него видно в одном месте полотно железной дороги. Полковник Шперлинг видит, что кто-то заваливает полотно в тылу прошедшего бронепоезда. Он скачет туда и, попав под ружейный обстрел, мчится в штаб дивизии с сообщением о виденном. Вслед за «Генералом Алексеевым» направлен «Солдат» и батальон 2-го полка. В лесу они попадают под обстрел. На них выходит команда «Генерала Алексеева», оставившая свой поезд.

В это время красные наступали по обе стороны лощины, тесня 1-й полк. На наблюдательном пункте разрывом шрапнели убиты полковник Шперлинг и два телефониста. На левый фланг полка уже выдвинут последний батальон 2-го полка. Они сдерживают противника, но вдоль плавней скачет большая колонна кавалерии, силою в два полка.

Дивизия охвачена с трех сторон, причем на флангах кавалерия. Темнело, когда полкам было приказано отходить вдоль железной дороги. Левофланговый батальон 2-го полка отошел на западную оконечность Бурчатска, когда туда влетела кавалерия. Он выбил ее, а когда подходил к восточной окраине, с надеждой там соединиться со своими, неожиданно встретился с красной пехотой. Все перемешалось в темноте. Вышедшие из села люди батальона нагнали свой полк в двух верстах к югу от станции. Их не осталось и половины – около 80 человек.

На линии станция Пришиб – село Михайловка

Ночь. Марковцы куда-то шли, потом расходились, где-то остановились и выставили охранение. Тревожная ночь. На посты выходили группы отставших. И только наутро осмотрелись и определили свое положение. 3-й полк – в двух верстах к северу от станции Пришиб, седлая железную дорогу; 2-й – на северо-восточной окраине Михайловки фронтом на Бурчатск, оставив один батальон в трех верстах от села на Ореховской высоте; 1-й – на северной окраине, седлая дорогу на Васильевку. Оказалось, позиции 1-го и 2-го полков имели окопы с проволочным заграждением, построенные Марковской инженерной ротой. Вправо от дивизии в Фридрихсфельде – дроздовцы; влево в Орлянске – Конный дивизион и далее Донской стрелковый полк.

Марковцы почувствовали себя спокойнее: нет угрозы охвата или окружения. Успокаивало и то, что из вышедшего последним из Бурчатска батальона пропало не 100, а лишь 25 штыков.

Несложной казалась теперь задача дивизии. Однако было вводное задание: не допустить противника просочиться к западу между плавнями и ею. Что же касается наступления противника с фронта, то решение ясное и обычное. Его бронепоезда? Но им тоже будут противопоставлены бронепоезда.

Говоря о своих бронепоездах, марковцы ничего не говорили о «Генерале Алексееве», который погиб накануне на их участке. Об этом не знали ни 1-й полк, включая его командира, ни 3-й; во 2-м знали лишь два батальона. Так таинственно погиб поезд, ни на один из полков не ложилась ответственность за его гибель¹⁰⁹.

7 августа до 12 часов было спокойно, пока со стороны Бурчатска не показались два бронепоезда красных. Они шли медленно и на ходу стали обстреливать Ореховскую высоту, по которой стреляли еще две наземные батареи и, не доходя позиции 3-го полка верст трех, открыли огонь по батареям, встретившим их своим огнем. Со станции вышел «Солдат» и также открыл огонь.

Стрельба многих орудий не наносила никаких потерь 3-му полку в полях кукурузы и только сильно глушила; но плохо было батареям: от их выстрелов подымалась пыль, ясно выдававшая их позиции на ровном поле. Вскоре красные поезда ушли назад, но вывод из короткого поединка был тревожным: пехотинцы беспокоились за свои батареи, а батарейцы должны были подумать о лучшей маскировке на случай продолжительного боя. Всю ночь они работали: врывали глубже орудия, наваливали перед ними стебли кукурузы и обильно поливали водой, рыли ямы для снарядов. Все задавали себе вопрос: почему не испорчено полотно железной дороги? Может быть, оно нужно на случай перехода в наступление?

* * *

Решение сохранить полотно исходило из штаба корпуса, который стоял на станции Пришиб. 1-м корпусом в это время командовал генерал Писарев, участник 1-го Кубанского похода и боев в 1919 году у Царицына, стоявший во главе корпуса. Генерал Кутепов назначен был командовать группой войск (в которую входил и 1-й корпус), противостоящей сильному наступлению красных со стороны Каховки, где им удалось не только закрепиться на восточном берегу Днепра, но и развивать операции, угрожающие и Перекопу, и тылу всех частей на северном и восточном участках Северной Таврии.

8 августа. Ночь прошла спокойно, а с рассветом со стороны Бурчатска вышли уже не два, а пять бронепоездов. Показались и цепи пехоты, наступавшие сплошным фронтом на Михайловку. Задымилась Ореховская высота, и батальон, бывший на ней, оставил ее. Бронепоезда уверенно приближались к станции Пришиб. Они были на крайнем прицеле батарей в Фридрихсфельде и Михайловке, но теперь занятых боем с противником, наступающим на эти пункты.

Разгорается дуэль – со стороны Пришиба шести наземных орудий и двух бронепоездов против наступающих пяти бронепоездов. Невероятной силы грохот на узкой полосе вдоль железной дороги; он еще более резок в этот жаркий день. Батареи то смолкают, осыпаемые снарядами, то снова заливаются беглым огнем; бронепоезда то с орудийным грохотом выходят со станции, то смолкают, скрывшись в ней.

Головной бронепоезд красных уже почти на линии лежащей цепи 3-го полка; строчит пулеметами. Убит командир роты, поручик Сергеев, и вскоре за ним штабс-капитан Ткаченко, его заместитель.

На железнодорожной будке телефонная станция 3-го полка. Командир полка, подполковник Урфалов, получает приказание бросить конную команду в направлении пути отхода красных бронепоездов и подорвать путь. Он с несколькими верховыми скачет выполнить приказание сам…

В воздух взлетают огромные клубы пыли, стебли кукурузы; взлетает от прямого попадания и железнодорожная будка с телефонной станцией полка; по скачущим вперед всадникам в упор бьют орудия и пулеметы. Всадники рассеиваются, два-три падают, падает и подполковник Урфалов… И неожиданно бронепоезда красных быстро стали отходить и направляют свой огонь на Ореховскую высоту.

1-й и 2-й полки, отбив красных перед Михайловкой, перешли в контрнаступление; 2-й с четырьмя танками занял высоту, что и заставило бронепоезда красных отходить. Высота дымилась от разрывов снарядов батарей и бронепоездов. Два танка подбиты. Красные отошли в исходное положение. 3-й полк и его батареи наконец-то могли вздохнуть свободно, размять тела от лежания пластом в течение всего дня. Как шумело в головах от грохота орудий, разрывов снарядов! Как сухо было в горле без капли воды в этот жаркий день! И как напряжены должны быть нервы! И это – у не принимавших участия в бою бойцов в цепях. Не сразу узнали, что командир полка убит.

Подполковник Урфалов бросился спасать положение, выполняя приказ. Его привезли уже мертвым. Умер он от потери крови. На станции отслужили панихиду и похоронили в Симферополе. Он вышел на Великую войну прапорщиком запаса; в 1918 году из Одессы прибыл в Добрармию, в которой начал службу Родине с рядового положения. Его качества как начальника выдвинули на высокий пост командира полка, на каком он показал себя высоко и достойно. Потеря для полка тяжелая. Полк принял подполковник Никитин.

Ночь. Спокойно. Но спят немногие. Разговоры о завтрашнем дне, который, по всем признакам, будет повторением минувшего, если не будет подорвано полотно железной дороги. Но повторного приказания «Взорвать!» не следовало.

