Kitabı oxu: «Режиссёр смерти: Последний Дебют»

Сан Кипари

Şrift:

Глава 1: Приглашение

I

Стюарт Уик и Сэмюель Лонеро

Даменсток1¹, 1043 год

8 января, Воскресенье

Забегаловка «Блэк & Уайт»

Время 17:09

Зима нынче выдалась морозной.

Улицы замело: мириадами бриллиантов сверкали сугробы ростом с человека; ноги по колено тонули в необъятном белоснежном океане и, казалось, что из него уже не выбраться; армады снежинок кружили пируэты, мерцали при блеске фонарей и порошили людские одежды; раскидистые ветви деревьев и крыши зданий украшали снежные шапочки, будто город принарядился в белые треухи, а вереницы закрытых окон – витиеватые узоры, выписанные морозом с искусным мастерством художника. Пустые иссиня-чёрные небеса подчёркивали лучистую красу мистической, великолепной зимы.

В тёмном углу, у жарких батарей забегаловки «Блэк & Уайт», куда бесконечным потоком заплывали разодетые горожане погреться или отужинать, сидели двадцатиоднолетний скрипач Стюарт Уик и семнадцатилетний композитор Сэмюель Лонеро.

Несмотря на столь юный возраст, неоконченную среднюю школу и недавний переезд из небольшого соседнего городка в столицу, Сэмюель благодаря своему блистательному музыкальному таланту, абсолютному слуху и невероятной общительности обрёл широкую известность и был очень востребован в музыкальной стезе: его приглашали на работу в именитые театры и элитные рестораны с живой музыкой, предлагали дирижировать атмосферой в кино и даже преподавать в училища. И он заключал множество сделок, в основном с режиссёрами (в преподавательство он пока не решался идти, ибо побаивался груза ответственности, да и чему он может научить, если в нём ещё не развита преподавательская жилка?)

Однако у этой золотой медали была и обратная сторона – завистники, коим не хотелось, чтобы их место занимал приезжий необразованный мальчишка, оттого они строили ему козни и пытались впутать в какой-нибудь скандал, дабы разрушить начинающуюся карьеру. Именно из таких ситуаций и передряг Сэмюеля спасал Стюарт – его лучший друг и его полная противоположность. Если композитор был наивен и добросердечен, то скрипач был очень суров, собран и сдержан. Даже внешне они кардинально разнились: кожа у композитора была болезненно-белой, когда скрипач был темнокож; первый имел злато длинных волос, убранных в густой хвост, второй – брюнетом с зализанной вбок фиолетовой чёлкой и уложенными в необычную причёску короткими волосами: завитые концы прядей образовывали подобие осьминожьих ножек и блестели от лака.

Детальнее очертим их внешности и характеры.

Сэмюель был воистину солнечным человеком: мягкий светлый лик всегда озаряла добрая улыбка, а большие апатитовые глаза, под которыми темнели поцелуи бессонницы, сияли и с постоянным любопытством озирались по сторонам. Характером он был очаровательно мил, бесконечно щедр и чрезмерно сердоболен, и за свои семнадцать лет ещё не успел никого возненавидеть. Казалось, ни одна чёрная мысль не оскверняла его ум, ни злоба, ни раздражение никогда не омрачали его лицо, брови не знали хмурости, обидные слова или оскорбления не крутились на его языке, – он был кристально чист и душой, и совестью. Своих конкурентов и даже завистников он любил, поддерживал и уважал, чем заслужил всеобщую любовь; все его прославляли, рекомендовали и ласково называли «восходящей звёздочкой». Каждый раз при виде знакомого человека (коих было немало) Сэмюель распростирал руки для крепких объятий, осыпал его расспросами о работе и здоровье и внимал словам собеседника, поднимая ему настроение и заряжая энергией. Даже не тактильный Стюарт никогда не уклонялся от его объятий и легко приобнимал одной рукой в ответ. Кстати о Стюарте...

