Kitabı oxu: «Мы сегодня не умрем, приходи завтра»

© Саммер Холланд, текст

© Анастасия Рындина, иллюстрации на форзацах

В оформлении использованы материалы по лицензиям © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Lily's playlist

Nuxx – Born Slippy

Roni Size – Brown Paper Bag

Garbage – Dumb

Massive Attack – Teardrop

Portishead – Glory Box

Tricky – Money Greedy

Nirvana – Smells Like Teen Spirit

Placebo – 36 degrees

The Chemical Brothers – Block Rockin' Beats

Dick Dale & His Del-Tones – Miserlou

Radiohead – No Surprises

Lynyrd Skynyrd – Free Bird

PJ Harvey – Is This Desire?

Joy Division – Love Will Tear Us Apart

Spice Girls – Wannabe

The Cure – Boys Don't Cry

Radiohead – Exit Music (For a Film)

Пролог
Феликс

Март 1998 года

Бистон-роуд

Доктор Чен тяжело вздыхает, когда мы появляемся на пороге. Он уже понимает, что это значит, и точно не испытывает счастья при виде таких клиентов. Упрямый старый болван.

Не знаю даже, действительно ли Чен – доктор. Он стоит за прилавком в белом халате, очки на покрытом пигментными пятнами носу, сосредоточенное морщинистое лицо, но все это может быть таким же обманом, как «Профессор Домкрат» на автомастерской. Я узнавал, Домкрат еле школу закончил. Ни хера он не профессор.

– Добрый день, – явно перебарывает себя Чен. – Чем могу помочь?

– Не нам, – мгновенно вскидывается Роб, – не нам, старичок. Сегодня тебе нужно помочь себе.

Я придерживаю его за рукав, не давая заводиться. Мало того что горячая кровь нас ни к чему не приведет, так потом у Роба еще могут возникнуть проблемы со сбором денег. Вечно он так: сначала со всеми грызется, а потом как-то налаживает то, что сам испортил. Правда, в большинстве случаев получается, но все равно не стоит рисковать.

– Доктор Чен, – подбираю самый мирный тон я, – вы уже знаете, для чего мы здесь. Мы назначали дату и пришли услышать ответ.

Его лицо мрачнеет сильнее. Не знаю, на что он надеялся – что мы зашли за витаминками? Вчетвером? С оружием?

– Наше предложение пока в силе, со скидкой. Сто фунтов в неделю, и вы можете рассчитывать на защиту.

– Это всего сотка, док, – весело добавляет Джей.

Взгляд Чена в панике мечется между нами. Он останавливается на Джее, который больше всех нас похож на разумного человека. Это все очки: Джей носит их со средней школы. Когда не открывает рот, можно принять его за ботана. Там еще и широкие бока вместе с пухлыми щеками дополняют образ.

И все же зря люди позволяют себя обмануть. Джей тупее винной пробки, и это одна его сильная сторона. Вторая – умение обращаться с ножом.

– Это очень дорого, – наконец выдавливает Чен. – Я не могу себе позволить.

– Мы знаем, что это не так, – качаю головой я. – Вы и больше можете, просто мы не жадные.

Не хотелось бы разносить его аптеку: она мне нравится. Чистенько, особенно для Бистона, аккуратно, и даже доктор Чен вполне приятный старичок. Но бизнес есть бизнес, и если он останется единственным на улице, кто позволит себе не платить, другие тоже не станут.

Кемал отлепляется от стены и встает у меня за плечом. Я легко киваю, позволяя сказать все, что он хочет.

– Давайте мы напомним, насколько щедро наше предложение, – с улыбкой коммерсанта произносит он. – За сто фунтов в неделю вы получаете отсутствие проблем с граффити, взломами и грабежами, случайно перехваченными поставками, таинственными проверками. И конечно, мы защитим вас от отвратительных уличных банд, которые занимаются незаконной деятельностью по всему Лидсу.

– А если что-то из этого произойдет? – дрожащим, но уверенным голосом уточняет Чен.

– Ни в коем случае, – еще шире улыбается Кемал. – Это невозможно.

Он, как всегда, хорош: хватает улыбки и пары слов, чтобы захотелось отдать ему первенца. Если бы этот парень организовал секту, за ним пошли бы тысячи. К счастью, он не заинтересован.

Доктор Чен достает из кассы деньги и кладет на прилавок, тут же накрывая морщинистой рукой. Глаза опасно прищуриваются, а по лицу видно: внутри идет ожесточенная борьба.

– Какие гарантии дает ваше… предприятие? – упрямо повторяет он.

– Все, что перечислено, – наша ответственность, – делаю шаг вперед я. – Если вы платите, никто не имеет права тронуть вашу аптеку. А если посмеет, мы разберемся с ним сами и вернем ущерб.

Звучит как рекламный слоган, но суть не в защите дурацкой аптеки. Это наша улица, и если мы позволим какому-нибудь нарику испортить себе репутацию, бизнес рухнет.

Наш бизнес.

Остальные молчат. Доктор Чен испытующе смотрит на меня, а потом, не отрывая взгляда, придвигает купюры ближе и поднимает руку. Я еле сдерживаю победную улыбку и киваю Робу, чтобы забрал деньги.

– Мы будем заходить по четвергам, – обещаю Чену. – С вами приятно иметь дело, док.

Он не может ответить взаимностью, но в ней нет необходимости. Нам нужно согласие, покорность и осознание: то, что мы пришли лишь вчетвером, – акт исключительной вежливости. «Молодые стволы» и «Кирпичи» не были бы настолько благородны. Мысль, которую стоит усвоить каждому торговцу на улице.

Теперь, когда доктор Чен сдался, мы делим район на три части, неохваченных магазинов не остается. И вот тут начинается проблемная часть.

Мы выходим из аптеки, подставляясь первому весеннему теплу, и двигаемся вниз по улице. Роб и Джей тут же с облегчением принимаются болтать о том, как просто все получилось. Кемал идет рядом со мной молча.

– «Кирпичи», – говорю себе под нос я.

– «Кирпичи», – понимающе кивает Кемал.

Больше слов не нужно. «Кирпичи» – та банда, что делит с нами Бистон-роуд: мы забрали правую часть, они – левую. Нам тесновато, и поэтому вопрос, будет ли драка, считай, решенный.

О том, что наверху той же Бистон-роуд лютует ямайская банда «Молодые стволы», я пока стараюсь не думать. Одна проблема за раз.

– Мы справимся, – как всегда, читает мои мысли Кемал. – Я слежу за ними не первый день, и есть ощущение, что они работают очень вяло и даже нехотя. По сравнению с нами, конечно.