9 августа. Рассвет. Невооруженным глазом видны дымки на станции Бурчатск и… как вчера оттуда идут пять, с Пришиба выходят два. Ореховская высота – вулкан. Ее занимает противник. Но она продолжает дымиться от разрывов снарядов батарей со стороны Михайловки. 1-й полк отбрасывает красных контратакой; на участке 2-го красные не могут двинуться вперед с высоты; 3-й – опять безмолвный наблюдатель, глохнувший от рядом идущей орудийной схватки. Но противник не так напорист, и, когда 2-й полк перешел в наступление и красные оставили высоту, пошли назад и их бронепоезда.

– Они дерутся, а мы несем потери, глохнем, и у нас трещит голова, – говорили в 3-м полку. – И лежим-то мы между ними зачем, когда красная пехота не нападает?

Этот вопрос решили обсудить в штабе полка, но задержала внезапная тревога, и как раз в то время, как раздавался в первый раз за день обед. Пользуясь темнотой, два бронепоезда приблизились к станции и обстреляли ее беглым коротким огнем.

Решение сводилось к следующему: незачем держать два батальона в передовой линии, достаточно одного. В случае наступления пехоты переходить в контрнаступление. Маловероятно, чтобы противник рискнул наступать на станцию, когда на его флангах занятые нашими частями Фридрихсфельд и Михайловка. Но предварительно надо узнать у дроздовцев, как они поступят, когда красные будут наступать на Пришиб.

Утром на следующий день с этим поручением в Фридрихсфельд выехали офицеры. Там стоял 1-й Дроздовский полк, как раз в это время ведший бой с наступающим противником. По колонии рвались снаряды. На крыльце дома стоял командир полка, генерал Туркул¹¹⁰. Разговор был коротким. Молодой генерал, о котором много приходилось слышать, сказал: «Дроздовцы в цепях не лежат. Они всегда в кулаке и бьют кулаком. Мы стоим здесь, а когда потребуется, двинем. Что делается у вас, мы видим и окажем поддержку». Коротко и ясно.

10 августа. К утру на станции Пришиб стояло уже три бронепоезда: «Дмитрий Донской», «Солдат» и «Георгий Победоносец». Это сила. Но перевес все же за красными, у них их пять. Ставился вопрос: «Чья возьмет?»

И начался день, как начинались предыдущие: красная пехота наступала большими силами и более решительно на 1-й и 2-й полки. Ореховская высота была оставлена. Бронепоезда противника могли не беспокоиться за свой тыл. И они повели атаку на станцию не только огнем, но и напором, не обращая внимания на рвущиеся вокруг снаряды.

В цепях марковцев с тревогой следят за приближающимися стальными крепостями; смотрят назад: ведь спасение в батареях, а они окутаны пылью и дымом. Они замолкают. Вся сила огня красных направляется на бронепоезда, и они скрываются на станции. Опять рывок вперед. Головной уже на линии цепей, укрытых кукурузой. 4-я батарея замолкает. Ей не сняться со своей позиции. Но опять вырываются со станции наши бронепоезда…

В грохот стрельбы врывается нечто новое: на станции Бурчатск взвился высоко в воздух столб бледно-зеленого дыма; слышен тяжелый, густой гул и тяжелый удар на станции; через несколько минут другой, третий… Стреляло сверхтяжелое орудие. (Потом узнали – морское, привезенное на специальной платформе, спускающейся на полотно железной дороги.) Чья возьмет?

И в ужасе марковцы видят – головной, свой, бронепоезд подбит; к нему подходит другой, и оба идут назад. Что-то произошло с третьим – стоит на месте. Со станции выезжает вспомогатель и тащит его назад. Стоящий на окраине 4-й скрывается. Все четыре уходят с поля боя. Марковцы свидетели победы красных.

Но что-то произошло и у красных. В то время как красные бронепоезда обратили огонь на своих стальных противников, наши батареи залились беглым огнем. И вот красные остановились, сблизились и пошли назад. Три из них подбиты… Победа! И действительно, бой бронепоездов кончился. Была вторая половина дня.

Кончился бой и у Михайловки, где красная пехота также была отброшена и отошла в исходное положение. «Измучились все от беспрерывного грохота и изнеможения. Хотя бы ранили…» – запись одного. «От беспрерывных боев мы очень устали», – записал другой. Короткие записи и такие же короткие словесные впечатления. 3-й полк отводит два батальона к станции, третий остается в охранении. Полк отдыхает от тяжелых испытаний дня.

* * *

– Прибыло пополнение! – раздались голоса. Оживление. К командиру стоявшего в охранении батальона приводят группу в 80 человек.

– Мы весьма рады вашему прибытию, – приветствует командир. – Вы удваиваете силу батальона.

Затем он говорит о том, что от них требуется: крепкий дух, твердая воля, полное самообладание и, конечно, дисциплина; в остальном служба не очень сложная. Конечно, придется привыкать к особенностям, которые легче усвоить, будучи полностью влитым в часть.

– Но вас приказано держать отдельной группой, и вы будете особой ротой при батальоне. Однако это зависит от личного желания каждого из вас. Для начала ваша рота станет в охранение. Пусть марковцы отдохнут немного, а пока – побеседуем.

В полной ночной тишине с час разговаривали прибывшие с марковцами.

Оказалось, в Крым прибыло около 10 000 бредовцев из Польши, интернированных там после постигшей армию неудачи в минувшем году. Польша, терпевшая поражения, согласилась выпустить интернированных в Крым на усиление армии генерала Врангеля, вполне отдавая себе отчет, что силы Русской Армии отвлекают силы Красной с Польского фронта. В Крым отправлялись только изъявившие желание. То, что приехали добровольцы, марковцев крайне радовало. Радовало еще и то, что большинство из них офицеры.

Бредовцы говорили: «Наше прибытие в Марковскую дивизию было встречено гулом сильной артиллерийской стрельбы. Мы не могли сразу подъехать к станции. Переживали большое волнение, и только сознание, что вливаемся в ряды марковцев, утешало нас», «Нас смущает – выдержим ли мы то напряжение, которое требуется. Ведь мы физически ослабели в польских лагерях от плохого питания», «Придется вести бои с кавалерией, а мы не вполне представляем себе тактику таких боев».

– В ружье! Пулеметчики – пять шагов вперед. В пулеметную команду! Роте в охранение!

Ночь прошла спокойно, но не совсем гладко для новой роты: наделал в ней переполох… разъезд дроздовцев в три коня.

* * *

В дивизию прибыло пополнение до 800 человек. В 1-й полк был влит батальон Белозерского полка¹¹¹, который вопреки распоряжению, но по желанию его чинов был распределен по ротам. Во 2-й – батальон кабардинцев¹¹², составивших в нем целиком 3-й батальон; часть кадра его начала службу в 1-м Офицерском генерала Маркова полку в Донецком бассейне и выделена из него в Белгороде, где сформировался Кабардинский полк. В 3-й вошли роты Олонецкого¹¹³, Якутского¹¹⁴и Навагинского полков, приданные батальонам. Около 250 человек в каждый полк. Едва прибыв во 2-й полк, батальон кабардинцев сменил роты полка на Ореховской высоте.

11 августа красные наступали снова, но с поддержкой лишь двух бронепоездов. Серьезные потери потерпел батальон на высоте. Но слабо велось наступление красных, и к полудню бой кончился. А в 16 часов вся дивизия перешла в наступление, и сравнительно легко был взят Бурчатск.

Первый экзамен для пополнения бредовцев оказался нелегким. В одном батальоне их рота должна была выступать во второй линии и проделывать те же маневры, что и первая линия. Перед самым Бурчатском батальону нужно было перейти через железную дорогу под огнем стоявшего в 500 шагах бронепоезда. Головная цепь проделала это быстро и с потерей только двух человек, тогда как вторая потеряла 12. Затем батальон стал обходить село и выдвинулся на полрасстояния до Васильевки, но вторая его цепь отстала, растерялась в кукурузе. После этого боя почти все заявили желание зачислиться в Марковский полк.

