Kitabı oxu: «Дневник одного гения»

Salvador Dali

JOURNAL D’UN GENIE

Preface by Michel Dèon

Copyright © Editions de La Table Ronde, 1964

Перевод с французского Л. ЦЫВЬЯНА

Серийное оформление А. РЫБАКОВА

Оформление обложки В. ГОРЕЛИКОВА

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Л. Цывьян (наследники), перевод, комментарии, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство КоЛибри®

* * *

Дневник одного гения

Посвящаю эту книгу

МОЕМУ ГЕНИЮ

ГАЛЕ ГРАДИВЕ¹,

моей

ЕЛЕНЕ ТРОЯНСКОЙ²,

моей

СВЯТОЙ ЕЛЕНЕ³,

ГАЛЕ ГАЛАТЕЕ БЕЗМЯТЕЖНОЙ⁴

Предисловие

Уже несколько лет Сальвадор Дали говорил нам о дневнике, который он регулярно ведет. Поначалу он намеревался озаглавить его «Моя сверхтайная жизнь» и издать как продолжение «Тайной жизни Сальвадора Дали, написанной им самим», но в конце концов решил оставить название, куда более соответствующее реальности, – «Дневник гения», – написанное на самой первой школьной тетрадке, с которой началось это новое произведение. Дело в том, что это действительно дневник. Дали записывал в нем свои мысли, излагал эстетические, моральные, философские, биологические идеи, повествовал о муках художника, алчущего совершенства, о любви к жене, о своих необыкновенных встречах.

У Дали исключительно обостренное сознание собственной гениальности. И похоже, именно эта внутренняя убежденность и придает ему сил. Родители дали ему имя Сальвадор, потому что ему было предназначено стать спасителем живописи, которую грозят умертвить абстрактное искусство, академический сюрреализм, дадаизм и вообще любые анархические «измы». Так что этот дневник – монумент, воздвигнутый Сальвадором Дали в свою честь. И если скромности в нем нет и следа, зато искренность его обжигает. Автор обнажает свои тайны с вызывающим бесстыдством, разнузданным юмором, искрометным весельем. Как и «Тайная жизнь», «Дневник одного гения» – это гимн во славу Традиции, католической Иерархии и Монархии. И можно себе представить, до какой степени подрывными и разрушительными покажутся эти страницы невеждам.

Невозможно определить, что более ценно здесь: нескромная откровенность или откровенная нескромность. Повествуя о своей повседневной жизни, Дали захватывает врасплох своих биографов и в каком-то смысле перебегает дорогу комментаторам. Но разве человек не вправе сам рассказать о себе? И мы не станем оспаривать этого его права, тем паче что рассказывает он с преизобилием деталей, с присущим ему умом и лиризмом.

Люди полагают, что они знают Дали, поскольку он с безоглядной отвагой избрал удел человека публичного. Журналисты алчно заглатывают все, что он подбрасывает им, но в конечном счете более всего поражает его крестьянское здравомыслие, как, например, в сцене с молодым человеком, который жаждет преуспеть и вдруг получает совет есть икру и пить шампанское, чтобы не умереть, трудясь как каторжник, с голоду. Но самое привлекательное в Дали – это его корни и антенны. Корни, уходящие глубоко в землю в поисках того «смачного» (если воспользоваться одним из его излюбленных словечек), что человек сумел создать за сорок веков существования живописи, архитектуры и скульптуры. Антенны, направленные на будущее, которое они выслеживают, провидят и постигают с молниеносной быстротой. Не будет преувеличением сказать, что Дали – это ум, которому присуща ненасытная научная любознательность. Все открытия, все изобретения находят отзыв в его творчестве и, слегка преображенные, проявляются в его произведениях.

Скажем больше, Дали опережает науку, рациональный прогресс которой он провидит каким-то странным, иррациональным образом. Зачастую у него случаются приключения, достаточно необычные для творца: собственные изобретения обгоняют его, движутся быстрей, чем он, самоорганизуются без всяких стараний с его стороны. Пройдя в самом начале через период непонимания и непризнания, его творчество достигло той точки, когда кажется, будто его можно найти во всем. Более того, его идеи, с кажущимся беспорядком бросаемые природе, отныне, чтобы обрести жизнь и форму, больше уже не нуждаются в нем. Ему самому иногда случается удивляться этому. Семя, в спешке брошенное в землю, взошло. Дали́ рассеянно, что так свойственно ему, созерцает выросшие плоды. Он больше не верит в нереализуемые проекты, так как в одних случаях воля, в других случайность способствуют их развитию, созреванию, успеху.

Добавлю еще, что «Дневник одного гения» есть творение истинного писателя. Дали обладает образным даром, искусством судить скоро и уверенно. Его языку присуща переливчатость, барочность и тот отпечаток Возрождения, который мы видим в его живописи. Этих страниц мы касались только затем, чтобы выправить орфографию, каковая у него фонетическая во всех языках, на которых он пишет, будь то каталанский, испанский, французский или английский, но ни в коей мере не затронули ни цветистости стиля, ни языка, ни его навязчивых идей. Это первозданный документ о художнике-революционере, чье значение огромно, о творческом уме, щедром на чудеса и озарения. Любителям искусства и громких сенсаций, равно как и психиатрам, чтение этой книги доставит огромное удовольствие. В ней рассказывается о человеке, который заявил: «Единственное различие между мной и сумасшедшим в том, что я – не сумасшедший».

Мишель Деон⁵

Пролог

Два человека отличаются друг от друга куда больше, чем два животных разного вида.

Мишель де Монтень⁶

Со времен Французской революции в мире ширится порочная, кретинизирующая тенденция, которая пытается убедить нас, будто все люди одинаковы, то есть утверждающая, что гении (оставляя в стороне их творения) – это обычные человеческие существа, в большей или меньшей степени подобные прочим смертным. Наглая ложь. И если это ложь, когда речь идет обо мне, гении нашего времени, обладателе безмерной духовности, подлинном гении современности, то тем более стократная ложь, когда дело касается гениев, воплотивших вершинные достижения Ренессанса, к примеру полубожественного гения Рафаэля⁷.

Эта книга докажет, что повседневная жизнь гения, его сон, пищеварение, его воспарения, ногти, простуды, его кровь, его жизнь и смерть в корне отличаются от жизни и жизненных проявлений всех прочих представителей человечества. Ибо эта уникальная книга – первый дневник, написанный гением. Более того, единственным гением, которому выпал единственный шанс сочетаться браком с гением Галой, являющейся единственной мифологической женщиной нашего времени.

Разумеется, сегодня будет сказано далеко не все. В этом дневнике, который охватывает мою сверхтайную жизнь с пятьдесят второго по шестьдесят третий год, будут белые страницы. По моей просьбе и с согласия издателя записи, касающиеся некоторых лет и некоторых дней, пока что не будут преданы гласности. Демократические режимы не готовы к публикации свойственных мне сокрушительных откровений. Неизданные части выйдут в свет позже в восьми томах после публикации первого издания «Дневника гения», если то позволят обстоятельства, либо во втором издании, когда страны Европы вновь вернут себе традиционное для них монархическое устройство. А в ожидании этого мне хотелось бы, чтобы читатель пребывал в напряжении, познавая по этому атому Дали все, что ему в настоящее время может быть открыто.

Таковы единственные и мистические, но оттого ничуть не менее достоверные причины, по которым все, что воспоследует далее, от начала и до конца будет (причем без всяких на то моих стараний) неизменно и неотвратимо гениально – гениально только потому, что это подлинный «Дневник» вашего преданного и смиренного слуги.

1952
Май

Порт-Льигат, 1-е

Герой тот, кто восстает против отцовской власти и одерживает победу

Зигмунд Фрейд⁸.

Я впервые воспользовался своими лакированными туфлями, которые не могу носить подолгу, так как они чудовищно жмут, для того чтобы написать то, что воспоследует ниже. Обычно я надеваю их перед самым началом выступления на публике. Они так мучительно стискивают ноги, что это до предела усиливает мои ораторские способности. Эта острая, мозжащая боль понуждает меня петь подобно соловью или неаполитанскому певцу, поскольку неаполитанские певцы тоже носят тесную обувь. Нутряной физический позыв к испражнению, всепоглощающая мука, причиной которой являются лакированные туфли, принуждают меня прямо-таки потоком извергать слова, исполненные возвышенных, сконцентрированных истин, и причина этого в изощренной инквизиторской пытке, какой подвергаются мои ступни. Итак, я надеваю туфли и начинаю неспешно, по-мазохистски излагать полную правду о моем изгнании из группы сюрреалистов. Мне в высшей степени наплевать на все те клеветы, которые может распространять обо мне Андре Бретон⁹, так и не простивший мне того, что я являюсь последним и единственным сюрреалистом; однако крайне важно, чтобы весь мир в тот день, когда я опубликую эти записи, наконец узнал, как на самом деле все это происходило. Для этого мне придется вернуться к своему детству. Я никогда не был способен оставаться средним учеником. Я либо выглядел недоступным для какого-либо обучения, словно бы демонстрируя полную и непроходимую тупость, либо набрасывался на учебу с таким исступлением, упорством и жаждой знания, которые приводили в недоумение всех. Но чтобы пробудить во мне подобное рвение, надо было предложить нечто, что мне понравилось бы. Соблазненный приманкой, я демонстрировал прямо-таки ненасытный голод.

Первый мой наставник дон Эстебан Трайта¹⁰ в течение целого года твердил мне, что Бога нет. При этом безапелляционно добавлял, что религия – «бабье занятие». Несмотря на свой юный возраст, я с восторгом воспринял эту идею. Она мне казалась сияющей неопровержимой истиной. В справедливости ее я мог ежедневно убеждаться на примере собственной семьи, где в церковь ходили только женщины, меж тем как отец мой, объявив себя вольнодумцем-атеистом, никогда там не показывался. А для вящего подтверждения своего вольнодумства отец любое, даже самое краткое, высказывание уснащал чудовищными, но чрезвычайно цветистыми богохульствами. Если же кто-нибудь этим возмущался, он не без удовольствия повторял афоризм своего друга Габриэля Аламара: «Богохульство есть лучшее украшение каталанского языка».

Я уже рассказывал в других своих сочинениях о трагической жизни моего отца. Она достойна того, чтобы ее описал Софокл¹¹. По правде сказать, отцом я восхищался более, чем кем бы то ни было, и подражал ему более, чем кому-либо другому, хотя и заставлял его много страдать. Я молю Бога принять его в свое Царствие Небесное, где, я убежден, он и пребывает ныне, так как три последних года его жизни были отмечены глубоким религиозным кризисом, вследствие которого он обрел утешение и прощение, причастившись в свой смертный час Святых Тайн.

Но в пору детства, когда мой ум устремлялся к знаниям, я находил в отцовской библиотеке одни лишь атеистические книжки. Листая их, я старательно, не пропуская ни единого доказательства, познавал, что Бога нет. С несказанным терпением я читал энциклопедистов¹², которые, как мне видится сейчас, способны нагонять лишь невыносимую скуку. «Философский словарь» Вольтера¹³ на каждой своей странице представлял мне аргументы юриста (подобные аргументам моего отца, который был нотариусом), свидетельствующие о несуществовании Бога.

