Kitabı oxu: «Режиссёр смерти: Последний Дебют»

Глава 1

Приглашение

I

Стюарт Уик и Сэмюель Лонеро

Даменсток1¹, 1043 год

8 января, Воскресенье

Забегаловка «Блэк & Уайт»

Время 17:09

Зима нынче выдалась морозной.

Улицы замело: бриллиантами сверкали сугробы, армады снежинок кружили пируэты и порошили людские одежды, раскидистые ветви деревьев и крыши зданий украшали снежные шапочки, будто город принарядился в белые треухи.

В тёмном углу, у жарких батарей забегаловки «Блэк & Уайт», куда бесконечным потоком заплывали разодетые горожане, сидели друзья: двадцатиоднолетний скрипач Стюарт Уик и семнадцатилетний композитор Сэмюель Лонеро.

Несмотря на столь юный возраст, неоконченную среднюю школу и недавний переезд из небольшого соседнего городка в столицу, Сэмюель благодаря своему блистательному музыкальному таланту обрёл широкую известность и был очень востребован в музыкальной стезе, заключая множество сделок, в основном с режиссёрами.

Однако у этой золотой медали была и обратная сторона – завистники, коим не хотелось, чтобы их место занимал приезжий необразованный мальчишка, оттого они строили ему козни, дабы разрушить строящуюся карьеру. Именно из таких передряг Сэмюеля спасал Стюарт – его лучший друг и его полная противоположность. Если композитор был чрезмерно добросердечен, то скрипач, напротив, был собран и сдержан. Даже внешне они кардинально разнились: кожа у композитора была белоснежной, тогда как скрипач был темнокожим; первый имел злато длинных волос, убранных в хвост, второй был брюнетом с зализанной набок фиолетовой чёлкой и уложенными в необычную причёску короткими волосами.

Не солгать: Сэмюель был воистину солнечным человеком. Мягкий лик всегда озаряла добрая улыбка, а большие апатитовые глаза, под которыми темнели поцелуи бессонницы, с постоянным любопытством озирались по сторонам. Характером он был очаровательно мил и чрезмерно сердоболен, и за свои семнадцать лет ещё не успел никого возненавидеть. Казалось, ни одна чёрная мысль не осквернила его ум, ни злоба, ни раздражение никогда не омрачали его лицо, обидные слова или оскорбления не крутились на его языке – он был кристально чист и душой, и совестью. Своих конкурентов и завистников он любил и уважал, чем со временем заслужил всеобщую любовь. Каждый раз при виде знакомого человека (коих, поверьте, было немало) Сэмюель распростирал руки для крепких объятий, осыпал его расспросами о делах и после внимал словам собеседника. И даже хладнокровный Стюарт не уклонялся от его объятий. Кстати, Стюарт...

Сам Стюарт и все, кто с ним знаком, согласятся, что характер его весьма тяжёл: он недоверчив и замкнут. Могло показаться, что он высокомерен, однако это не так: он совсем не считал себя лучше людей, но и других не считал лучше себя (не считая Сэмюеля, его он почитал как мастера их ремесла). Сам скрипач прекрасно понимал, что мог перегибать палку и разбрасываться не самыми приятными словами, потому старался сдерживать себя от колкого словечка и вовремя замолкал. Абсолютно все, даже коллеги, были для него чужды и лицемерны, а близких для себя людей он мог пересчитать по пальцам.

Природа не обделила музыканта красотой: внешне Стюарт был истинным аристократом. Одетый со вкусом (в основном в светлые многослойные костюмы), увешанный различными украшениями, по-кошачьи изящный и утончённый он постоянно ловил удивлённые взгляды, чаще всего устремлённые на его лицо, украшенное белой повязкой. Никто не знал, и даже его семья не понимала, зачем ему скрывать свой целый правый глаз, однако никто вопросов не задавал – не их дело.

И вот, в сей чудный вечер друзья обсуждали очередной контракт Сэмюеля, про который Стюарт ещё ничего не слышал.

– ...так вот, как я уже и сказал, я помогал господину Затейникову с его новым проектом и больше полугода писал музыку под лирику Варо... Ворожейкина, вроде (правда, почему-то я был без полного сценария на руках и даже в глаза не видел ни Ворожейкина, ни господина Затейникова, ну да ладно!) И-и господин Затейников остался очень доволен моей работой! Представляешь, он никогда не вносил никаких правок! Вообще он тоже музыкант, как я слышал, вроде он пианист и-и... а к чему это я? А! Так вот, так как скоро состоится премьера его грандиозного мюзикла, меня пригласили дирижировать!

Стюарт хмыкнул, задумчиво ковыряя макароны вилкой.

– И где это будет?

– В Кайдерске! Я там никогда не был, но, говорят, это очень красивый город!

– Да, я наслышан.

– А ты там был?

– Нет.

– А-а... не хочешь съездить? – загадочно улыбнулся Сэмюель.

– К чему вы клоните?

– Не хочешь, ну... поехать со мной? Мне одному немного страшно отправляться в незнакомое место к незнакомым людям, да и господин Затейников не против, чтобы я привёз с собой ещё одного музыканта: у них как раз скрипки не хватает! Да и ты пока не занят, насколько помню...

– Да, я свободен, – он нахмурился. – Но почему-то от вашего рассказа об этом режиссёре мне не по себе...

– Ну пожалуйста, Стюарт, ну съезди со мной! Мне страшно одному, да и с господином Затейниковым я ни разу не виделся, а рядом с тобой я буду храбрее и... и лучше! Вот увидишь!

– Вы и так хороши, зачем вам быть лу...

– Ну Стюарт, ну пожа-алуйста! Прошу, прошу, прошу, прошу-у!

– Хорошо-хорошо, я поеду, только не нойте!

– Ура! Обещаю, тебе понравится, я не буду тебе надоедать и вообще, клянусь, ты получишь огромное удовольствие от этой поездки и работы! Вот увидишь! В конце концов, ты там ни разу не был, так что наверняка вдохновишься и... захочешь что-нибудь написать! Тебе ведь хочется там побывать, да? Да!?

– Да-да, хочется...

Сэмюель просиял:

– Отлично! Мы поедем завтра утром! Билеты уже куплены, господин Затейников нас всем обеспечил!

– Ох, даже так... Оперативно, – он придержал паузу. – И у меня больше нет выбора, так ведь?

– Так ты не хочешь?..

– Нет, я поеду с вами, но...

– Ура!

– ...но у меня плохое предчувствие. Вы ведь совершенно ничего не знаете ни о Затейникове, ни об этом мюзикле. Как вы вообще вслепую написали к нему музыку?

– Я же тот ещё фокусник, Стю, я и не такое могу! А господин Затейников лучший-прелучший! Он добрый, вежливый и очень учтивый! Так что тебе нечего бояться!

Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся краешком губ, однако непонятная тревога всё ещё играла с расстроенными струнами его души. «Пройдёт», – подумал он.

Сэмюель продолжал о чём-то восторженно ему рассказывать, однако сосредоточиться на его словах было трудно: тревога не уходила, а лишь возрастала и плоскогубцами стискивала виски. Голову скручивали нехорошие предчувствия: Стюарту казалось, что что-то не так с этим таинственным режиссёром и мюзиклом «вслепую», однако приятелю он ничего не сказал, ибо понимал: разубедить Сэмюеля будет очень тяжело. Очень.

***

Даменсток, 1043 год

9 января, Понедельник

Улица Проклятья

Время 04:02

Ранним утром, когда тьма ещё господствовала над небесами, извозчик подъехал к старому, покрытому трещинами пятиэтажному жёлтому зданию и, заметив утомлённого бессонной ночью Стюарта с небольшой сумкой и скрипкой в руках, подкатил ближе к нему. Одет скрипач был в белое пальто с охристыми вставками и брошью в виде красного глаза на лацкане. Под пальто на нём были рубашка, жабо с овальной аметистовой брошью, брюки на фиолетовом ремне и туфли на замке; жилистые ладони скрывали белые перчатки.

– Доброе утро, сударь! – воскликнул русый извозчик с продолговатым шрамом на левой стороне лица, высунувшись из открытого окна автомобиля. – Вас подвезти?

– Да, пожалуй...

– Куда держим путь?

– К вокзалу «Механический медведь». Сколько с меня?

– О, не так много, как предложили бы вам иные извозчики! Я дёшево беру даже за долгие поездки.

Извозчик помог загрузить вещи в багажник и сел обратно за руль. Стюарт занял заднее сиденье, подпёр щёку кулаком и под тихое насвистывание извозчика впал в тревожную дремоту. Несмотря на пустую дорогу и достаточно высокую скорость автомобиля, поездка затянулась до двух с половиной часов (благо, Стюарт всегда выходил раньше времени).

– Ох уж этот обширный Даменсток! – по прибытию воскликнул извозчик, потирая похолодевшие ладони.

Нехотя очнувшийся Стюарт кивнул, расплатился за проезд и вышел из машины, забрав сумку со скрипкой. На улице к нему сразу же подбежал Сэмюель в чёрно-белой шубе и с обклеенным наклейками старым чёрным чемоданчиком наперевес.

– Стюарт, наконец-то! – композитор схватился за приятельский локоть и повёл его к вокзалу в форме стальной медвежьей морды с разинутой пастью, служащей входом в вокзал. – Ты как раз вовремя! Нас уже собирают.

– Кто?

– Хайрон, помощник господина Затейникова! Он встречает всех, кто причастен к мюзиклу. Представляешь, мы поедем на отдельно забронированном поезде!

– Что? Как?..

– А вот так! Я думаю, таким образом господин Затейников выражает нам своё уважение!

– Или ему некуда тратить деньги.

– Ну, кстати, может быть: он ведь один из самых богатых лиц Кайдерска!

Стюарт вскинул бровями и хмыкнул.

Неподалёку от вокзала перед толпой, приглушаемый транспортным гулом, ораторствовал высокий тридцатилетний блондин с узкими сапфировыми глазами, большим лбом, длинными растрёпанными волосами и лукавой улыбкой – Хайрон. Одет он был в сине-голубые оттенки: тёмную короткую шубу, рубашку с чёрной бабочкой, брюки и коричневые утеплённые сапоги. Уик с подозрением покосился на него и примкнул к разношёрстной толпе. Перед ним стоял крупный седой господин в тёмном меховом пальто, неподалёку от него – мужчина в красной шляпе и шарфе и дама в малахитовом пальто, рядом – темнокожий в ярко-красной куртке, мужик в каске и красной дублёнке и высокая женщина в персиковом пончо – в общем, толпа действительно была разношёрстной.

Внезапно ощутив на себе чей-то взгляд, он отвёл глаза от женщины в леопардовой шубе и встретился с парой сладко-медовых глаз. Сердце тут же пропустило удар. Его соглядатаем оказалась женщина с неестественно бледной кожей, шелковистыми каштановыми волосами, собранными в высокий пучок, прямым носом и тонкими острыми бровями. Они смотрели друг на друга, словно играли в гляделки, пока женщина со слабой ухмылкой не отвернулась, что заставило скрипача впасть в ступор. Не до конца поняв, почему ему вдруг стало душно, а мысли начали спутываться в клубок, он решил рассмотреть не только лицо незнакомки, но и её костюм. Одета она была под стать своей аристократической внешности: длинное фиолетовое пончо с эполетами, мехом и золотой тесьмой скрывали бордовое платье с длинными рукавами и чёрное жабо. Стюарт не мог ни проглотить встрявший ком в горле, ни отвести от неё восхищённого взгляда и всё любовался её строгим профилем. Однако, когда она вновь подняла на него глаза, он всё же нехотя отвернулся.

«Чёрт... что со мной? – он украдкой посмотрел на неё и снова отвёл взгляд. – Тревога, вроде, испарилась, а волнение осталось... Чёрт! Неужели это?..»

Мысль его прервал громкий голос Хайрона:

– Итак, дамы и господа, устроим перекличку, дабы убедиться, что все на месте!

Он начал один за другим называть имена, получая в ответ поднятые руки или громкое: «Здесь!», «Я!», «На месте!» Когда назвали Сэмюеля, композитор представил ему Стюарта, который упорно ожидал, когда назовут имя воспламенившей его сердце незнакомки. Ею оказалась Элла Окаолла.

– Итак, дамы и господа, – завершил перекличку Хайрон, – сейчас мы пройдём проверку, и я поведу вас к поезду.

Внутри вокзала они прошли тщательный досмотр, многочисленные чемоданы с сумками провели через интроскоп и вслед за компаньоном будущие коллеги отправились на перрон, где получили по билету. Музыкантам достались нижняя и верхняя полка купе в третьем вагоне.

– Ух ты, я впервые поеду в купе! – всё не мог нарадоваться Сэмюель. Однако Стюарт его не слушал, не прекращая поглядывать в сторону Эллы, что беседовала с женщиной в леопардовой шубе. – Эй, Стю, ты чего?

– Что?

– Ты какой-то задумчивый.

– Я всегда такой.

– Да, но сейчас...

– Всё в порядке, – отрезал скрипач, поправив горло.

Вскоре вдоль затуманившейся платформы вытянулся кроваво-алый поезд, чей оглушающий рёв возродил на время утихшую тревогу в душе Стюарта.

«Не к добру это всё... – гудела единственная мысль, и сердце уже стучало не от приятного волнения, а от странного, неясно откуда взявшегося страха. – Может ещё не поздно отказаться?..»

– Стюарт, ты идёшь? – окликнул его ушедший к проводнику Сэмюель.

– Да, иду-иду...

Заспанный проводник мельком глянул на паспорта с билетами, назвал им их места, сделал пометку в записной книге, и друзья прошли внутрь.

II

Купе

В купе музыканты встретились со своими соседями: болтливым солистом на верхней полке и молчаливым доктором на нижней.