– На крайний случай есть Тристан.

– Ядерная бомба, – улыбается тот. – Надеюсь, этот крайний случай никогда не настанет.

Чтобы вернуться домой, мы спускаемся вниз по дороге, проходя мимо старых одноэтажных зданий. Аккуратные, хоть и разношерстные заборы, садовые лавки в крошечных двориках, ровные и не очень газоны. В окнах сдвигаются занавески, и скрытые за стеклами глаза наблюдают за нашим неторопливым движением. Я привык к неодобрительным взглядам и уже не реагирую на них. Достаточно того, что местные научились молчать, наконец запомнив: это – лучший способ остаться целыми.

Они называют нас бандой. Пусть. Конечно, похоже на то, что мы обычные идиоты с ножами, и никто не заглядывает дальше них, но по большому счету плевать. Местные могут вешать любые ярлыки, какие только захотят, если им так легче. Лишь бы не лезли под руку.

Одинаковые ряды домов на аллее Кроу-Нест заканчиваются, и нам наконец открываются родные высотки. Две башни Коттингли, по двадцать пять этажей в каждой, возвышаются над зеленым полем, как нерушимый оплот социального жилья. Грязные внутри и снаружи, с крохотными окошками, похожими на бойницы. С продольными полосами, которые хоть и притворяются красным кирпичом, но на самом деле такая же фальшивка, как сюртук на свинье.

Наш родной дом – по соседству с крематорием.

Из нас семерых там живут пятеро. Еще двое – в таунхаусах ниже по улице. Поэтому мы так называемся, «Жнецы Коттингли».

Название придумал Кемал – он построил целую сельскохозяйственную теорию из нашего рэкета. Клиенты сеют, мы пожинаем, или что-то еще похожее. Мне иногда сложно понять, что он говорит, когда его несет в политику или философию. Но здесь я уловил суть.

А Коттингли просто было слишком очевидно, чтобы не использовать.

Если Бистон находится на отшибе Лидса, как отлетевшее с трассы М621 говно, то Коттингли – отшиб даже для Бистона. Дальше было бы сложно забраться.

– Люблю этот вид, – вздыхает Кемал.

– Нечего тут любить, – отвечаю я. – Места хуже не придумаешь.

– Мне прямо сейчас приходит на ум несколько мест, которые намного хуже наших башен, – улыбается тот. – Новости включал? Там на Балканах жуть творится.

– Не буду проверять, чтобы сравнить. Но здесь точно нечего любить.

– Они смотрят на нас снизу вверх.

Я поворачиваюсь к Кемалу, но тот мечтательно уставился вдаль. Чертов романтик.

– Местные. Они стоят здесь, на земле, и видят нас снизу. Это наши башни. Как у гребаных лордов.

– А мы и есть аристократия, – отзывается сзади Роб.

– Лорды Коттингли, – со смехом добавляет Джей.

– И отсасывают нам только на коленях, – в тон ему говорит Роб.

– Так, лорды из муниципальных квартир, берем пиво и собираемся в восемь на крыше, – прибавляю шаг я. – Все.

Глава 1
Феликс

Май 1998 года

Коттингли Тауэрс, 17-й этаж

Ненавижу звук, с которым лезвие ножа проходится по точильному камню. Мерзкий, свистящий, от него кожа покрывается неприятными мурашками. Будь у меня любой другой способ поддерживать оружие в боевом состоянии, выбросил бы чертов камень в ту же минуту.

Визжание не заглушает мрачные мысли, наоборот, делает их хуже. С «Кирпичами» разобрались: кое-кто присоединился к нам, остальные сбежали в свои норы зализывать раны. Чистая победа, даже слишком хорошая для нас. Порой кажется, что мы что-то упускаем.

Мне бы радоваться, как остальные парни. Минус конкуренты, теперь бы выкурить ямайцев, и Бистон наш. Но я не верю в такие быстрые успехи.

– Помнишь нашего тренера? – бурчу под нос я.

Говорю то ли с собой, то ли с Муром… Но тот все равно слышит.

– А зачем ты сейчас о нем вспомнил?

Поднимаю голову, отвлекаясь от ножа. Мур, расслабленно развалившийся в кресле, как индийский раджа, смотрит на меня с ироничным вопросом в глазах. Его не прошибает ничего: он такой и в драке, и в пабе. Естественно, у меня в квартире он тем более чувствует себя как дома: мы дружим с детства.

– Он всегда говорил: когда забиваешь, нельзя терять голову. Главное – оставаться собранным и ждать ответа противника.

– А еще он говорил, что если будем трахаться с кем-нибудь, сдохнем от СПИДа, – показывает белые зубы Мур. – Ты каждую его реплику вспомнишь?

– Что-то все равно не так. Мы слишком просто разделались с «Кирпичами».

– Они оказались пачкой дрочил, у которых из оружия – три ножа на толпу и куски чугунных труб для остальных, – пожимает плечами он. – Что нам, притворяться, что боимся?

В его словах есть правда, но до конца они не успокаивают. И все же я благодарен ему. Мур – или Даярам Мурти, как его называли учителя, – мой друг с восьми лет. Мы играли в одной футбольной команде, вместе сидели за партой, а когда на спортивную карьеру не хватило денег, взяли философа Кемала Яхию и пошли заниматься рэкетом.

Иногда кажется, что Мур со мной всю жизнь. И всегда он такой: спокойный, с вечной улыбкой и легким отношением к миру. В нем есть все, чего не хватает мне самому.

– Фел, – он не дает мне вернуться к точильному камню, – пока все хорошо.

Я хмыкаю в ответ на нашу любимую фразу и перевожу взгляд к бубнящему телевизору. На экране как раз начинается очередная социальная реклама.

«Носишь нож? Ты носишь собственный гроб».

Правительству снова стало интересно, что мы делаем друг с другом. Ему насрать, что зимой старый Хансон с девятого этажа умер от холода. Насрать, что работы в Лидсе нет уже который год. Насрать, что наши родители не могут позволить себе новую одежду или даже нормальный чайник. Зато как лезть к нам в карманы, так они первые.

– Достали, – отвечаю я телевизору.

Если я не буду носить нож в Бистоне, гроб придется искать куда быстрее.

Мы с Муром стали бандитами не потому что посмотрели «Ребят с улицы»¹ и решили быть крутыми, а потому что после того, как школа с радостью избавилась от нас, мы оказались не у дел в «приличном обществе». Заводы вокруг закрылись еще пять лет назад, а в те, что до сих пор работали в городе, конкурс был выше, чем в сраный Оксфорд.