Открыв впервые Ницше¹⁴, я был потрясен до глубины души. Он имел наглость, черным по белому, объявить: «Бог умер!» Как так?! Совсем недавно я узнал, что Бога нет, а теперь мне сообщают о Его кончине! Тут-то у меня и возникли первые подозрения. Заратустра показался мне грандиозным героем, я восхищался величием его души, но в то же время в нем проявлялась какая-то ребяческая наивность, которую я, Дали, уже давно преодолел. Придет день, и я стану трикрат более великим, чем он! Уже на другой день после прочтения «Так говорил Заратустра» у меня сформировалось собственное мнение о Ницше. Да он же слабак, дал слабину и позволил себе стать безумцем, хотя главное тут не сойти с ума! И эти вот размышления дали мне основу для первого моего девиза, который стал основополагающим в моей жизни: «Единственное различие между мной и сумасшедшим состоит в том, что я не сумасшедший». В три дня я полностью усвоил и переварил Ницше. А когда я закончил это людоедское пиршество, мне осталось обглодать одну-единственную кость, разобраться с одной-единственной частностью личности философа – его усами! Много позже Федерико Гарсия Лорка¹⁵, восхищенный усиками Гитлера, объявит, что «усы – это трагическая константа лица человека». Но я и усами превзойду Ницше! Мои усы не будут унылыми, катастрофическими, отягощенными туманами и вагнеровской музыкой. Ни за что! Мои будут остроконечными, экспансионистскими, ультрарационалистическими и устремленными к небу, подобно вертикальному мистицизму или вертикальным испанским профсоюзам¹⁶.

И если Ницше, вместо того чтобы укрепить меня в атеизме, заронил в мои мысли первые вопросы и догадки касательно предмистического вдохновения, которое обрело вершинное воплощение в 1951 году, когда я писал свой «Манифест»¹⁷, то его индивидуальность, его усатость и волосатость, его бескомпромиссное отношение к слезливым и оскопляющим добродетелям христианства внутренне способствовали развитию моих антисоциальных и антисемейных инстинктов, а также помогли мне создать свой внешний облик. После прочтения «Заратустры» я отрастил лохматые бакенбарды, доходившие до уголков губ, а мои эбеново-черные кудри до плеч вполне могли соперничать с женской прической. Ницше разбудил во мне идею Бога. Но архетипа, который он предложил мне для преклонения и подражания, оказалось вполне достаточно, чтобы моя семья извергла меня из своего лона. Я был изгнан, так как слишком старательно изучал и слишком буквально следовал атеистическим и анархическим наставлениям книг из библиотеки отца, который к тому же не мог смириться с тем, что я превзошел его во всем, а главное, с тем, что богохульства мои были куда забористей, чем его.

Четыре года, предшествовавшие моему исторжению из семьи, я прожил в состоянии постоянного и предельного «духовного ниспровержения». То были для меня четыре поистине ницшеанских года. Для того, кто не жил в подобной атмосфере, мое тогдашнее существование покажется непостижимым. То был период, когда меня посадили в тюрьму¹⁸ в Жероне, когда одна из моих картин была отвергнута барселонским Осенним салоном за непристойность, когда мы с Бунюэлем¹⁹ подписывали сочиненные мной оскорбительные письма врачам-гуманистам, а также самым уважаемым людям в Испании, включая и нобелевского лауреата Хуана Рамона Хименеса²⁰. В большинстве случаев все эти демонстрации были совершенно безосновательными и несправедливыми, просто таким способом я пытался проявить свою «волю к могуществу» и доказать себе, что угрызений совести для меня пока что не существует. А вот сверхчеловеком для меня предназначено было стать даже не женщине, а сверхженщине, которую зовут Гала.

Когда сюрреалисты узрели в доме моего отца в Кадакесе только что написанную мою картину, которую Поль Элюар²¹ окрестил «Мрачная игра», изображенные на ней скатологические²² и анальные элементы вызвали у них страшное негодование. А главное, Гала осуждала ее со страстью, которая тогда меня изрядно разозлила, но потом-то я научился восхищаться ею. Я как раз подумывал вступить в группу сюрреалистов, но прежде собирался тщательно изучить ее, разобрав по косточкам все их лозунги и идеи. Судя по тому, что, как мне казалось, я понял, речь там шла о спонтанной записи мысли без всякого рационального, эстетического или нравственного контроля. Однако не успел я еще стать с самыми искренними намерениями членом их группы, как мне уже устанавливают принудительные ограничения вроде тех, какими сковывает меня мое собственное семейство. Гала была первой, кто предупредил меня, что среди сюрреалистов я буду страдать от тех же самых запретов, что и в любом другом объединении, и что, по сути дела, все они обыкновенные буржуа. Моя сила, как виделось ей, должна состоять в том, чтобы держаться на равном удалении от всех художественных и литературных направлений. С редкостной интуицией, превосходившей в ту пору мою, она утверждала, что, обладай любой член группы моим оригинальным методом параноидально-критического анализа, этого ему было бы достаточно, чтобы создать свою собственную школу. Но мой ницшеанский динамизм не желал прислушиваться к увещеваниям Галы. Я категорически отказывался рассматривать сюрреалистов как очередную литературно-художественную группу, одну из многих. Я верил, что они способны освободить человека от тирании «практичного, рационального мира». И я стану Ницше иррационального. Я, неистовый рационалист, единственный знал, чего я хочу: я не покорюсь иррациональному во имя иррационального, не предамся пассивному иррациональному нарциссизму, как все прочие, нет, я буду сражаться ради «завоевания иррационального»²³.

И вот, напитавшись всем тем, что напубликовали сюрреалисты вкупе с Лотреамоном²⁴ и маркизом де Садом²⁵, я, преисполненный самых лучших, но достаточно иезуитских намерений, вступил в группу, затаив весьма определенный замысел – как можно скорее стать ее главой. И правду сказать, чего это ради я должен испытывать христианские чувства к своему новому отцу Андре Бретону, если я не испытывал таковых и в отношении того, кто произвел меня на свет?

Итак, я принял сюрреализм всецело и полностью, не отвергая ни крови, ни фекалий, которыми его поборники наполняли свои диатрибы. Точно так же, как, читая книги из отцовской библиотеки, я стремился стать совершенным атеистом, теперь я старательно изучал сюрреализм и очень скоро стал единственным «интегральным сюрреалистом». Кончилось это тем, что меня вышвырнули из группы, так как я оказался слишком сюрреалистическим. Приведенные в обоснование этого решения причины, на мой взгляд, были точно того же свойства, что и те, какими объяснялось мое изгнание из семьи. В очередной раз Гала Градива, «Та, что провидит», «Непорочная интуиция», оказалась права. Сегодня я могу утверждать, что из всех моих убеждений только два не могут быть объяснены волей к могуществу: во-первых, вновь обретенная мною в 1949 году вера, а во-вторых, уверенность, что во всем, что касается моего будущего, Гала всегда будет права.

Бретон увидел мою живопись, изобразил возмущение пятнающими ее скатологическими элементами. Меня это удивило. Я делал еще только первые шаги по части г…, что впоследствии с точки зрения психоанализа могло бы быть интерпретировано как счастливое предзнаменование того, что однажды на меня – счастливо! – прольется золотой дождь. Я лукаво пытался убедить сюрреалистов, что эти скатологические элементы могут пойти лишь на пользу движению. Однако я тщетно пытался подкрепить свою правоту ссылками на пищеварительную иконографию всех времен и цивилизаций – на курочку, несущую золотые яйца, на кишечное неистовство Данаи²⁶, на осла, который испражнялся золотом, – никто не желал меня слушать. И тогда я принял решение. Раз они не хотят г…, которое я им предлагаю с такой беззаветной щедростью, я оставлю и все эти сокровища, и все золото себе. Знаменитая анаграмма «Avida Dollars»²⁷, столь трудолюбиво спустя двадцать лет скомпонованная Бретоном, пророчески вполне могла бы быть придумана уже в ту пору.

Мне хватило недели, проведенной в лоне сюрреалистской группы, чтобы обнаружить, что Гала была права. Некоторая терпимость была проявлена к моим скатологическим элементам. Но зато множество других вещей были объявлены табу. Я столкнулся здесь с теми же самыми запретами, что и у себя в семье. Кровь мне была дозволена. Я мог даже добавить к ней немножко дерьмеца. Но на одно только дерьмо права уже не имел. Мне позволялось изображать половые органы, а вот всякие анальные образы – ни в коем случае. На задний проход тут смотрели крайне недоброжелательно. Достаточно спокойно они относились к лесбиянкам, но не к педерастам. В сновидениях можно было сколько угодно использовать садизм, зонтики и швейные машины²⁸, однако любые религиозные элементы, даже чисто мистического характера, воспрещались всем, кроме богохульников. И если ты видел сон о рафаэлевской Мадонне без всяких признаков святотатства, то упоминать об этом просто-напросто запрещалось…

Как я уже говорил, я стал стопроцентным сюрреалистом. Исполненный доброй воли, я решил довести эксперимент до конца со всеми его крайними и противоречивыми последствиями. Я чувствовал, что готов действовать с тем средиземноморским параноидальным лицемерием, на которое, как мне казалось, способен в своей извращенности один я. Важнейшим тогда для меня было совершить как можно больше грехов, хотя я уже восхищался стихами Сан-Хуана де ла Круса²⁹, которые, правда, пока что слышал только из уст Федерико Гарсии Лорки, восторженно декламировавшего их. У меня уже было предчувствие, что когда-нибудь позже проблема религии возникнет в моей жизни. По примеру Блаженного Августина³⁰, распутника, погрязшего в разврате, в оргиях, который молил Бога ниспослать ему веру, я обращался к Небесам, но при этом добавлял: «Только не сразу, не сейчас. Немного позже… потом…» До того как моя жизнь станет тем, чем она является теперь, то есть образцом аскетизма и добродетели, я хотел хотя бы еще минутки три удержать свой иллюзорный сюрреализм полиморфного извращения, точно так же, как спящий жадно цепляется за последние обрывки дионисийского сновидения. Ницшеанский Дионис³¹ сопровождал меня повсюду, словно заботливая кормилица, и вскоре я обнаружил, что он обзавелся женской накладной прической, а на рукаве у него повязка, которую украшает крест-гамада, сиречь свастика. Так что история эта начинала освасти… прошу прощения – освинячиваться, как и многое другое, становящееся уже вполне свинским.

Я никогда не препятствовал своему плодотворному и гибкому воображению использовать самые строгие методы исследования. Они лишь придавали точности моей природной причудливой особости. Так, внутри группы сюрреалистов я каждый день ухитрялся заставить их воспринять хотя бы по одной идее или образу, которые коренным образом противоречили «сюрреалистской направленности». По сути, все, что я им преподносил, шло поперек их устремлений. Они терпеть не могли анусы! Я же хитроумно преподносил им массы старательно замаскированных анусов, по преимуществу анусов коварно макиавеллиевских. Но даже если я создавал какой-нибудь сюрреалистический объект, в котором не был представлен ни один образ подобного рода, все равно символический характер функционирования данного объекта в точности совпадал с функцией заднего прохода. Точно так же чистому и пассивному автоматизму я противопоставлял действенную мысль своего знаменитого параноидально-критического метода анализа. Противостоя восторгам по поводу Матисса³² и абстракционистских тенденций, я выставлял сверхретроградную и подрывную технику Мейсонье³³. А чтобы нанести поражение предметам дикарского искусства, я бросал против них сверхцивилизованные объекты стиля модерн, которые мы с Диором³⁴ коллекционировали и которым суждено было вновь войти в моду под названием «new look»³⁵.