Сам Стюарт и все, кто с ним знаком, согласятся с тем, что характер его очень сложен и тяжёл. Он циничен, неприятно прямолинеен, недоверчив и замкнут. Могло показаться, что он высокомерен, однако это не так: он совсем не считал себя лучше и выше всех, но и людей не считал лучше себя (не считая Сэмюеля, его он почитал как своего мастера). Стюарта многие не любили, но уважали, к его мнению прислушивались, его советам следовали, но с сомнениями и опасениями. Сам скрипач прекрасно знал, что мог перегибать палку и разбрасываться не самыми приятными словами, потому старался сдерживать себя от колкого словечка и вовремя замолкал. Абсолютно все люди, даже коллеги для него были чужды, лицемерны и злы, а близких для себя людей он мог пересчитать по пальцам, да и то не мог всецело им доверить свою душу.

Природа не обделила музыканта красотой: внешне Стюарт был истинным аристократом. Одетый со вкусом (в основном в светлые многослойные костюмы), увешанный различными украшениями, по-кошачьи изящный и утончённый он привлекал к себе много внимания и постоянно ловил удивлённые взгляды, чаще всего устремлённые на его лицо, украшенное белой повязкой на правый глаз. Никто не знал причины, по которой он носил повязку, и даже его семья не понимала, зачем он скрывал свой работающий глаз, но никто вопросов никогда не задавал – не их дело.

И вот, в сей чудный вечер эти яркие противоположности обсуждали очередной контракт Сэмюеля с театральным режиссёром, про который Стюарт до этого ничего не слышал.

– ...так вот, я достаточно долгое время помогал господину Затейникову с его новым проектом и больше полугода писал музыку под лирику Варо... Ворожейкина, вроде (правда, почему-то я был без полного сценария на руках и даже в глаза не видел ни Ворожейкина, ни господина Затейникова, ну да ладно!) И-и господин Затейников всегда был доволен моей работой и никаких правок не вносил ни-ко-гда! Вообще он тоже музыкант, как я слышал, и-и... а к чему это я? А! Так вот, так как скоро состоится премьера этого грандиозного мюзикла, меня пригласили дирижировать!

Стюарт хмыкнул, задумчиво ковыряя макароны вилкой.

– И где это будет?

– В Кайдерске! Я там никогда не был, но, говорят, это очень красивый город!

– Да, я тоже наслышан.

– А ты там был?

– Нет.

– А не хочешь съездить? – загадочно улыбнулся Сэмюель.

– К чему вы клоните?

– Не хочешь, ну... поехать со мной? Мне одному немного страшно отправляться в незнакомое место к незнакомым людям, да и господин Затейников не против, чтобы я привёз с собой ещё одного музыканта: у них как раз скрипки не хватает, да и ты пока не занят, насколько помню...

– Да, я свободен, – он нахмурился и придержал паузу. – Но почему-то от вашего рассказа об этом режиссёре мне не по себе...

– Ну пожалуйста, Стюарт, съезди со мной! Мне страшно одному, да и с господином Затейниковым я ни разу не виделся, а рядом с тобой я буду храбрее и... и лучше! Вот увидишь!

– Вы и так хороши, зачем вам быть лу...

– Ну Стю-юарт, ну пожа-алуйста! Прошу, прошу, прошу, прошу-у!

– Хорошо-хорошо, я поеду, только не нойте, умоляю вас!

– Ура, ура! Я обещаю, тебе понравится, я не буду тебе надоедать и, вообще, клянусь, ты получишь огромное удовольствие от этой поездки и работы! Вот увидишь! В конце концов, ты там ни разу не был, так что наверняка получишь много хороших впечатлений, вдохновишься и... захочешь что-нибудь написать! Тебе ведь хочется там побывать, да? Да?

– Да-да, хочется...

Сэмюель просиял:

– Отлично! Мы поедем завтра утром! Билеты уже есть, господин Затейников нас всем обеспечил!