Потратив два месяца на то, чтобы обойти улицы в поисках работы, мы были вынуждены организовать собственное дело. Тем более Кемал давно говорил, что так будет даже лучше: не придется пресмыкаться перед мелкими менеджерами, вроде тех, что чувствуют себя королями «Ко-опа».

Да, теперь нам приходится носить с собой ножи. Да, Бистон небезопасен, но это не мы сделали его таким. Нам не оставили выбора.

Стук в дверь вырывает меня из молчаливого спора с телевизором. Я замираю и прислушиваюсь: через пять секунд раздается второй.

Свои.

– Я открою, – поднимается из кресла Мур.

От Тристана, который бесцеремонно вваливается в комнату, пахнет свежей выпечкой. Он единственный из нас подрабатывает – в местной пекарне. В этом есть какая-то злая ирония: в школе его называли Багетом. Конечно, он избил каждого, кто позволил себе это, и почти выколотил прилипчивое прозвище из местных, но оно все равно его догнало.

– Я рано, да? – оглядывает комнату он. – Еще не шесть?

Едва уловимый французский акцент смешивается с чистым йоркширским говором, и всегда чувствуется, что этот парень немного не такой, как мы.

Правда, «немного» – это неверное слово. Тристан одновременно разделяет с нами жизнь простого мальчишки из Лидса и при этом выделяется, как чистопородный скакун. Я сам до сих пор его не разгадал.

– Даже пяти нет, – отвечает Мур.

Он по-хозяйски машет Тристану, чтобы тот садился на свободное место, и снова поворачивается к телевизору.

– Так, что случилось?

Опустившись на пол и прислонившись к стене, Тристан мгновенно считывает настроение и смотрит на меня из-под нахмуренных бровей.

– У тебя лицо, будто кто-то умер.

Светлые всклокоченные волосы, так и не возмужавшее детское лицо и тощее телосложение – сущий подросток. И даже голос самый высокий из нас всех. Тристана обожают местные тетушки, которые считают его ангелочком.

Я видел его в деле. Не стал бы на их месте так ошибаться.

– Забей, – отвечает за меня Мур. – Фел тревожится.

– Почему? Я думал, у нас все отлично.

– Именно поэтому.

– Нет, не поэтому, – раздраженно отвечаю я. – А потому что все слишком отлично.

– Думаешь, в мире за каждым углом ждет подвох? – широко улыбается Тристан, но его лицо тут же перекашивается от боли. – Черт, забыл.

Он достает из-под куртки пакет, и теперь запах свежей выпечки расползается по всей комнате. Я вспоминаю, что не ел ничего с самого завтрака. Забыл.

– Украл нам булочек, – буднично сообщает он и протягивает пакет. – Берите, пока горячие.

– Уверен, что воровать еду с работы – хорошая идея? – спрашиваю я. – Тебя поймают, выебут и уволят.

– Так это отлично, должен же у меня где-то быть секс.

– Не прибедняйся, по пабам мы ходим вместе, – напоминает Мур. – Видел я, как у тебя нет секса.

– В пабе и не было еще.

– За пабом теперь не считается?

Их перепалка становится убаюкивающе привычной. Я тянусь к пакету и выуживаю оттуда две обжигающие булочки – их словно только что достали из печи.

Сомневаюсь, что Тристан расстроился бы из-за увольнения: оно не так уж много изменит в его жизни. Точно не сейчас, когда под нашим управлением оказалась уже большая часть Бистона.

Остались только ямайцы, но мы готовы выкурить их тоже. Тогда еженедельных взносов хватит и на нормальную жизнь, и на поддержание статуса в районе. Даже не представляю, чем мы займемся после, но сейчас и не нужно. Зачем тратить время на пустые мечты, пока следующая – и очень важная – ступень находится прямо перед носом?

– Кстати, а мы сегодня только по делу собираемся или паб тоже в программе? – отвлекает меня Тристан.

– Здесь – по делу. После собрания все свободны.

– Знаешь, приятель… Ты мне больше нравился до всей этой заварушки с «Кирпичами». Как-то ты был полегче, что ли.

– Ты просто не видел его на футболе, – откликается Мур. – Когда доходит до дела, Фел сам себе в зеркало не улыбается.

– Может, попробуешь?

– Что именно? – с раздражением уточняю я.

– Улыбаться. Чувак, мы бандиты, а ты ведешь себя хуже, чем менеджер в пекарне!

– Блядь, – выдыхаю я и с силой провожу ножом по точильному камню. – Оставьте меня в покое, пока не придумаю, что делать с ямайцами. Потом – хоть десять баров!

– Тебе необязательно думать в одиночку, – раздается голос из коридора.

Естественно, эти двое не закрыли дверь. Я поворачиваюсь к Кемалу – слава богу, что не кто-то чужой, – и мрачно киваю вместо приветствия.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Мы с тобой обязательно все перетрем.

– А нас не хотите спросить? – обиженно тянет Тристан. – Или мы тут так, на подхвате?

– Прекрати все, что ты сейчас начинаешь, – прошу я. – Дело совсем не в этом.

– В этом, в этом, – с улыбкой кивает Мур.

Он делает все только хуже.

Просто когда говорят слишком много человек, ничего толкового не выходит. Знаю, проходил уже с десяток раз: если нас семеро, мнений настолько дохера, что прийти к одному посередине – значит потратить добрую неделю на споры и две неслучившиеся драки.

Хорошо еще Маккормак не пришел: этот и вовсе любитель сболтнуть что-нибудь исподтишка и смотреть, как поднимается новая волна споров.

Нет, лучше по-старому: мы с Кемалом обсудим, вдвоем прочешем варианты, найдем наименее стремный и принесем остальным. Это не значит, что спора не произойдет, но у нас уже будут все аргументы.

– Старая история, – как ни в чем не бывало продолжает Мур. – Они всегда ходят вдвоем, Феликс и его желание все контролировать.

– Благодаря ему мы еще живы, – напоминает Кемал. – Тут некоторым ослабь вожжи – они придут на махач с АК–47.

– Кто вам наврал, что у меня он есть? – невинно улыбается Тристан, хлопая ресницами, как школьница. – Откуда мне взять такое богатство?

– Хочу надеяться, что ты говоришь правду, – вздыхаю я. – Иначе копы перестанут считать нас безобидными.

– Есть пара гранат.

– И мы не берем их с собой.

Тристан хмурится и недовольно тянется за булочкой. Забивая рот тестом, он не меняет оскорбленного выражения лица.