И даже когда Бретон и слышать не хотел про религию, я, само собой разумеется, готовился к изобретению новой, которая была бы одновременно садистской, мазохистской, сновиденческой и параноидальной. Мысль об изобретении своей собственной религии мне подало чтение произведений Огюста Конта³⁶. Быть может, группе сюрреалистов удастся то, что не успел завершить философ. Но прежде мне надо было заинтересовать будущего великого жреца нашей религии Андре Бретона мистикой. Я собирался втолковать ему, что, ежели то, что мы защищаем, истинно, нам необходимо добавить к этому некое религиозное, мистическое содержание. Признаюсь, что уже в ту пору я предчувствовал, что мы попросту возвратимся к истине Римской апостольской католической церкви, которая постепенно покоряла меня своим величием. Но на все мои речи Бретон отвечал снисходительной улыбкой и тут же обращался к Фейербаху³⁷, в философии которого, как мы теперь знаем, были кое-какие выходы к идеализму, но тогда мы об этом и не подозревали.

А пока я читал Огюста Конта, чтобы подвести под свою новую религию солидную базу, Гала из нас двоих проявляла себя как более основательная последовательница позитивизма. Целые дни она проводила у торговцев красками, антикваров и реставраторов картин, покупая для меня кисти, лак и прочие материалы, которые позволят мне в тот день, когда я наконец решусь прекратить наклеивать на свои холсты олеографии и клочки бумаги, писать по-настоящему. Я же, полностью занятый творением собственной далианской космогонии с оплывающими часами, предрекающими дезинтеграцию материи, яичницей-глазуньей на блюде без блюда и ангелически галлюцинативными фосфенами³⁸, воспоминаниями об утраченном в момент рождения внутриутробном рае, естественно, и слышать не хотел ни о какой технике живописи. У меня даже времени не было, чтобы все это как следует написать. Мне вполне было достаточно, чтобы зрители поняли, что я имею в виду. Пусть следующее поколение займется завершением и отделкой того, что я сотворил. Гала со мной не соглашалась. Точь-в-точь как мать, уговаривающая ребенка, который отказывается есть, она твердила мне:

– Ну, Дали, ну попробуй эту редкостную вещь. Это жидкая амбра, причем не жженая амбра. Говорят, Вермеер³⁹, когда писал, пользовался точно такой же.

Я же с недовольным и тоскливым видом пытался отбиться:

– Ну да… Наверно, эта амбра – стоящая штуковина. Но ты же прекрасно знаешь, что у меня просто нет времени вдаваться в подобные мелочи. Я занят совсем другим. У меня грандиозный замысел! Это будет бомба, от которой ошалеют все, а особенно сюрреалисты. И они ничего не смогут мне возразить, потому что я уже два раза видел во сне этого нового Вильгельма Телля!⁴⁰ Само собой, речь идет о Ленине. Я собираюсь написать его с ягодицей в три метра длиной, подпертой костылем. Для этого мне понадобится холст в пять с половиной метров… Я напишу своего Ленина с его лирическим отростком, даже если меня вышвырнут из группы сюрреалистов. В руках он будет держать маленького мальчика, которым буду я. И он будет взирать на меня взором каннибала, а я буду вопить: «Он хочет меня съесть!..»

И, погруженный в мечтания самого возвышенного умозрительного свойства, во время которых мне иногда случалось омочить свое нижнее белье, я воскликнул:

– А вот уж Бретону я об этом ничегошеньки не скажу!

– Вот и прекрасно, – мягко промолвила Гала. – Значит, завтра я принесу тебе амбру, растворенную в лавандовом масле. Она стоит целое состояние, но мне хотелось бы, чтобы ты воспользовался ею, когда будешь писать своего нового Ленина.

К моему величайшему разочарованию, лирическая ягодица Ленина не потрясла моих друзей-сюрреалистов. Но разочарование это даже вселило в меня бодрость. Значит, я могу двигаться дальше… попытаться свершить невозможное. Один лишь Арагон⁴¹ возмутился моей думательной машиной⁴², снабженной кру́жками с горячим молоком.

– Хватит этих идиотских чудачеств, Дали! – гневно орал он. – Отныне молоко будет только для детей безработных.

Бретон встал на мою сторону. Арагон попал в смешное положение. По правде сказать, даже моя семья посмеялась бы над моей выдумкой, но Арагон в ту пору уже был сторонником некой весьма жесткой политической идеи, которая и завела его туда, где он ныне и пребывает, иными словами, практически в никуда.

А в это время Гитлер становился все гитлеристей, и однажды я написал нацистскую кормилицу, которая, усевшись по недосмотру в огромную лужу, вязала на спицах. Но по настоянию моих ближайших друзей-сюрреалистов мне пришлось замазать ее нарукавную повязку со свастикой. Мне и в голову не приходило, что этот изломанный крест способен пробудить такие эмоции. Меня же он неотвязно преследовал до такой степени, что у меня просто возникла мания на почве Гитлера, который мне всегда представлялся женщиной. Многие картины, что я написал в ту пору, были уничтожены, когда немецкие армии оккупировали Францию. Я был очарован мягкой и пухлой спиной Гитлера, всегда так ладно обтянутой мундиром. Всякий раз, когда я начинал писать кожаную портупею, что от ремня шла к противоположному плечу, мягкость гитлеровской плоти, которую плотно облегал форменный френч, приводила меня в состояние некоего экстаза, как от чего-то вкусного, молочного, питательного и вагнерианского; сердце у меня начинало неистово колотиться от небывалого возбуждения, какого я не испытывал, даже когда занимался любовью. Пухлая плоть Гитлера, которая в моем воображении превращалась в божественное тело женщины с белоснежной кожей, гипнотизировала меня. Сознавая вопреки всему психопатологический характер столь часто повторяющихся заворотов головы, я нашептывал сам себе на ушко:

– Уверен, на сей раз я наконец-то прикоснулся к подлинному безумию!

А Гале я объявил:

– Принеси мне амбры в лавандовом масле и самых тонких в мире кисточек. На свете не найти ничего столь совершенного и высококачественного, что бы могло удовлетворить меня, когда я, охваченный сверхпитательным психозом, источая плотский и мистический экстаз, примусь в архиретроградной манере Мейсонье писать на холсте след этой самой портупеи из мягкой кожи на теле Гитлера.

Тщетно я твердил себе, что это мое гитлеровское помутнение совершенно аполитично, что в произведении, навеянном феминизированным образом фюрера, есть некая скандальная двусмысленность, что все его изображения окрашены тем же черным юмором, что и изображения Вильгельма Телля или Ленина, – тщетно повторял эти доводы своим друзьям, ничего не помогало. Новый кризис, проявившийся в моей живописи, вызывал все больше подозрений у сюрреалистов. Дело приняло совсем уж дурной оборот, когда пошли слухи, будто Гитлеру нравятся некоторые мои картины, где я изобразил лебедей и где ощущаются одиночество, мания величия, вагнеризм и иеронимобосхианство⁴³.

Присущий мне врожденный дух противоречия привел к тому, что ситуация только ухудшилась. Я потребовал от Бретона срочно созвать чрезвычайное совещание нашей группы, чтобы обсудить проблему гитлеровской мистики с позиций ницшеанской и антикатолической иррациональности. Я полагал, что антикатолический аспект дискуссии привлечет Бретона. Более того, я рассматривал Гитлера как стопроцентного мазохиста, одержимого навязчивой идеей развязать войну, чтобы потом геройски проиграть ее. Короче говоря, он готовился совершить один из тех немотивированных актов, какие в ту пору так ценились нашей группой. Настойчивость, с какой я предлагал рассмотреть гитлеровскую мистику с сюрреалистской точки зрения, а равно и упорство, с каким я пытался придать религиозный смысл садистскому содержанию сюрреализма, к тому же подкрепленные расширением моего метода параноидально-критического анализа, что грозило разрушить автоматизм вместе с неотделимым от него нарциссизмом, привели к череде разрывов и перманентных ссор с Бретоном и его друзьями. Впрочем, друзья начали уже колебаться – что стало крайне тревожным симптомом для главы группы, – выбирая между ним и мною.

Я написал пророческую картину о смерти фюрера. Назвал же ее «Загадка Гитлера»⁴⁴, что имело следствием анафемы со стороны фашистов и бурные овации со стороны антифашистов, хотя у картины этой – как, кстати, и у всего моего творчества, о чем я не устану твердить до конца своих дней, – не было никакой сознательной политической подкладки. Признаюсь, что даже сейчас, когда я пишу эти строки, я сам так до конца и не разгадал великую эту загадку.

И вот как-то вечером была собрана группа сюрреалистов, дабы осудить мой якобы гитлеризм. Это заседание, большинство подробностей я, к сожалению, позабыл, представляло собой нечто совершенно необыкновенное. Но если Бретон когда-нибудь пожелает повидаться со мной, я бы хотел, чтобы он дал мне прочитать протокол, который они, уж несомненно, составили после собрания. Когда меня собирались извергнуть из группы сюрреалистов, у меня как раз начиналась ангина. Трусливо дрожа, как это всегда бывает со мной, когда проявляются первые признаки заболевания, я появился на собрании с термометром во рту. Как мне помнится, я не меньше четырех раз измерял температуру за время суда надо мной, поскольку затянулся он до глубокой ночи: когда я вернулся домой, над Парижем вставала заря.

Произнося свою речь pro domo⁴⁵, я несколько раз опускался на колени, но отнюдь не для того, чтобы умолять не исключать меня из группы, как впоследствии лживо утверждали, а совсем напротив, призывая Бретона понять, что моя гитлеромания – чисто параноидальна и по сути своей абсолютно аполитична. Я им также втолковывал, что не могу быть нацистом хотя бы потому, что если Гитлер захватит всю Европу, то воспользуется этим, чтобы прикончить всех истериков вроде меня, как это он уже проделал в Германии, где их объявили вырожденцами. И наконец, той бабскости и необоримой уморительности, какие я придаю в своих изображениях Гитлеру, вполне достаточно, чтобы нацисты объявили меня святотатцем. Точно так же и мое беспредельное восхищение Фрейдом и Эйнштейном⁴⁶, которых Гитлер изгнал из Германии, неоспоримо свидетельствует, что фюрер интересует меня лишь как объект моей мании и еще потому, что в нем я усматриваю несравненную катастрофическую мощь. В конце концов они убедились в моей невиновности, однако мне пришлось тем не менее подписать документ, в котором среди прочего я подтверждал, что не являюсь врагом пролетариата. Подписал я его с легким сердцем, поскольку к пролетариату никогда не испытывал никаких особых чувств – ни враждебных, ни дружественных.

Но мне зато просияла истина – единая и неделимая: невозможно быть всецелым сюрреалистом в группе, которой правят политические пристрастия, причем в любой области, как это происходило в окружении Бретона или Арагона.