– Ох, даже так... Оперативно. И у меня больше нет выбора, да?

– Так ты не хочешь?..

– ...хорошо, я поеду с вами, но...

– Ура!

– ...но у меня плохое предчувствие. Вы ведь совершенно ничего не знаете ни о Затейникове, ни об этом мюзикле. Как вы вообще вслепую написали к нему композиции?

– Я же мастер своего дела, Стю! Я и не такое могу! А господин Затейников лучший-прелучший! Он добрый, вежливый и очень учтивый! Так что тебе нечего бояться!

Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся краешком губ, однако непонятная тревога всё ещё играла с расстроенными струнами его души. «Пройдёт», – подумал он и привычно отмахнулся от своих чувств.

Сэмюель продолжал о чём-то восторженно рассказывать, однако сосредоточиться на его словах было трудно, – тревога никуда не уходила, лишь возрастала и плоскогубцами стискивала виски. Голову скручивали нехорошие предчувствия: Стюарту казалось, что что-то не так с этим таинственным режиссёром и мюзиклом «вслепую», однако приятелю он больше ничего не сказал, ибо понимал: разубедить Сэмюеля будет очень тяжело.

***

Даменсток, 1043 год

9 января, Понедельник

Улица Проклятья

Время 04:02

Ранним утром, когда тьма ещё господствовала над небесами, извозчик подъехал к старому, покрытому трещинами пятиэтажному жёлтому зданию и, заметив утомлённого бессонной ночью Стюарта с небольшой сумкой на и скрипкой в руках, подкатил ближе к нему. Одет скрипач был в длинное белое пальто с охристыми вставками и с брошью в виде красного глаза на лацкане. Под пальто на нём была рубашка, жабо с овальной аметистовой брошью, белые перчатки, брюки на фиолетовом ремне и туфли на замке.

– Доброе утро, сударь! – воскликнул русый извозчик с длинным шрамом на левой стороне лица, высунувшись в открытое окно автомобиля. На нём была чёрная поддёвка с широким бордовым поясом и восьмиклинка. – Вас подвезти?

– А? Да, пожалуй...

– Куда держим путь?

– К вокзалу «Механический медведь». Сколько будет стоить?

– О, не так дорого, как предложили бы вам иные извозчики! Я дёшево беру даже за долгие поездки.

Извозчик помог загрузить вещи в багажник и сел обратно за руль, Стюарт же занял заднее сиденье, подпёр щёку кулаком и под тихое насвистывание извозчика впал в тревожную дремоту. Несмотря на пустую дорогу и достаточно высокую скорость автомобиля, поездка затянулась до двух с половиной часов (благо, Стюарт всегда выходил раньше времени).

– Ох уж этот обширный Даменсток! – по прибытию воскликнул извозчик, потирая похолодевшие ладони.

Нехотя очнувшийся Стюарт промолчал, расплатился за проезд и вышел из машины, забрав сумку со скрипкой. На улице к нему сразу же подбежал Сэмюель в чёрно-белой шубе и с обклеенным наклейками старым чёрным чемоданчиком наперевес.

– Стюарт, наконец-то! – композитор схватил приятеля за локоть и повёл к вокзалу в форме стальной медвежьей морды с разинутой пастью, внутри которой находились двери – вход в вокзал. – Ты как раз вовремя! Нас уже собирают.

– М?

– Господин Хайрон, помощник господина Затейникова! Он встречает всех, кто причастен к мюзиклу. Представляешь, мы поедем на отдельно забронированном поезде!

– К чему бы это?

– Я думаю, таким образом господин Затейников выражает нам своё уважение!

– Или ему некуда тратить деньги.

– Кстати, может быть: он ведь один из самых богатых лиц Кайдерска!

Стюарт хмыкнул.