– Пока мы не подрались, поставлю чай, – решает Кемал.

Кухня в нашей квартире находится дальше всех от моей комнаты – нужно пройти по коридору мимо спальни матери, небольшой кладовки, а уже потом выйти туда через гостиную. Как только я слышу голос Кемала, зовущего меня, чтобы показал, где хранится чай, сразу понимаю: это повод поговорить.

Чай последние пятнадцать лет стоит на одной и той же полке.

– Надеялся, хотя бы победа над «Кирпичами» тебя вдохновит.

Кемал стоит у подоконника со скрещенными на груди руками. Длинные темные волосы падают на лицо, при каждом движении на нем скрипит черная кожанка. Небольшой электрический чайник – новенький, я недавно подарил его матери – шумит, подогревая воду. Мы как старая семейная пара, не хватает только халатов в полоску.

– Мы все еще в опасности, – парирую я.

– Может, попробуешь расслабиться? – поднимает бровь Кемал. – Мы назначили тебя лидером, и если ты нервничаешь, то все будут.

– Я не…

– Хочешь сказать, ты собран, спокоен и уверен?

Возможно, Кемалу нужно было самому возглавить банду. Сейчас, когда он стоит напротив, отчитывая меня, как ребенка, я не могу не вспомнить, что изначально это он все придумывал и превращал необходимость зарабатывать в сверхидею.

– Я никогда не стремился в лидеры.

– Врешь, – безразлично отвечает Кемал, будто сообщает мне давно известный факт. – Ты всегда им был, и я не собираюсь отнимать у тебя это звание. Никто не собирается.

– Скажи это Робу.

– Роб потерпит. Мы в тебя верим, просто… расслабься немного. Ни одна революция не совершалась с такой постной рожей.

Ах, да. Кемал и его идеология – вот уж кто попугайчики-неразлучники. Его послушать – мы не кучка бандитов, а новое поколение то ли революционеров, то ли фермеров, для которых город – это поле, а мы возделываем его и пожинаем плоды.

Чушь? Еще какая. Но как красиво он ее заворачивает! Когда Кемал открывает рот, чтобы толкнуть впечатляющую речь, я сначала стараюсь вежливо кивать, но к моменту воодушевляющего финиша во мне бурлят кровь, адреналин и желание покорять города.

Может, я тут и формальный лидер, но если Кемал решит, что мое время ушло, он легко меня уберет.

– И еще, – поднимает он руку, – Трис прав. Нужно обсудить всем вместе. И тебе проще, и остальные поймут, в чем наша проблема.

– Это на весь вечер.

– Знаю. Но нам все равно некуда торопиться.

Глухой нерешительный стук в дверь, за которым следует такой же второй, с потрохами выдает Джея. Мур снова кричит: «Я открою!», прежде чем подняться из кресла. Нам осталось дождаться Роба и Маккормака, которые, как всегда, придут только к назначенному времени.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Снова попробуем сделать это вместе.

– Не надо так сопротивляться, мы тебя не на оргию зовем. И да, в бар сегодня – обязательно.

Я командую парнями.

Кемал командует мной.

В мире нет ни грамма настоящей свободы.

Глава 2
Лили

Коттингли Хайтс, 17-й этаж

Когда я возвращаюсь домой, бабушки уже нет. В последнее время у нее много ночных смен в больнице, и к концу моей работы она только-только уходит на свою. Так что мы редко видимся, и, пожалуй, это к лучшему.

Бабушка вечно повторяет: не забывай про экзамены, подумай о своем будущем. От ее святой уверенности, будто в Лидсе есть будущее, мне сразу и смешно, и страшно: в ее время это было возможно. Она часто рассказывает, как в Бистоне работали фабрики, и город боролся за жизнь после войны, восстанавливая предприятия. А люди верили, что мировое зло побеждено и все плохое ушло вместе с ним.

Не знаю, как объяснить ей, что теперь здесь не город, а ад. Если сороковые разрушали здания в Лидсе, девяностые растаскивают на куски его душу. В детстве я любила приезжать сюда, гулять по улочкам, есть мороженое, которое бабушка покупала в фургончике. Тогда здесь пахло теплыми камнями брусчатки, свежескошенной травой и жареным мясом.

Каждый раз после лета в Лидсе я ехала обратно в Шеффилд и представляла, что вырасту и моя жизнь будет именно такой: в летящем платье, с мороженым в руках и голосом Грейси Филдс из распахнутого настежь окна.

В Бистоне меня сочли бы городской сумасшедшей, попробуй я даже заикнуться о Грейси Филдс.

Время прошло, и теперь я не похожа на наивную девочку с мечтами о легкой жизни. Впрочем, бабушка тоже больше не та добрая женщина. Смерть деда изменила ее до неузнаваемости, а переезд из собственного дома в муниципальное жилье добил окончательно.

Моя смена продлилась десять часов, и я еле стою на ногах: в магазине нам запрещено садиться в любое время, кроме перерыва. Менеджер строго следит, чтобы ни одной оплаченной минуты не прошло в бездействии. И это – за три фунта двадцать пенни в час. Чувствую, как богатею.

На плите понемногу стынет заботливо оставленный там овощной суп. Ужин – работа бабушки. Завтрак – моя. На холодильнике вывешены обязанности и сроки их выполнения, и это, конечно же, тоже учтено.

Наученная горьким опытом, прежде чем выдохнуть, я сначала проверяю расписание. Стирка стоит на выходной, ванную убирала вчера, посуду помою после ужина. На двери холодильника нет ничего, за что мой домашний Гитлер смог бы меня расстрелять, и теперь можно…

Бросаю сумку и стекаю на пол по дверному косяку между кухней и гостиной. Пять минут, мне нужно всего пять минут на переключение, чтобы вновь почувствовать себя живой. Без менеджера, который каждый раз, когда я прохожу мимо, ломает глаза, пытаясь заценить задницу. Без покупателей, которые всерьез считают Barbie Girl хитом столетия. Без кассы, продаж, комиссий, сраных воришек, отжирающих мою и без того мизерную зарплату.

Пять.

Четыре.

Три.

Почти близко. Понемногу я становлюсь просто Лили Пакстон, без сраной звездочки на бейдже. Обычным человеком, который сейчас поужинает, возьмет из холодильника прохладное пиво – разрешенное в качестве компромисса домашним Гитлером – и завалится на выцветший диван смотреть «Баффи».

Ненавижу взрослую жизнь.

Два.

Один.