Не могло существовать на свете человека, который, подобно мне, мог бы претендовать на звание истинного безумца, живого и сорганизованного с пифагорейской точностью в чисто ницшеанском смысле этого слова. Произошло то, что и должно было произойти: Дали, всецелый сюрреалист, требующий полного уничтожения всех и всяческих принуждений морального и эстетического свойства, движимый «ницшеанской волей к могуществу», объявил, что любой эксперимент может быть доведен до самых крайних своих пределов без нарушений преемственности. Я провозглашал свое право отрастить Ленину трехметровые ягодицы, украсить его портрет гитлеровским желатином, приправленным даже, если это потребуется, римским католицизмом. Каждый вправе быть своим арбитром, оставаться или стать тем, кем ему заблагорассудится, – педерастом или копрофагом⁴⁷, добродетельным или аскетическим в проявлении своих пищеварительно-кишечных или фосфенных упоений. Полиморфное извращение, которое постигло меня в отрочестве, достигло своего истерического зенита: мои челюсти изгрызали Галу, я безумно полюбил разлагающихся ослов⁴⁸, от которых трансцендентально несет аммиаком. Запахи человеческих тел, совершенно естественно, обрели для меня литургический характер. Общепринятые воззрения всегда были противниками любых упоминаний о вони и анальных восторгах (никаких задних проходов, даже если они будут сухими и чистыми), а также изображения человеческих внутренностей, сплетающихся в двойные, тройные и даже четверные петли. А над всем этим возносились гигантские, изнуренные, одутловатые лица прославленных великих Мастурбантов⁴⁹, которых обсели кузнечики с лицами коммунистов и наполеоновскими брюшками, с бабьими гитлеровскими ляхами, и они цеплялись за мои губы. И все это было только начало!

Но Бретон сказал Дали «нет»! По-своему он был в какой-то мере прав, поскольку хотел иметь возможность выбрать в этом конгломерате зло или добро, зло и добро… Но в той же мере он и ошибался, так как, даже сохраняя свободу выбора, надо было заставить себя находить удовольствие в этом далианском ассортименте, столь же сочном, сколь и смачном. Но в чем он полностью ошибался, так это в том, что абсолютный рационалист Дали будто бы желает познать всецело иррациональное для того, чтобы извлечь из него новый литературный и человеческий репертуар, меж тем как Дали, напротив, хотел ограничить и подчинить иррациональное, которое он завоевал. Циклотрон философских челюстей Дали алчно жаждал все искрошить, растереть и подвергнуть бомбардировке артиллерией своих внутриатомных нейтронов, чтобы гнусный природный и аммиакальный конгломерат биологии, который стал нам доступен благодаря сюрреалистским сновидениям, преобразовался в чистую мистическую энергию. Как только это кишащее червями, разлагающееся тулово всецело и окончательно спиритуализируется, миссия и цель человеческого существования на земле исполнится и все превратится в бесценное сокровище.

Вот этот-то момент и выбрала сирена Кьеркегора⁵⁰, чтобы запеть, словно зловонный соловей. И все крысы из экзистенциалистских сточных канав, блудодействовавшие во время оккупации по подвалам, визжа, изблевывали свое отвращение к остывшим объедкам сюрреалистского пиршества, которые мы швырнули им, как в помойные баки. Все это было невыразимо омерзительно, и сам человек был здесь лишним!

«Нет!» – вскричал им Дали. Это произойдет не раньше, чем все станет рационально. Не раньше, чем все наши либидозные страхи облагородит и возвысит несказанная красота смерти на пути, ведущем к духовному совершенству и аскетизму. Эту миссию способен выполнить лишь испанец, используя самые демонические и самые уродливые изобретения, какие только существовали в истории. Надо лишь освоить и приспособить их, изобрести на их основе метафизическую геометрию.

Необходимо вернуться к благородству тускло-серебряного и зелено-оливкового цвета, что есть у Веласкеса⁵¹ и Сурбарана⁵², к реализму и мистицизму, которые, как выясняется, взаимоподобны и единосущны. Необходимо включить трансцендентную реальность в любой случайный фрагмент чистой реальности, какой ее запечатлел Веласкес с его абсолютной визуальной властью над тем, что он изображает. Но это уже предполагает неоспоримое присутствие Бога, ибо Он есть единственно высшая реальность!

Эта далианская попытка рационализации робко и не слишком осознанно была опробована в журнале «Минотавр»⁵³. Пикассо попросил издателя Скира заказать мне иллюстрации к «Песням Мальдорора». Гала однажды пригласила на завтрак Скира и Бретона. И добилась, чтобы ей было поручено руководство журналом «Минотавр», предзнаменования при рождении которого были крайне сомнительны и неопределенны. Ныне наиболее упорная попытка рационализации – но уже в несколько ином плане – осуществляется, как мне кажется, в прекрасных выпусках «Этюд кармелитен», редактируемых отцом Бруно, которым я безмерно восхищаюсь. О жалком наследии «Минотавра», который теперь пасется на материалистических выгонах издательства «Верв», мы лучше умолчим.

Я еще дважды притворно обсуждал с Бретоном мою будущую религию. Он ничего не желал понять. Я пытался настаивать. Пропасть в наших отношениях все больше расширялась. Когда Бретон в 1940 году приплыл в Нью-Йорк, я в тот же самый день позвонил ему, поздравил с прибытием и попросил о встрече, которую он назначил на следующий день. Я изложил ему новую идеологическую платформу для наших идей. Мы создаем грандиозное мистическое направление, которое должно будет в каком-то смысле подкрепить наш сюрреалистский опыт и решительно свернуть его с дороги диалектического материализма! Однако в тот же самый вечер я узнал от друзей, что Бретон сразу начал с того, что оклеветал меня, объявив приверженцем гитлеризма. Это была ложь, и к тому же в то время слишком небезопасная, чтобы я согласился еще раз увидеться с ним. С тех пор мы больше ни разу не встречались.

И однако после стольких лет я, благодаря врожденной своей интуиции, по чуткости не уступающей детектору радиации, все сильней ощущаю свою близость с Бретоном. Несмотря ни на что, интеллектуальная его деятельность имеет куда большую ценность и значение, чем все, что сделали экзистенциалисты с их эпизодическими театральными успехами.

Но в тот день, когда я не пошел на назначенную Бретоном встречу, сюрреализм в том понимании, какое ему придавали мы, умер. И когда на следующий день одна крупная газета попросила меня дать определение сюрреализма, я ответил: «Сюрреализм – это я!»⁵⁴ И я стою на этом, поскольку являюсь его единственным продолжателем. Я ни от чего не отрекался, напротив, я все вновь подтвердил, возвысил, иерархизировал, рационализировал, дематериализовал, спиритуализировал. Мой нынешний ядерный мистицизм – всего-навсего вдохновленный Духом Святым плод демонических сюрреалистских экспериментов первого периода моей жизни.

Мстя по-мелкому, Бретон составил из великолепного имени, которое я ношу, анаграмму. Вот она – «Avida Dollars». Вероятно, это не самое вершинное достижение большого поэта, тем не менее в своей биографии я вынужден был признать, что она весьма точно отражала мои непосредственные устремления в тогдашний период моей жизни. Как раз только что в Берлине на руках у Евы Браун умер в совершенно вагнерианском стиле Гитлер. Узнав эту новость, я размышлял семнадцать минут⁵⁵, прежде чем принял окончательное решение: отныне Сальвадор Дали станет величайшей куртизанкой своего времени. И так оно и стало. Но ведь именно это я с параноической одержимостью и старался всегда осуществить.

После смерти Гитлера надвигалась новая религиозно-мистическая эра, которая готовилась поглотить все идеологии. В ожидании ее я должен был выполнить важную миссию. Самое малое еще лет десять против меня будет выступать современное искусство, этот заплесневелый отброс материализма, унаследованного от Французской революции. Потому мне надо было писатьхорошо, хотя, говоря по правде, хорошо ты пишешь или скверно, совершенно никого не интересовало. Однако мне было необходимо писать хорошо, поскольку, когда настанет день, мой ядерный мистицизм сможет восторжествовать только в том случае, если он будет воплощением высочайшей, совершеннейшей красоты.

Я знал, что искусство абстракционистов, тех, кто не верит ни во что и, следовательно, живописуетничто, послужит блистательным пьедесталом для Сальвадора Дали, одиноко высящегося в нашу гнусную эпоху материалистического декоративизма и дилетантского экзистенциализма. Это было совершенно несомненно. Но чтобы устоять, выдержать, надо быть сильным, как никогда, иметь деньги, быстро и успешно делать золото. Нужны деньги и здоровье! Я совсем бросил пить и прямо-таки одержимо заботился о своем здоровье. Одновременно я наводил лоск на Галу, чтобы она блистала, выглядела безмерно счастливой, одним словом, заботился о ней больше, чем о себе, потому что без нее всему пришел бы конец. Деньги позволили бы нам совершить все, к чему мы стремились в части красоты и добра. Так что никакой большой хитрости в моем «Avida Dollars» не было. И доказательством тому происходящее сегодня…

В философии Огюста Конта мне более всего понравился один очень четкий момент, а именно то, что, прежде чем основать свою новую «позитивистскую религию», он помещает на вершину созданной им иерархии банкиров, считая их самым важным элементом общества. Может, это говорит финикийская толика моей крови⁵⁶, но меня всегда влекло золото в любом виде и проявлении. Еще в отрочестве, узнав, что Мигель де Сервантес, написавший во славу Испании своего бессмертного «Дон Кихота», умер в беспросветной нищете, а Христофор Колумб, открывший Новый Свет, кончил жизнь не только нищим, но вдобавок еще и в тюрьме, – так вот, повторяю, еще в отрочестве присущее мне благоразумие настоятельно порекомендовало мне заблаговременно исполнить две вещи:

1. Как можно раньше отсидеть в тюрьме. И это было исполнено.

2. С минимальной затратой труда стать мультимиллионером. И это тоже исполнено.

Самый простой способ отказаться от всяких уступок из-за золота – это обладать им. Когда есть золото, отпадает всякая необходимость «ангажироваться». Герой ни во что не ангажируется, никому не служит! Этим он отличается от лакея. Как справедливо утверждал каталонский философ Франческо Пужол: «Главнейшее устремление человека в социальном плане – это священная свобода жить не работая». А Дали дополняет этот афоризм, добавляя, что такая свобода есть необходимое условие человеческого героизма. Единственный способ одухотворить материю – это все позолотить.

Я – сын Вильгельма Телля, превративший в золотой слиток то амбивалентно «каннибальское» яблоко, которое его отцы Пабло Пикассо⁵⁷ и Андре Бретон поочередно возлагали ему на голову, причем удерживалось оно в весьма неустойчивом равновесии. А ведь то была такая хрупкая и такая любимая голова Сальвадора Дали! Да, я уверен, что я – единственный спаситель современного искусства, единственный, кто способен возвысить его до вершин прекрасного, властительно рационализировать и интегрировать все революционные эксперименты Нового времени в великую классическую традицию реализма и мистицизма, каковые суть высочайшая и славная миссия Испании.

Моей стране принадлежит существеннейшая роль в великом движении «ядерного мистицизма», который должен стать главной приметой нашего времени. Америка, благодаря невероятному прогрессу своей техники, представит эмпирические (скажем даже, фотографические или микрофотографические) свидетельства этого нового мистицизма.

Гений еврейского народа непроизвольно, благодаря Фрейду и Эйнштейну, передаст новому мистицизму свои динамические и антиэстетические способности. Франция обретет весьма важную дидактическую роль. Поскольку французский ум славится бесстрашием, вполне возможно, именно ей предстоит написать учредительный акт «ядерного мистицизма», но повторю еще раз, миссия Испании состоит в том, чтобы облагородить все это религиозной верой и чувством прекрасного.