Неподалёку от вокзала перед толпой, приглушаемый транспортным гулом, ораторствовал высокий тридцатилетний блондин с узкими сапфировыми глазами, большим лбом, длинными растрёпанными волосами и лукавой улыбкой – Хайрон. Одет он был в сине-голубые оттенки: тёмную короткую шубу, рубашку с чёрной бабочкой, брюки и коричневые утеплённые сапоги. Уик с подозрением покосился на него и примкнул к разношёрстной толпе, которую украдкой рассматривал. Перед ним стоял крупный седой господин в тёмном меховом пальто, неподалёку от него – мужчина в красной шляпе и шарфе и дама в малахитовом пальто, рядом – темнокожий в ярко-красной куртке, мужик в каске и красной дублёнке и высокая женщина в персиковом пончо – в общем, толпа действительно была разношёрстной.

Внезапно ощутив на себе пристальный взгляд, он отвёл глаза от женщины в леопардовой шубе и встретился с парой сладко-медовых глаз. Сердце тут же пропустило удар. Его соглядатаем оказалась женщина с неестественно бледной кожей, шелковистыми каштановыми волосами, собранными в высокий пучок, прямым носом и тонкими острыми бровями. Они смотрели друг на друга, словно играли в гляделки, пока женщина со слабой ухмылкой не отвернулась, что заставило скрипача впасть в ступор. Не до конца поняв, почему ему вдруг стало душно, а мысли начали спутываться в клубок, он решил рассмотреть не только лицо незнакомки, но и её костюм. Одета она была под стать своей аристократической внешности: длинное фиолетовое пончо с эполетами, мехом и золотой тесьмой скрывали бордовое платье с длинными рукавами и чёрное жабо. Стюарт не мог ни проглотить встрявший ком в горле, ни отвести от неё восхищённого взгляда и всё любовался её строгим профилем. Однако, когда она вновь подняла на него глаза, он отвернулся.

«Чёрт... что со мной? – он украдкой посмотрел на неё и снова в смущении отвёл взгляд. – Тревога, вроде, испарилась, а волнение осталось... Чёрт! Неужели я?..»

Мысль его прервал громкий голос Хайрона:

– Итак, дамы и господа, устроим перекличку, дабы убедиться, что все на месте!

Он начал один за другим называть имена, получая в ответ поднятые руки или громкое: «Здесь!», «Я!», «На месте!» Когда назвали Сэмюеля, композитор представил Хайрону Стюарта, который упорно ожидал, когда назовут имя воспламенившей его сердце незнакомки. Ею оказалась Элла Окаолла.

– Итак, дамы и господа, – завершил перекличку Хайрон, – сейчас мы пройдём проверку, и я поведу вас к поезду, где мы распределимся по местам.

Внутри вокзала они прошли тщательный досмотр, многочисленные чемоданы с сумками провели через интроскоп и вслед за синим компаньоном будущие коллеги отправились на перрон, где Хайрон раздал всем по билету. Музыкантам достались нижняя и верхняя полка купе в третьем вагоне.

– Ух ты, я впервые поеду в купе! – всё не мог нарадоваться Сэмюель. Однако Стюарт его не слушал и не прекращал поглядывать в сторону Эллы, разговаривающей с женщиной в леопардовой шубе. – Стю, ты чего?

– Что?

– Ты какой-то задумчивый.

– Я всегда такой.

– Да, но сейчас...

– Всё в порядке, – отрезал скрипач, прокашлявшись.

Вскоре вдоль затуманившейся платформы вытянулся кроваво-алый поезд, чей оглушающий рёв возродил утихшую тревогу в душе Стюарта.

«Не к добру это всё... – гудела единственная мысль, и сердце уже стучало не от приятного волнения, а от странного, неясно откуда взявшегося страха. – Может ещё не поздно отказаться?..»

– Стю-юарт, ты идёшь? – окликнул его ушедший к проводнику Сэмюель.

– Да, иду-иду...

Заспанный проводник мельком глянул на паспорта с билетами, пожевал что-то, назвал им их места, и друзья прошли внутрь.