Вправо от дивизии дроздовцы взяли Андребург и Гейдельберг с поддержкой Донской конной дивизии. Последняя, наступая в тыл красным перед марковцами, встретила бронепоезда и вынуждена была отойти.

12 августа красные перешли в наступление на Бурчатск, но были отбиты. Подошел 2-й Дроздовский конный полк¹¹⁵ из бредовцев, не имевший коней, и занял участок между двумя Марковскими полками. Ему была придана Марковская пулеметная команда.

«Если вся эта масса красных двинется в атаку, выдержит ли ваш полк?» – спросил командира, полковника Силкина¹¹⁶, начальник пулеметной команды. Полковник Силкин пожал плечами. Бредовцы, конечно, как они сами говорили, «отвыкли от войны».

В наступление перешла вся дивизия и отбросила противника за Карачакракскую лощину. Ночью 2-й Дроздовский конный полк ушел в резерв корпуса.

13 августа прошло сравнительно спокойно, но 14 августа красные перешли в энергичное наступление. Дивизия отошла к Бурчатску и снова загнула свой правый фланг, так как Андребург был оставлен дроздовцами.

Ночь. Ожидается атака красных. Около полуночи подъехали походные кухни и стали выдавать пищу. Не быстро проходила эта процедура – роты разбросаны, разбросано и охранение. Одни уже едят, сидя маленькими группами, другие у кухни, третьи тянутся к кухне или от нее. Людей мало: в батальонах по 150 штыков. Командир правофлангового батальона, предчувствуя недоброе, сам пошел дозором и вдруг натыкается на красных. Он стремглав бежит назад и попадает на батарею. «Большевики!» – кричит он, и в этот момент с их стороны послышалось их «Ура!» и стрельба.

«К бою. Картечью!» – командует старший офицер батареи. Через несколько секунд ночной мрак прорезали вспышки картечного огня 4 орудий и затрещали батарейные пулеметы. Когда через несколько минут стрельба была прекращена, то впереди уже никаких криков не было и пули свистели реже. Батарея взялась на передки и ушла к Бурчатску. Собравшаяся небольшая цепь батальона, когда снова понеслось «Ура!» красных, тоже стала отходить, но большинство, захваченное врасплох во время раздачи пищи, отошло в беспорядке. Осложнилось положение и тем, что в это время красные открыли сильную артиллерийскую стрельбу по Бурчатску и перешли в наступление и там.

Быстро отошли опять к Михайловке 1-й и 2-й полки; разрозненно к Пришибу – 3-й, оказавшийся через короткое время в полном составе. Смущение в полку было огромное. Но – «не пропали»! А бредовцам говорили: «Бывает у нас и так». А потом начались и шутки в отношении тех, кто «хорошо пообедал», кто «спасался» на горячей кухне, изрядно поджарив себе некоторые части тела, и строгие к тем, кто оказался без винтовок.

15 августа, едва рассвело, дивизия снова пошла вперед и снова взяла Бурчатск, не продвинувшись далее потому, что правый фланг в сторону Андребурга продолжал оставаться на весу.

После полудня перешли в наступление красные. Сильный нажим они повели на левый фланг, и, когда обнаружился обход фланга вдоль плавней большой колонной кавалерии, вся дивизия спешно отошла в Михайловку, где 1-й и 2-й полки заняли свои старые позиции, а 3-й стал в резерв на западной окраине. Конный дивизион отошел в Орлянск, в 10 верстах к северо-западу от Михайловки.

Всем марковцам положение рисовалось весьма грозным для дивизии, но они не знали, что оно еще более грозно для всей армии. В эти дни красные добились большого успеха на Каховском участке. Если им удастся развить наступление против марковцев, то они могут создать новый большой фронт от Михайловки до Каховки. В 1-м корпусе резервов нет. Корниловская дивизия уже ушла к Каховке. Стоявший в 10 верстах к западу от Орлянска, Донской стрелковый полк вряд ли сможет сдержать противника. Запасные батальоны Марковской дивизии – слабая поддержка.

16 августа. Утром кавалерия красных, силою в дивизию, заняла Орлянск. После полудня лавы из Орлянска повели наступление на Михайловку. 3-й полк, правее его – подошедший Донской Дзюнгарский (Калмыцкий) конный и еще правее – части 1-го полка перешли в наступление. Красные стали отходить. Но наступила ночь, и наступление было остановлено. 3-й полк заночевал в поле, в нескольких верстах от Орлянска. Ночью на восточной части позиций перед Михайловкой стал 2-й Дроздовский конный полк; 2-й Марковский занял участок 1-го полка.

18 августа. С рассветом пехота красных перешла в наступление на Михайловку. Ее упорство было сломлено: 2-й полк контрударом взял до 500 человек в плен. Дроздовцы отбили атаки курсантов.

С рассветом 3-й полк ворвался в Орлянск, разметав красную конницу и пехоту и взяв до 200 пленных. Дзюнгарцы, охватив село, взяли до 400 человек. Правее 1-й полк взял в плен до 300 человек и преследовал противника на Васильевку. Выбитая из Орлянска конница стала отходить на село Малая Белозерка, где обрушилась на Донской стрелковый полк и потрепала его. Прикрывшись в этом направлении Конным дивизионом и двумя батальонами 3-го полка, 3-й его батальон с дзюнгарцами преследовали красных, отходивших на Скельки. Не дойдя до этого села, батальон был возвращен обратно, проделав совершенно напрасно 20 верст. 1-й полк остановил сильное контрнаступление красной пехоты.

Дивизии дана задача – не допустить вернуться в Васильевку прорвавшуюся конницу красных, – и она вся сосредоточилась в Орлянске. За красными выступила 2-я Донская конная дивизия.

18 августа с рассветом в большой туман красные перешли в наступление со стороны Васильевки на 1-й полк и на дзюнгарцев в селе Скельки. Дзюнгарцы отошли вдоль плавней к селу Балки. Им на помощь идет батальон 3-го полка; он доходит до села Балки и срочно отзывается назад. 2-й полк идет на Скельки, берет его и 200 пленных и также срочно отзывается назад. Он проходит не так далеко от места, где отходил 1-й полк под давлением противника, но не оказывает ему поддержки, не имея на это приказания.

1-й полк в этот день, отбив красных и преследуя их, уже выдвинулся было на линию Бурчатска, как был атакован из него в тыл, едва не потеряв батарею, которую спасли ее конные разведчики и резервная рота, захватив при этом до 300 человек в плен. Но силы красных оказались настолько велики, что полк стал отходить. Его отход и вызывал срочный отзыв на село Скельки 2-го полка, вместо того чтобы направить его во фланг и даже тыл наступавшим на 1-й полк красным.

К вечеру вся дивизия собралась в Орлянске, по которому уже стреляла артиллерия. Дзюнгарский полк был оставлен в бездействии. Обвинение штабом дивизии командира 1-го полка за неудачу дня тот встретил обвинением штаба дивизии в неиспользовании 2-го полка для удара в тыл противнику.

19 августа. Выяснилось, что прорвавшаяся кавалерия красных, преследуемая донцами, отходит к Каховке. Наступление красных на Орлянск отбивается с громадным для них уроном. 2-й полк идет в Михайловку и сменяет дроздовцев.

20 августа. Снова отбита атака красных. Они явно обескровлены. В Михайловку идут 1-й и 3-й полки, дзюнгарцы – в Орлянск. С этого дня на фронте дивизии водворилось полное спокойствие, лишь 25 августа

2-й полк провел рейд на Скельки и, переночевав там, вернулся назад; а на следующий день 1-й и 3-й полки провели короткое наступление на Бурчатск и, легко сбив противника с передовых позиций, вернулись назад.