Анаграмма «Avida Dollars» стала для меня талисманом. Она словно бы обрела жидкую консистенцию, превратясь в сладостный и монотонный дождь долларов. Когда-нибудь я расскажу всю правду, как собирать этот благословенный ливень, оплодотворивший Данаю. Это будет одной из глав моей новой книги, вполне возможно, моего шедевра «Жизнь Сальвадора Дали как произведение искусства».

А пока что хочу записать один анекдот. В Нью-Йорке, возвращаясь как-то вечером с большого приема к себе в номер в отеле «Сан-Реджис» и расплачиваясь с таксистом, я услышал какой-то металлический звук у себя в туфлях. А когда в номере разулся, то обнаружил в каждой туфле по полудолларовой монете.

Гала, которая только что проснулась, крикнула мне из своей спальни:

– Послушай-ка, Дали, что мне сейчас снилось: будто я заглядываю в приоткрытую дверь и вижу тебя с какими-то людьми. И вы взвешиваете золото!

Я перекрестился в темноте и с достоинством прошептал:

– Да будет так!

А потом поцеловал

мой talatiew

мое сокровище

мой золотой клад!

Июнь

Порт-Льигат, 20-е

Дети никогда меня особенно не интересовали, но вот что меня совершенно не интересует, так это живопись детей. Ребенок-художник знает, что картина его написана плохо, и он же, ребенок-критик, также знает, что он знает, что она написана плохо. И тогда у ребенка-художника-критика, который знает, что он знает, что картина его написана плохо, остается единственная возможность: утверждать, что она написана замечательно.

29-е

Благодарение Богу, в этот период своей жизни ясплю и пишу куда как лучше и с гораздо большим удовольствием, чем обычно. Правда, надо бы подумать, как избежать трещинок, которые, похоже, вот-вот появятся в уголках губ, что является физически неизбежным следствием того, что от наслаждения, доставляемого мне обоими этими божественными формами забытья – сном и живописью, – у меня изобильно выделяется слюна. Да, да, когда я сплю или пишу, я от наслаждения пускаю слюни. Разумеется, во время одного из райских своих пробуждений или не менее райских перерывов в работе я торопливым или неспешным движением мог бы тыльной стороной руки вытереть их, но поскольку своим витальным и интеллектуальным удовольствиям я отдаюсь всецело и полностью, то этого не делаю! Вот моральная проблема, которую я до сих пор не разрешил. Следует ли позволить трещинкам, результату удовольствия, расти, или же нужно заставить себя вовремя вытирать слюну? В ожидании, когда ко мне придет решение, я придумал новый метод борьбы с бессонницей – метод, который в свое время обязательно будет включен в антологию моих изобретений. Обыкновенно люди принимают снотворное, когда они плохо спят. Я же поступаю совсем наоборот. Не без некоторого кокетства таблетку снотворного я решаю принять именно в те периоды, когда сон мой достигает максимальной регулярности и становится в высшей степени подобен растительной спячке. Тогда-то поистине и без всяких намеков на метафору я могу спать, как дерево зимой, просыпаюсь же полностью омолодившийся, ум просто сияет от притока новых соков, которые непрестанно вливаются в меня и распускаются самыми свежими и утонченнейшими мыслями. Именно это и произошло со мной сегодня утром, потому что вчера вечером я принял таблетку, чтобы чаша моего нынешнего равновесия переполнилась через край. О, какое было пробуждение и какое я испытал блаженство в половине двенадцатого на террасе, где в сиянии солнца под безоблачным небом я выпил кофе с молоком и отведал меда, причем не испытывая при этом никаких неудобств, поскольку не было ни малейшего намека на эрекцию!

С половины третьего до пяти у меня была сиеста; под воздействием вчерашней таблетки чаша продолжала обильно переливаться через край, но так же изливалась и слюна, потому что, открыв глаза, я обнаружил на подушке мокрое пятно, – видимо, во сне я усиленно пускал слюни.

– Нет, нет, – тут же сказал я себе, – утираться ты начнешь не сегодня, ведь нынче же воскресенье! Тем паче что ты решил, что эта трещинка должна стать последней. Поэтому ей надо дать как следует развиться, чтобы ты смог вполне просмаковать этот биологический недосмотр и на себе испытать все его прелести.

Итак, меня разбудили в пять. Пришел подрядчик Пиньо. Я попросил его прийти помочь мне начертить геометрические элементы для моей картины. Мы заперлись в мастерской до восьми вечера, и я, сидя, отдавал распоряжения:

– А теперь сделайте-ка мне другой октаэдр, но чуть более наклонный, а теперь еще один, в который бы этот вписывался, и т. п.

А он, прилежный и проворный, словно обычный флорентийский ученик живописца, исполнял мои приказания с почти той же стремительностью, с какой работала моя мысль. Трижды он ошибался в расчетах, и всякий раз после длительной проверки я трижды пронзительно кукарекал, что, надо полагать, немножко пугало его. Для меня же это «кукареку!» есть способ выявить свое внутреннее напряжение. Три эти ошибки оказались как нельзя более кстати. Они помогли моему мозгу в один миг найти то, что он так старательно искал. Когда Пиньо ушел, я, погруженный в раздумья, продолжал сидеть в полумраке мастерской. А потом на краешке картины углем начертал эти слова, которые и переписал только что в дневник. А когда переписал, они мне показались еще прекраснее. Вот они:

«Почти всегда в ошибках есть нечто священное. Никогда не пытайся их исправлять. Напротив, дай им рациональное объяснение, пойми их вполне и всецело. После этого ты сумеешь постичь их сокровенный смысл. Геометрические предрассудки ведут к утопии и не благоприятствуют эрекции. У геометров, кстати, не очень-то и стоит».

30-е

День, отпущенный мне, чтобы пока еще в свое удовольствие пускать и источать слюни. Я завершил первый завтрак в шесть утра, а поскольку мне не терпелось начать наконец величественное небо в своем «Вознесении», заставил себя прежде самым тщательнейшим образом написать одну-единственную, но зато самую блестящую, самую серебристую чешуйку пойманной вчера летучей рыбы. И остановился я, только когда увидел, что чешуйка поистине засверкала, словно в нее снизошел свет, таившийся на кончике моей кисти. Вот так Гюстав Моро⁵⁸ жаждал узреть, как на кончике его кисти возникает золото.

Занятие это чрезвычайно благоприятствует пусканию слюней, и я почувствовал, как трещинка в уголке губ воспалилась и заболела, заблистав и запылав в полной гармонии с послужившей мне моделью чешуйкой. Всю вторую половину дня до наступления сумерек я писал небо, и небо это как раз и вызывало у меня самое обильное истечение слюны. Трещинка порождает ощущение неопалимой язвины. Прямо как будто некий мифологический червь впивается мне в уголок губ, и это напомнило мне одну из аллегорических фигур на картине Боттичелли⁵⁹ «Весна», у которой на лице какие-то восхитительные и загадочные растения. Точно такая же растительность совместно с моей трещинкой прорастает и буйствует на ритме баховской кантаты, которую я тотчас же очень громко включил на проигрывателе.

Ко мне поднялся Хуан, мой десятилетний натурщик, и позвал меня поиграть с ним на набережной в футбол. Чтобы завлечь меня, он схватил кисть и продирижировал конец кантаты, и движения его при этом были такими ангельскими, каких я в жизни своей не видел. Я пошел с ним на набережную. Смеркалось. Гала, чуточку меланхоличная, но еще больше загоревшая, ставшая еще прекраснее, с так красиво распущенными волосами, нашла вдруг светлячка, который сверкал точь-в-точь как утром рыбья чешуйка.

Эта находка напомнила мне мое первое в жизни литературное сочинение. Мне было семь лет, и я написал такую вот сказку: «Однажды вечером в конце июня мальчик гулял со своей мамой. С неба дождем падали звезды. Мальчик подобрал одну и в ладошке принес домой. Там он положил ее на ночной столик и накрыл, чтобы она не убежала, стаканом. А проснувшись утром, закричал от ужаса: ночью червяк сожрал его звезду!»

Отца – да упокоит его Господь в Царствии своем! – эта моя сказка потрясла, и с тех пор он пребывал в убеждении, что она во всех отношениях превосходит «Счастливого принца» Оскара Уайльда⁶⁰.

Этой ночью я засну с ощущением полнейшей далианской взаимосвязанности под величественным небом моего «Вознесения», написанным под блистающей чешуйкой моей тухлой рыбешки… моей трещинки.

Должен отметить, что все это по времени совпадает с велогонкой «Тур де Франс», обо всех перипетиях которой я слушаю по радио репортажи Жоржа Брике. У Бобе⁶¹, носителя желтой майки, вывих колена; жара стоит тропическая. Ах, как бы я хотел, чтобы вся Франция взгромоздилась на велосипеды, чтобы все, истекая по́том, крутили педали, забираясь, как свихнувшиеся импотенты, на недоступные склоны, а в это время божественный Дали в сибаритской безмятежности Порт-Льигата писал бы самые сладострастные ужасы. Да и еще раз да, велогонка «Тур де Франс» доставляет мне столь длительное удовольствие, что слюна у меня течет просто ручьями, пусть незаметными, но вполне упорными, чтобы поддерживать в уголке губ кровоточивое и покрытое струпом тупое христианское стигматоподобное раздражение трещинки моего духовного наслаждения!

Июль

Порт-Льигат, 1-е

В июле ни женщин, ни улиток⁶².

Я проснулся в шесть и первое, что сделал, проверил кончиком языка трещинку. За ночь, которая была исключительно жаркой и сладострастной, она чуть подсохла. Я, впрочем, был несколько удивлен, что она подсохла так скоро и, по ощущениям моего языка, представляла собой некое затвердение, готовое отвалиться, подобно струпу. Но я сказал себе: «Ну нет, мы продлим удовольствие». Я не отдеру его прямо сейчас, ведь это означало бы неосмотрительно отказаться от радостей целого дня напряженного и усердного труда, во время которого я забавлялся бы с подсохшей корочкой на моей трещинке. И надо же было, чтобы именно в этот день случилось самое пугающее событие в моей жизни: я превратился в РЫБУ! Об этом, право же, стоит рассказать.

Я уже с четверть часа придавал, как и прошлым утром, сверкание блестящим чешуйкам летучей рыбы на своей картине, но мне пришлось прерваться из-за нашествия тучи огромных мух (иные из них отливали золотом), привлеченных смрадной вонью рыбного трупика. Мухи перелетали с протухшей рыбки, садясь мне на лицо и на руки, тем самым вынуждая меня удвоить внимательность и виртуозность, поскольку мне нельзя было, имея в виду всю тонкость и трудность моей работы, реагировать на их раздражительные прикосновения к коже и надо было тщательно, даже не моргнув глазом, наносить каждый мазок, выписывая чешуйку, но именно в этот момент ошалевшая муха приклеилась к ней, закрыв ее от меня, а три другие сели на натуру. Я вынужден был использовать малейшие перемещения их по тельцу рыбки, чтобы продолжать свои наблюдения, и это не говоря уже о еще одной мухе, которая с какой-то страстной настойчивостью садилась на мою язвочку. Прогнать я ее мог, лишь подергивая с небольшими интервалами уголком рта и строя при этом гримасы жуткие, но достаточно мелодичные, чтобы не создавать помех прикосновению кисти к холсту, ведь в момент нанесения мазка я даже дыхание задерживал. Иногда мне даже случалось удержать муху на губе и прогнать ее только тогда, когда я чувствовал, что она начинает копошиться на моей трещинке.