Двадцатисемилетний солист оказался человеком очень приятной наружности: каштановые волосы лентами выглядывали из-под красной фетровой шляпы, которую он не спешил снимать, большие малахитовые глаза сверкали озорным блеском, с небольших ушей свисали серебряные серьги, а на веках ото лба до глаз и по подбородку темнели широкие линии тату – никаких узоров или глубинного смысла, всего лишь две простые полосы. На нём висел клетчатый бирюзовый фрак, белая водолазка с красным галстуком, на конце которого темнела вышитая восьмёрка, белые брюки и чёрно-белые шнурованные туфли.

Доктор был некрепким широкоплечим темнокожим мужчиной тридцати лет с волнистыми иссиня-чёрными волосами, собранными в плотную гульку, густыми бровями, круглыми ушами, большим лбом и очками ромбовидной оправы, за стёклами которых таились яркие рубеллитовые глаза. На нём была розовая рубашка с синей замшевой поясной сумкой, тёмно-малиновые карго и коричневые туфли с тёмным градиентом.

Пока доктор читал детские сказки и не обращал ни на кого внимания, солист сразу же, как друзья сняли с себя верхнюю одежду, завёл композитора в разговор и крутился с ним в словесном танго, обсуждая то чудесные морозы, то предстоящее путешествие. По мнению молчаливого Стюарта, солист был человеком, который только хотел казаться простым, хотя на деле был совершенно не прост и походил на сложный механизм. Хотя его светлый лик и озаряла добродушная улыбка, в душе Уика она вызывала сплошные подозрения. Что-то не так было в том, как солист улыбался, что-то совершенно иное царило в его мыслях, пока он протягивал руку для рукопожатия и, мешая языки, мелодично лепетал о том, о сём. Что-то не так.

– Quel charmant compagnon vous avez!2² – обратился солист к скрипачу и снова вернулся к композитору: – Что ж, будем знакомы! Меня зовут Пётр Радов, я – солист.

– Ого, солист! Здорово! А я Сэмюель Лонеро!

Пётр блаженно улыбнулся, но, поняв, кто перед ним, разинул рот.

– Quoi-quoi?3³

– Я не понимаю иностранный.

– Твоё имя?

– Я Сэмюель Лонеро.

– А-ах, вот оно как... А какой у вас род деятельности?

– Я композитор и еду помогать с премьерой мюзикла: буду дирижировать! А это – Стюарт, мой лучший друг-скрипач!

Пётр усмехнулся, потёр шею и шумно сглотнул.

– Мне Затейников рассказывал о великом и непревзойдённом Сэмюеле Лонеро, но я не думал, что это вы... вернее... Я представлял вас как мрачного старика или серьёзного мужчину, думал, что великим маэстро должен быть человек не младше тридцати! Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Ба! Да вы же совсем мальчик! Я... честно, я поражён.

– Мне все так говорят, я привык.

– Но это правда поразительно! Вам только семнадцать, а ваше имя уже гремит по всей стране! А откуда вы родом?

– Я из Октавиуса.

– Октавиус... Это южный городок, верно?

– Да, именно! Я совсем недавно переехал сюда к отцу.

– А ваш отец?..

– Он судья.

– Ба! Я думал, вы однофамильцы, а вы, оказывается, родственники! Что ж, будем знакомы ещё раз, господин Лонеро!

Они пожали друг другу руки.

– А почему вы назвали меня господин Лонеро?

– На ты, давайте на ты!

– Хорошо, но тогда никаких «господинов»! Можно просто Сэм или Сёма. А то ты как Стюарт «господин» да «господин»!

– Потому что вы – музыкальный мастер, а мастера называть «Сёмой» очень странно и невежливо, – ответил Стюарт.

– Соглашусь, «господин Лонеро» звучит солиднее.

– Но я младше вас!

– Мы так выражаем своё уважение, господин Лонеро, – сказал Стюарт и замолк. Больше он не появлялся в разговоре Петра и Сэмюеля, которые без устали обсуждали то искусство, то предстоящую премьеру. Доктор краем уха слушал их беседы, пока читал сказки, и всё бросал беглые взоры на соседей.

Незаметно подкрался вечер.

Сэмюель и Пётр, утомлённые беседой, вовсю смотрели десятые сны, пока Стюарт терзался беспричинной тревогой. В попытках отвлечься, он то читал книгу, то рассматривал потолок, то вертелся с боку на бок, отчаянно пытаясь найти позу для сна, но всё бессмысленно: тревожность его не покидала. Тогда он решил прогуляться по вагону и полюбоваться красотами природы, которые вполне могли подействовать на него, как успокоительное или даже снотворное. Однако вместо желанного спокойствия в коридоре он встретил ту, что заставляла его сердце трепетать – Эллу Окаоллу. Рядом с ней была её подруга – приятного вида блондинка с пухлыми бордовыми губами, немного мясистым носом, румяными щеками, большими чароитовыми глазами с ресницами, походившими на лапки насекомого, длинными волосами, убранными кокошником, и двумя косичками на плечах. На ней сверкали длинное синее платье с белыми узорами и красная шаль на плечах. Но она совсем не интересовала Стюарта, – его взор был устремлён только на Эллу. Неземная красота этой женщины, о которой он ничего не знал, кроме имени, дурманили некогда хладнокровный разум, и скрипач был уверен, – они найдут общий язык.

Стюарт прошёл мимо них, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

– Понаехали! – громко шепнула блондинка, недовольно цокнув языком.

– Не говори так, Марьям, – прошептала Элла и – о Боже! – этот бархатистый меццо-сопрано пленил скрипача окончательно.

– Я могу говорить, что хочу, и я презираю понаехавших сюда! Особенно черномазых.

– Марьям...

– Хм!

Посмотрев вслед парочке, Стюарт хмыкнул и сказал – так, чтобы они услышали:

– К слову, Даменсток – мой родной город.

Марьям остановилась и возмущённо обернулась к нему.

– Какого чёрта ты влезаешь в наш разговор?

– Может потому, что стоит за языком своим следить?

– Ах... ах ты грубиян!

– Да, но я хотя бы не расист.

Женщина приоткрыла рот, но не смогла ничего ответить и лишь сжала кулаки. Элла за её спиной посмотрела на Стюарта и улыбнулась уголком губы.

– Я тебя запомнила! – процедила напоследок блондинка и, взяв подругу под локоть, ушла.

С приятным покалыванием в груди Стюарт вернулся в своё купе и, словно пристреленный, рухнул на постель. Доктор мельком глянул на него и продолжил решать судоку.

Скрипач, поняв, что, как бы он ни пытался, не уснёт, что помимо тревожности его сердце начала терзать внеплановая влюблённость (в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, ведь не мог же он так просто влюбиться в незнакомку, верно?), повернулся к доктору и спросил:

– Знаете сколько нам ехать до Кайдерска?

– Два дня. Утром двенадцатого мы приедем, – помолчав, сосед отложил судоку. – А вы знали, что несколько веков назад Кайдерск был больше Даменстока и некоторое время являлся столицей Яоки?

– Не знал.

– Теперь знаете.

– Кажется, вы знакомы с этим городом. Можете рассказать, что он из себя представляет?

– Я родился в Кайдерске, потому с радостью поделюсь информацией, – слабо улыбнувшись, он сел на постели. – Кайдерск был основан Апостолом I – невероятно мудрым правителем, который до безумия любил театры и основал там самый большой театр во всей Яоки, который и по сей день является самым большим. Именно в Кайдерск всегда съезжалась вся знать, дабы насладиться постановками, балетами, операми или мюзиклами. Поверьте, там есть всё на любой вкус и цвет! Даже Гальгены, основатели Даменстонского театра, на самом деле родом из Кайдерска.

– Ого! – воскликнул опустивший к ним голову Сэмюель, испугав Стюарта. – А вы много знаете! Я в восторге!!

– Спасибо, Сёма, – усмехнулся доктор. – Кстати, я не представился. Меня зовут Табиб Такута и я – доктор. Господин Затейников попросил меня приехать для вашей моральной и физической поддержки. Будем знакомы.

Он пожал им руки и по просьбе Сэмюеля продолжил исторический рассказ о своей горячо любимой родине.

Повествование это продолжалось вплоть до раннего утра, пока музыканты не погрузились в сон. Табиб, окутанный тишиной, продолжил решать судоку. Спать ему не хотелось.

...

Жгучий мороз глубоко царапал посиневшие щёки. В сощуренных глазах рябило от резей в животе, а в ушах тянулся тихий, настойчивый звон. Каждый вдох ощущался битым стеклом в груди, каждую мышцу тянуло. Пальцы немели, и он старался сжимать их в кулаки и разжимать, чтобы хоть как-то согреться. Тело требовало энергии, но её совсем не осталось. Голова шла кругом от грызущего внутренности холода.

Стюарт шёл по заснеженной дороге, босой, одетый лишь в белый льняной наряд. Ноги увязали в кусающем стопы снегу, и идти с каждым шагом становилось невыносимо тяжело. Он почти слепнул от боли, но останавливаться нельзя, – вдруг скоро покажется то, что он ищет? Но что он ищет? Он не понимал и продолжал путь вперёд, осматриваясь, однако ничего, кроме нескончаемых голых, скрюченных стволов не видел.

Он готов был рухнуть наземь, сдаться беспощадной природе и принять свою смерть, но – о, чудо! – вдалеке показалась тёмная дверь с зелёной табличкой выхода – то, к чему он так упорно шёл все эти мёдом тянущиеся часы! От радости он почти потерял рассудок и бегом устремился к выходу, не обращая внимания на боль и кровавые следы, что шлейфом тянулись за ним. Однако заветная дверь не приближалась, а наоборот отдалялась, и, сколько бы он ни бежал, он не мог достичь цели, постоянно спотыкаясь о притаившиеся в сугробах ветви. Споткнувшись в сотый раз, он увидел, что ветвями всё это время были посиневшие худощавые руки, тянущиеся из недр земли. Ужас обуял его, и он вновь устремился к выходу, который продолжал отдаляться.

Истощённый, он потерял всякую надежду, рухнул навзничь и смежил веки. Голод тянул внутренности. Сознание туманилось...

Стюарт резко сел на постели и потерянно осмотрелся. Табиб недоумённо уставился на него, отложив судоку.

– Что-то случилось?

– Д-да так, – придя в себя, отмахнулся скрипач. – Дурной сон.

– Не к добру дурные сны в поездах.

– Да... Сколько времени?

– Только полседьмого, можешь дальше спать.

– Что-то не хочется.

– Тогда расскажешь, что тебе приснилось?

– Зачем?

– Я немного разбираюсь в символике снов и...

– Спасибо, не стоит. Я не суеверный.

– Как скажешь. Но, если что, можешь обращаться.

– Понял, – тряхнув головой, он поднялся. – Я лучше позавтракаю.

– Хорошо. Приятного аппетита.

Заправив рубашку в брюки, надев жабо и накинув жилет, Стюарт вышел в коридор и вздрогнул, встретившись лицом к лицу с мрачным лесом.

«Это просто дурной сон... Всякое бывает».

Он мотнул головой и прошёл в ресторан.

III

Элла

Полупустой вагон пропах корицей и кофе. Людей вокруг совсем немного: за дальним столиком расположилось двое мужчин – крупный седой господин и темноволосый мужик в военной каске, а у двери сидела парочка, состоявшая из тонкой статной женщины, похожей на чёрного лебедя, и её возлюбленного со странными изумрудными глазами и закрученными в большие кудри персиковыми волосами. Но первым бросился в глаза Стюарту столик, за которым в гордом одиночестве восседала Элла Окаолла.

Забрав маленькую чашечку двойного ристретто, он медленно подошёл к ней и едва слышно спросил:

– Можно подсесть?

Элла подняла на него холодный взор и кивнула.

Около четверти часа они просидели в молчании, пока Стюарт не взглянул на небольшую бирюзовую книжку у её тонкопалой ладони.

– Что это за книга?

– «Лёд» Модеста Винина.

– О... впервые слышу эту фамилию...

Женщина тут же стянула с лица маску бесстрастия и счастливо просияла:

– Да? Тогда советую ознакомиться с его творчеством! Обещаю, не пожалеете! Винин невероятно романтичный, лёгкий и душевный писатель, коих в наше время не так уж и много, к сожалению. Но читать именно его – одно удовольствие! Все его истории хорошо кончаются и язык у него изящный, чёткий, льётся, как чудесная песня! Знаете, читать про страдания очень тяжело, потому я не особо люблю нашу мрачную классику. Страдать я могу и сама, не вижу смысла страдать и при чтении, что я считаю отдыхом, а не тяжёлым трудом или чем-то ещё... – она запнулась, прижала ладонь к губам и густо покраснела. – Извините, что-то я заболталась...

– Нет-нет, продолжайте! Мне нравится вас слушать. Вернее, в целом слушать мне нравится...

Глаза под чёрным пушком ресниц сверкнули янтарём, на бледных губах заиграла смущённая улыбка. Сердце вновь пропустило удар.

– Хорошо... Но я не представилась. Меня зовут Элла Окаолла.

– Я знаю. То есть... эм... я... а я Уиарт Стюк. Нет, постойте...

Элла ласково посмеялась.

Стюарт смущённо пригладил волосы и чётко отчеканил:

– Я Стюарт Уик.

– Тогда будем знакомы, господин Уик.

– Просто Стюарт.

– Хорошо, просто Стюарт. Тогда я просто Элла, – она очаровательно склонила голову набок. – Кажется, вы чем-то взволнованы.

– Вам кажется, я-я абсолютно спокоен... Я всего лишь немного... удивлён.

– Удивлены? Чем?

– Я не ожидал встретить здесь настолько милого человека... Ну, вернее, вы милая в плане общения, а не то, что вы могли подумать... то есть нет, вы милая и внешне! Э-э... – он закрыл лицо рукой. – Я запутался, подождите...

Тихий смех вновь коснулся его слуха, и юноша сконфуженно прокашлялся, истинно не понимая, почему его мысли разбегались в разные стороны. Никогда, никогда в жизни он не чувствовал себя так неуверенно и глупо, особенно перед очаровательнейшей женщиной!