Я не успеваю подняться до того, как слышу стук в дверь. Даже не поворачиваюсь, просто кричу: «Заходи». В такое время это может быть только…

– Тебе не стоит сидеть на полу, – обеспокоенно произносит Люси. – Говорят, в некоторых квартирах видели мышей.

Перевожу взгляд со щели под кухонным шкафом на ее встревоженное лицо.

– Мы на семнадцатом.

– А видели на двадцатом.

Люси проходит внутрь и, зажмурившись, тянет носом воздух. Судя по улыбке, ей нравится запах бабушкиного супа. Или – что более вероятно – ее отец снова валяется в стельку пьяным, отобрав ее же недельную зарплату. В любом из этих случаев ей стоит поесть вместе со мной.

Я оглядываю ее в поисках новых синяков. У Люси тонкая белая кожа, которая отлично подходит к светлым волосам и голубым глазам. Да, она и выглядит как ангел, и по характеру такая же тихая и добрая. С маленьким вздернутым носом, розовыми щеками и взглядом библейской святой. Одно только выдает ее истинную суть: Люси знает каждую сплетню нашего района. Она редко говорит и много слушает, а люди думают, что ей можно доверять.

Новый синяк и правда обнаруживается на предплечье. У меня сжимается сердце: Люси не может дать отцу отпор, и он этим пользуется.

– Ладно, – поднимаюсь я. – Ты, наверное, голодная.

Мы лучшие подруги, и если Люси снова, хоть мы сто раз договаривались, будет отнекиваться, я за себя не отвечаю.

– Немного, – кивает она.

Ничего себе. Либо она наконец привыкла к тому, что не будет одна, либо стоит на пороге голодной смерти. В любом случае выход один.

Я достаю тарелки и разливаю суп. В кастрюле ровно две порции, словно бабушка знала, что придется делить.

– Дома все в порядке?

Люси ежится от неожиданного вопроса. Она натягивает улыбку и кивает.

– Да. – Боже, она так неумело врет. – Как… на работе?

– Сумасшедший дом, – даю перевести тему я. – Все говорят о новой песне какой-то Билли Пайпер, из-за этого дебилы заходят по три раза на дню спросить, есть ли она у нас. А ее даже в каталогах нет!

– Уверена, что называть клиентов дебилами – это способ получить комиссию? – с легким осуждением тянет Люси.

– Что? Все спрашивают очередную поп-блевань пятнадцатилетней богатой девочки, а я должна радоваться? Две недели как вышла Teardrop, и она каждый раз разрывает меня в клочья. Но никто из тех, кто спросил про Билли, мать ее, Пайпер, не захотел ее купить.

– Ты очень сурова.

В глазах Люси я вижу тихое одобрение, которое спорит с тем, что она говорит вслух. Вечно с ней так.

Она ест быстро, почти не пережевывая. Я была права: отец снова пропивает ее зарплату.

Люси каждый раз одним своим видом напоминает, что мой переезд к бабушке все еще можно считать везением. Когда мать собрала мои вещи, выдала двадцатку на поезд в Лидс и еду на неделю, я думала, что в моей жизни произошла настоящая катастрофа.

Ничего. Мы с бабушкой держимся.

– Как в магазине? – спрашиваю я.

– Нам привезли еще партию тюльпанов, – расцветает Люси. – Говорят, это последние. Такие красивые, ты бы видела… Больше всего понравились розовые, они светлее по краю лепестков.

Она рассказывает о работе в цветочном, и в голубых глазах наконец появляется огонь жизни. К моменту, когда тарелки пустеют, Люси подхватывает их со стола сама и вздрагивает от неожиданного стука в дверь.

– Все в порядке, – касаюсь ее плеча я. – Это может быть только Ламия.

Конечно, я права. Лами даже не дожидается ответа – просто опускает ручку двери и заглядывает в гостиную.

– Все дома? – аккуратно интересуется она.

– Надеюсь, ты не голодная, – выхожу из кухни я. – Мы все съели.

Ламия оглядывается и проходит в комнату, прикрыв за собой дверь.

– Так и знала, что вы обе здесь. Нет, есть не хочу, надышалась кебабом рядом с парикмахерской.

Слышится шум воды: Люси решила вымыть посуду за меня. Квартира оживает с этими двоими, наполняется движением, звуками. Воздух пропитывается запахами цветов, краски для волос и пряного парфюма.

Не знаю, как пережила бы этот год, не будь у меня подруг. Бабушка запрещала болтаться на улице и в закусочных, называя наши две высотки рассадником нищеты и криминала, так что единственным местом для знакомств была новая школа. Официально мы выпускаемся через месяц, но, если не врать себе, шансов на поступление у нас нет.

Вернее, они были до этой весны. У всех троих, но после пробных экзаменов оказалось, что родители Ламии считают высшее образование опасной блажью. Люси так перенервничала, что не прошла даже «игрушечное» тестирование. А мне свинью подложили родители: из-за того, что они не передали бабушке официальную опеку, моя семья и я, естественно, не считаемся неимущими, чтобы рассчитывать на снижение стоимости обучения. При этом для грантов нужна куча вещей, которых у меня нет. И первая из них – чистая репутация.

Так что уже в марте мы все устроились на работу, чтобы к концу лета быть хоть кем-то.

Школа все еще требует появляться на занятиях, угрожая не выдать аттестат, но уже не может усадить нас за учебники. И я не чувствовала ничего более освобождающего в своей жизни.

Конечно, бабушка недовольна. Но я начала приносить домой деньги, пусть и крошечные, а значит, мы будем в порядке этой зимой. В прошлую отопление работало настолько плохо, что мы с трудом ее пережили.

– «Баффи»? – доносится со стороны дивана.

Ламия уже занимает свое законное место справа – почему-то мы всегда рассаживаемся одинаково.

– Точно, – падаю рядом с ней я. – Боже, на что мы тратим жизнь?

Молчаливый вопросительный взгляд заставляет меня пояснить свою мысль.

– Школа, работа… Закончится школа – останется только работа. Неужели так пройдет все лето?

– Бери выше, – усмехается Ламия, – так пройдет вся жизнь.

– Какой ужас, – тихо отвечает Люси.

Она закончила с посудой и теперь присоединяется к нам. Диван даже не прогибается под ее весом: он почти как у козы.

Мы часто проводим здесь вечера: только у меня есть такая роскошь, как тишина и диван, на котором можно просто посидеть. Ламия – средняя из пяти детей, у них не квартира, а зоопарк. Один ее старший брат уже привез жену откуда-то из другой страны, и теперь они с младенцем ютятся на кухне. Второй брат еще не успел завести семью, и он работает в две смены, а домой приходит только поспать в гостиной. Младшие сестры – им пятнадцать и двенадцать – только и делают, что шумят и воруют у Ламии косметику.