Однако не из-за этого чудотворного мученичества я решился прекратить работу; напротив того, сверхчеловеческая задача писать картину, когда тебя пожирают мухи, приводила меня в восторг и заставляла проявлять чудеса ловкости, чего я не смог бы достичь, если бы мне не докучали мухи; нет, вынудило меня прерваться омерзительное зловоние, идущее от тухлой рыбы, из-за которого я чуть не изверг только что съеденный завтрак. Я велел унести мертвую натуру и принялся писать Христа, но тут мухи, до того распределявшиеся между рыбой и мной, соединились все до единой на моей коже. Я был нагишом, а тело мое заляпано брызгами сиккатива из опрокинувшейся бутылки. Думаю, именно эта жидкость и притягивала мух, потому что сам-то я был скорее чистый. Облепленный мухами, я продолжал писать, причем все лучше и лучше, защищая трещинку языком и дыханием. Языком я чуть приподнимал и размягчал верхнюю чешуйку струпика, которая, похоже, вот-вот готова была отвалиться. А дыханием я подсушивал ее, согласовывая выдохи с ритмом нанесения мазков на холст. Струп был слишком сухой, и вмешательства одного языка оказалось бы недостаточно, чтобы отделить от него первую тончайшую пленочку, если бы я не помогал себе конвульсивной гримасой (которую я корчил всякий раз, когда брал краску с палитры). Но ведь эта тончайшая пленочка обладала всеми теми же свойствами, что и рыбья чешуйка! Моя трещинка оказалась поистине месторождением для добычи чешуек, подобных чешуйкам слюды. Стоило отделить одну, как в уголке рта тотчас же возникала другая.

Первую я сплюнул себе на колено. Небывалая удача. У меня сразу возникло сверхчувственное впечатление, будто она, кольнув меня, срослась с моей плотью. Неожиданно я перестал писать и закрыл глаза. Мне потребовалось напрячь всю волю, чтобы не двигаться, потому что лицо мое было облеплено чрезвычайно активными мухами. Сердце же в страхе колотилось с бешеной скоростью, и я вдруг осознал, что отождествляю себя с той протухшей рыбой и уже чувствую во всем своем теле ее застылость.

– О боже, я превращаюсь в рыбу! – вскричал я.

И мгновенно в голове у меня возникли подтверждения правдоподобности этого превращения. Чешуйка, упавшая с трещинки, жгла мне колено и размножалась. Я чувствовал, как покрываются чешуей мои ляжки – одна, другая, – а следом живот. Я хотел до конца изведать это чудо и с четверть часа, наверное, сидел с зажмуренными глазами.

– А сейчас, – все еще не веря, промолвил я, – я открою глаза и увижу, что все мое тело покрыто чешуей.

Я истекал по́том, меня переполняло тепло склоняющегося к закату солнца. И вот наконец я разлепил веки…

Вот это да! Я весь был покрыт блистающей чешуей!

Однако в тот же миг я догадался, в чем дело: то были всего лишь засохшие и превратившиеся в кристаллики брызги пролитого сиккатива. И надо же было, чтобы именно в этот момент вошла служанка. Она принесла мне перекусить: поджаренный, смоченный в оливковом масле хлеб. Посмотрев на меня, она так резюмировала ситуацию:

– Да вы же мокрый, как рыба! И вообще не понимаю, как можно писать, если мухи жрут вас, как на кресте!

До сумерек я просидел один, погруженный в задумчивость.

О Сальвадор, твое превращение в рыбу, символ христианства, было благодаря мучениям, причиняемым тебе мухами, всего лишь типично далианским и сумасбродным способом отождествить себя с Христом, которого ты в это время писал!

Кончиком языка, раздраженного за целый день труда, я наконец-то снимаю целиком весь струпик с трещинки, а не очередную тоненькую пленочку. Продолжая одной рукой писать, я с бесконечными предосторожностями беру содранную корочку большим и указательным пальцем второй руки. Она оказалась мягкой, но, если я ее согну, она сломается. Я подношу ее к носу и нюхаю. Ничем не пахнет. В задумчивости я на мгновение кладу ее под нос на верхнюю губу, которую пришлось для этого приподнять, скорчив гримасу, в точности отражающую тогдашнее мое состояние безумной истощенности. Во всем теле я ощущаю блаженную расслабленность…

Я отодвинулся от стола. Как бы корочка не свалилась. Я положил ее на тарелку, что стоит у меня на коленях. Но это ни в коей мере не изменило состояния прострации, в которое я был погружен, и я продолжал выпячивать губу, как будто мне предназначено навеки застыть с этой гримасой на лице. К счастью, волнение, вызванное боязнью утратить только что обретенную корочку струпика, вывело меня из состояния невыносимой оцепенелости. Близкий к панике, я принялся искать ее на тарелке, где она оказалась всего лишь одной из коричневатых точек среди многочисленных крошек, оставшихся от поджаренного хлеба. Мне показалось, что она мной наконец-то обнаружена, и я взял ее двумя пальцами, чтобы вдосталь наиграться с ней. Но тут меня охватило катастрофическое сомнение: я отнюдь не был уверен, что это и впрямь мой струпик. Меня охватывает безмерное желание подумать. Следовало разрешить загадку, ибо то, что я держал в пальцах, было похоже на козлов, выковырянных из носа. Впрочем, все ведь они схожи и размерами, и видом, и отсутствием запаха, так что такое ли уж большое имеет значение, подлинный это струпик или нет? Однако этот вывод привел меня в ярость, поскольку он попросту означал бы, что Божественный Христос, которого я пишу, испытывая крестные муки от мух, никогда на самом деле не существовал!

В пароксизме ярости губы у меня дергаются, и это при свойственной мне воле к могуществу вызывает кровотечение из трещинки. Овальная красная капля долго-долго ползет у меня по подбородку.

Да, именно в такой истинно испанской манере я знаменую все свои причуды! Кровью, как того требовал Ницше!

3-е

Как обычно, через пятнадцать минут после первого завтрака я, засунув за ухо веточку жасмина, отправляюсь в клозет. И едва я успел усесться, как мгновенно происходит дефекация, причем почти без запаха. То есть до такой степени, что чувствуется только благоухание душистой туалетной бумаги и моей веточки жасмина. Впрочем, событие это можно было бы предвидеть, основываясь на блаженных и исключительно сладостных сновидениях этой ночи, которые в моем случае предвещают легчайшее и безуханное испражнение. Притом сегодняшний мой стул самый что ни на есть чистый, если только подобным определением позволительно воспользоваться применительно к подобному объекту. Я, бесспорно, приписываю это своему почти абсолютному аскетизму и, кстати, с отвращением и чуть ли не с ужасом припоминаю, какой у меня бывал стул в возрасте двадцати одного года в пору наших с Лоркой и Бунюэлем мадридских оргий. В сравнении с сегодняшним это происходило невероятно гнусно, зловонно, прерывисто, судорожно, с брызгами во все стороны, конвульсивно, адски, дифирамбически, экзистенциалистски, жгуче и кровоточиво. Сегодняшняя же почти текучая плавность дефекации весь день наводила меня на мысль о меде трудолюбивых пчелок.

У меня была тетушка, которую приводило в ужас все связанное с кишечными отправлениями. От одной мысли, что она могла бы пустить ветры, у нее на глаза наворачивались слезы. Самым большим своим достоинством она считала тот факт, что ни разу в жизни не испортила воздух. Сейчас мне это кажется не таким уж потрясающим враньем, как казалось когда-то. Должен отметить, что я сам в периоды аскетизма и напряженной духовной жизни почти не пускаю ветры. Утверждение, часто приводимое в старинных книгах, что святые анахореты не испражнялись калом, сейчас мне все больше и больше кажется близким к правде, особенно если принять во внимание идею Филиппа Ауреола Теофраста, досточтимого Бомбаста фон Гогенгейма⁶³, который утверждает, что рот вовсе не рот, а желудок и что если пищу долго жевать, а потом выплевывать, то человек все равно напитывается. Отшельники жуют корешки и акрид, а после выплевывают. А вера и наивное убеждение, будто их уже сытит сам воздух небес, и приводит их в состояние экстаза.

Необходимость глотать – об этом я давно уже писал в своем трактате о каннибализме⁶⁴ – связана скорее не с потребностью насытиться, а с навязчивой потребностью совсем иного, эмоционального и нравственного, порядка. Люди глотают, чтобы самым полным и абсолютным образом отождествиться с любимым существом. Точно так же после причастия мы, не разжевывая, проглатываем облатку. В этом тоже проявляется антагонизм между жеванием и глотанием. Святой анахорет стремится разделить два этих процесса. Дабы всецело отдаваться своему земному и жвачному (в определенном философском смысле) предназначению, он намеренно пользовался челюстями лишь для поддержания существования, сохраняя таким образом акт глотания исключительно для Бога.

4-е

Моя жизнь упорядочена самыми точными часами. Все в ней идет по порядку. Едва я закончил писать, как появились двое визитеров со своими свитами. Один из них Л. Л., барселонский издатель Дали героической эпохи, объявивший, что он специально приехал из Аргентины, чтобы повидаться со мной, а второй – Пла. Л., пришедший первым, сообщает мне о своих намерениях. Он издаст в Аргентине четыре новые книги, моих или обо мне.

1. Очень толстую книгу Рамона Гомеса де ла Серны⁶⁵, для которой я обещаю дать некий непубликовавшийся и, естественно, потрясающий документ.

2. Мою «Сверхтайную жизнь»⁶⁶, которую я в настоящее время пишу.

3. «Скрытые лица» де ла Серны, которые он только что приобрел в Барселоне.

4. Мои загадочные рисунки, чтобы сопроводить ими литературные тексты де ла Серны.

Де ла Серна требует у меня иллюстраций. Я же, напротив, решаю, что это он будет иллюстрировать мою книгу.

Что же касается Пла, то с момента появления он только и знает, что повторяет фразу, услышанную в прошлый свой визит ко мне: «Эти усы еще станут знаменитыми!» Долгий обмен любезностями между ним и Л. Чтобы наконец прервать их, я рассказываю, что Пла только что написал статью, в которой с редкостной проницательностью уловил мои странности. Он мне отвечает:

– Рассказывай мне побольше о себе, и я настрочу столько статей, сколько захочешь.

– Ты бы написал обо мне книгу, потому что сделать лучше тебя не сможет никто.

– А я ее издам! – воскликнул Л. – Впрочем, Рамон уже кончает книгу о Дали.

– Но Рамон даже не знаком с Дали лично! – возмущенно восклицает Пла⁶⁷.

Мой дом внезапно наполнился друзьями Пла. Друзей у него великое множество, и описать их крайне трудно. Но всем им присущи две характерные черты: у каждого из них кустистые брови, а выглядят они так, словно их только что выдернули с террасы кафе, где они просидели лет десять, не меньше.

Провожая Пла, я сказал ему:

– Эти усы еще прославятся! Вот только что меньше чем за полчаса мы решили издать пять книг – моих или обо мне! Моя стратегия уже принесла бесчисленные публикации о моей личности, но самым важным остается все-таки то, что мои антиницшеанские усы неизменно устремляются к небу, как башни Бургосского собора. И однажды по причине моей оригинальности людям придется заняться моим творчеством. Это куда плодотворней, чем ощупью пытаться сквозь творчество искать личность автора. Для меня самым захватывающим было бы узнать все о личности Рафаэля.