– Не переживайте вы так, я не кусаюсь, – она подпёрла щёку кулаком. – Вы тоже очень мил, особенно когда смущаетесь.

– С-спасибо... Чёрт, как странно, это всё так... странно...

– Что именно?

– Не знаю даже, как вам объяснить... Обычно я всегда держу себя в руках, но сейчас... В общем, не суть важно. Лучше расскажите что-нибудь о себе, а я, пожалуй, соберусь с мыслями...

– Ох, даже не знаю, что рассказать... – подумав, она изящно взмахнула ладонью. – Если возвратиться к литературе, то я бы выделила для себя любимую троицу: ранее упомянутого Винина, Тараса Байдовского и Узэг Нома. Если говорить об увлечениях, то иногда я балуюсь живописью и играю на флейте. Правда, таланта у меня нет ни к тому, ни к другому, но мне просто нравится сам процесс. Что ж, теперь ваша очередь, Стюарт.

То, как легко и ласково она произносила его имя, сводило с ума. Стюарт закрыл глаза и тихо выдохнул.

– А я... я попал сюда совершенно случайно. Я скрипач, а господин Лонеро решил меня взять в помощники.

– Лонеро... это композитор?

– Именно.

– Я много слышала об этом юном гении. Значит, вы ему нравитесь, раз из всех музыкантов он выбрал именно вас.

– Мы друзья.

– Ах, даже так... Знаете, я всегда восхищалась музыкантами, особенно скрипачами! Это ведь какой талант иметь надо, чтобы овладеть таким капризным инструментом! Вы ведь с детства занимаетесь музыкой?

– Да. Мама говорила, что лучше всяких шалостей будет скрипка, и, когда я впервые взял инструмент в руки, – не поверите, – всё будто встало на свои места. Как будто паззл моей жизни сложился, и я понял, ради чего я хочу жить, – он хмыкнул. – Наверное это прозвучало очень глупо...

– Нет, вовсе нет! Это звучит очень романтично! Именно такими творцами я восхищаюсь! Вы ведь готовы за своё ремесло отдать жизнь, жить одной лишь мыслью об искусстве и... я восхищена вами!

– Я просто делаю то, что люблю, ничего такого... – в смущении пробормотал он. – Элла... а можно я когда-нибудь сыграю для вас?

Она изумлённо приподняла бровь:

– Для меня? Хорошо. Только если обещаете не нервничать так сильно.

Стюарт чуть ухмыльнулся, но тут же подавил этот жест. Ему хотелось казаться серьёзным и спокойным, однако рядом с ней это было ох как не просто.

– Постараюсь...

Их взгляды вновь пересеклись, и на мгновение он забыл, как дышать. Теперь эти медовые глаза не казались холодными и строгими, в них сверкали мириады звёзд и... нежность. Казалось, время замерло, и всё вокруг исчезло, оставив их наедине друг с другом. Стюарт хотел что-то сказать, но слова вязкой массой застыли у него в горле.

– А вы каких авторов читаете? – помогла ему Элла.

– Я? Я очень люблю творчество Иосифа Эпикура, особенно его критические статьи. Я в целом люблю читать критику, наверно даже больше обычной литературы... И лирику люблю, Вагошина, к примеру, или Куро...

– Куро? – она ухмыльнулась. – Если б было небо, краше глаз твоих...

– ...я бы птицей облачился вмиг.

– Но я не птица, ты – не небо...

– ...и я люблю тебя безмерно.

– Так вы тоже романтик, раз любите Куро?

– Я... не совсем...

– Пачка сигарет мне не заменит поцелуя...

– ...не забуду касаний твоих никогда.

– Я полюбил тебя странную, злую...

– ...и никогда не любил так себя.

– Вы уже второе стихотворение о любви за мной продолжаете, а говорите, что не романтик! Вы совсем не умеете врать.

Уик не знал, что ответить, и не понимал, как спрятать то, что он так старательно пытался скрыть даже от самого себя. В голове царила какофония.

Окаолла посмеялась.

– Какой вы милый!

– Зачем вы меня смущаете?..

– Потому что вы прелестно смущаетесь. Вы сейчас выглядите прямо как... котёнок.

– Котёнок? Вы ведь в курсе, что называете котёнком взрослого мужчину?

– Да, но я люблю говорить правду, в отличие от вас.

Он поправил горло и решил перевести тему:

– А Винина... Что бы вы посоветовали у него прочесть?

– М-м... Думаю, «Лёд» как раз подойдёт. Я уже дочитала его, так что могу одолжить. Уверена, вы не пожалеете!

– Буду рад!

Стюарт получил книгу в руки, на мгновенье соприкоснувшись с Эллой пальцами, и вздрогнул. Эта случайная, невинная близость взбудоражила кровь, сбила с толку, и он на некоторое время замолк, пробуя приятные, ранее неизведанные чувства и ощущения.

– Спасибо... за книгу, — произнёс он хрипло.

– Буду ждать ваших впечатлений.

– Да... – он посмотрел на свои пальцы, всё ещё ощущая то мимолётное прикосновение. – Знаешь, Элла, у меня такое чувство, будто мы очень давно знакомы. Я не знаю, что это, я никогда такого не испытывал... но мне это нравится.

– Я понимаю. Увидев тебя тогда у вокзала, я сразу ощутила в тебе родную душу.

После её слов ему стало легче. Приятно знать, что он не один чувствовал эту странную близость. От её улыбки сердце сбивалось с ритма, от одного её взгляда в груди распускался чудесный бутон розы, а сердце наполнялось сладкой истомой. Он впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему живым.

– Люди такая странная штука, – внезапно сказала Элла. – И тело, и мозг – всё-всё странное... Вот как логически объяснить это чувство, которое мы оба испытываем? А никак. Это не поддаётся логике в привычном для нас понимании.

– Я всегда действую по логике, но сейчас ничего не понимаю.

– А я понимаю. Частично.

– И что же это?

Элла, лукаво ухмыльнувшись, промолчала.

Вскоре они разошлись по своим купе.

Стюарт, прижав книгу к груди, лёг на постель. В голове всё ещё звучал меццо-сопрано, в мыслях жила улыбка, а пальцы то и дело вспоминали то мимолётное прикосновение, словно оно оставило ожог на коже. Он прикрыл глаза рукой и услышал лёгкий смешок.

– Стю, ты такой довольный! – радостно воскликнул Сэмюель. – Что-то случилось?

– Нет, я всегда такой, – потушив улыбку, сказал Стюарт. – Ничего не случилось.

Его соседи переглянулись.

Оставшееся время до обеда Уик провёл за чтением, а после вернулся в ресторан к Окаолле; та вновь сидела у «Влюблённого юноши» кисти Бесонновой и пила апельсиновый сок. Заказав один лишь чай (есть ему не хотелось, ибо странная для него теплота заполонила нутро), он подошёл к столику и с позволения подсел к ней.

– Вот мы и снова встретились, – счастливо улыбнулся он.

– Да-да, я как раз ждала тебя! А ты не голоден? У тебя только чай, да и ты на завтрак ничего не ел...

– Я сыт. Вернее, я совсем не хочу есть.

– Неужто бабочки в животе порхают?

– Не просто бабочки, а это целый оркестр репетирует без дирижёра, – попытался он отшутиться.

Пётр и Сэмюель, сидевшие неподалёку, не могли поверить своим глазам.

– Впервые вижу такого Стюарта... – изумлялся композитор. – Он... улыбается! Нет, прямо-таки светится!

– Заплутал в чаще любви наш мальчик! – качнул головой солист. – Et pourtant, il a choisi une bonne dame!4⁴

– Что?

– Говорю, неплохую пассию выбрал! Красавица-дама, правда видно старше его. Но ему такую и надо: опытную, хорошенькую... Думаю, он в надёжных руках.

Завершив обсуждение прочитанного, Стюарт поинтересовался:

– Кстати, а кто ты для Затейникова? Вернее... кем ты работаешь? Тут же весь поезд отправляется к нему, верно?

– Верно. Я – солистка, работаю в Сладком доме мюзикла. Господин Затейников заключил договор с нашим театром, ему порекомендовали меня и теперь я здесь.

– Порекомендовали... Знаешь, я хотел бы увидеть тебя на сцене.

– А-ах, не стоит, я посредственная актриса.

– Но из всех Затейников выбрал именно тебя! Думаю, это что-то да значит.

Элла пожала плечами.

– ...а можно попросить тебя ещё кое о чём? – после паузы спросил он.

– Да, конечно.

– Можешь рассказать мне про Затейникова? А то я без понятия, к кому еду работать. Совсем, как профан; со мной такого никогда не было...

– Ничего страшного, всякое бывает. Ты ведь сказал, что оказался здесь случайно, так что это было ожидаемо. О господине Затейникове я сама мало знаю, хотя его имя всегда у нас на слуху. Он ведь очень знаменит в театральном мире, так как раньше весьма долго работал в Даменстонском театре Гальгенов5⁵. Однако он покинул его после какого-то инцидента (не помню точно, но что-то связанное с чьей-то смертью) и переехал в Кайдерск, где работает по сей день. Там у него появилась своя свита, состоящая из охранников, некой девушки и Хайроном. Насколько я слышала, с ними он никогда не расстаётся.

– Такой важный человек и вдруг переезжает из столицы... Ты точно не помнишь ничего про инцидент?

– Нет, не помню. Но, похоже, его покинул близкий человек, и он впал в безудержное горе.

Странный образ выстроился в голове Стюарта, который он ещё долго пытался осмыслить. Кем был Затейников на самом деле? Какой у него характер? Что за инцидент, после которого он покинул Даменсток? И зачем ему свита? Однако буйство тревоги укрощала Элла. Элла, Элла...

Прошёл обед, за ним – ужин. К сожалению, Стюарт не сумел провести вечер с покорительницей своего сердца, ибо с ней ужинала её подруга, потому он, лёжа в постели, зачитывался «Льдом» Винина. Тихо шуршали страницы, один за другим пролетали абзацы, воображение играло со струнами его души. Почти каждое слово отдавалось в его сердце искрой, и улыбка невольно прорезала его губы. Казалось, будто автор хорошо знал такие сердца, как его: холодные извне и трепещущие внутри. И Стюарт узнавал в главном герое себя: замкнутого, подозрительного и такого же не смыслящего в любовных делах человека, что наконец встретил на пути долгожданную звезду. «Влюблён», – писал автор о герое, и он всё больше понимал свои чувства к Элле. Влюблён.

Табиб тоже заметил изменения в ранее хладнокровном соседе, но вслух мысли не озвучивал и лишь загадочно ухмылялся. А хорошо сдружившиеся Пётр и Сэмюель сидели в углу ресторана и вновь обсуждали влюблённость товарища, искоса рассматривая объект его обожания.

– А они даже внешне похожи, – подметил солист. – Я всегда думал, что притягиваются лишь противоположности, а одинаковым людям друг с другом скучно. Не знай я его даму, я бы ставил на блондинку.

– Нет, совсем ему не по характеру... Он любит тишину, а её подруга слишком болтливая.

– Прямо как ты.

– Ну, рядом со Стюартом я стараюсь себя контролировать!

– Oui-oui6⁶.

Ночь.

Ни кошмары, ни тревога больше не мучили Стюарта. Однако уснуть ему всё равно не удавалось, ибо мысли его занимала Элла.

Прижимая книгу к груди, он смотрел во тьму и представлял пред собой её светлый улыбающийся лик, искрящиеся сладко-медовые глаза и нежную улыбку. Разум вновь и вновь прокручивал сцену признания, и он отчаянно ждал скорейшего наступления утра, чтобы за завтраком раскрыть ей шкатулку своих чувств и получить в ответ смущённое «да». Об отрицательном ответе он даже и не думал, так как чувствовал: любовь его взаимна.

«Это безрассудно, быстро, нагло!» – гудел приглушаемый сердцебиением голос разума. Но он его не слушал. Да, они знакомы лишь день, да, она старше его, да, он ведёт себя как глупый мальчишка, да, он наглый, но разве не всё ли равно? Жизнь и так коротка, надо брать быка за рога!

Встав раньше всех, Стюарт в спешке отправился в ресторан и столкнулся в дверях с Эллой.

– Ах, Стюарт! – прошептала испугавшаяся солистка.

– Извини, напугал.

– Ничего-ничего... Ты куда-то торопишься?

– Да, к тебе. Я подумал, что у меня получится составить тебе компанию...

– Правильно подумал! Марьям отказалась завтракать.

– Вот и славно! То есть... Рад тебя видеть.

Они заказали себе по чашечке кофе и по яичнице, заняли привычное место у картины и взялись за продолжение обсуждения «Льда». Стюарт вернул книгу и с небывалым для него восторгом отозвался о слоге автора, персонажах и наивкуснейших описаниях, сказав, что произведение тронуло его до глубины души. Элла, сияя от счастья, слушала его похвалу, словно хвалили не Винина, а её.

Внезапно прервавшись, скрипач перевёл дыхание и, испытующе посмотрев ей в глаза, словно следователь на допросе, спросил:

– Могу я кое-что сказать?

– Конечно, говори.

– Мне хочется быть и с тобой, и с собой откровенным.

Элла насторожилась и превратилась в слух.

– Эта книга... она теперь для меня много значит. Знаешь, Винин будто писал про меня: про мою замкнутость, подозрительность, страх выйти из скорлупы и... и впервые в жизни я почувствовал, что понимаю себя, – он глубоко вдохнул и выпалил: – Кажется, я влюбился. Нет, не так, это звучит слишком просто и странно... так, так... да, так! Именно! Пожалуйста, выслушай меня до конца. Я... я хочу сказать... я бы никогда не подумал, что это случится со мной. Со мной! Я не думал, что испытаю это глупое чувство, что вообще когда-либо влюблюсь, тем более с первого взгляда, тем более в незнакомку, тем более в какой-то спонтанной поездке, но сейчас я сижу и краснею перед тобой, как нашкодивший мальчишка. Я был не прав: это оказалось вовсе не глупым чувством, а очень серьёзным, сильным, неподвластным мне и... я не знаю, какие мне подобрать правильные слова... да и есть ли тут правильные слова? Да, это слишком быстро, да, это нагло с моей стороны, да, я всё понимаю, я... в общем... я тебя люблю, Элла. Я не могу терпеть этих чувств. Люблю!