II

Купе

В купе музыканты встретились со своими соседями: болтливым солистом, болтавшим ногами на верхней полке, и молчаливым доктором на нижней.

Двадцатисемилетний солист оказался человеком очень приятной наружности: каштановые волосы лентами выглядывали из-под красной фетровой шляпы, которую он не спешил снимать, большие малахитовые глаза сверкали озорным блеском, с небольших ушей свисали серебряные серьги, а на веках ото лба до глаз и по подбородку темнели широкие линии тату – никаких узоров или глубинного смысла, всего лишь две простые полосы. На нём висел клетчатый бирюзовый фрак с одной чёрной пуговицей, белая водолазка с красным галстуком, на конце которого темнела вышитая восьмёрка, белые брюки и чёрно-белые шнурованные туфли.

Доктор был некрепким темнокожим тридцатиоднолетним мужчиной с волнистыми иссиня-чёрными волосами, собранными в плотную гульку, густыми бровями, круглыми ушами, большим лбом и очками ромбовидной оправы, за стёклами которых таились яркие рубеллитовые глаза. На нём была розовая рубашка с синей замшевой поясной сумкой, тёмно-малиновых карго и коричневых туфлях с тёмным градиентом.

Пока доктор читал детские сказки и не обращал ни на кого внимания, солист сразу же, как друзья сняли с себя верхние одежды, завёл композитора в разговор и крутился с ним в словесном танго, обсуждая то чудесные морозы, то предстоящее путешествие. По мнению молчаливого Стюарта солист был человеком, который только хотел казаться простым, хотя на деле был совершенно не прост и походил на сложный, труднопонимаемый механизм. Хотя его светлый лик и озаряла добродушная улыбка, в душе Уика она вызывала сплошные подозрения. Что-то не так было в том, как солист улыбался, что-то совершенно иное царило в его мыслях, пока он протягивал руку для рукопожатия и, мешая языки, мелодично лепетал о том, о сём, и Стюарту это совсем не нравилось.

– Quel charmant compagnon vous avez!2¹ – обратился солист к скрипачу и снова вернулся к композитору: – Что ж, будем знакомы, чудесный мальчик! Меня зовут Пётр Радов, я – солист.

– Ого! А я Сэмюель Лонеро!

Пётр блаженно улыбнулся, но, поняв, кто перед ним сидит, вдруг опешил и разинул рот.

– Quoi-quoi?3¹

– Я не понимаю иностранный.

– Я переспрашиваю твоё имя.

– Я Сэмюель Лонеро.

– А-ах, вот оно как... А какой у вас род деятельности?

– Я композитор и еду помогать с премьерой мюзикла, буду дирижировать! А это – Стюарт, мой лучший друг и скрипач!

Пётр усмехнулся, потёр шею и шумно сглотнул.

– Мне Затейников рассказывал о великом и непревзойдённом Сэмюеле Лонеро, но я не думал, что это вы... Я представлял вас как мрачного старика или серьёзного мужчину, думал, что великим маэстро должен быть человек не младше тридцати... Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Ба! Да вы совсем мальчик! Я... честно, я поражён.

– Мне все так говорят, я уже привык.

– Но это правда поразительно! Вам только семнадцать, а ваше имя уже гремит по всей стране! А откуда вы родом?

– Я из Октавиуса.

– Октавиус... Это небольшой городок близ юга Даменстока, верно?

– Да! Мы пару лет назад с отцом переехали в Даменсток.

– А ваш отец?..

– Он судья.

– Ба! Я думал, вы однофамильцы, а вы, оказывается, родственники! Что ж, будем знакомы ещё раз, господин Лонеро!

Они пожали друг другу руки.

– Но почему вы назвали меня господин Лонеро?

– На ты, давайте на ты!

– Хорошо, но тогда никаких «господинов»! Можно просто Сэм или Сёма. А то ты как Стюарт «господин» да «господин»!