5-е

В тот день, когда прекрасный поэт Лотен, которому я оказал огромное множество услуг, подарил мне в знак благодарности столь любимый мною рог носорога, я объявил Гале:

– Этот рог спасет мне жизнь!

И сегодня это предсказание начинает сбываться. Рисуя Христа, я вдруг заметил, что он составлен из носорожьих рогов. Точно одержимый, я пишу каждую деталь анатомии так, как будто речь идет о роге носорога. Когда рог достигает совершенства, тогда – и только тогда – анатомия Христа тоже становится совершенной и божественной. Затем, заметив, что каждый рог предполагает другой, перевернутый наоборот, я принимаюсь писать их во взаимопроникновении. И сразу же все становится еще стократ божественней, еще совершенней. Я в восторге от своего открытия и падаю на колени, чтобы возблагодарить Христа, и это вовсе не метафора. Надо было видеть, как я, точно настоящий безумец, пал у себя в мастерской на колени.

Во все времена у людей был пунктик – постичь форму и свести ее к простейшим геометрическим объемам. Леонардо⁶⁸ пытался создать некие яйца, которые, по Евклиду⁶⁹, якобы имеют самую совершенную форму. Энгр⁷⁰ предпочитал сферы, а Сезанн⁷¹ – кубы и цилиндры. Но только Дали через ухищрения собственного притворства, доходящего до пароксизма одержимости только и исключительно носорогом, буквально недавно открыл истину. Все мало-мальски криволинейные поверхности человеческого тела имеют геометрически нечто общее, а именно то, что мы видим в том самом конусе с закругленным острием, загнутым к небу или к земле, – конусе, в абсолютном совершенстве которого дышит ангельское смирение, то есть в роге носорога!

6-е

Весь день стоит оглушающая жара. К тому же я на проигрывателе поставил Баха⁷² на максимальную громкость. Ощущение, что голова у меня вот-вот расколется. Трижды я падал на колени, чтобы возблагодарить Господа за то, что «Вознесение» так успешно продвигается. В сумерки задул жаркий южный ветер, и холмы напротив запылали пожаром. Гала возвратилась с ловли лангустов и послала ко мне служанку сказать, чтобы я посмотрел на пожар, который окрашивает море сперва аметистовым, а потом ярко-красным цветом. Из окна я знаком отвечаю ей, что уже видел. Гала сидит на носу лодки, крашенной неаполитанской желтой. В этот день она показалась мне красивей, чем когда бы то ни было. Рыбаки на берегу любуются пламенеющим пейзажем. Я опять упал на колени, чтобы снова возблагодарить Господа за то, что Гала так же прекрасна, как женщины, которых писал Рафаэль. Клянусь, такую красоту невозможно вынести, и никто не сумел прочувствовать ее так витально, как я, и все благодаря моим недавним экстазам перед носорожьими рогами.

7-е

Гала еще прекрасней.

Получил приглашение присутствовать 14 августа на мистерии в Эльче⁷³. Купол церкви механически раздвинется, и ангелы вознесут Пресвятую Деву на небо. Возможно, съездим. Из Нью-Йорка мне как раз заказали статью о Даме из Эльче⁷⁴. Все главное сходится: небольшой городок с его уникальной Дамой и уникальной мистерией Вознесения, которую хотели запретить, но которую папа только что объявил соответствующей догмату. Точно так же и для меня все сходится, усложняя и обостряя смысл каждого прожитого мною дня. Притом я получил свою статью о Вознесении, напечатанную в «Этюд кармелитен». Отец Бруно этот номер журнала посвятил мне. Я перечитал статью и должен признаться, что она мне безмерно нравится. Вспомнив про кровоточивую свою трещинку, я сказал себе:

– Обещано – сделано!

Вознесение – это кульминационный момент ницшеанской воли к могуществу женщины, сверхженщина возносится в небо мужской энергией собственных антипротонов!

8-е

Мне нанесли визит два инженера, и оба идиоты. Я слышал их разговор, пока они спускались по склону. Один втолковывал другому, что он обожает ели.

– Порт-Льигат какой-то голый, – говорил он. – Я люблю ели, и вовсе даже не за тенистость, мне тень не нужна. Мне просто нравится смотреть на них. Если я не вижу елей, лето для меня не существует.

Я подумал: «Ну, погоди! Я тебе покажу ели!» Принял я их обоих весьма любезно и даже сдерживался во время беседы, состоявшей сплошь из общих мест. Они были мне чрезвычайно признательны, а когда я их проводил на террасу, увидели лежащий там монументальный слоновый череп.

– Что это? – интересуется один из них.

– Череп слона, – отвечаю я. – Я безумно люблю слоновьи черепа. Просто не могу обходиться без них. Без слоновьего черепа для меня и лето не лето.

9-е

Сладостно снедаем желанием создать нечто еще более прекрасное и необыкновенное. Божественная эта неудовлетворенность – знак, что в недрах моей души подготавливается некий подъем, который сулит мне огромное наслаждение. В сумерках я смотрю в окно на Галу, которая кажется мне еще моложе, чем накануне. Она подплывает на своей новенькой лодке. По пути она попыталась погладить наших двух лебедей, которые стояли на небольшой лодке. Но один из них улетел, а второй спрятался под нос лодки⁷⁵.

10-е

Получил письмо от Артуро Лопеса. Он утверждает, что любит меня больше всех своих друзей. Он приплывет на своей яхте, которую заново украсил китайскими безделушками Людовика XV⁷⁶ и столами из порфира. Мы поедем в Барселону встретить его, а потом вернемся в Порт-Льигат на его судне, очевидно за порфировыми столами. Его пребывание у нас обретет историческое значение, так как нам предстоит принять решение об изготовлении золотого потира, украшенного эмалью и драгоценными камнями, для Темпьетто Браманте⁷⁷ в Риме. Так что 2 августа я опишу памятный этот визит в высоком стиле истинного хрониста, которым я прекрасно владею, когда того хочу⁷⁸.

12-е

Всю ночь мне снились творческие сны. В одном из них я придумал коллекцию одежды, которая, будь я кутюрье, принесла бы мне состояние и которой хватило бы мне по меньшей мере на семь сезонов. Но я забыл, что в точности мне снилось, и потому лишился этого своего маленького клада. Ну, может, я еще попытаюсь восстановить два платья, которые Гала наденет нынешней зимой в Нью-Йорке. Но вот последний из снов этой ночи был очень впечатляющим. Я увидел способ, как произвести киносъемку «Вознесения». Испробую его в Америке. Но и после пробуждения я, как и во сне, продолжаю считать его замечательным. Вот что я предлагаю. Берутся пять мешков бараньего гороха и ссыпаются в один большой; весь горох сбрасывается с высоты десяти метров; достаточно мощным электрическим лучом на падающий бараний горох проецируется изображение Пресвятой Девы; на каждой горошине, отделенной от других, подобно атомам, небольшим расстоянием, отразится крохотная часть изображения; после этого вы пускаете заснятое изображение задом наперед; вследствие ускорения, вызванного силой тяжести, при проекции перевернутое падение горошин создаст эффект вознесения; действуя таким образом, вы получаете картину вознесения, безукоризненно соответствующую всем законам физики. Стоит ли говорить, что данный эксперимент является единственным в своем роде.

С целью дальнейшего усовершенствования можно каждую горошину покрыть материалом, который придаст ей свойства киноэкрана.

13-е

Сегодня я написал Пла следующее письмо:

Дорогой друг!

Уезжая, Л. сказал, что вашу книгу обо мне в Аргентине ждет бешеный успех и что она будет переведена на многие языки. Поскольку я знаю, что в настоящее время вы пишете несколько книг, то, думаю, это самое подходящее время начать еще одну. Главное тут – отыскать способ, как написать ее не работая, иными словами, как сделать так, чтобы книга писалась сама собой. Я разрешил эту проблему благодаря названию – «Атом Дали». Пролог уже готов, это мое письмо, удостоверяющее наше обоюдное согласие с тем, что единственным атомом, который пребывает в процессе созидания – по крайней мере в регионе Ампурдана⁷⁹, – является атом Дали, что в полной мере доказывает целесообразность книги. Таким образом, пока другие блуждают в лесу частностей и подробностей, вы сконцентрируетесь на одном-единственном далианском атоме, и этого будет вполне достаточно для его полного изучения. При каждой нашей встрече я буду сообщать вам новости о моем атоме, передавать документы и фотографии, имеющие к нему отношение. Вам останется только связать все это воедино, что при вашем утонченном писательском даре будет совсем не затруднительно. Мой атом настолько активен, что работает без остановки. Это он, еще раз повторяю, создаст книгу, а вовсе не мы. Для атома – тем паче для далианского атома – написание книги окажется просто некой естественной потребностью. Скажу даже, что для него писание книг и будет отдыхом. Книги, посвященной чему-то, что я пока еще не могу точно определить, поскольку не знаю, о чем идет речь. Кстати сказать, я исступленный и яростный враг всякой заранее навязанной определенности; ничто в мире не кажется мне столь естественным, приятным, успокоительным и даже сладостным, как трансцендентальная ирония, допускаемая принципом неопределенности Гейзенберга⁸⁰.

Приезжайте к нам на завтрак. Вам подадут то, что вы любите, или то, что соответствует вашей диете.

Ваш

14-е

Мне снятся два всадника. Один наг, и второй тоже. Каждый из них готов ехать по одной из двух абсолютно симметричных улиц. Их кони одновременно с одной и той же ноги вступают каждый на свою улицу, но одна залита резким реальным светом, на другой же воздух прозрачен, как на рафаэлевской картине, изображающей бракосочетание Пресвятой Девы, а даль еще хрустальней. Внезапно одну из улиц заполняет какая-то неясная мгла, которая постепенно густеет и в конце концов превращается в непроницаемую свинцовую бездну. Оба эти всадники – и тот и другой – Дали. Один из них – Дали Галы, а второй – то, чем он стал бы, если бы не узнал Галу.

15-е

Не старайся быть современным. Это единственное, чего тебе, к сожалению, не удастся избежать, что бы ты ни делал.

Сальвадор Дали

Я опять и опять благодарю Зигмунда Фрейда и громогласно возглашаю его великие истины. Я, Дали, углубившийся в самоанализ и скрупулезное исследование каждой, даже самой незначительной, своей мысли, внезапно только что открыл, что всю свою жизнь писал, не отдавая себя в этом отчета, только рога носорогов. В десятилетнем возрасте, дитя-кузнечик, я уже молился, встав на четвереньки, перед столиком из рога носорога. Да, для меня это уже был носорог! Я пересмотрел все свои картины и потрясен огромным количеством носорогов в моих произведениях. Даже мой знаменитый хлеб⁸¹ и тот является рогом носорога, бережно уложенным в корзинку. Сейчас-то я понимаю причину своего восторга в тот день, когда Артуро Лопес подарил мне трость из носорожьего рога, которая обрела такую славу. Сразу же, как только она стала моей собственностью, у меня возникла некая совершенно иррациональная иллюзия. Моя к ней привязанность смахивала на прямо-таки неслыханный фетишизм, доходящий порой до одержимости; так, в Нью-Йорке я ударил парикмахера, который чуть не сломал ее, когда по невниманию слишком стремительно уселся в кресло-качалку, куда я с бесконечными предосторожностями положил ее. Я до того разгневался, что в наказание свирепо ударил его тростью по плечу, но, разумеется, тотчас вознаградил весьма приличными чаевыми, чтобы он не злобился.