Белое лицо с каждым произнесённым им словом розовело. Элла не ответила на его признание, а задумалась, словно взвешивала каждое следующее слово. В глазах её мелькнула неуверенность.

– ...что ж, если ты откровенен со мной, я тоже буду откровенна.

Стюарт замер.

«Неужели отказ?..»

– Ты мне очень мил и... Знаешь, когда мы впервые встретились, – это было странно, – я даже не успела ничего о тебе подумать, а сердце уже откликнулось, будто я встретила близкого человека. Я тогда решила, что обязана поговорить с тобой, и это было не случайное желание, а душевный порыв, необходимость. Я чувствовала, что, если мы не поговорим, я задохнусь, иссякну... – их взгляды зацепились друг о друга. – Но, как видишь, это свершилось, чему я несказанно рада. Твои чувства взаимны, Стюарт, но, всё же... я переживаю.

– О чём?

– Мне уже тридцать один. Ты молодой, неопытный... – она усмехнулась. – Не знаю... Не стану ли я для тебя лишним грузом? Я ведь почти старая дева...

– Возраст не помеха! – прервав её, воскликнул он и в смущении поправил горло. – То есть... я люблю тебя такой, какая ты есть. И мне плевать на всё. Безрассудно ли это? Да, но... я готов на это безрассудство.

Стюарт накрыл своей холодной ладонью её тёплые пальцы и легко сжал их. Элла не смогла сдержать смешка.

– Как странно! Мы знакомы лишь день, а ты уже признаёшься мне в любви! Мне, незнакомке из поезда... И я тоже хороша, призналась незнакомцу!

– Да, это всё будто странный, но приятный сон... Я всегда считал, что любви с первого взгляда не существует, а сейчас сам признался тебе. Смешно, странно, но так хорошо! Я теперь самый счастливый человек на свете, знаешь ли.

– А я – самая счастливая женщина... Но неужели тебя и вправду не останавливает разница в нашем возрасте?

– Нисколько.

– А то, что мы почти не знаем друг друга?

– Тоже не проблема! У нас есть много времени, чтобы узнать всё друг о друге. Всё-таки, теперь мы коллеги.

И он, взяв её ладонь, коснулся губами белых костяшек.

Изумлённые Сэмюель и Пётр наблюдали за представшей пред ними картиной, как за шокирующим спектаклем.

– Надо же, уже признание! – шептал Радов. – Никогда не видел подобного в жизни, лишь... лишь в дешёвых романах!

– Я тоже... – кивнул Лонеро. – Кажется, они даже не замечают, что вокруг собралось много людей.

– Эх, влюблённые, ну что с них взять?

Ужин.

По приходу в ресторан Стюарт надеялся провести время с Эллой, однако увидел рядом с ней подругу, заказал себе борщ, чай и со вздохом подсел к соседям за стол.

– Только борщ? – удивился Сэмюель.

– Мне не хочется есть.

– Сыт любовью, да? – усмехнулся Табиб. Скрипач вперил в него смущённо-хмурый взгляд.

– Ну-у, – протянул Пётр, разливая всем, кроме несовершеннолетнего композитора, шампанское, – давайте выпьем за твоё счастье, Стюарт! Мы всё уже слышали. «Возраст не помеха»...

– Вы подслушивали?!

– Ну, вы так громко говорили о своей любви, что невольно прислушаешься! Не думал, что ты сможешь так смело заявить о своей любви незнакомой даме. Я не осуждаю, нет, я, наоборот, восхищён! Это сколько смелости надо иметь...

– Да хватит!

– Засмущался, – засмеялся Такута. – Ладно, больше не будем вгонять тебя в краску. Давайте выпьем за любовь!

– Да, за любовь! – подтвердил Пётр.

И все, включая Лонеро с яблочным соком, подняли бокалы, звонко чокнулись и залпом опустошили их.

Следующим утром поезд остановился в Кайдерске.

Глава 2

Кайдерск

I

Гостиница «ТарТар»

Кайдерск, 1043 год

12 января, Четверг

Вокзал «Кокитос»

Время 07:13

– Итак, дамы и господа, – собрав всех перед помпезным вокзалом, сказал Хайрон, – сейчас мы отправимся в гостиницу «ТарТар», куда вас всех заселят. Эта необычное и весьма уютное место подготовлено специально для приезжих актёров господина Затейникова и находится в недоступном для простых обывателей месте, дабы вы могли полноценно отдохнуть после тяжёлого рабочего дня. Уверен, вам там понравится! А теперь прошу вас следовать за мной.

Стюарт хмыкнул, услышав шутку от мужика в каске про то, что они «отправляются в тартарары».

Следуя за чичероне, группа подошла к расписному рубиновому автобусу, сложила чемоданы в багажный отдел и расселась по местам: Стюарт сел с Сэмюелем, Пётр с Табибом, а Элла с подругой. Хайрон занял место у водителя, пересчитал пассажиров и что-то отметил в блокноте.

Когда автобус тронулся с места, растрёпанный водитель в сине-фиолетовом костюме задорно воскликнул:

– Добро пожаловать на родину театрального искусства, господамы! Наш путь займёт около двадцати минут. Советую не зашторивать окна и вместо дремоты насладиться видами на наш чудесный город! Надеемся, вам здесь понравится!

По салону всколыхнулась волна перешёптываний. Стюарт прижался виском к стеклу и закрыл глаза. Глухо стучащее сердце обвили терновые ветви.

Водитель включил радио, – громко запела известная оперная дива под протяжный скрипичный вой:

Встретимся вновь за горизонтом,

Но пока живи, не спеши ко мне!

Я приду колокольным звоном,

Духом приду домой к тебе!

Меня не забудешь, меня не прогонишь,

Со мною ты будешь, хочешь, не хочешь...

– Стюарт, смотри! – дёрнул за плечо задремавшего приятеля Сэмюель и указал в окно на вытянутое готическое здание с крепкой каркасной конструкцией и аркбутанами: мощные стены были высечены из бордового камня, длинные окна украшали пёстрые мозаичные витражи, а острые крыши с гранатовыми треугольными камнями на пиках устремлялись к чистым безоблачным небесам. При взгляде на это здание Стюарта пробила дрожь.

Вскоре автобус остановился возле здания.

Водитель с длинными сиреневыми волосами и округлыми, будто вечно удивлёнными сугилитовыми глазами вышел на улицу и, надев кепку охранника, вместе с Хайроном повёл пассажиров к чёрному входу в угрожающе-роскошное здание. Отворив тяжёлые врата, он любезно пригласил всех в длинный белый коридор.

– Этот проход нужен, чтобы вас точно никто не потревожил, – пояснил Хайрон и обратил всеобщее внимание на водителя. – Кстати, прошу любить и жаловать – Ехид Цербет, наш водитель и, по совместительству, охранник гостиницы.

Ехид поклонился. Движение возобновилось.

– Выглядишь встревоженным, – обратился к Стюарту Табиб.

– Это место... оно меня пугает.

– Своими размерами или роскошью?

– И тем, и тем. Наверное.

Достигнув конца коридора, группа прошла по лестнице наверх к позолоченной разрезной арке и оказалась в широком розовом фойе с мраморным полом и белоснежными колоннами. По левую сторону от входа расположилась просторная столовая, возле неё – закрытые от посторонних глаз кухонька и моечная, а также проход на лестничную клетку. По правую сторону расположилась зона отдыха с диванами и столиками и стойка регистрации.

Хайрон подвёл всех к стойке и представил Ахерону – регистраторшу с короткой чёрной стрижкой с двумя косичками, обрамлявшими её бледное лицо, и треугольной чёлкой. Тёмная помада украшала лишь её нижнюю губу, а одета она была в бордовый костюм, состоявший из подпоясанной кофточки с красными рукавами и юбки-карандаша. Посмотрев на гостей, Ахерона молчаливо записала что-то в журнал.

– Ахерона – наша чудесная регистраторша, к которой вы сможете обратиться с интересующими вас вопросами. А охранять вас будут наши Цербеты: уже знакомый вам Ехид и его старший брат Сифон. Сейчас они вышли на перекур, но скоро вернутся, и тогда вы можете познакомиться с ними поближе. Но предупреждаю: будьте аккуратнее с Сифоном, так как он часто бывает... немножко не в себе.

После регистрации каждый получил по ключику с серебряным номерком. Все рассыпались по этажам: Табиб Такута отправился на второй этаж, Стюарт Уик, Элла Окаолла и Сэмюель Лонеро – на третий, Пётр Радов – на четвёртый.

Поднявшись на этаж, музыканты замерли в восхищении: безоконные лазуритовые стены с позолоченными узорами украшали оригиналы картин именитых художников, пол застилали крокоитовые ковры с ромбовидными узорами, с потолка свисали тёмные люстры. По углам стояли чёрные диванчики и стеклянные журнальные столики, а посередине коридора расположился длинный берёзовый стол.

– Как тут красиво! – восторженно воскликнул Сэмюель.

– Видимо, Затейникову действительно некуда девать деньги... – вскинул бровями Стюарт.

– Возможно! Ну, я пойду разберу вещи!

– Хорошо.

Приятели разошлись по комнатам.

Уик, стянув пальто, устало рухнул на кровать, пробормотал:

– Наконец-то, – и прошёлся взором по своему временному жилищу – светлой, достаточно просторной и уютной комнате. Большую двуспальную кровать с двух сторон окружили угловатый дубовый стол (на котором стояли красный проводной телефон, ажурная жёлтая лампа, чайник, широкая тарелка со столовыми приборами, а под столом – небольшой холодильник), тумбочка и вместительный шкаф. В углу напротив расположилось бордовое кресло с круглым столиком, у двери перед туалетом и душевой – дубовое трюмо. Единственное окно затемняла ткань снаружи, что показалось Стюарту странным и тревожным.

– И снова она вернулась... Ладно, пройдёт. В конце концов, всё не так уж плохо, как я представлял, – отмахнулся он и принялся разбирать сумку.

Внезапно раздался траурный колокольный звон, за которым последовал задорный голос:

– Добр-рое утро, дорогие коллеги! На связи Добродей Затейников, ваш режиссёр и начальник. Поздравляю с приездом в наш славный театральный город! Надеюсь, ваша поездка прошла замечательно и мои старания не напрасны! Я хотел предупредить вас, что воочию мы увидимся завтра, когда Хайрон покажет вам путь к нашему Большому театру. А сегодня, прошу, отдыхайте и набирайтесь сил, поднимайте театральный дух и готовьтесь к работе! До завтра!

Стюарт удивлённо посмотрел на потолок. Не такой голос он себе представлял... совсем не такой!

– Нехорошее, всё же, у меня предчувствие...

Мрачные думы его прервал стук, – пришла Элла.

– Можно? – спросила она.

– Да, конечно.

Солистка прикрыла за собой дверь и с позволения присела на край кровати.

– Как тебе гостиница? – поинтересовалась она.

– В целом... неплохо, но что-то меня настораживает.

– Что именно?

– К примеру, окна: они зашторены снаружи...

– Может, чтобы никто не заглядывал?

– Но это всё равно странно!

– По рассказам коллег, господин Затейников стал странным после того инцидента, так что... я не удивлена.

– М-да... – Стюарт со вздохом сел рядом.

– Ты мне с самого начала поездки кажешься жутко встревоженным.

– Так и есть. Сам не понимаю, что именно меня смущает помимо окон.

Кроткий, но полный нежности поцелуй обжёг его холодный лоб.

– Я понимаю твою тревогу, но давай не будем на ней концентрироваться. Сейчас нам лучше отдохнуть; завтра нас ждёт насыщенный день.

– Ты права, – он слабо улыбнулся. – Спасибо, Элла. Рядом с тобой мне легче.

– Мой ты хороший, – она снова поцеловала его, но уже в висок и положила голову ему на плечо. – Я хотела кое-что тебе сказать...

– Что такое?

– Помнишь мою подругу?

– Это ту, с которой у нас случилась небольшая перепалка в вагоне?

– Да, она.

– Помню, конечно. А что такое?

– В общем... Хотела предупредить, что Марьям не очень хорошо относится к темнокожим. Я ещё не говорила ей о тебе и наших отношениях. Боюсь представить, что будет, если она узнает... Поэтому давай пока недельку будем осторожны на людях, хорошо? Так наши отношения будут более логичны, если мы постепенно их проявим. Позже я ей всё обязательно расскажу, хорошо?

– Хорошо, но некоторые уже знают про нас.

– Ну и пусть, я лишь переживаю за Марьям. Поверь, она точно сидит в неведении.

– Понял. А почему она плохо относится к темнокожим?

– Видишь ли... В юности её долгое время домогался друг семьи – старый темнокожий мужчина. Когда домогательства грозили перерасти в преступление, она рассказала обо всём родителям и написала заявление в полицию. Тогда были долгие разбирательства, пока этот человек не сбежал из страны. С тех пор она остерегается темнокожих и остерегает меня.

– Вот как... Ужасно. Но ты, надеюсь, не боишься меня?

– А чего бояться? Я тебя люблю, а не боюсь.

– И тебя не пугают наши спонтанные отношения?

– Нисколько! Я всегда верила в любовь с первого взгляда, потому счастлива, что со мной это произошло. Знаешь, я – безнадёжный романтик, хоть и пыталась это отрицать. Прямо как ты.

– Я не романтик...

– Снова отрицаешь очевидное.