– Потому что вы – гений, музыкальный мастер, а мастера называть «Сёмой» очень странно и невежливо, – ответил Стюарт.

– Соглашусь со Стюартом, «господин Лонеро» звучит солиднее.

– Но я младше вас всех!

– Мы так выражаем своё уважение вам, господин Лонеро, – сказал Стюарт и замолк. Больше он не проявлялся в разговоре Петра и Сэмюеля, которые без устали обсуждали искусство и предстоящую премьеру мюзикла. Доктор краем уха слушал их беседы, пока читал сказки, и всё бросал беглые взоры на соседей.

Незаметно подкрался поздний вечер.

Сэмюель и Пётр, утомлённые бурной беседой, вовсю смотрели десятые сны, пока Стюарт, лёжа на спине, терзался беспричинной тревогой. В попытках отвлечься, он то читал книгу, то рассматривал освещённый настенной лампочкой потолок, то вертелся с боку на бок, отчаянно пытаясь найти позу для сна, но всё было бессмысленно: тревожность его не покидала. Тогда он решил прогуляться по вагону и полюбоваться красотами природы через окна, которые могли вполне подействовать как успокоительное или даже снотворное. Однако вместо желанного спокойствия в коридоре он встретил ту, что заставляла его сердце трепетать – Эллу Окаоллу. Рядом с ней была подруга – приятного вида блондинка с пухлыми бордовыми губами, немного мясистым носом, румяными щеками, большими чароитовыми глазами с ресницами, походившими на лапки насекомого, длинными волосами, убранными кокошником, и двумя косичками на плечах. На ней сверкали длинное синее платье с белыми узорами и красная шаль на плечах. Но она совсем не интересовала Стюарта, ведь его интересовала Элла. Неземная красота этой женщины, с которой он ни разу не говорил и ничего о ней не знал, кроме имени, дурманили некогда хладнокровный разум, и скрипач был уверен, – они найдут общий язык.

Стюарт неспешно прошёл мимо них, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

– Понаехали! – громко шепнула блондинка, нахмурила кустистые брови и, закатив глаза, недовольно цокнула языком. Ей было всё равно, услышал её музыкант или нет.

– Не говори так, Марьям, – прошептала Элла и – о боже! – этот бархатистый меццо-сопрано пленил скрипача окончательно.

– Я могу говорить, что хочу, и я презираю понаехавших сюда! Особенно таких... черномазых.

– Марьям...

– Хм!

Посмотрев вслед парочке, Стюарт хмыкнул и сказал – так, чтобы они услышали:

– К слову, Даменсток – мой родной город.

Марьям остановилась и возмущённо обернулась к нему.

– Какого чёрта ты влезаешь в наш разговор?

– Может потому, что стоит за языком своим следить?

– Ах ты грубиян!

– Да, но я хотя бы не расист.

Женщина приоткрыла рот, но не смогла ничего ответить и сжала кулаки. Элла за её спиной посмотрела на Стюарта и улыбнулась уголком губы.

– Я тебя запомнила! – процедила напоследок блондинка и, взяв подругу под локоть, ушла.

С приятным покалыванием в груди Стюарт вернулся в своё купе и, словно пристреленный, со вздохом рухнул на постель. Доктор окинул его мимолётным взглядом и продолжил решать судоку.

Скрипач, поняв, что как бы он ни пытался, не уснёт, что помимо тревожности его сердце начала терзать внеплановая влюблённость (в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, ведь не мог же он так просто влюбиться в незнакомку, верно?), повернулся к доктору и спросил:

– Знаете сколько нам ехать до Кайдерска?

– М... Наш путь занимает два дня. Утром двенадцатого мы приедем, – помолчав, сосед отложил судоку и повернулся к нему. Лампа осветила половину его спокойного тёмного лица. – А вы знали, что несколько веков назад Кайдерск был больше Даменстока и некоторое время являлся столицей Яоки?

– Не знал.

– Теперь знаете.

– Вы, кажется, знакомы с этим городом. Можете рассказать, что он из себя представляет?