Дома у Люси, конечно, тихо… пока ее отец где-то пьет. А когда возвращается, в квартире становится еще тише, потому что она боится даже дышать громче положенного. Мать ушла от них лет пять назад, и простить ее за то, что не забрала Люси, та не может.

– Привыкай, детка, – усмехается Ламия.

Она вытягивает тонкие ноги в легинсах, смотрит на них и с интересом прищуривается, словно представляет себе худшее.

– У Бетти на работе вот такие вены.

Показывая, Ламия очерчивает полосы на своих ногах. Длинные, широкие, и по ее рассказу выходит, что вены у Бетти занимают голень полностью.

– Интересно, когда у меня такие появятся?

– Не появятся, – отрезаю я. – Ты не будешь всю жизнь работать в парикмахерской.

– Статистика поспорила бы с тобой.

В душе поднимается протест: эта тема всплывает слишком часто, и мне становится сложно реагировать спокойно. Мы только пару месяцев как выбрались из абсолютной зависимости от взрослых – и то на пол-пятки. А уже чувствуем, что будущее настолько ужасно, что в него не хочется даже заглядывать.

Я встаю и отхожу к окну.

– Знаете что? Хватит с меня этих разговоров.

Сбоку видны окна высотки, которая похожа на нашу как две капли воды. Коттингли Тауэрс. Напротив, на том же этаже, где и мы, на подоконник опирается молодой парень. Я вижу его в третий или четвертый раз за последний год – один из тех, от кого бабушка велит держаться подальше.

У него длинные волосы, как у рок-звезды, и черная кожаная куртка. Больше ничего не могу разобрать отсюда.

– Как только сдадим экзамены, – проговариваю я окну, но знаю, что мои девочки слышат, – придумаем способ выбраться из этой дыры.

Парень оглядывается на меня, словно тоже услышав, но я уже поворачиваюсь обратно к комнате.

– Эта жизнь в социальном жилье – полная херня. Если хотим что-то изменить, нам нужно зарабатывать настоящие деньги, а не те крохи, что платят сейчас.

– Как громко звучит, – морщится Ламия. – Мне вообще начали платить неделю назад.

– Лили, но это же… – вздыхает Люси. – Кажется, сейчас нормальные деньги есть только в бандах.

– Значит, присоединимся к одной из них.

– Давно у тебя член вырос? – уточняет Ламия. – Банды – это мужская вечеринка.

– Сделаем свою и покажем, кто здесь сучки поглавнее, – упрямо повторяю я. – Мне плевать, чего это будет стоить… Но у нас обязано быть отличное будущее.

Люси переводит взгляд с меня на Ламию, словно сомневаясь, чью сторону занять в споре.

– Я не хочу всю жизнь продавать попсу в сетевом магазине посреди торгового центра, – ставлю точку я. – Если для того, чтобы стать продюсером, нужно драться на улицах, значит, куплю биту.

Последний школьный год я провожу под строгим надзором домашнего Гитлера не потому что моя мать устала меня содержать. Ей это не так уже много стоило, пока я была примерной дочерью напополам с исполнителем ее мечты. Но теперь, когда остались только экзамены, все намного проще: я зарабатываю сама, и даже если бабушка тоже выгонит меня из дома, этого хватит на крохотную комнатку где-нибудь в Морли.

Еще месяц, и я буду свободна.

– Ладно, – сдается Ламия. – Организуем банду. А пока можем просто посмотреть «Баффи»?

– Включай, – соглашаюсь я. – Кстати… Завтра бабушка снова уходит в ночную смену. Мы можем купить сидра и посидеть у меня.

Глава 3
Феликс

Феликс

Коттингли Тауэрс, 11-й этаж

Дверь в квартиру Тристана даже выглядит не такой обшарпанной, как остальные на этаже. Я точно не знаю, что они с ней делают – краска тут не отличается от других, – но почти готов поверить, будто неведомый бельгийский дух все консервирует. Даже чертову дверь.

На второй стук мать Тристана выглядывает в открывающийся проем. Ее рыжеватые волосы, выбившиеся из пучка, торчат вокруг головы нимбом, и это единственное, в чем они с сыном похожи. Мне всегда казалось, что мелкий засранец пошел в отца, хоть я ни разу того не видел.

– Добрый вечер, миссис Буше, – киваю я. – Тристан дома?

– Феликс, – недовольно морщится она и прикрывает дверь, делая свой голос глуше. – Трис, к тебе!

Из глубины квартиры раздается агрессивное мурлыканье, в котором узнается очень конкретный рыжий котенок. У него с матерью настолько запутанные отношения, что никто из нас так и не смог разобраться в них за все годы знакомства.

– Сколько раз говорить тебе, что ты дружишь не с теми…

– Ça ne te regarde pas, – бросает в нее Тристан, который снова открывает дверь. – Ne m'attends pas.

Понятия не имею, что он говорит, но я уже привык слушать французскую речь, сам додумывая смыслы.

Увидев меня, Тристан широко улыбается и толкается.

– Теперь ты рано!

– Помнишь, я обещал вечеринку? Мне нужна твоя помощь.

– Что угодно, лишь бы избавиться от этого гуля. – Тристан кивает в сторону матери. – Она забирает мои жизненные силы.

Это меня не касается. У нас у каждого своя грустная история, и мало кто торопится делиться ею с остальными. Но я все же не выдерживаю.

– Почему ты постоянно говоришь с ней на французском?

– Ее это бесит, – самодовольно отвечает Тристан. – А меня радует.

Стоило ожидать. На занятиях в школе было то же самое: он мог сорвать урок, отчитывая маленькую сухую мисс Уэлливер за что угодно, от неправильного произношения до игнорирования бельгийского варианта в выборе слова. Мы перестали выяснять, за что именно, примерно со второго раза. Как же она бесилась – и какое же удовольствие это доставляло Тристану.

– Чем займемся?

– Заберем Джея с шестого этажа и махнем в магазин. Вы были правы, раз мы победили «Кирпичей», стоит закатить вечеринку.

– Думал, мы пойдем в паб…

– Мы подмяли под себя банду, а не весь город. Нужно поменьше светиться.

– Чува-ак, – разочарованно тянет Тристан.

– Будем на крыше. Я взял ключи.

В лифте привычно несет мочой, и мы спускаемся ровно на пять этажей. Если дверь Тристана выглядит новее остальных, то у Джея как будто грабители с топором побывали. Краска вся в длинных царапинах, облупленная, кое-где свисает лохмотьями.