– М-м... Если честно, мне сначала показалось, что ты очень строгая и замкнутая.

– Все мне так говорят, но ошибаются. Я совсем не строгая, даже чересчур мягкая и ранимая, – она придержала паузу, сверкая улыбкой. – Скажи, а ты любил кого-нибудь до меня?

– Никогда. Я всегда твердил себе, что эти нежные чувства мне чужды и я навеки останусь одиночкой, но... «Любовь выскочила перед нами, как выскакивает убийца, и поразила нас сразу обоих», да?

– Да.

Их горячие дыхания смешались. Стюарт с нежностью провёл холодной ладонью по её тёплой щеке и с немого разрешения прильнул губами к её губам. Сердце затрепетало, а живот скрутило от приятного волнения. Элла обвила руками его шею и углубила поцелуй, закрыв глаза.

Спустя несколько мгновений их прервал постучавшийся в дверь Сэмюель. Нахмурившийся Стюарт нехотя отстранился и тяжело вздохнул, когда его громко позвали по имени.

– Я сейчас, – сказал он Элле и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Стюарт, пошли завтракать! Там така-ая вкуснятина!

– Я позже подойду. Я... ещё не все вещи разложил.

– Хорошо!

Когда композитор убежал к лестнице, скрипач вернулся к поднявшейся с кровати возлюбленной.

– Наверное, Марьям в столовой меня заждалась. Не хочу её лишний раз тревожить, – сказала она. – Я... пойду, хорошо?

– Да, конечно, – с досадой кивнул он.

– Ты только не расстраивайся, вечером я постараюсь к тебе прийти и буду полностью в твоём распоряжении!

– Спасибо, Элла, буду ждать... Кстати, я тоже иду в столовую.

– Тогда временно сделаем вид, словно мы не знакомы?

– Да.

Они обменялись короткими поцелуем и, держа дистанцию, друг за другом спустились на первый этаж, по которому разливалась брань хриплых голосов, сильно резавших слух. Внешне похожий на брата усатый Сифон Цербет и темноволосый мужчина в каске рьяно спорили о чём-то, пока регистраторша Ахерона и охранник Ехид наблюдали за ними, как за скучным фильмом. Влюблённые, решив не обращать внимания на словесную дуэль, зашли в столовую и, наполнив подносы едой, расстались: Элла подсела к подруге, а Стюарт поспешил к Сэмюелю, Петру и Табибу.

– Ба! Вот и наш романтик! – усмехнулся Радов.

– И как долго вы собираетесь надо мной издеваться?

– Да ладно тебе, мы не со зла! – солист отпил кофе. – Ну что, как тебе гостиница?

– Неплохая.

– Согласен, но-о я бывал в гостиницах получше! Здесь интерьер странный, да и окон практически нет...

– Тоже мне, сравнил ляжку с пальцем. Это трёхзвёздочная гостиница, а ты нам про пятизвёздочные рассказывал, – сказал Такута.

– Откуда ты узнал, что она трёхзвёздочная?

– Ахерона сказала! – ответил солисту композитор. – Она мне всё-всё про «ТарТар» рассказала! А Табиб рядом сидел.

– О как... И что же она говорит?

– Ну-у, к примеру то, что гостиница специально строилась для таких, как мы, приезжих рабочих, и что господин Затейников активно участвовал в её постройке! Говорят, это здание таит в себе множество секретов, но их раскрывать нельзя...

– Потому что любопытным могут нос оторвать, – закончил его фразу Табиб.

– Благо, я не curieux7⁷, и мой нос останется цел.

– Ну-ну!

После завтрака приятели разбрелись по этажам.

Стюарт зашёл в комнату и, увидев Эллу, приятно удивился.

– Ты всё-таки пришла...

– Да. У Марьям болит голова, и она решила вздремнуть, потому теперь я здесь.

Они сели на кровать и долго молчали, с нежностью смотря друг на друга. Даже молчание было им приятно, ведь они – вместе, слушают сердцебиенный дуэт и, сплетая пальцы, чувствуют прикосновения друг друга.

– Ох, я вспомнил, что хотел спросить... – первым заговорил Стюарт, сведя брови к переносице.

– Да?

– А ты, случаем, не знаешь сюжет этого загадочного мюзикла?

– Хорошее слово: загадочный... Сюжет знаю, но лишь частями, да и то только зачин. Господин Затейников решил сохранить интригу даже для нас, потому напрямую ничего не скажет вплоть до первой репетиции.

– А в чём зачин, если не секрет?

– Насколько я поняла, эта история о выживании группы людей в брошенной гостинице «Неделя». Что-то наподобие закрытого детектива. Среди этой группы затаился убийца, что каждую ночь выходит на охоту. Задача заключённых – отыскать его и прервать череду убийств. Я играю супругу известного музыканта, но что дальше предстоит по сюжету этой роли, не до конца понимаю. Завтрашний день должен раскрыть нам все карты.

– Надеюсь, раскроют... Забавно получится, если этот сюжет вдруг станет реальностью, учитывая, как меня настораживает эта гостиница.

– А ну-ка сплюнь! Не дай Бог случится!

Стюарт сплюнул через левое плечо, пока Элла смеялась.

К ужину Стюарт пришёл раньше всех. Он не был голоден, потому поспешно выпил чашку двойного ристретто и вышел в фойе, где пересёкся со старшим Цербетом и Сэмюелем. Сифон театрально лил слёзы, громко сморкался, всхлипывал и рассказывал о своей непростой жизни: как над ним издевались в школе, как его чуть не убили в юношестве, как его бросила жена, когда он лежал в больнице с тяжёлой травмой головы, как он долгое время после этого находился в трауре и медленно травил себя алкоголем и прочее. Композитор слушал его с неподдельной жалостью и утешающе поглаживал по спине.

– Когда-то нас было трое, трое братьев, трое Цербетов! – поднимал дрожащие ладони к потолку охранник. – Но после ужаснейшей автокатастрофы нас осталось двое! Двое! А ведь мы были как трёхглавый пёс: сильные, опасные, многоуважаемые!.. Без Аила мы не так сильны... Горе, о горе!..

Стюарт недоумённо застыл в дверях. Возле него зевал Ехид со скрещенными на груди руками, который, завидев музыканта, сказал:

– Вы уж не пугайтесь моего брата. Он немного... того... – и прокрутил палец у виска. – Ну, чудаковатый! Мы с ним как палка на двух концах или типа того. Это он после травмы головы таким стал. Вот сейчас вы видите, как он лапшой наседает на уши бедному мальчику и неизвестно когда остановится, да и остановится ли вообще? – тоже неизвестно.

– Думаю, этому мальчику действительно интересна жизнь вашего брата, так что вы не переживайте на этот счёт.

– А я и не переживаю! Пусть болтают, пусть! Брату забава на вечер нашлась, а то его обычно никто не слушает.

– Даже вы?

– Даже я.

Вернулся в комнату скрипач с острым желанием завести небольшой дневник, дабы освободить перегруженный мозг. Сев за стол, он вкратце описал события сегодняшнего дня, безуспешно попытался сформулировать причины своей тревоги и после с ноющими висками лёг в постель.

– Завтра раскроются все карты... завтра.

II

Добродей Затейников

Кайдерск, 1043 год

13 января, Пятница

Гостиница «ТарТар»: фойе

Время 07:07

К семи часам столовая открылась, приглашая к себе проголодавшихся жителей гостиницы.

Набрав немного еды с фуршета, Стюарт с зевком подсел к бодрому Сэмюелю и принялся за скромную трапезу, искоса поглядывая в сторону Эллы и её подруги. Конечно, эти робкие взгляды не ускользнули от композитора.

– Всё смотришь на свою красавицу? – промурлыкал он.

– Разве это так заметно?

– Очень! Вы двое совсем не скрываетесь, и это мило! Я так рад, что ты наконец-то счастлив! – после небольшой паузы он поднял палец и сказал: – Кстати, я от Ахероны узнал немного о господине Затейникове. Хочешь послушать?

– Давайте.

– Знаешь, почему он так богат?

– М?

–Несколько лет назад у него трагически погиб дядя и оставил ему большое наследство, в том числе особняк в Кайдерске.

– Ого, целый особняк...

– Да! И вся его свита живёт вместе с ним! А знаешь почему он седой?

– Он седой?

– Ну-у, я его ещё не видел въявь, но поговаривают, что после смерти близкого друга он поседел от горя.

– ...а какие волосы у него были раньше?

– Красные, вроде.

– Вам не кажется, что это – домыслы сплетников?

– Ну, наша жизнь так удивительна, что я охотно верю в это! Если бы ты умер, я бы тоже поседел от горя.

– Вы и так светлый.

– Стал бы ещё белее! Так что не умирай, пожалуйста.

– Я и не собирался.

После завтрака приятели укутались в пальто и спустились в фойе, где перед пишущим что-то в блокнот Хайроном толпились их коллеги.

Когда все собрались, проводник с блаженной улыбкой воскликнул:

– Доброе утро, дамы и господа! Как вам спалось? – получив несколько ответов, он поднял руку, прося тишины. – Очень рад, что вы все довольны и бодры! Я передам это господину Затейникову; он будет счастлив. А сейчас кутайтесь в шубы, ведь на улице лютый мороз, – мы отправляемся к Большому театру! Все за мной!

Хайрон вместе с Ехидом вывел всех по тоннелю на улицу.

У ворот прозябший охранник пожелал всем удачи и вприпрыжку вернулся на пост, а чичероне повёл коллег по редкой аллее к роскошному персиковому зданию с восьмью колоннами и мраморными статуями трёх рычащих львов на крыше – помпезный Большой Кайдерский театр. Обойдя театр, восхищённые коллеги зашли внутрь через служебную дверь и сдали верхнюю одежду в гардероб. Повторно пересчитав всех, Хайрон объявил, что господин Затейников немного опоздает, и около четверти часа развлекал восхищённую толпу рассказами о Большом театре.

Метрономом раздались шаги, – с лестницы к ним сошёл невысокий мужчина в оранжевом костюме, жёлтой рубашке, синем галстуке (галстук был необычный: он соединял в себе классический галстук и галстук-бабочку) и коричневых туфлях с тёмным градиентом; в руке у него покачивалась трость с маленьким черепом на набалдашнике. Стюарт посмотрел на новое бледное лицо: кристаллически-белые кудри до плеч, светлые длинные ресницы, железный взгляд рубиновых глаз, вздёрнутый нос, овальное пенсне с оранжевыми стёклами и широкая улыбка, нет, хищный оскал. Сердце застыло в напряжении. Заскрипели колёса мыслей.

– Добр-рое утро, коллеги! – живо воскликнул мужчина. – Прошу меня простить за опоздание. Надеюсь, Хайрон развлёк вас рассказами о нашем театре, и вы не сильно скучали.

Толпа хором поприветствовала его.

Скрипач наклонился к уху композитора:

– Это Затейников? Не таким я его представлял...

– Я тоже, но он выглядит очень бодро и живо!

– Да, живо...

– Спасибо, Хайрон, можешь быть свободен, – махнув в сторону тростью, обратился режиссёр к подручному. Хайрон раскланялся и ушёл. – Итак, коллеги, наша первая репетиция пройдёт завтра, а сегодня я хотел бы провести вам небольшую экскурсию по нашей творческой обители и после устроить финальную читку, дабы убедиться, что вы подготовлены. Все готовы?

– Да! – воскликнули все хором.

– Отличный настрой, коллеги! Тогда все за мной!

Затейников повёл всех за собой по этажам, делясь планом их работы и своим заразительным настроением. Сначала он показал им обшитые изумрудным бархатом ложи, затем – обширные гримёрные и небольшой подземный репетиционный зал, а в конце привёл в просторный, сверкающий золотом зрительный зал с многочисленными рядами узорчатых малахитовых стульев. Многотонная люстра переливалась всеми существующими цветами у искусно расписного потолка, а перед сценой, сокрытой тяжёлым охристым занавесом, расположилась подвижная широкая оркестровая яма.

– Завтра мы репетируем здесь. Послезавтра этот зал будет занят, и мы отправимся под землю, хи-хи! – предупредил режиссёр и взглянул на карманные часики. – А теперь даю вам полтора часа на то, чтобы прийти в себя, и после приходите в малый зал на читку! Запомнили, где он?

Все кивнули.

– Отлично! Тогда до встречи!

На том экскурсия кончилась.

Затейников отвёл в сторону несколько сотрудников, не относящихся к солистам: то был доктор Табиб Такута, композитор Сэмюель Лонеро (он мимолётно представил Стюарта Затейникову), фотограф Илона Штуарно, автор либретто Гюль Ворожейкин, хореограф Лебедина Грацозина и драматург Ванзет Сидиропуло, и обсудил с ними важные организационные вопросы.

– Выглядишь настороженно, – после разговора оставшись наедине со Стюартом, сказал Табиб.

– У меня нехорошее предчувствие...

– Может, ты нервничаешь из-за нового места?

– Навряд ли. Ладно, не важно.

– Ещё как важно. Я бы тебе советовал развеяться и прогуляться по городу; поверь, он очень красивый.

– Я бы с радостью, но, боюсь, я так сильнее уйду в раздумья.

– А ты возьми с собой Сёму и Петра; уж эти болтуны тебя развеселят!

Они посмеялись и вернулись в зрительный зал.

Перед сценой стоял, опёршись о трость, Добродей и заворожённо смотрел на свою окровавленную ладонь.

– Что с вашей рукой? – нахмурился подошедший к нему Стюарт.

– Да так, порезался обо что-то!

– Царапина сильно кровит! Может, вам стоит обраб...

– Нет-нет, мне нравится! Ха-ха, знаете, Уик, я очень, очень люблю вид крови! Кровь мне чем-то напоминает розы: алые, острые, они завораживают своей красотой и больно жалят... Так и кровь. Так и кровь.

Под его немигающим взглядом скрипача сковал страх, словно перед ним стоял не человек, а страшный Бес или сам Сатана. «Тебе просто кажется», – заверил он самого себя и мотнул головой.