Бои окончились не только для Марковской дивизии, но и на Каховском фронте. Наступление красных – 13-й и 2-й конной армий с севера и 6-й с запада – отбито. Итак, для красных небольшой успех: удержали за собой колонии Гейдельберг и Андребург и села Бурчатск и Васильевку на участке 1-го корпуса; и обе Каховки на участке 2-го. Однако удержание ими предмостного района у Каховки создавало угрозу Перекопу и тылу всей армии в Северной Таврии. Это вызвало необходимость держать там не менее как треть сил армии. Атаки Каховского плацдарма красных стоили больших потерь и не дали положительного результата. Марковцы знали этот район. Для всей армии Каховка стала опасной занозой.

* * *

В Михайловке стали подводиться итоги минувших боев, начавшихся 12 июля и без перерыва ни на один день шедших в течение 38 дней. Они стоили дивизии до 2000 человек. Батареи потеряли около 60 человек и 50 лошадей.

Много, очень много было произнесено имен на отслуженной по павшим панихиде, и в их числе по достойным начальникам: генералу Гаттенбергеру, подполковнику Урфалову и командиру батареи полковнику Шперлингу.

А. Леонтьев¹¹⁷
Марковская артиллерия в Крыму и Северной Таврии¹¹⁸

Первоначально предполагалось выгрузиться в Феодосии, но потом получили распоряжение идти в Севастополь. 16 марта около 11 часов, под звуки марковских оркестров, «Маргарита» вошла в Севастопольский рейд и направилась к пристани Корабельной стороны. Началась разгрузка. Батареи по квартирам. Во время четырех дней стоянки все приводилось в порядок, а эвакуированные по болезням и ранениям чины, прибывшие на пароходе «Тигр», были отправлены по госпиталям Крыма.

Все три полка не насчитывали и 1500 штыков. 20-го и 21-го все батареи, вместе с другими частями дивизии, эшелонами переброшены в город Симферополь, где расположились по квартирам.

26-го генерал Врангель приехал в Симферополь и на вокзальной площади произвел смотр Корниловской и Марковской дивизиям и местному гарнизону. После обхода фронта войск генерал Врангель сказал речь, полную бодрых слов, и обещал с честью вывести армию из создавшегося положения. Смотр закончился церемониальным маршем, в котором принимали участие в конном строю бойцы генерала Маркова и 7-я батарея… Главнокомандующий на параде произвел командира 1-го генерала Маркова полка капитана Марченко и командира 1-й генерала Маркова батареи штабс-капитана Шперлинга в полковники.

За отсутствием материальной части 3-я, 4-я, 5-я и 8-я батареи сведены в пеший артбатальон в 200 человек, при 8 пулеметах и под командой полковника Изенбека¹¹⁹. Дивизию принял генерал-майор Третьяков.

Часа через три после парада началась переброска дивизии в район станции Курман-Кемельчи, в резерв Крымского корпуса. После разгрузки пеший артбатальон расположился в немецких колониях Курман-Кемельчи, Гибрун и Найман. Генерала Маркова батарея с 1-м полком – в колонии Берлин, а 7-я батарея со 2-м полком – в колонии Бурлак, составив сводный артдивизион полковника Михайлова.

27-го и 28-го оставались на местах, а 29-го, в первый день Святой Пасхи, получили приказание спешно двигаться к Перекопу. 2 апреля обе батареи и артбатальон пришли в город Армянский Базар, где с большим трудом стали по квартирам. Небольшой, грязный, полуразрушенный город был забит разными частями. Ко всему, в городе ощущался острый недостаток в питьевой воде. Управление бригады со 2-й и 6-й батареями остались в городе Симферополе.

Генерал Врангель наметил операцию по овладению выходами из Крыма. Для участия, кроме Крымского корпуса с приданной ему Марковской дивизией, предназначены были дроздовцы и Алексеевская бригада.

31 марта части Крымского корпуса имели безрезультатный встречный бой в районе города Перекопа, а алексеевцы (восточный десант) отплыли из города Керчь и высадились около деревни Кирилловки, верстах в 40 к северо-востоку от города Геническа, и заняли село Ефремовка. Но при дальнейшем движении на соединение с нашими войсками, наступавшими по Чонгарскому полуострову, к станции Сальково, они были атакованы крупными силами противника, понесли потери и с трудом отошли на город Геническ.

Для отвлечения сил красных с Перекопского фронта западный десант, дроздовцы, погрузились в Севастополе и после упорного боя выгрузились 2 апреля в Хорлах, в 30 верстах к западу от Перекопа.

3 апреля противник перешел в наступление на Перекопе и занял высоту 7.1, северную окраину города Перекопа и часть Перекопского вала. Спешно из Армянского Базара была вызвана Марковская дивизия, перешедшая в контратаку и восстановившая положение на валу, а после полудня заняла высоту 7.1 и Школьную Горку. Артбатальон был придан 2-му полку, но оставался в резерве и непосредственного участия в бою не принимал.

В то же время окруженная противником Дроздовская дивизия с боями сильными пробивала себе путь через деревню Адамань, около которой была захвачена действующая батарея красных, на село Преображенка и дальше к Перекопскому валу.

С утра 4-го в тылу у противника был слышен бой и наблюдалось движение обозов и частей от села Преображенка к селу Перво-Константиновка. Марковцы получили приказ наступать к высоте 9.3, но через некоторое время этот приказ был отменен. Части Крымского корпуса, стоявшие западнее, то есть в направлении на село Преображенка, оставались пассивны. Тем временем дроздовцы прорвались через село Преображенка, и, когда лишь их авангардные роты приблизились к Перекопскому валу, оттуда появились разъезды дивизиона 9-й кавалерийской дивизии. Оказалось, что о десантной операции на этом участке здесь ничего не знали и недоумевали, что за бои идут в тылу у противника.

К вечеру генерала Маркова (далее Г.М.) и 7-я батареи получили приказание отойти за вал и начать оборудование артиллерийских позиций. Армия на всем фронте перешла к обороне. У красных, в районе села Перво-Константиновка, появилась для наблюдения «колбаса». Война приняла позиционный характер, что позволило генералу Врангелю начать работы по реорганизации армии.

Вечером приехал из Симферополя полковник Лепилин и привез приказание о приеме нашей бригадой 1-й Артиллерийской школы батареи, стоявшей в селе Воинка. 5-го артбатальон перешел в село Воинка, где был расформирован.

* * *

Всю материальную часть и конский состав 1-й школьной батареи разделили поровну между 3-й и 4-й батареями. 3-й дивизион был расформирован: 5-я батарея вошла в состав 3-й батареи, а 6-я в Г.М. и конвой генерала Кутепова. Каждая батарея получили по 2 английских 18-фунтовых орудия, по одному зарядному ящику и по 40 лошадей или мулов. Для полного приведения в порядок материальной части и пополнения личным составом обе батареи были отправлены в город Симферополь, куда прибыли 12-го. Туда же перешла и 8-я батарея.

Телеграммой начдива от 14-го в управление бригады 3-я и 8-я батареи были спешно вызваны на фронт, куда и прибыли походным порядком 23-го, а 4-я – личным распоряжением комкора была оставлена в Симферополе.

2 мая 8-я батарея получила 2 английские гаубицы 45″ и один зарядный ящик и 3-го на лошадях, взятых у 6-й Алексеевской батареи, стала на позицию восточнее деревни Щемиловки, а 3-я батарея, в командование которой вступил подполковник Стадницкий-Колен до, 4-го сменила Г.М. батарею на крайнем правом фланге дивизии, на берегу Сиваша.

4-я батарея по дороге из Симферополя в Армянский Базар в колонии Тукульчак представлялась генералу Кутепову и 6-го заняла позицию у ворот Перекопского вала, по правой стороне дороги. 2-я батарея с большими затруднениями продолжала свое формирование в селе Аджеул в 40 верстах от города Симферополя. Из госпиталей начали возвращаться поправившиеся после ранений и болезней.