Нам открывает тощая несуразная, словно ее развитие остановилось лет в двенадцать, Пиппа. Младшей сестре Джея сейчас должно быть около шестнадцати, но она совсем не выглядит на этот возраст.

– Эй, привет, Трис! – сияет она, совершенно игнорируя меня. – Как дела?

– Но… – Он даже оглядывается. – Нормально, сама как?

– Привет, мелочь.

Я сдвигаюсь в сторону, спасая Тристана от агрессивной малолетки. Все знают, что она влюблена в него с тринадцати.

– Позови Джея.

Ее лицо мгновенно сменяется на скучающее, маленький вздернутый нос морщится с неприязнью, а глаза закатываются.

– Джонни, твои придурки пришли!

– Следи за языком, мелочь, – спокойно предупреждаю я.

– А то что?

– А то получишь, – слышится у нее из-за спины.

Джей – да, он на самом деле Джон Холл – отодвигает ее в сторону одним движением. Они настолько разные, насколько это возможно: он будто отнимал у нее еду все детство. И сладости тоже. Сложно поверить, что эти двое вылезли из одной утробы.

Поправив очки, Джей бросает последний грозный взгляд в сторону сестры и закрывает за собой дверь.

– Пока, Тристан! – доносится оттуда.

– Тебе бы поговорить с ней, – вздыхаю я. – Это может плохо закончиться.

– Мы не обсуждаем Пиппу, – насупленно отвечает тот. – Сам разберусь.

Тристан лишь пожимает плечами, он никогда не считывает никакие намеки. Даже самые очевидные. Либо ему интересна девчонка, и он пойдет в атаку сам, либо без вариантов.

– Чего позвали? – направляется к лифтам Джей.

– Мы идем за выпивкой и снеками, – кратко повторяю я. – Для вечеринки на крыше.

– Понял, я в деле.

– Я думал, ты объяснишь ему, что пойти в паб лучше! – возмущается Тристан.

Джей на секунду замедляется, а потом трясет головой.

– Мне и на крыше нормально.

Это мне в нем нравится: Джею не нужны никакие внешние атрибуты успеха, чтобы быть счастливым. Из нас всех он самый простой и надежный. Тот парень в банде, которого не страшно взять с собой на любое дело, если найти ему занятие по способностям.

Тристан же, наоборот, каждый раз становится нашей бомбой замедленного действия. Никогда не угадаешь, в какой момент в его голове что-нибудь свистнет. Но мы уже выяснили: главное – чтобы никто не называл его старым прозвищем и вообще никак не упоминал Францию. Это верный способ начать драку.

Черт, даже я выучил разницу между французами и бельгийцами вовсе не мирным путем.

Сегодня первый за неделю солнечный день, и нужно использовать его на полную, пока крышу снова не залило. Хоть до лета остается всего пара дней, на улице все еще прохладно. По радио обещают, что июнь будет не лучше, да и весь год ожидается дерьмовым. Не только в плане погоды.

Две тележки. Мысленно я подсчитываю, во что общему банку обойдется это развлечение, и стараюсь не слишком говниться: сам же решил, что нужно сделать. И крыша все еще дешевле, чем паб.

Мы набираем достаточно пива на первые пару часов вечеринки, бутылки высятся над краями, опасно покачиваясь при движении. Позади меня Джей толкает свою тележку, которую Тристан заполняет чипсами, хулахупами, монстр манчами и жареным арахисом. Взять его с собой было лучшим выбором: он настолько любит все это вредное дерьмо, что наберет целую гору. Может, хоть так продлим вечеринку относительно трезвой.

– Тебе взять Мистера Порки? – спрашивает у меня Тристан, повысив голос.

Стайка девчонок за соседним стеллажом хихикает – то ли от этого вопроса, то ли в ответ каким-то своим шуткам.

– Не нужно, – быстро отвечаю я.

– Тебе одну и или две не нужно?

Смех становится громче. Я доезжаю до края стеллажа и выглядываю сбоку, пытаясь понять, у кого в этом районе есть достаточно смелости, чтобы не прятаться при нашем появлении.

Их трое, по длинным черным волосам сразу узнается Ламия Рами из Коттингли Хайтс. Она училась в одном классе с Кемалом, и кажется, тот какое-то время по ней сох. Но так как это была самая неприступная девчонка школы с двумя сверх меры агрессивными старшими братьями, никто ни разу не сделал первого шага. Нам всем еще пригодятся конечности.

Рядом с ней малышка Люси Бэнкс, которая живет на одном этаже с Робом. Не думаю, что я хоть раз в жизни слышал ее голос, настолько она тихая. Моя мать знакома с ее родителями, говорит, там не семья, а катастрофа. Впрочем, у кого из нас не так?

Хотя я зря сужу по себе. У Кемала нормальные родители. И у Мура тоже. У этих семей своя… специфика. Но они точно не катастрофа.

Ламия, Люси… Я сталкиваюсь с вызывающей улыбкой третьей девчонки. Не знаю, кто она, но то, как гордо и бесстрашно она смотрит мне прямо в глаза, – это что-то новенькое. Почему ее не видели раньше?

Пухлые губы, тонкий нос, светлая, почти фарфоровая кожа и рассыпающиеся по плечам каштановые волосы… Не припоминаю никого похожего. Тем более с такими огромными глазами – они словно занимают половину ее лица.

Смех стихает, когда мы проходим мимо. Правильно. Девчонки уже позволили себе больше, чем стоило. Край тележки толкается мне в ногу, заставляя обернуться.

– Чего застыл? – приподнимает брови Тристан. – Так тебе одну или две?

Не дождавшись ответа, он бросает в корзину три пачки. Ламия и Люси молчат, но незнакомка взрывается ярким, грубым, практически мужским смехом. Никогда не слышал, чтобы девчонка ржала громче лошади. Она оттаскивает подруг в сторону, но по магазину продолжает разноситься этот звук.

– Боже, что это? – округляет глаза Тристан.

У меня вырывается короткий смешок.

– Понятия не имею.

– А я знаю, – тихо отвечает Джей, – та девчонка из Шеффилда, что подняла школу на уши.

Что? Кто-то занял в нашей школе мое место? Вот это действительно наглость.

Когда мы с Муром почти одновременно потеряли свои шансы продолжить футбольную карьеру – он из-за травмы, я из-за смерти отца, – старшие классы перестали быть хоть сколько-нибудь привлекательными. Последний год перед ГСЭ² мы провели красиво, особенно когда присоединился Тристан. Удивительно, как нас троих вообще аттестовали.