Затейников всё же вытер порезанную ладонь платком от очков и шумно усмехнулся:

– Прошу прощения за свою чудаковатость. Хи-хи! – он закатил глаза и дрогнул плечами. – О-ох, знаете, все думают, что я не знаю, что обо мне говорят в народе... Но я всё знаю, ни один слух не обойдёт меня стороной! Но! я признаю свою странность! Это ли не главное, Уик?

– Э-э... наверное?

– А-ах... – он ласково посмеялся и повернулся к нему лицом. – Ну как? Вам нравится наш театр?

– Да. Не думал, что он настолько красивый.

– О, у нас все театры красивые! Если будет время, посетите несколько постановок, особенно советую постановки моего доброго коллеги Аёделя в Малом театре. Билеты, конечно, не дешёвые, но, уверяю, вам понравится! Да-а, понравится... – Затейников снова тихо рассмеялся и так же внезапно замолк. – Кстати, Уик, вы ведь родом из Даменстока, верно?

– Да, а что?

– Ничего-ничего, просто интересуюсь! Мы ведь совершенно с вами не знакомы, я должен знать, с кем буду работать, сами понимаете. А с Лонеро вы знакомы или?..

– Мы знакомы.

– О-о! Тогда не сомневаюсь в его выборе и очень надеюсь на нашу крепкую дружбу! – он протянул ему руку, и Стюарт осторожно пожал широкую жилистую ладонь. – Вы на меня смотрите с таким диким страхом... Что-то не так?

– Нет, всё в порядке.

– Тогда крепче сожмите руку! Во-от, другое дело. Уик...

– Скажите, господин Затейников, зачем вы держите сюжет мюзикла в секрете? От господина Лонеро я узнал, что он, грубо говоря, вслепую писал музыку для вас.

– Я ярый интриган и обожаю делать сюрпризы! Ну и чтоб не сглазили!

– Вы суеверный?

– Очень! А вы, как вижу, нет. Серьёзный, хмурый красавец-аристократ с экзотической внешностью! Ох, вы мне нравитесь, Уик! Вам бы тоже в театрах выступать.

– Я не артистичен.

– Это да, вы скупы на эмоции. Но измениться никогда не поздно!

– Я не хочу меняться.

– Ваше дело, я просто говорю! Болтать люблю очень; думаю, вы заметили, – он сощурил глаза. – А расскажите-ка что-нибудь о себе, Уик.

– Что именно?

– Что хотите!

– Мне нечего о себе говорить.

– Значит, из вас информацию выуживать надо... Вот, к примеру, что вы прячете под повязкой?

– Глаз.

– Целый?

– Возможно.

– А родители у вас кто? Иммигранты?

– Нет.

– Любопытно... А имя вам почему дали такое?

– Не знаю.

– А я знаю! Стюарт означает «страж» или «управляющий». Думаю, ваша мать хотела вырастить из вас лидера, потому дала вам такое имя. Говорят, Стюарты хорошие стратеги и ужасно ответственные люди... И вы наделены всеми этими качествами, Уик, я это пр-рекрасно вижу!

– А к чему вы это всё говорите?

– Болтать люблю, очень болтать люблю! Но, вижу, вам не очень нравится моё общество.

Стюарт промолчал, и Добродей со смешком направился к выходу из зала.

– Надеюсь на нашу кр-репкую дружбу, Уик, – напоследок бросил он через плечо и ушёл, постукивая тростью.

***

Первая репетиция прошла более чем удачно: приезжие солисты ближе познакомились с местными солистами и объёмным ансамблем, музыканты передружились с Сэмюелем и Стюартом, а важные лица уже мыслили коллективным разумом и походили на сложный, но слаженный механизм. Драматург Сидиропуло вместе с режиссёром Затейниковым, художником-постановщиком, коим оказался Хайрон, хореографом Грацозиной и поэтом Ворожейкиным контролировали ход действий, сидя в зале или бродя по сцене с актёрами. Фотограф Штуарно снимала весь процесс на фотоаппарат, бегая как маленькая собачка то по сцене, то по залу и ложам в поисках нужного ракурса и интересной композиции. Доктор Такута, чьей помощи не требовалось, сидел в первых рядах, решал судоку и безучастно наблюдал за всем.

Так продолжалось неделю.

Работа кипела с раннего утра до поздней ночи. Все, уставшие после насыщенных, но изматывающих репетиций, возвращались в гостиницу и после ужина продолжали заучивать тексты и репетировать. Многие вечера Стюарт проводил с неустанно репетирующей Эллой и помогал ей заучивать партии, а во время коротких перерывов играл для неё на скрипке. Любовь зажигала их души и отгоняла все тревоги прочь, потому вместе они были спокойны и удовлетворены.

А Сэмюель успел передружиться абсолютно с каждым в гостинице. Теперь его знали и любили все, о нём говорили, как о лучике света в тёмном царстве, и постоянно ласкали, как котёнка, ведь он так мил и невинен! Конечно, не обошлось без исключений, коей оказалась двадцативосьмилетний фотограф Илона Штуарно, получившая среди коллег прозвища «чихуахуа» и «язва». Это была низенькая девушка с шоколадной кожей, двуцветными волосами (белая чёлка и длинный иссиня-чёрный хвост), вздёрнутым носиком и одним вечно сощуренным правым глазом (глаза её, кстати, были очень красивого насыщенного оранжевого цвета и походили на два мандарина). Одевалась она всегда в одно и то же: красный шарфик на тонкой шее, рыжая удлинённая рубашка с рукавами-фонарями и медальончиком в форме светящейся красной лампочки на груди, большие зелёные шаровары и чёрные ботинки на высокой платформе. И эта маленькая хулиганка при любой возможности обзывала Сэмюеля то «глупым блондинчиком», то «тупым оленем», то «наивным идиотом», пинала локтем в бок и всячески смеялась над ним. Сэмюеля это, конечно, расстраивало, но обижаться или отвечать на пакости он не собирался, хотя Стюарт с Петром уговаривали его прервать эти надоедливые издевательства грубым ответом.

– Разве ты не злишься на неё? – всё дивился солист.

– Я не умею злиться, – рассеянно отвечал композитор. – Думаю, скоро я ей надоем. Надо просто подождать.

– Bon cœur...8⁸

Позже Сэмюель узнал от Ахероны немного информации про «чихуахуа». Оказалось, Илона подрабатывала в скандально известных даменстонских газетах «Некрополь» и «Белладонна», профессионально вила гирлянды сплетен, помогая журналистам в грязной работе, и часто мешала полиции на местах преступлений. Она только казалась на первый взгляд глупой и недалёкой, когда на деле её стоило опасаться, ибо она могла без труда раздобыть любую информацию про каждого, кто был ей неприятен, и выставить его круглым дураком.

– Но не переживай, – успокаивала Сэмюеля Ахерона, – тебя она не тронет. Мы за тебя заступимся.

– Да, мы не дадим тебя в обиду! – поддакнул Сифон.

– Нас много, а она – одна, – добавил Ехид.

– Спасибо, я тоже вас всех люблю... – улыбнулся композитор и крепко обнял каждого.

Однако вместо ответной радости Ахерона стыдливо опустила взгляд, Ехид поджал губы, а Сифон предался внезапным рыданиям, прижав изумлённого Сэмюеля к своей груди, и неустанно повторял: «Это трагедия, трагедия!..» Смысл своих слов после этого он так и не объяснил.

Скрывшись во тьме лестницы, встревоженный Стюарт наблюдал на этой странной картиной. С бурным танцем мыслей он вернулся в комнату и, пристреленный, рухнул на смятую постель. Нет, здесь точно что-то не так! Подавить смятение было всё трудней, потому он, зажмурившись, погрузился в глубокий колодец размышлений. За стеной послышалось странное скрежетание и тихий стук механизма. Прислушавшись, он больше ничего не услышал и принял этот шум за чёртовы игры воображения.

– Пройдёт, – отмахнулся он, лёг набок и заснул.

***

Рокот. За толстым стеклом чёрный, как воронье крыло, небосвод.

Дрожащая стрелка. Стрекочущий, как сверчок, часовой механизм.

Ненасытный мрак. Жёлтые, как лицо больного, ободранные стены.

Пляска жёлтого лепестка. Застывшие, как пот на лбу, восковые капли.

Извивающийся дым. Искусанная, как карандаш, сигарета.

Кедровый стол и кривой скрипучий стул.

Добродей, как верный пёс, ждёт. Смотрит на свечу. Догорает... и сам он горит. Горит, но никак не догорит.

В глазах железо. Нет, надежда. Любовь. Отчаяние. Печаль. Странная, непонятная смесь.

Сердце пропускает удар. Первый, второй, третий...

Голова тяжелеет. Шея болит, словно по ней прошлись топором.

«Что ты задумал?»

Голос. Тихий, шероховатый голос. Родной, но не такой, как раньше. Пустой. Холодный.

Добродей молчит, блаженно улыбается. Чувствует пристальный взгляд. Узкие глаза, красные глаза. Серое лицо. Тонкие брови. Носа нет, как и половины губ – вместо них ярко-белые кости черепа. Гнилые зубы. Волосы парят в воздухе; тёмные, длинные. Чёрно-красное платье – то, в чём он выступал на том вечере. Когда его глаза лопнули. Когда органы разорвались изнутри и превратились в кашу. Когда его мозг вытек из носа и ушей. Когда его не стало.

Он подходит ближе. Смотрит. Повторяет вопрос:

«Что ты задумал?»

Молчание.

Добродей поворачивает к нему голову. Шумная ухмылка. Губы кривятся. Окурок в пепельнице.

– Помнишь, ты говорил, что хочешь войти в историю?

«Да».

– И я хочу. Все обо мне будут знать. И я буду рядом с тобой даже там, в газетах. Они вспомнят о тебе, потому что там буду я. Ты не забыт.

«Забудь».

– Никогда...

Новая сигарета.

– ...не забуду.

Вздох.

– Не покидай меня никогда. Мне страшно. Здесь темно и холодно. Одиноко...

Немигающие глаза. Красные, как яблоки.

– Ты не человек. И я тоже не человек. Больше не человек.

«Прошу, хватит».

– Никогда.

Протяжный скрип двери. Он ушёл.

Хайрон и Ахерона с беспокойством посмотрели на Добродея из-за двери.

– Зачем пришли? – холодно спросил режиссёр.

– Мы беспокоимся о вас, – сказал встревоженный постановщик. – Вам снова одиноко?

– Мне всегда одиноко.

– Не хотите чай?

– Нет. Ложитесь спать.

– Но...

– Ложитесь спать. Оставьте меня в покое.

Помощники переглянулись.

– Мы вас любим, господин. – Спокойной ночи, – враз сказали они и ушли, закрыв дверь.

Добродей усмехнулся в пустоту, затянувшись в последний раз, выпустил дым через нос и бросил окурок в пепельницу.

– Не покидай меня, Сахир. Прошу.

III

Досье

Кайдерск, 1043 год

21 января, Пятница

Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика

Время 23:00

Тик-так.

Часы гудели, давили на нервы.

Тик-так...

Стюарт долго ворочался в постели, силясь уснуть, но мысли... мысли мешали, сотрясали разум, и веки невольно открывались. Сдавшись, он включил настольную лампу и сел за стол, думая занять себя чтением, однако на глаза ему попалась красная записная книжка. В голове звонко щёлкнуло.

– Точно...

Он открыл её где-то посередине, пометив разворот атласным ляссе, и озаглавил страницу: «Свита Затейникова».

Добродей Зате́йников

Режиссёр

48 лет (994 г.)

Не женат.

Имеет музыкальное образование.

Во время разговора может беспричинно рассмеяться. Болтлив. Взбалмошен.

Когда что-то идёт не по его плану, гневно вскакивает с места, будто собирается закричать, однако держит себя в руках и с натянутой улыбкой указывает на ошибки.

Очень много курит. Во время репетиций нюхает табак.

Ненавидит животных. (Это уже о многом говорит.)

Любит вид крови. Суеверный.

Получил большое наследство от дяди.

Живёт в особняке со своей свитой.

Ранее работал в Даменстонском театре Гальгенов.

По слухам после потери близкого друга поседел и переехал в Кайдерск. (Ранее был с красными волосами.) (Прим.: По приезде почитать про инциденты, связанные с театром.)

Хайрон

Художник-постановщик, правая рука Затейникова

30 лет (1012 г.)

Не женат.

Слишком громкий.

Ранее работал экскурсоводом в историческом музее Кайдерска, откуда его уволили из-за драки с посетителем (по слухам).

Познакомился с Затейниковым в баре, где по пьяни подрался с кем-то (со слов Ехида Цербета). Затейников защитил его от оппонента и дал переночевать у себя. С тех пор Хайрон – его главный подручный.

Не выносит детей.

Кажется, женщины ему абсолютно безразличны.

Сифон Це́рбет

Охранник гостиницы

45 лет (997 г.)

Разведён.

Старший брат Ехида.

Из-за тяжёлой травмы головы стал психованным. После от него ушла жена. Ранее работал на заводе, где, предположительно, получил травму.

Говорил про смерть старшего брата.

Курит трубку.

Был объектом издевательств в школе.

Постоянно повторяет про какую-то трагедию и плачет при господине Лонеро.

Видимо, любит обниматься.

Ехид Це́рбет

Охранник гостиницы, водитель

40 лет (1002 г.)

Не женат.

Младший брат Сифона.

Любит оперы.

Постоянно ковыряет пальцы, из-за чего носит напальчники и пластыри.

Весьма спокойный и рассудительный.

Кажется, что-то скрывает.

Ранее работал водителем скорой помощи, но после скандала был уволен. По слухам, сбил человека. Дело замяли.

Познакомился с Затейниковым на вечере у их общего знакомого.

Ахерона

Регистратор

32 года (1010 г.)

Не замужем.