Носорог, носорог, кто ты?

16-е

Мундир просто необходим для победы. В моей жизни крайне редки случаи, когда я опускаюсь до цивильной одежды. Я всегда облачен в мундир Дали. Сегодня я принял одного, можно сказать, до срока постаревшего молодого человека, который умолял дать ему несколько советов перед его отъездом в Америку. Проблема показалась мне интересной. И вот я облачаюсь в мундир Дали и спускаюсь, чтобы удостоить его приемом. Дело заключается в следующем: он хочет уехать в Америку и преуспеть там, не важно в чем, главное – преуспеть. Он и представления не имеет, до чего убога жизнь в Америке. Я спрашиваю его:

– Какие у вас привычки? Вы любите хорошо поесть?

Он с каким-то остервенением отвечает:

– Да я могу есть что угодно! Годами могу питаться хлебом и фасолью!

– Это плохо, – с озабоченным видом задумчиво говорю я ему.

Он удивлен. Я объясняю:

– Это же очень дорого – питаться каждый день хлебом и фасолью. На хлеб и фасоль надо зарабатывать, а для этого придется без роздыху трудиться. Вот если бы вы привыкли жить на икре и шампанском, вам бы это ничего не стоило.

Он глупо улыбается, решив, что я шучу.

– Да я в жизни никогда не шутил! – величественно возглашаю я.

С этого момента он слушает меня совершенно раздавленный.

– Икрой и шампанским вас угощают совершенно бесплатно чрезвычайно изысканные и благоухающие великолепными духами дамы в гостиных с прекраснейшей обстановкой. Но для этого надо быть полной противоположностью вам, осмелившемуся явиться с трауром под ногтями к Дали, который принял вас в мундире. Так что ступайте зарабатывать себе на фасоль. Это как раз по вам. К тому же, с вашим сморщенным личиком, выглядите вы точь-в-точь как преждевременно усохшая фасолина. А что до шпинатного цвета вашей рубашки, то она является явным и несомненным признаком тех, кто состарился до времени, и прирожденных неудачников.

17-е

Не бойтесь совершенства. Вы его никогда не достигнете!

Сальвадор Дали

Во мне живет непреходящее ощущение, что все имеющее отношение ко мне и к моей жизни неизменно мечено исключительностью, цельностью и яркой колоритностью. За завтраком я наблюдал восход солнца и вдруг осознал, что Порт-Льигат географически самая восточная оконечность Испании, я же из всех испанцев первым обретаю солнце. Действительно, даже в Кадакес, который в десяти минутах отсюда, солнце приходит позже.

И еще я размышляю о колоритных прозвищах рыбаков из Порт-Льигата: Маркиз, Министр, Африканец, есть тут даже три Иисуса Христа. Убежден, не много сыщется в мире мест, притом таких немноголюдных, где можно встретить целых трех Иисусов Христов!

18-е

Quien madruga, Dios ayuda⁸².

Испанская пословица

Хотя мое «Вознесение» продвигается весьма существенно и блистательно, я ужаснулся, осознав, что уже наступило 18 июля. Время несется, пролетая мимо меня все стремительней и стремительней, и, несмотря на то что я проживаю каждые десять минут, поочередно смакуя их, и превращаю каждые четверть часа в выигранное сражение, в духовное деяние и подвиг, причем все равно незабываемые, недели протекают сквозь меня, и я вынужден яростно, с еще большей витальной полнотой цепляться за каждый бесценнейший и обожаемый фрагментик времени своей жизни.

Неожиданно появляется Розита, приносит завтрак и сообщает новость, наполняющую меня ликованием и восторгом. Оказывается, завтра девятнадцатое июля, а именно в этот день в прошлом году сеньор и сеньора приехали из Парижа. Я издаю истерический вопль:

– Значит, я еще не приехал! Я еще не приехал! Выходит, только завтра я прибуду в Порт-Льигат. В прошлом году в это время я еще даже не приступил к работе над своим Христом! А сегодня, еще до прибытия, мое «Вознесение» почти завершено, оно уже устремилось в небо!

Я тут же несусь в мастерскую и работаю до изнеможения, обманно пользуясь тем, что меня пока еще тут нет, чтобы сделать как можно больше к моменту своего приезда. Весь Порт-Льигат узнает новость, что меня еще здесь нет, и, когда вечером я спускаюсь на ужин, малыш Хуан радостно кричит:

– Завтра вечером приезжает сеньор Дали! Сеньор Дали приезжает завтра вечером!

А Гала смотрит на меня с тем выражением покровительственной любви, какое доселе способен был написать только Леонардо, и, кстати, завтра исполняется пятьсот лет со дня его рождения.

И все же, несмотря на всю лихорадочную горячечность моих ухищрений воспользоваться последними мгновениями своего отсутствия, я уже здесь, я окончательно и бесповоротно прибыл в Порт-Льигат. И какое же это счастье!

20-е

Розита опять становится причиной новых радостей, связанных со временем, напомнив мне, что в прошлом году я начал писать Христа только через четыре дня после приезда сюда. Я испустил новый вопль, еще более истерический, чем вчера, от которого рыбаки, отплывшие на лодке довольно далеко в море, подняли головы, и взгляды их устремились к нашему дому. Я-то думал, что полностью попал в когти времени, а оказывается, могу еще на целых четыре дня вырваться из них, так что если ежедневно буду узнавать новость такого рода, то сумею, вне всяких сомнений, проплыть против течения реки времен. Но как будет, так будет, а я чувствую себя дьявольски помолодевшим и способным завершить свой труд – «Вознесение».

21-е

Как смею я сомневаться в том, что все происходящее со мной исключительно в самом высочайшем смысле этого слова? В пять дня я был погружен в анализ восьмиугольных фигур, начертанных Леонардо да Винчи. По моему мнению, именно они должны царственно определять догмат Вознесения. Вдруг я поднимаю голову и вижу одну из самых характерных фигур своего произведения – гигантскую восьмерку, устремленную ввысь в торжественном возносящем порыве. Я буквально только что постиг это. И в этот самый момент Розита приносит почту. А там среди прочих конвертов письмо от мэра города Эльче, приславшего мне программу литургической и даже акробатической мистерии, которая впервые после элевсинских мистерий⁸³ состоится 14 августа. На одной из фотографий видно, как из-под купола спускается раскрывшийся золотой плод граната. В нем находятся ангелы, которые вознесут Пресвятую Деву. Я тут же принимаюсь считать: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь и… ВОСЕМЬ! Плод граната восьмигранный! И отверстие в центре купола примерно соответствует тому, что у меня на картине. Когда приедет Артуро, я предложу ему собрать как можно больше друзей, способных прийти в экстаз. И мы все вместе поплывем на яхте в Эльче.

22-е

Пресвятая Дева возносится на небо отнюдь не силой молитвы. Пресвятую Деву поднимает энергия Ее собственных антипротонов. Догмат Вознесения – чисто ницшеанский догмат. В противоположность тому, что ошибочно утверждает великий и достойный всяческого восхищения философ Эухенио д’Орс⁸⁴, Вознесение отнюдь не проявление святой слабости, а пароксизм воли к могуществу Вечной женственности, той воли к могуществу, которую якобы постигли, по их утверждению, последователи Ницше. В то время как Христос вовсе не является, как многие в это верят, сверхчеловеком, Пресвятая Дева всецело является сверхженщиной, которая в соответствии с моим сном о пяти мешках бараньего гороха упадет на небо. И это свидетельствует о том, что Божья Матерь телом и душой остается в раю благодаря своему собственному весу, равному весу самого Бога Отца. Это примерно то же самое, как если бы Гале нужно было войти в дом моего отца.

23-е

Три тысячи слоновьих черепов!

В сумерки ко мне является с визитом некий французский полковник. Когда в беседе мы затронули проблему слоновьих черепов, я сообщаю ему:

– У меня их уже пять штук!

– А зачем столько слоновьих черепов? – изумляется он.

– Мне их нужно три тысячи. Впрочем, они у меня будут! Один из моих друзей, магараджа, привезет мне, как я надеюсь, целый грузовой корабль слоновьих черепов. Рыбаки выгрузят их здесь прямо на мол. Я велю им разбросать черепа по всей планетарной геологии Порт-Льигата.

– О, это будет прекрасно, это будет чисто по-дантовски! – восклицает полковник.

– Главное, это будет лучше всего соответствовать здешнему ландшафту. Сажать тут ничего нельзя, это значило бы загубить пейзаж. И ни в коем случае тут нельзя сажать ели. Результат будет чудовищный. А вот слоновьи черепа будут в самый раз.

25-е

Сегодня день Сант-Яго⁸⁵, это кадакесский праздник. Когда я был маленьким, моя сухонькая и такая всегда чистенькая бабушка в этот день ни разу не упускала случая продекламировать мне следующий стишок:

 
Двадцать пятое число —
Светлый День святого Яго.
И на площади Быков
Будет праздник, будут флаги.
Все напьются, подерутся
И со зла толпою всей
Жечь монастыри рванутся.
 

В стихотворении этом, как мне кажется, выражена сама суть поразительно непоследовательной души испанца.

В этот вечер у нас, благодаря долгим и чрезвычайно торжественным сумеркам, было предчувствие, что нас ждет одна из тех прохладных, хмельных ночей, какие случаются только летом. Из палатки, которую поставили недалеко от нашего дома, без перерыва неслись одна за другой неизбежные в подобных обстоятельствах песни, начиная с «El Solitero de la Cardina»⁸⁶.

Эти неумелые певцы доставили мне нежданное удовольствие и возбудили в душе какое-то томительное и невероятно чувственное напряжение. С каждой песней передо мною просто-таки с сентиментальной остротой явственно вставали картины моего отрочества, когда я летом с друзьями отправлялся в поход и точно так же разбивал палатку. Вот уж поистине жалкие эти туристы явились сюда, чтобы доставить мне несколько восхитительных мгновений. Будь я всемогущим, я приказал бы дать каждому в наказание по пять ударов палкой! За то, что они не такие, каким был я. Я уверен, они тупые, спортивные и правильные во всем. А я в их возрасте брал с собою в поход Ницше и уже язвил им свой собственный мозг и мозг других.

26-е

Уж коли вы бездарность, то, даже если будете стараться писать хуже некуда, все равно будет видно, что вы – бездарность.

Сальвадор Дали

После изнурительного дня работы я получаю телеграмму, которой меня извещают, что сто две иллюстрации к «Божественной комедии»⁸⁷ благополучно дошли до Рима. Издатель Джейнз привозит мне книгу «Обнаженный Дали». Мы обедаем и пьем великолепное шампанское, которое я отведываю с пароксизмальным наслаждением. Эти два бокала шампанского единственные, которые я выпил за последние восемь лет.

27-е

Утром из ряда вон выходящая дефекация: всего две маленькие какашки, по форме напоминающие рог носорога. Столь скудный стул весьма озаботил меня. Я-то полагал, что непривычное для меня шампанское произведет слабительное действие. Но не прошло и часа, как мне пришлось возвратиться в кабинет задумчивости, и на сей раз стул был нормальный. Так что те два носорожьих рога были завершением какого-то иного процесса. К этой проблеме, имеющей первостепенное значение, я еще вернусь.