К середине мая 1920 года состав бригады был таков: командир – полковник Машин; 1-го дивизиона – полковник Лепилин¹²⁰ и батареи: генерала Маркова – полковник Шперлинг и 2-я – капитан Боголюбский¹²¹; 2-й дивизион – полковник Михайлов¹²² и батареи: 3-я – подполковник Стадницкий-Колендо¹²³ и 4-я – полковник Изенбек и 3-й дивизион: 7-я гаубичная – полковник Левиков¹²⁴ и 8-я – полковник Песчанников¹²⁵. Всего 8 легких английских 18-фунтовых пушек и 4 английские 45″ гаубицы.

К 20 апреля закончилась намеченная Главкомом перегруппировка наших сил. Добровольческий корпус сосредоточился на Перекопском перешейке; Крымский – был эшелонирован вдоль железной дороги на Сальковском направлении. Донцы находились в районе города Евпатории. Части приводились в порядок. Работы по укреплению позиций шли полным ходом. Спешно строилась железнодорожная ветка от станции Джанкой на Армянский Базар.

28-го был отдан приказ о наименовании впредь армии «Русской». Корпуса переименованы в армейские по номерам, а казачьи по соответствующему войску. При корпусах и дивизиях были созданы военно-судные комиссии. Их рассмотрению подлежали дела об убийствах, грабежах, кражах, самочинных реквизициях и других незаконных действиях, совершаемых военнослужащими.

Продовольственный вопрос в Крыму стоял остро, что сказывалось на довольствии армии. Не хватало жиров, запасы муки были ограниченны, и паек постепенно уменьшался. Интендантство охотно отпускало лишь только камсу и табак. С фуражом было совсем плохо, и все лошади в течение дня паслись в районе расположения батарей.

После ухода с Перекопского вала 2-го корпуса его место заняла Корниловская дивизия, и оборона была возложена на передовой оборонительный отряд в составе корниловцев-марковцев. Артиллерийскую оборону возглавил генерал-майор Фок¹²⁶.

Наша главная линия обороны проходила по Перекопскому валу. Вал, около 10 верст длиной, построен между Сивашем и Перекопским заливом Черного моря. С северной стороны находился город Перекоп, через который проходила единственная дорога из Армянского Базара на село Чаплинка. Местность перед валом на западе – ровная и голая, а на востоке – холмистая и перерезанная многочисленными бухточками Сиваша с высотами 7.1 и 9.3.

Главная оборонительная линия противника проходила по побережью Перекопского залива, перед селом Преображенка и высотой 9.3, которая представляла собой центральный наблюдательный пункт, хорошо оборудованный, для артиллерии красных, стоявшей в этом районе и далее перед селом Перво-Константиновка, где упиралась своим левым флангом в Сиваш. Ближайшие тылы имели отдельные опорные пункты. В районе села Преображенка, Перво-Константиновка и высоты 9.3 была сосредоточена сильная артиллерия. Город Армянский Базар и дорога к валу обстреливалась 42″ батареей, стоявшей у села Адамань.

Передовая линия нашей обороны на участке Марковской дивизии, где находилось лишь сторожевое охранение, была вынесена на Школьную Горку и высоту 7.1. Резерв находился у Полугоспиталя. Для артиллерийской поддержки на оборудованную позицию в район расположения резерва выезжали посменно Г.М. и 7-я батареи, а их основные позиции были за валом.

Весь апрель противник особой активности не проявлял. Наши батареи вели наблюдение и разгоняли своим огнем разведку красных. 9 апреля во второй гаубице 7-й батареи в канале разорвалась бомба, которой убиты трое номеров: Клапцов, Гапонцев и еще один, а ранено несколько номеров и телефонист, среди них наводчик подпоручик Н.И. Попов.

В начале мая артиллерийская оборона вала принимает окончательные формы, делясь на два участка, соответственно дивизиям, находящимся на валу. Начальником артиллерийского участка марковцев был назначен полковник Машин. Постепенно наши батареи заняли позиции на участке своей дивизии. На крайнем правом фланге стояла 3-я батарея, прикрываясь со стороны Сиваша двумя своими пулеметами; в районе деревни Щемиловки были позиции Г.М., 7-й и 8-й батарей и на левом фланге, около дороги через вал на село Чаплинка, стояла

4-я. К 14 мая в подчинении полковника Машина находилось 5 батарей Марковских, 2 Дроздовских, 1 Алексеевская и одна 34-я артбригада, а всего 15 легких орудий и 8 гаубиц. Батареи производили поверку пристрелочных данных и вели занятия с ездовыми и номерами. Часть батарей продолжала по очереди выезжать к Полугоспиталю.

Еще в начале апреля данные нашей разведки показывали, что противник собирался перейти в решительное наступление с целью ликвидировать белый Крым. На Перекопские позиции подготовлялась газовая атака, и в село Чаплинка свозились баллоны с удушливыми газами. Только начавшееся в марте наступление польских войск по всему фронту заставило советское командование временно отказаться от своего намерения и бросить все свои резервы против поляков, перейдя к обороне в Крыму.

Генерал Врангель решил предупредить все намерения красных переходом в наступление, с целью овладеть Северной Таврией, взять инициативу в свои руки и вывести армию и население Крыма из продовольственного тупика. Началась напряженная и спешная работа для подготовки наступления. Все батареи выбирали позиции и наблюдательные пункты впереди вала, с которых должны были поддержать атаку нашей пехоты. С новых позиций были сделаны пристрелки главнейших целей, иногда даже с помощью корректирования с аэроплана, в последнюю минуту должны были подвезти снаряды с расчетом по 200 на орудие, обеспечивалась беспрерывность связи.

Для прорыва укрепленной полосы противника артучасток наш делился на: 1) правую группу полковника Михайлова в составе 7 легких орудий и 2 гаубиц; 2) среднюю полковника Соловьева¹²⁷ – 2 легких орудия и 4 гаубицы; 3) левую полковника Лепилина – 2 легких орудия и 4 гаубицы и 4) группу для борьбы с артиллерией противника полковника Лопатина¹²⁸ в составе 4 легких орудий, 2 5″ пушек и 2 6″ гаубиц. Итого – 15 легких орудий, 10 гаубиц, 2 6″ гаубицы и 2 5″ тракторные пушки.

Полки получили пополнение, производили частые поиски разведчиков и изучали впередилежащую местность. Армия имела 10 танков и 20 аэропланов. Все боеспособное было поставлено в строй.

Наступление 25 мая 1920 года

К 24 мая подготовка к наступлению была закончена. Со стороны Армянского Базара к валу подошли танки и тракторная батарея. С наступлением темноты вышли за вал и заняли свои позиции все батареи участка марковцев. Командиры групп и батарей на своих наблюдательных пунктах. Для обеспечения связи провели телефонные линии в два-три провода, по разным направлениям. Ночь была тихая. Противник не проявлял никакой активности. Только около 2 часов ночи 8-я батарея открыла огонь по красным разведчикам, прошедшим через наше сторожевое охранение около высоты 7.1 и подходившим к позиции батареи.

Около 3 часов 1-й Г.М. полк полковника Марченко и 3-й подполковника Урфалова прошли линию наших батарей и заняли исходное положение для атаки. В 3 часа 20 минут выстрел тяжелого орудия за валом – и одновременно с криком «Ура!» 3-го полка, начавшего атаку, открыла огонь вся наша артиллерия. Наступление началось на всем фронте. В течение некоторого времени артиллерия противника пыталась отвечать, но быстро была подавлена огнем наших батарей. С Г.М. полком двинулись танки, прорвали укрепленную полосу и совместно с частями полка заняли высоту 9.3.