Неразговорчива (если не считать господина Лонеро, в которого она, возможно, влюблена).

Чем-то опечалена, но неизвестно чем. Иногда смотрит в никуда с грустным и встревоженным видом.

Курит с мундштуком.

Пишет стихотворения.

Работала проституткой. Её выкупил и приютил Затейников.

(Половина информации получено от господина Лонеро).

Следующий разворот он озаглавил: «Жители гостиницы, 2 этаж» и выписал имена: Табиб Такута, Марьям Черисская и Гюль Ворожейкин, из которых знал только доктора.

Табиб Таку́та

Доктор

31 год (02.01.1012 г.)

Не женат.

Невероятно спокоен и рассудителен.

Немногословен. Предпочитает слушать других.

Родом из Кайдерска. Переехал в Даменсток из-за учёбы.

Любит детские сказки. К классике хладнокровен, особенно к яокской классике, где, по его словам, все «повёрнуты на страданиях и смертях».

Воспитан в семье медиков, хотя всю жизнь мечтал стать художником-мультипликатором. Хорошо рисует.

Любит судоку.

Обожает весенние пейзажи, розовый цвет и грызунов.

Курит.

Далее последовали обитатели третьего этажа: Ева Вита, Элла Окаолла, Илона Штуарно, Сэмюель Лонеро и сам Уик.

Элла Окао́лла

Солистка

31 год (03.07.1011 г.)

Не замужем (исправимо).

Любимые писатели: Модест Винин, Узэг Ном и Тарас Байдовский.

Любимые поэты: Куро и Вишневский.

Любимый цвет: фиолетовый.

Обожает персики и голубику, а также чай.

Помимо чтения увлекается живописью и музыкой.

Умеет играть на флейте.

Негативно относится к табаку и алкоголю.

Илона Штуарно́

Фотограф

28 лет (1015 г.)

Не замужем.

Вспыльчивая. Обожает спорить и оскорблять.

Подрабатывает в «Белладонне» и «Некрополе». Постоянно мешает полиции.

Щурит один глаз. Возможно, врождённый дефект, либо привычка.

Её часто путают с ребёнком из-за низкого роста.

Издевается над господином Лонеро. Есть вероятность, что на самом деле она испытывает к нему симпатию (по словам Эллы).

Любит цитрусы, оранжевый цвет и крепкую выпивку.

Сэмюель Лоне́ро

Композитор

17 лет (04.08.1025 г.)

Не женат.

Солнечный человек. Добрый, дружелюбный, наивный. Правда, его легко одурачить.

Трудоголик. Мало спит, страдает бессонницей.

Любит клубнику и арбуз, а также плавленый сыр (носит с собой тёрку на ручке).

Приехал из Октавиуса.

Сын верховного судьи Северьяна Лонеро.

Обладает абсолютным слухом и непревзойдённым талантом.

Остался последний, четвёртый этаж: Борис Феодов, Пётр Радов, Ванзет Сидиропуло, Максим Убаюкин и Лебедина Грацозина.

Пётр Ра́дов

Солист

27 лет (17.07.1015 г.)

Не женат.

Чрезмерно болтлив и активен. Любит вставлять в речь иностранные фразы.

Популярен среди женщин, заигрывает с ними забавы ради.

Обожает бильярд, собак и виски.

Умеет играть на трубе, пианино и гитаре.

Курит.

Закончив с краткими досье на знакомых ему людей, он отложил ручку и, почувствовав долгожданную сонливость, протяжно зевнул. Одеяло тепло обняло его, и он закрыл глаза, попытавшись представить себе блаженные пейзажи: чудесный благоухающий садик с небольшой деревянной беседкой или цветочную поляну, укутанную утренней дымкой. Однако тревога не унялась, а возросла. Образы исказились: теперь вместо садика ему чудился объятый заревом перекошенный брошенный дом, вместо поляны – алое поле битвы и толстый слой пыли. Пыль.

Он распахнул глаза и медленно огляделся по сторонам. Никого рядом нет. В тишине стыло только вечное: тик-так, тик-так...

«Ты не трус. Не бойся. Пройдёт».

Не проходило.

Одеяло давило, как пресс-папье. Что-то незримое уселось ему на грудь, ломало рёбра, улыбалось. Голос застрял глубоко в горле. Никого рядом нет.

С трудом выбравшись из-под «груза», Стюарт включил настольную лампу и с рваным вздохом сел на кровати. Холодная капля прорезала висок.

«Тебе кажется...»

В дверь постучались, – за порогом оказалась взволнованная Элла в ночном рюшчатом платье. Стюарт тут же бросился к ней в объятия, как испуганный ребёнок жмётся к маме. Тревогу как рукой смело.

– Стю? – удивилась женщина. – Что-то случилось?

– Нет, я просто рад, что ты пришла. Мне тебя не хватало.

Солистка нежно обняла возлюбленного, прижавшись щекой к его плечу.

– Выглядишь неважно... Снова тревога?

– Да. Я пытался уснуть, но тело будто парализовало, на грудь давило что-то тяжёлое. Было... стыдно признаться, было страшно. Я не знаю, сколько я так пролежал.

– По описанию похоже на сонный паралич.

– Наверное. Не к добру вся эта поездка...

– Мой хороший... – она поцеловала его в лобик. – Всё будет в порядке. Веришь мне?

– Верю. Тебе сложно не верить.

– Хорошо. Если ты не возражаешь, я побуду с тобой.

– Я только рад. А ты почему не спишь?

– Бессонница, да и за тебя что-то переживала.

Они легли на кровать, переплетя пальцы, и молчаливо смотрели друг на друга.

– Спасибо тебе, Элла.

– И тебе спасибо, Стюарт.

Она прижалась к его груди и прикрыла глаза. Мерное дыхание. Громкое сердцебиение. Тепло.

А одиночества он больше не боялся. Никогда.

Никогда.

Глава 3

Новые коллеги

I

Сидиропуло

Кайдерск, 1043 год

22 января, Суббота

Гостиница «ТарТар»: третий этаж

Время 21:17

После ужина коллеги разбрелись по этажам.

Стюарт сидел у приоткрытой двери курильни с записной книжкой на коленях, пока за его спиной потягивал уже третью сигарету Табиб. Скрипач вслушивался в разговор Сэмюеля и уроженца Даменстока – драматурга Ванзета Сидиропуло, невысокого тридцатилетнего мужчины с растрёпанными розово-персиковыми кудрями, очень странно рассыпанными по щекам веснушками, маленькими бровками, закрученными усиками и маленькими танзанитовыми глазками. Его худощавое тельце обтягивал ярко-красный костюм с нежным розовым градиентом и золотыми пуговицами на небольших лацканах, под ним – рубашка с поднятым воротом и красная галстук-бабочка.

Немного поведаем об этом новом для Стюарта лице.

Ванзет был до ужаса скромным и неуверенным в себе человеком, что пытался показать себя свету и доказать, что он чего-то да стоит, однако каждый раз терпел неудачу за неудачей. Никто не хотел замечать его, такого маленького, хрупкого, ничего не значащего человека, и даже он сам порой забывал про самого себя. Отчаяние поглощало его с каждым новым отказом, которые он вешал себе на стенку на гвоздик, ненависть к себе возрастала в геометрической прогрессии, и тупая боль рвала его сердце. Казалось, он был обречён на провал, пока случайно не повстречал на своём пути Добродея Затейникова. После первого же разговора режиссёр без раздумий решил поставить его пьесу «Трагедия «Неделя»», но в форме мюзикла, а не постановки, и заключил контракт с драматургом. Измученный Сидиропуло наконец-то стал счастлив.

И именно благодаря постоянной поддержке Сэмюеля (с которым он был знаком, как оказалось, ещё до поездки) Ванзет не опускал руки и шёл вперёд, несмотря на постоянные подножки судьбы. А также, благодаря рекомендации Сидиропуло, Лонеро позвали на роль композитора для «Трагедии», ведь, по словам драматурга, никто, кроме Лонеро, не смог бы мастерски передать атмосферу его пьесы.

Но о чём же «Трагедия» и почему именно она, по словам Затейникова, должна перевернуть мир мюзиклов?

«Неделя» – название небольшой гостиницы, внутри которой по-хитрому заперли тринадцать человек. Пленников предупредили, что каждую ночь будет происходить по одному убийству, и обязали их искать таинственного душегуба, пока время не истекло. И на расследование, как вы могли понять, им дана одна неделя. К счастью, героям удаётся вовремя сорвать маску с жестокого убийцы и выбраться на волю.

Стюарт перечитывал записанный им впопыхах синопсис пьесы и всё задумчиво хмыкал, пока Ванзет, по привычке ломая пальцы, в очередной раз рассказывал Сэмюелю о своих переживаниях.

– Знаешь, я-я всё ещё очень беспокоюсь, что в одночасье «Трагедию», всё-таки, отклонят и вместо неё поставят очередную любовную драму... Почти каждую ночь я вижу один и тот же кошмар, как господин Затейников рвёт «Трагедию», бросает ошмётки то на пол, то мне в лицо и говорит, пристально смотря мне в глаза: «Это провал». И я...

– Ты зря беспокоишься, Ванзет, – Лонеро подбадривающе похлопал его по плечу. – Уверен, господин Затейников ни за что так не сделает и не даст пропасть твоему произведению! Ведь среди всех он выбрал именно тебя, ещё неизвестного, но очень сильного драматурга! Ты неоправданно принижаешь себя и зря, ведь ты – ещё непризнанный гений!

– Ты правда так считаешь?..

– Конечно! Я очень горжусь тобой и счастлив наблюдать за тем, как ты исполняешь свою мечту!

– Спасибо... – Сидиропуло тепло улыбнулся, но тут же свёл брови к переносице. – Знаешь, Сэм, н-на самом деле я даже немного завидую тебе, особенно тому, что тебя так быстро признали в обществе... Никто ведь даже не посмотрел на то, что ты приезжий и что ты очень молод; они все увидели только то, что ты – невероятный талант, маэстро нашего времени и, самое главное, наидобрейший человек! Если бы ты знал, как сильно твоя поддержка помогает мне держаться на плаву...

– Я рад, что помогаю тебе, но не думал, что ты мне завидуешь.

– Очень завидую, но в хорошем плане! Я считаю, что зависть – двигатель прогресса, поэтому это и хорошо, что я тебе завидую! Не думай, что я тебе желаю зла, нет; я тебе желаю только добра и успеха! И я очень счастлив, что именно тебя взяли на роль композитора для «Трагедии».

– Это тебе спасибо, что порекомендовал меня и познакомил с господином Затейниковым! Я давно не встречал такого радушного и милого начальника.

– Да, он очень добрый и чуткий... Я готов благословлять его до конца жизни.

Повисла пауза.

– Кстати, Сэм, как думаешь, какой псевдоним мне стоит взять?

– Псевдоним? Зачем?

– Мне моя фамилия не нравится. Ну что это такое: «Ванзет Сидиропуло»? Звучит смешно!

– Не знаю... Лично мне всё нравится. Но если хочешь поменять, то это твой выбор, и я его поддержу. У тебя уже есть варианты?

– Да, сейчас! – драматург вытащил из-под лацкана маленький исписанный блокнотик. – Я всё думаю о Надеждине и-или Мараклуине! Ванзет Мараклуин или Ванзет Надеждин! Хорошо же звучит, согласись? Намного серьёзнее и звучнее, чем Сидиропуло!

– Надеждин или Мараклуин... Вторая очень звучна. Она мне чем-то напоминает бренчание гитары. И, мне кажется, она хорошо запоминается.

– А Надеждин?

– Тоже можно! Но Мараклуин мне больше нравится.

– Тогда Мараклуин! Надо сказать об этом господину Затейникову. Как думаешь, как он отреагирует?

– Положительно! А как же ещё?

– Тогда з-завтра же сообщу!

Стюарт дополнил информацию о новом для него лице:

Ванзет Сидироп у́ ло ( Мараклуин /Надеждин)

Драматург

30 лет (1012 г.)

Не женат.

Очень неуверенный в себе человек.

Заикается.

Мечтает о славе.

Имеет высшее образование художника-мультипликатора, но всегда мечтал стать драматургом, потому художественной деятельностью занимается на досуге. Часто сам иллюстрирует свои произведения.

Начал заниматься писательством в четырнадцать лет. С шестнадцати посылал свои стихотворения и пьесы в журналы, но никто его не принимал, потому он так сильно привязался к Затейникову.

Очень любит птиц, особенно белых попугаев.

Старый знакомый господина Лонеро.

Лично знает Модеста Винина (!).

– Что ты всё пишешь? – поинтересовался доктор.

– Да так, мысли... – отмахнулся скрипач, задумчиво постучав ручкой по странице. – Тебе не кажется это место каким-то странным?

– В смысле?

– Как бы объяснить... Я часто по ночам слышу какой-то странный механический гул за стеной, здесь нигде нет окон и мне иногда кажется, что здание движется, будто лифт. И этот Затейников... он мне совсем не нравится. Он какой-то кровожадный и будто психованный, но не такой, как старший Цербет, а... иной.

– Кажется, у кого-то очень бурная фантазия или галлюцинации от недосыпа!

– Я серьёзно!

– Я тоже. Тебе стоит расслабиться, утихомирить своё воображение и просто жить.

– Легко сказать...

– Да, знаю, но надо стараться, – он потушил сигарету. – А что именно тебя пугает?

– Это место, Затейников, его свита и... этот город. Будь моя воля, я бы с удовольствием уехал отсюда куда подальше.

– А что тебе мешает?

– Господин Лонеро и...

– Элла?

– ...да. Не могу я их здесь оставить.

– Тогда просто расслабься! Поверь, это делается легче, чем звучит.

– Я не могу!

– У меня есть хорошие успокоительные. Тебе дать?

– Нет, это не поможет! Почему меня никто не понимает?

– Потому что твои слова фантастичны, Стюарт. Скажи об этом Петру или Сёме, они посмеются и скажут то же, что и я.