– Я родился в Кайдерске, потому могу рассказать о нём, – слабо улыбнувшись, он сел и скрестил руки на груди. – Кайдерск был основан в шестьсот шестьдесят шестом году Апостолом I и в том же году он основал там самый большой театр во всей Яоки. Следственно, в Кайдерске более развито театральное искусство, чем в иных городах, и многие профессионалы стремятся переехать туда. Именно в Кайдерск всегда съезжалась вся знать, чтобы насладиться разножанровыми постановками, балетами, операми или мюзиклами. Поверьте, там есть всё на любой вкус и цвет! Даже Гальгены, основатели Даменстонского театра, родом из Кайдерска.

– Ого! – воскликнул опустивший к ним голову Сэмюель, испугав Стюарта. – А вы много знаете! Я в восторге!!

– Спасибо, Сёма, – усмехнулся доктор. – Кстати, я не представился. Меня зовут Табиб Такута и я – доктор. Господин Затейников попросил меня приехать для вашей моральной и физической поддержки. Будем знакомы.

Он пожал им руки и по просьбе Сэмюеля продолжил исторический рассказ о своей горячо любимой родине.

Повествование это продолжалось вплоть до раннего утра, пока музыканты незаметно для себя не погрузились в сон. Табиб, окутанный тишиной, замолк и уже с улыбкой продолжил решать судоку. Спать ему не хотелось.

...

Жгучий мороз глубоко царапал посиневшие щёки. В сощуренных глазах рябило от резей в животе, а в ушах тянулся тихий, настойчивый звон. Каждый вдох ощущался битым стеклом в груди. Каждую мышцу тянуло. Пальцы немели, и он старался сжимать их в кулаки и разжимать, чтобы хоть как-то согреться. Тело требовало энергии, но её совсем не осталось. Голова шла кругом от грызущего внутренности холода.

«Сколько я здесь брожу?.. Этот бесконечный лес скоро сведёт меня с ума!»

Стюарт шёл по заснеженной дороге, босой, одетый лишь в белый льняной наряд. Ноги увязали в кусающем стопы снегу, и идти с каждым шагом становилось невыносимо тяжело. Он почти слепнул от боли, но останавливаться нельзя, – вдруг скоро покажется то, что он ищет? Но что он ищет? Он не понимал и продолжал путь вперёд, осматриваясь, однако ничего, кроме нескончаемых голых, скрюченных стволов не видел.

Он был готов рухнуть наземь, сдаться беспощадной природе и принять свою смерть, но – о, чудо! – вдалеке показалась тёмная дверь с неоново-зелёной табличкой выхода – то, к чему он так упорно шёл все эти мёдом тянущиеся часы! От радости он почти потерял рассудок и бегом устремился к выходу, не обращая внимания на боль и кровавые следы, что шлейфом тянулись за ним. Однако заветная дверь не приближалась, а наоборот отдалялась, и, сколько бы он ни бежал, он не мог достичь цели и постоянно спотыкался о притаившиеся в сугробах ветви. Споткнувшись в сотый раз, он увидел, что ветвями всё это время были посиневшие худощавые руки, тянущиеся из недр земли. Ужас обуял его, и он вновь устремился к выходу, который продолжал отдаляться.

Истощённый, он потерял всякую надежду, рухнул навзничь и закрыл глаза. Голод тянул внутренности. Сознание туманилось.

...

Стюарт резко сел на постели и испуганно осмотрелся. Табиб недоумённо уставился на него, отложив судоку.

– Что случилось?

– А?.. Да так, – придя в себя, отмахнулся скрипач. – Дурной сон.

– Не к добру дурные сны в поездах.

– Наверное... Сколько времени?

– Только полседьмого, можешь дальше спать.

– Что-то не хочется.

– Тогда расскажешь, что тебе приснилось?

– Зачем?

– Я немного разбираюсь в символике снов, может, подскажу что-то.