Продвижение 3-го полка было остановлено сильным огнем с Пулеметной горки, но сосредоточенным огнем батарей правой группы пулеметы были сбиты. 3-й полк взял горку, и дорога на Перво-Константиновку открыта. Всюду взвивались зеленые ракеты – знак, что наши части достигли намеченных рубежей. Сбитый со своей основной позиции по всему фронту противник начал поспешно отступать, бросая свою артиллерию и раненых. Начало светать. Из-за вала вышла конница генерала Морозова, и в небе появилась эскадрилья наших аэропланов.

Артиллерия Марковского участка разделилась на группы полковой и резервной артиллерии. Первый фазис боя был закончен. Группа 1-го Г.М. полка (полковник Лепилин) – Г.М. и 8-я батареи двинулись за полком по столбовой дороге на хутор Спендиарово. Группа 2-го полка (полковник Михайлов) – 3-я и 4-я батареи, подошли к гати, где Марковская инженерная рота (полковник Гротенгельм¹²⁹) искала и обезвреживала заложенные мины. Не ожидая окончательного результата этой работы, 4-я батарея пустила зарядный ящик, который без вреда перешел через гать. За ящиком перешли обе батареи и немедленно открыли огонь для поддержки дальнейшего наступления 3-го полка в направлении на село Владимировка. В прорыв между Г.М. и 3-м полками вошел 2-й полк полковника Докукина, который при поддержке огня батарей и танков со стороны хутора Спендиарово занял село Перво-Константиновка. В открытый люк одного танка была брошена ручная граната, и танк сгорел.

К 3-му полку подошли 7-я наша и 6-я Алексеевские батареи. Сразу же за Пулеметной горкой находилась позиция красной батареи, пристрелянная нами с помощью аэроплана. Батарея была совершенно разбита огнем 3-й и 4-й батарей; брошенные два орудия 1902 года вывезены 4-й батареей и позволили при батарее сформировать 2-й взвод.

Около 13 часов противник перешел в контратаку по всему фронту. На левом фланге и в центре все контратаки отбиты, но на правом фланге, после упорного боя, 2-й и 3-й наши полки отошли в исходное положение. Из корпусного резерва подошла Дроздовская дивизия, и 1-й генерала Дроздова полк со стороны дороги Перекоп – Чаплинка вновь атаковал село Перво-Константиновка и восстановил положение, но ночью принужден был опять оставить село.

К вечеру 25-го 2-й и 3-й Марковские полки с 3-й, 4-й и 7-й батареями отведены в корпусной резерв и сосредоточены в районе высоты 9.3. Для обороны переправы у гати оставлена Марковская инженерная рота. Наши батареи понесли потери убитыми и ранеными. Артиллерией участка было выпущено 1200 снарядов и 600 бомб.

Блестящие действия артиллерии при прорыве укрепленной полосы доказаны разрушением окопов, разбитыми главнейшими артиллерийскими наблюдательными пунктами, брошенными орудиями, и при них убитые номера и лошади, десятки уничтоженных пулеметов. Самоотверженно и блестяще работали танки на участках корниловцев и 1-го Г.М. полка. Особенно пострадали 2-й и 3-й наши полки, принявшие на себя главный удар при атаках красных.

26-го дроздовцы и 2-я конная дивизия совместными действиями прижали к Сивашу Латышскую дивизию – «Красных Орлов» – и окончательно ликвидировали эту группу, заняв села Владимировка и Строгановка. Наши батареи и полки расположились в хуторе Спендиарово, куда 27-го прибыла сформировавшаяся 2-я батарея.

На всех фронтах армии обозначился полный успех: 2-й Армейский корпус занял город Мелитополь; наш корпус своим левым флангом вышел к Днепру от города Алешки до Малой Каховки; на правом фланге корпуса конный отряд из разведчиков батарей и ординарцев штаба дивизии около полудня 27-го вошел в связь с частями генерала Писарева в районе села Громовка.

2 июня Марковская дивизия перешла в село Димитриевка. Занятие плодородной территории сразу улучшило продовольственный вопрос в армии. 6 июня Главнокомандующий, встреченный населением села Димитриевка хлебом и солью, произвел парад Марковской дивизии, наградив полки Николаевскими знаменами и Г.М., 3-ю, 4-ю и 7-ю батареи серебряными трубами с лентами Святого Николая Чудотворца… Наш командир полковник Машин был произведен за боевые отличия в генерал-майоры. Командир 2-го полка занял должность командира пехотной бригады, и полк принял генерал-майор Гаттенбергер.

В целях более удобного расквартирования, а главное, из-за кормежки лошадей батареи перешли на хутора: Г.М. – хутор Царицын, 3-я – хутор Сушков, 4-я – хутор Камышанка и 7-я – хутор Зеленый. Г.М. и 4-я развернулись в 4-орудийный состав. Хозяйственные части батарей из Армянского Базара перешли на хутора Падовские. Для наблюдения за переправами через Днепр в села Любимовка и Софиевка выдвинуты батальон 2-го полка и 2-я батарея. Правее в селе Горностаевка находились части генерала Писарева, а левее от Каховки до города Алешек стояли части 1-й конной дивизии генерала Барбовича. Противник укрепился на правом возвышенном берегу Днепра.

На Днепре

16 июня противник переправился через Днепр у села Горностаевка. Для ликвидации в районе села Западные Кайры выступили 3-я батарея и батальон 2-го полка. 4-я батарея перешла в село Любимовка, куда на следующий день прибыла 8-я батарея.

В ночь на 18-е красные сделали попытку переправиться у Каховки и Любимовки, но были отбиты пулеметным и ружейным огнем, а с наступлением рассвета наши батареи своим огнем ликвидировали группы красных, засевшие в плавнях.

19-го противнику удалось крупными силами переправиться у Каховки и потеснить части генерала Барбовича. На помощь были вызваны Г.М. и 3-й полки с Г.М. и 7-й батареями. По данным воздушной разведки, красные усиленно перебрасывали войска на нашу сторону и спешно укреплялись. Местность перед Каховкой совершенно голая, и артиллерия красных с противоположного берега Днепра держала под своим наблюдением и огнем все подступы к реке с нашей стороны.

На совещании начальников было решено занять исходное положение для атаки ночью, выдвинувшись насколько возможно вперед, и на рассвете начать атаку. Первая атака 3-го полка была отбита с большими потерями, но после полудня повторной атакой, поддержанной огнем батарей, 1-й и 3-й полки заняли Большую и Малую Каховку. Среди захваченных пленных – командир тяжелого артдивизиона, его адъютант и 2 командира батарей, все бывшие офицеры, прибывшие на наш берег для рекогносцировки позиций и выбора наблюдательных пунктов. Один из командиров батарей застрелился.

На следующий день было приказано уничтожить мост у села Малая Каховка, что и исполнил взвод Г.М. батареи.

Вся дивизия, за исключением батальона 2-го полка и 3-й батареи, оставшихся в селе Западные Кайры, сосредоточилась в районе Каховка – Любимовка. Батареи оборудовали свои позиции, и орудия всегда находились в положении «к бою». По ночам принимались усиленные меры охранения. Однажды с наблюдательного пункта Г.М. батареи заметили плывущего в нашу сторону человека, по которому красные открыли огонь. Беглец оказался фельдфебелем Бельмасом, служившим в 1-й Западной батарее штабс-капитана Масленникова, погибшей под городом Новороссийском. Узнав, что в Каховке находятся марковцы, он решил возвратиться в свою часть. После допроса его зачислили в 4-ю батарею.

До 29-го дивизия стояла на берегу Днепра в селах, богатых продуктами и с массой фруктовых садов. Часто купались, хотя это было сопряжено с опасностью, так как красные батареи открывали огонь по купающимся.