Я понимал, что мы не сможем быть худшими в истории, но не думал, что замена мне найдется так быстро. Хотя… Вряд ли эта глазастая успела перебить нашу славу. В конце концов, это мы пробрались к радио, чтобы объявить, что будущее проебано, и включить «Оазис». Прямо во время визита толстого местного барончика!

Когда мы наконец подходим к кассе, то оказываемся в очереди за девчонками. Они делают вид, что не обращают на нас внимания, но все равно выдают себя. Люси «незаметно» поглядывает на нас, хотя шеффилдская незнакомка действительно держится молодцом.

Наша очередь не задерживается, Сью на кассе шустро пробивает сидр и мелочи, которые набрали девчонки, и косится на наши две тележки.

– Восемь шестьдесят пять, – бросает она в сторону и вытягивает голову, чтобы увидеть все, что сейчас придется пробить.

– Привет, – киваю я, – вернем тележки утром.

– Робертсон мне шею скрутит. Это не по правилам.

– Скажешь, кто взял и пообещал вернуть. Ты знаешь, что значит мое слово.

Гигантские серьги Сью звенят, выдавая ее смятение, но я уже озвучил все аргументы. Сомневаться во мне – большой грех, особенно если учесть, что эта дыра тоже находится под нашей защитой. Я даже планирую заплатить живые деньги, что уже должно говорить о добрых намерениях.

– Сью, – солнечно улыбается Тристан, опираясь на ленту, – я лично тебе привезу.

Та моментально заливается краской. Я и сам не удерживаюсь от усмешки – когда хочет, Тристан может быть тем еще дамским угодником.

– А в одну не поместите? – пытается торговаться она.

– А ты как думаешь? – уточняю я.

Сью шмыгает длинным носом и в конце концов сдается.

Этот разговор тянется слишком долго, и я поворачиваюсь к девчонкам, чтобы посмотреть, что их так задерживает. Незнакомка ожесточенно роется в своей крохотной сумочке, видимо, в поисках мелочи. Ничего не найдя, она отпускает несчастный кусок кожи, чтобы засунуть руки в карманы мешковатых джинсов, а потом, когда и там оказывается пусто, – в синий бомбер.

– Не торопись, – говорю я. – Мы тут всего полчаса стоим.

Она впервые разворачивается ко мне полностью, чтобы смерить взглядом с макушки до пяток, а потом так и вовсе выдает невиданную дерзость.

Большеглазый олененок выдувает мне в лицо огромный розовый пузырь жвачки, громко лопает его и тут же возвращается к своим карманам.

У меня снова вырывается смех: это нахальство становится глотком свежего воздуха. Я достаю пачку банкнот, вытаскиваю десятку и протягиваю Сью.

– Это за девчонок.

В момент, когда та с понимающей улыбкой забирает мои деньги, незнакомка наконец находит свои в переднем кармане джинсов.

– Мне твое не нужно, – снисходит до разговора со мной она.

Глядя на протянутую ко мне руку, я вытягиваю десятку, зажатую между пальцев, кладу ее на мягкую ладонь незнакомки и заставляю снова закрыть в кулаке.

– Больше не теряй, – подмигиваю ей. – И так придется тебя наказать.

– Боюсь, аж умираю, – прищуривает глаза она.

А когда не смеется, у нее такой нежный голос. И еще аромат… Как будто чистый хлопок, только-только из прачечной.

Ламия и Люси бросают на нее встревоженные взгляды.

– Умирать рано, а вот бояться – это правильно.

– И что ты мне сделаешь?

– Узнаешь попозже. Мы тут с парнями немного заняты.

– Ну да, ну да, – закатывает глаза она и прячет деньги в карман. – Бывай, бандит.

Я уже ставлю пиво на ленту, чтобы Сью смогла его пробить, но на эти слова невольно оборачиваюсь.

– Оставь нежности для нашего свидания.

Девчонка широко улыбается и, вытянув два пальца из кулака, направляется к выходу. Черт, мы еще даже не знакомы, а у меня уже кровь закипает. Не знаю, то ли она мне нравится, то ли бесит. Но уверен в одном: еще никто не посылал Феликса Ниббса на хуй безнаказанно.

– Тристан, – подзываю я. – Держи деньги, я сейчас вернусь.

– Ого, а тебя цепануло, – открывает рот тот.

– Расплачивайтесь.

Быстрым шагом добравшись до улицы, я успеваю заметить, как вся троица сворачивает за угол здания со своим чертовым сидром.

– Люси! – кричу я.

Та замирает как вкопанная, а когда наконец оглядывается, на блеклом личике отражается страх. Вот что должна бы чувствовать ее подруга.

– Стойте.

Теперь я замедляюсь и подхожу, уже не торопясь. Девчонки наблюдают за этим с самыми разными выражениями на лицах. Люси едва не трясется, Ламия напряжена… А третья снова смотрит мне прямо в глаза.

– Девочки, это так невежливо с вашей стороны, – наконец останавливаюсь перед ними, – не представить меня подруге. Ты у нас новенькая?

– Окей, – вмешивается Ламия. – Что бы тут ни происходило, Феликс, это Лили Пакстон, она уже год живет в Коттингли. Лили, это Феликс Ниббс. Он здесь… давно.

– Спасибо, Рами. Ну так что… Лили.

Ей подходит. Красивое имя, и она действительно похожа на девчонку, которую могут звать Лили. С этими-то глазами.

– Что? – с вызовом вскидывает подбородок она.

– Мы собираемся с парнями на вечеринку, – почему-то говорю я, – на крыше Коттингли Тауэрс. Берите свои бутылочки и присоединяйтесь. Там и обсудим наше свидание.

– С чего ты взял, что я пойду с тобой, Феликс, – она делает такой акцент на моем имени, что и без того закипающая кровь взрывается в венах, – на свидание?

– Предчувствие, – отвечаю я и поворачиваюсь к Люси. – Роб заглянет через два часа, заберет вас.

– Мы будем не у меня, – вырывается у той.

Я перевожу взгляд с нее на Ламию, но Лили не дает никому сказать и слова.

– Мы пас, – отрезает она. – Я твоих парней не знаю, так что своих девчонок не доверю. Хочешь позвать меня на свидание? Пригласи нормально, и я подумаю.

– Где живешь? Зайду завтра в семь.

– Коттингли Хайтс. Семнадцатый этаж.

Уже без лишнего хамства, она снова поворачивается в сторону дома.

Значит, Лили? Что-то подсказывает: она мне скучать не даст.