20-го к северо-востоку от Мелитополя наша ударная группа разгромила конную группу Жлобы в составе 7500 шашек и 6 тысяч штыков, захватив свыше 40 орудий, 200 пулеметов, 2000 пленных и 3000 коней. Массы красных попрятались в балках и кукурузных полях. Донские казачьи полки полностью сели на коней.

На линии село Васильевка – колония Андребург— колония Гейдельберг

Наша дивизия перебрасывалась к частям 1-го корпуса, находившимся на северо-восточном фронте нашей армии, и сосредотачивалась в селе Михайловка, с 35 000 жителей. Батареей, выступившей в поход первой, была 3-я, 30 июня в 22 часа из села Западные Кайры. Остальные из района Каховки выступили перед рассветом 1 июля. Во время 4-дневного перехода погода была исключительно жаркой. Все батареи шли в сплошных облаках пыли, в несколько саженей высоты. Переходы были большие: в среднем по 40 верст. Людей и лошадей мучила страшная жажда. Шли разными дорогами и предпочитали двигаться по ночам и рано утром.

4 июля вся дивизия прибыла в село Михайловка. Здесь ко 2-й и 3-й батареям присоединились вновь сформированные вторые взводы. 6-го к вечеру марковцы сменили дроздовцев.

Г.М. и 2-я батареи с 1-м полком заняли участок от Днепровских плавней, где находилось «царство союзных бандитов», с которыми надлежало держать связь; затем через село Васильевка вдоль Карачакракской лощины до стыка с заставами 3-го полка, который стоял с 8-й батареей в колонии Андребург. Район колонии Гейдельберг заняли 2-й полк с 3-й, 4-й и 7-й батареями. Фронт дивизии был около 25 верст. Непосредственная близость противника чувствовалась во всем. На ночь принимались все меры предосторожности.

Успех красных на Польском фронте позволил им свернуть резервы и направить на Крым, где в районе Орехова появились части 2-й конной армии, интернациональная бригада и бригада красных курсантов. Наше командование решило предупредить противника, и 12 июля ударная группа генерала Кутепова атаковала александровскую группу красных.

Дивизия выступила 3 колоннами в направлении к реке Конской: левая – 1-й полк с Г.М. и 2-й батареями – вдоль железной дороги на село Янчокрак, средняя – 3-й полк, 8-я батарея и взвод 4-й – на село Пятихатка и правая – 2-й полк с 3-й и 7-й батареями и взводом 4-м – через колонию Гохгейм, на село Щербаковка. Противник оказывал слабое сопротивление, и наши части, при поддержке своих батарей, беспрерывно продвигались вперед и к ночи заняли село Янчокрак, село Пятихатка и высоты южнее села Щербаковка. На правом фланге дивизии конница генерала Калинина заняла город Орехов и село Жеребец.

13-го с утра на фронте дивизии начались упорные бои. Красные, подойдя вплотную к селу Янчокрак, на рассвете атаковали село, расположенное в глубокой лощине. Для того чтобы развернуться и занять позиции, полку и батареям пришлось оставить село и под сильнейшим ружейным и пулеметным огнем подниматься в гору. Заняв открытую позицию, Г.М. батарея сразу же была накрыта артиллерией красных и после нескольких минут обстрела потеряла ранеными 5 офицеров, 11 солдат и 19 лошадей. К вечеру, в связи с успехами во 2-м и 3-м полках, левая колонна вновь заняла село Янчокрак.

В это время 3-й полк был атакован в Пятихатке красными, которые всю ночь провели в поле около селения. Атака их, поддержанная 3-м конным Интернациональным полком, была отбита при энергичной поддержке 8-й и взвода 4-й батарей, после чего средняя колонна продолжала свое движение вперед. Правая же колонна с рассветом перешла в наступление на село Щербаковка. Против находилась интернациональная бригада, сформированная еще год тому назад из пленных венгров с целью отправки их в красную Венгрию. Но в связи с событиями там, бригада эта в конце концов попала в Таврию. Мадьяры дрались исключительно упорно, при появлении нашей конницы построили «каре», которое пришлось разбивать артиллерийским огнем, и задерживались на каждом удобном рубеже.

При нашем продвижении вперед валялось много трупов, как наших, так и противника – свидетели упорных боев, происходивших здесь накануне. К вечеру, после повторных атак, сопротивление противника было окончательно сломлено, и при поддержке конницы генерала Агоева и генерала Барбовича средняя колонна заняла село Яковевка, а правая – село Щербаковка. В 3-й батарее в 4-й раз и тяжело ранен штабс-капитан Афанасьев.

С наступлением темноты правая колонна перешла в село Яковлевка, где сосредоточились 2-й и 3-й полки с 3-й 4-й, 7-й и 8-й батареями. После непрерывных боев в этом районе, где атаки сменялись контратаками и наши батареи часто с открытых позиций своим огнем останавливали лавы красной конницы, наша дивизия вышла к реке Конской.

Красные поспешно отошли дальше, так как кубанцы генерала Бабиева и 3-й Дроздовский полк, посаженный на подводы, заняли город Александровск. Потерпев поражение на реке Конской, противник, используя свои многочисленные резервы, немедленно начал новое наступление в тыл нашему расположению, угрожая колониям Гохгейм и Гейдельберг.

24 июля дивизия начала отходить на линию Васильевка – Карачакракская лощина – колония Гейдельберг. 2-й полк и 3-я и 7-я батареи сразу же начали бои с противником, наседавшим с северо-востока. 1-я Кубанская дивизия генерала Бабиева оттянута в глубокий тыл. 3-й полк со взводом 4-й и 8-й батарей к вечеру 24-го были окружены в колонии Гохгейм, и после упорного боя под сильным ружейным и пулеметным огнем противника, без дорог, по пахоте, орудия вырвались из кольца красных и на рассвете 25-го прибыли в колонию Андребург.

1-й полк с Г.М. и 2-й батареями с небольшими арьергардными боями отошли в Васильевку. Для того чтобы облегчить оборону и застраховать себя от приближения красных поездов, было решено взорвать железнодорожный мост между станцией Попово и разъездом Плавни.

Г.М. батарее приказано командировать инструктора по подрывному делу к атаману Прачану. Выполнение этой задачи возложено на штабс-капитана Иегулова, который в сопровождении бомб. Абазова и трех партизан с пулеметом отбыли от штаба полка в плавни. Далее пересели на коней и только по одним партизанам известным лесным дорогам и тропинкам добрались до железнодорожного моста. Полевой караул красных снят без выстрела, и под руководством штабс-капитана Иегулова заложены шашки. Шнур на три минуты – и железнодорожный мост взлетел на воздух.

Пока шли успешные бои на фронте, в тылу спешно укреплялись Крымские перешейки и южный берег Сиваша. Крым превращался в главную базу армии. Каждая армейская часть получила свой район, где заготовлялись продовольствие и фураж и где многие поправлялись после ранений и болезней. Все батареи имели свои базы в районе станции Курман-Кемельчи.

25-го следовавший за нами по пятам противник атаковал колонию Гейдельберг. Завязался упорный бой. 3-я и 7-я батареи занимали незакрытые позиции на кукурузном поле и сразу привлекли на себя огонь красной артиллерии. В одно из орудий 3-й батареи было 2 прямых попадания «шрапнелью на удар». Убито 2 номера и 5 ранено. Орудие, лишившееся номеров, было временно уведено в тыл. К вечеру противник отошел с большими потерями.

В течение 26-го и 27-го на всем фронте шли непрерывные бои с наседавшим противником; батареи своим огнем способствовали отбитию многочисленных атак, стреляя часто с открытых позиций, и понесли значительные потери. День 28-го прошел спокойно: одни разведывательные партии красных и небольшие конные группы наблюдали и изучали наше расположение. Ночь на 29-е была тревожной.

К рассвету 2-й батальон 2-го полка и 7-я батарея выдвинуты в направлении на Нижний Кукурлак, который, по некоторым сведениям, полученным ночью, как будто бы был оставлен корниловцами. 3-й батальон с 3-й батареей заняли позицию на южной окраине колонии Гейдельберг, почти что под прямым углом к позиции, занятой 2-м батальоном. 1-й батальон находился на северной окраине колонии у «шанцев».

3-й полк с 4-й и 8-й батареями стояли у колонии Андребург, а Г.М. у станции Попово и села Карачакрак.

Ранним утром противник открыл сильный артиллерийский огонь по расположению 3-го батальона 2-го полка и одновременно атаковал при поддержке бронемашин. В самом начале боя был смертельно ранен разорвавшимся снарядом командир полка генерал-майор Гаттенбергер, находившийся верхом со своим штабом в цепях 3-го батальона. Несмотря на беглый огонь 3–1 батарей и стрельбу пулеметов, противник смял батальон, а своими конными частями и бронемашинами вышел 2-му батальону в тыл. Батальон с большими потерями, оказывая сопротивление, небольшими группами, стал отходить на станцию Бурчатск. Вдали колонны красной конницы двигались в направлении на Н. Мунталь и Фридрихсфельд, где были должны находиться дроздовцы.

3-й полк успешно отбил первые атаки красных, но благодаря отходу 2-го полка правый фланг оказался обнаженным, и полк получил приказание начать отход вместе с подошедшим из Гейдельберга 1-м батальоном 2-го полка. 3-я, 4-я, 7-я и 8-я батареи стали отходить по очереди, беспрерывно обстреливая цепи и лавы противника. Бронемашины «Генерал Слащев» и «Марковец» появлялись в угрожаемых местах и не давали красным подойти на близкую дистанцию. Были моменты, когда положение становилось серьезным, так как наша малочисленная пехота, утомленная долгим боем, могла не выдержать натиска бронемашин и конницы противника. Отбитие наседавшего неприятеля ложилось на наши пулеметы, батареи и бронемашины, они работали блестяще. При приближении к железной дороге натиск красных ослабевал. 1-й полк с Г.М. и 2 батареями, отбив все атаки, удержали село Васильевка.

3-й полк и 1-й батальон 2-го полка заняли позицию параллельно железнодорожной линии Бурчатск – Пришиб, причем правый фланг расположения фронтом на юг, откуда 4-я батарея своим огнем поддерживала атаку дроздовцев со стороны колонии Фридрихсфельд. Противник начал отход, а 3-й полк перешел в наступление на колонию Андребург. Повсюду прятались в кукурузе отставшие красноармейцы, а по дорогам попадались повозки красного обоза с боевыми припасами и другим имуществом. Было отбито несколько групп наших пленных, которых вели в тыл – многих уже успели раздеть. 2-я конная армия, имевшая первоначально успех, к вечеру была атакована дроздовцами и марковцами с юга и запада и, угрожаемая Донской конницей с юго-востока, начала поспешный и беспорядочный отход. В этот день батареи понесли значительные потери и среди других тяжело ранен 4-й батареи штабс-капитан Лисенко¹³⁰, а прорвавшейся к нам в тыл небольшой конной группой противника зарублены возвращавшиеся из хозяйственной части 7-й батареи: штабс-капитан Гневашев, старший фейерверкер Голев, бомбардир Голубенко и канонир Сазонов.

Разведчик 4-й батареи младший фейерверкер Жерновой был захвачен в плен, и только через месяц этот доблестный солдат смог бежать из поезда Чека в Екатеринославе и, пробираясь на юг, в конце концов присоединился к батарее.

К вечеру в нашем тылу появились 2 бронемашины, шедшие вдоль железнодорожной линии на станции Васильевка. Мало кто обратил внимание на это. Картина была самая мирная: на башне одной сидело 2 человека свесив ноги. Эти броневики были замечены с наблюдательного пункта Г.М. батареи, и полковник Шперлинг с командой разведчиков направился к ним узнать обстановку. Оставалось шагов 30–40, когда увидели большие красные буквы «Пестель». Разведчики открыли огонь, бронемашины ответили пулеметной очередью и скрылись. Команда потеряла одного убитого, 3 раненых и 12 лошадей. На ночь 3-й полк с 3-й, 4-й и 7-й батареями и тремя танками расположились на буграх к северо-востоку от станции Бурчатск.

Утром 30-го противник вновь атаковал наше расположение, но был отбит с большими потерями. В этот день к 3-й и 4-й батареям приехал генерал-майор Машин и благодарил батареи за работу в боях последних дней.

7-я и 8-я батареи выступили в село Михайловка для приведения в порядок материальной части и перевооружения 8-й орудиями образца 1902 года, так как ощущался недостаток в снарядах для гаубиц. По перевооружении один взвод 8-й батареи был придан 2-му полку, который находился в резерве на станции Бурчатск.

31 июля Г.М. и 2-я батареи наступали на колонию Андребург. 3-я батарея на позиции у села Эристовка была обстреляна красной батареей и понесла потери двумя убитыми и 4 ранеными. 4-я батарея находилась на правом фланге полка и весь день способствовала отбитию атак красных и лишь только присутствие 3 танков дало возможность полку и батареям отойти к высоте 41.8.

1 августа высадился наш десант на Кубани. В конце июля в районе Каховки противник переправился на левый берег, и все попытки отбросить его обратно не удались. В руках красных остался Каховский тет-де-пон. На Польском фронте большевики подходили к Варшаве. Франция признала де-факто правительство генерала Врангеля.

На Крымском фронте красные атаковали везде. На участке дивизии первые 18 дней августа бои шли беспрерывно. Резервов не было, и общая обстановка заставила перейти к активной обороне. Стояла невероятная жара, ощущался острый недостаток воды, которую в бочках доставляли из ближайших селений для людей и лошадей батарей, стоявших круглые сутки на позициях в кукурузных полях. И лишь только начавшие созревать на многочисленных бахчах арбузы утоляли жажду и часто вместе с хлебом являлись единственным питанием в течение всего дня. Противник атаковал по 3–4 раза в день. Бои шли с переменным успехом в районе Васильевки, Эристовки и высоты 47.9 и 49.5.

Особенно упорный бой начался на рассвете 6 августа. Ночью 1-й полк с Г.М. и 2 батареями оставили село Васильевка и заняли позицию перед селом Бурчатск. Противник атаковал расположение 1-го полка и одновременно высоты 47.9 и 49.5, где находился 3-й полк с 3-й и 4-й батареями. 7-я стояла на позиции у юго-восточной окраины села Бурчатск. Красная конница пошла в прорыв между марковцами и дроздовцами и угрожала колонии Фридрихсфельд. 3-й полк с батареями отошел к железной дороге. Один из наших бронепоездов оказался отрезанным в районе Васильевки, и 1-й полк перешел в контратаку. Батареи полка энергичным огнем обстреливали расположение красных.

На наблюдательном пункте Г.М. батареи, который обстреливался артиллерией красных, находился командир батареи полковник Шперлинг со своим начальником связи штабс-капитаном Иегуловым, сидевшим в ногах у командира и передававшим команды голосом находившимся в стороне телефонистам. Очереди шрапнелей противника рвутся над самым бугром. И вдруг один низкий разрыв перед самым Командиром, и он падает, пораженный насмерть десятками пуль. Руки, лежащие на бинокле, пробиты диафрагмой. Тело падает бессильно вперед на штабс-капитана Иегулова, оглушенного разрывом, но невредимого. Убито и два телефониста.

В этот же день умер от ран старший офицер 2-й батареи штабс-капитан Решке. К ночи дивизия сосредоточилась перед линией село Михайловка – станция Пришиб. 8-я батарея с запасным батальоном дивизии перешла в село Тимашевка в связи с появлением красной конницы в этом районе.

1.Здесь и далее воспроизводится бытовавшее в ту пору написание двусловных названий.

Pulsuz fraqment bitdi.