– И ты тоже надо мной смеёшься.

– Нет, я обеспокоен твоим состоянием, – он придержал паузу. – А что на этот счёт говорит Элла?

– Она тоже чем-то обеспокоена и это уже знак того, что здесь явно что-то не так.

– Я думаю, она за тебя беспокоится, а не за это место.

– ...ладно, тут ты снова прав. Элла мне тоже не до конца верит, хоть и успокаивает.

– Поспать тебе хорошенько надо.

– Может и надо, – Стюарт прикусил ручку. – И всё же... я докажу вам, что это место странное и Затейников – психопат. Знаешь, что он мне сказал при нашей первой встрече? Что ему нравится вид крови! И также он не любит животных, а это – нехороший знак.

– И? Он же не убивает их.

– Ты уверен в этом?

– Ну, может, у него аллергия на них или ещё что-то. А, если честно, если выбирать между тобой и господином Затейниковым, странным мне кажешься ты.

– Что? Я...

– Всё в порядке?

Мужчины подняли взоры, – в дверях стояли взволнованные Сидиропуло и Лонеро.

– ...да, всё в порядке, – бросил Стюарт и, поднявшись со стула, посмотрел на Ванзета. – Не будьте пессимистом и лучше радуйтесь тому, что увидите свою пьесу на сцене, господин Мараклуин.

Скрипач протиснулся меж ними и ушёл в свою комнату.

– С-спасибо большое, я буду стараться! – крикнул ему вслед смутившийся драматург и обратился к композитору. – А кто это был?

– Мой подозрительный, но добрый друг, – посмеявшись, ответил Сэмюель.

II

Грацозина и Баридоль

Кайдерск, 1043 год

23 января, Понедельник

Ресторан «Беляш»

Время 19:42

Прошёл очередной репетиционный день.

Стюарт и Сэмюель не чувствовали себя сильно уставшими, ибо их отпустили с репетиции пораньше, и они по инициативе скрипача решили посетить местный ресторан «Беляш», прославленный наинежнейшей выпечкой и искусными блюдами с театральными названиями. Заказав себе омлет «Гамлет» и пирог «Вишнёвый сад», восторженный Сэмюель сразу приступил к трапезе, а Стюарт, всё ещё ожидавший торт «Багровый остров» и суп «Пять вечеров», внимательно наблюдал за парой с соседнего столика и вслушивался в их разговор. Перед ним лежала наготове записная книжка, в руке дрожала ручка.

Он оценивающе прошёлся по высокой скуластой женщине с чёрными, как глубокая ночь, прилизанными волосами, собранными в густой хвост мелкими кудрями, высоким лбом, украшенным изумрудной тикой, мутными обсидиановыми глазами, подчёркнутыми тёмными тенями, вздёрнутым вытянутым носом, тонкими губами и длинной шеей с круглой изумрудной подвеской. Внешне она походила на статного лебедя, не хватало лишь размашистых крыльев за спиной. Тонкую фигуру её подчёркивало бархатистое чёрное платье с рукавами фонарями, ноги – сапоги с высокими каблуками. На напольной вешалке висело её малахитовое пальто с охристым мехом на вороте, рукавах и подоле.

Лебедина Грац о́ зина

Хореограф

34 года (1008 г.)

Невеста Адама Баридоля.

Властная женщина.

Невероятно начитана. Предпочитает иностранную литературу, в частности триллеры и детективы.

Часто кокетничает с другими мужчинами.

Любит чёрный цвет, дорогие вещи, украшения, различную еду, красное вино и сладости.

Дочь лесника. Переехала в Даменсток в юношестве.

Невероятно верующая. Считает, что ходит под защитой Бога.

Заботливо относится к своим подопечным, ласково зовя их «котятками» или «крошками», однако очень требовательна и строга.

Напротив Лебедины сидел её возлюбленный – Адам Баридоль, чем-то вечно взволнованный человек с широкой улыбкой, прорезающей тонкие губы, странными хромдиопсидовыми глазами (правый зрачок был намного больше левого), моноклем, густыми широкими бровями и объёмными персиковыми завитками до плеч, обрамляющих его смоченное потом розовое лицо. На нём висел тёмно-зелёный пиджак с маленькими лацканами и длинными рукавами-фонарями, под ним – белая рубашка с маленьким золотистым жабо на изумрудной броши, ниже кильт с жёлтым широким поясом и коричневые туфли. Над пальто невесты висел его большой белый берет с тремя круглыми изумрудами.

Адам Барид о́ ль

Художник-мультипликатор

32 года (1010 г.)

Жених Лебедины Грацозиной.

Тихий, в отличие от Лебедины.

Живёт в другой гостинице, так как в «ТарТаре» ему не нашлось места.

Приехал как моральная поддержка для Лебедины. Скоро вернётся в Даменсток.

– Стю, что ты делаешь?

– Изучаю наших коллег.

– Но зачем ты лезешь в их свидание? Ты же их подслушиваешь, да?

– Да, потому что они говорят не о чём-то романтическом, а о Затейникове! Они, как и я, считают, что что-то здесь не так!

– Но что может быть не так?

– Да всё! – воскликнул Стюарт, когда ему принесли его заказ. Официант испуганно вздрогнул и поспешил уйти под хмурым взором аметистового глаза. – Нет, господин Лонеро, мне вообще не нравится наша авантюра.

– Какая авантюра?

– Вся эта поездка. Мне всё вокруг кажется подозрительным, странным и... неправильным.

– Но как же Элла? С ней тоже что-то не так?

– Да, то есть, нет! Н-не упоминайте Эллу...

– Эх, Стю, мне кажется, ты слишком нервный! Ну всё же хорошо! Расслабься и лучше думай о работе, иначе сойдёшь с ума. Может, тебе стоит пропить курс успокоительных? У Табиба, вроде, они должны быть...

– Нет, не надо! – он проткнул торт вилкой и нахмурился, когда по тарелке лужей крови разлился бордовый крем. Кровь, как розы, острые, красные... – Господин Лонеро, разве вас не смущает Затейников?

– Ни капельки. Да, может, он немного странный, но это из-за обстоятельств. У него же умер лучший друг, потом умер любимый дядя и после этого он стал немного... нервным. В остальном он в порядке: добрый, отзывчивый, поддерживающий! Никогда не кричит, спокойно всё объясняет.

– Нет, он... – Стюарт поджал губы и сжал вилку. – Нет, вы не правы! Здесь явно что-то не так и я обязан узнать, что! Затейников мне не нравится, свита его – тоже! И я вовсе не сумасшедший, как вы все думаете! Послушайте Грацозину с Баридолем и...

Он хотел добавить что-то ещё, как вдруг его схватили за жабо и влажно поцеловали в щёку. Лебедина с усмешкой посмотрела на изумлённого Стюарта.

– А подслушивать нехорошо, малыш, – горячо прошептала она, обняла улыбающегося жениха за руку и ушла, оставив скрипача в недоумении.

Сэмюель посмеялся:

– Ха-ха, ты тоже попался! Госпожа Грацозина очень любит целоваться.

– Фу, – Стюарт потёр место поцелуя и нахмурился. – Бедный Баридоль...

– Ну-у, не думаю, что это очень плохо. Она же в щёку целует, а не в губы. Или ты так говоришь, потому что только Элла может тебя целовать?

– Да. И чего это вы смеётесь?

– Ты стал таким забавным!

– Нет! Не смейтесь, господин Лонеро! Я...

Но композитор ещё долго смеялся.

В гостинице Лебедина ужинала одна, медленно потягивала белое вино из бокала и кусочек за кусочком обгладывала баранью кость, смешивая её с горячим шоколадным маффином. Увидев зашедшего в столовую Стюарта, она тут же подлетела к нему, ласково взяла под руку и с усмешкой увела в свой уголок. Оставшийся в дверях Сэмюель с удивлением посмотрел на них.

– И снова здравствуй, малыш, – пролепетала хореограф.

– Что? Зачем вы?..

Она молчаливо усадила его на стул и, заметив мимолётный взгляд Эллы, лукаво подмигнула ей.

– А ты такой ведомый, даже не противишься! Неужели тебя так легко увести?

– Что? Нет...

– Ха-ха! – Лебедина опустилась на стул напротив. – Можешь меня не бояться, малыш, я тебя не обижу.

– Не называйте меня так.

– Малыш, я делаю, что хочу, и говорю, что хочу. Для меня ты ещё совсем ребёночек, а, значит, малыш. Малыш Стю... Это же ты нас подслушивал в «Беляше»?

Стюарт молчал, смотрел куда угодно, только не на вальяжную собеседницу. Ему было крайне неприятно находиться в обществе этой наглой женщины, но что-то странное удерживало его на месте, не давало уйти. Он искоса взглянул на Эллу и от раскалившихся добела нервов ему начало казаться, словно он только что бесконтактно ей изменил.

– Какой же ты милый и невинный мальчишка, – усмехнулась Лебедина, положив в рот кусочек мяса. Под столом носик её сапога прошёлся по его ноге, привлекая внимание скрипача. – Посмотри на меня, малыш. Вот так... Какой ты покорный! Мне нравится... Такой строгий, нелюдимый, хладнокровный, м-м... Но я-то вижу, что ты лишь пытаешься казаться таким. Твоя одежда всё о тебе говорит.

Стюарт хмуро смотрел в эти бездонные глаза и сжимал в кулаках подол рубашки.

– Любишь фиолетовый, да? Тебе подходит. Фиолетовый – цвет скрытности и меланхолии, также он говорит о твоей большой чувствительности. Только по одежде и цветовой палитре я могу прочесть тебя, как открытую книгу. В отличие от твоего прелестного музыкального компаньона, ты у меня, как на ладони.

– К чему вы это говорите?

– Надо же мне как-то начать диалог.

– А я вам зачем?

– Да так, поразвлечься. А ещё хочу подразнить твою спутницу и... поболтать с тобой. Заинтересовал ты меня.

– Чем?

– Своим... скажем так, любопытством. Оно тебя когда-нибудь погубит.

– Хватит говорить со мной загадками! Что вам надо?

– Ну тише, тише! Не нервничай, это тебе не к лицу.

– Так что вам надо?

– Развлечься. Одной ужинать скучно. Поговори со мной, малыш.

– О чём?

– К примеру, о господине Затейникове. Кажется, ты крайне им заинтересован.

– ...да. Вы что-то о нём знаете?

– Знаю. Что именно тебе нужно?

– Расскажите о нём. Кажется, вы тоже его в чём-то подозреваете.

– Ты ошибся. Для меня он – простой человек, как и все в этом зале. Кроме тебя, главный герой.

– Что?

– Не такой, как все, вечно что-то подозревающий и пытающийся найти ответы на вопросы, когда все вокруг ничего не понимают и понимать не хотят... Ты ведь считаешь себя главным героем?

– Нет.

– А я считаю тебя главным над этими пешками; ты словно король среди них, важный, главный, видящий то, что не видят другие... – она опустошила бокал. – Итак, что тебя интересует?

– ...а разберите Затейникова так, как вы разобрали меня. По цветам.

– Так и знала. Что ж, начну с лица, к одежде перейдём позже. Много лет назад Затейников славился своими красными кудрями, что могли означать либо опасность, либо радость, страсть и любовь (я же склоняюсь ко второму варианту, ибо именно после смерти близкого человека он поседел, а, значит, утратил способность любить и радоваться). Однако даже с белыми волосами он притягивает к себе очень много внимания, а белый, помимо невинности и чистоты, символизирует смерть, что в сочетании с красными глазами Затейников источает и смерть, и угрозу. Именно поэтому он кажется тебе странным и опасным человеком.

– И всё из-за волос и глаз?

– Да, цвета сильно влияют на наше восприятие. Я не назову господина Затейникова сумасшедшим, но и адекватным его назвать нельзя. Все мы в своём роде безумцы, и он не исключение.

Стюарт хмыкнул.

– А что насчёт одежды?

– Одежда... Его излюбленный оранжевый костюм во многом говорит об энергичности и эмоциональности. И, поскольку оранжевый считается цветом осени, он также может ассоциироваться с меланхолией и даже смертью. Жёлтая рубашка может говорить и о солнце, и о безумии, увядании, а синий галстук – о печали или умиротворении. Итак, получается, что тема смерти неустанно следует за ним по пятам. Даже его трость с черепом говорит об этом.

– То есть он опасен?

– Считай, как хочешь, для меня же господин Затейников обычен и, на удивление, непримечателен.

– Хм... А вы знаете что-нибудь про инцидент со смертью его друга?

– Если ты так жаждешь утолить свой голод, я расскажу. Но что ты дашь взамен?

– Что пожелаете.

Усмешка слетела с тонких губ.

– Осторожнее разбрасывайся такими фразочками, малыш. Так уж и быть, ничего не возьму с тебя, просто потому что ты меня развлекаешь. А инцидент... Когда господин Затейников ещё работал у Гальгенов, он потерял лучшего друга, кажется, актёра. Фамилии не назову, ибо я сама без понятия, кем был этот человек, но эта смерть повлекла за собой ещё несколько ужаснейших случаев. Всё это в совокупности сильно подкосило и господина Фридриха Гальгена, что до сих пор заведует театром, и господина Затейникова. С тех пор наш режиссёр очень подавлен. Хотя он может казаться весёлым и беспечным, на деле он до сих пор несёт траур по лучшему другу. Кажется, они были очень близки.

– Хм... – Стюарт придержал паузу. – Вы что-то сказали про господина Лонеро. Что с ним не так?

– М-м... Я не до конца могу его понять. Если ты чрезвычайно прост, то он похож на сложный паззл. Расскажешь мне о нём?

– А что о нём говорить?

– Вот какой он по твоему мнению?

– Он? Он очень наивный, добрый, всегда всех поддерживает, дарит радость и тепло. Разве он сложен? Мне кажется, именно он совершенно прост.

– А мне кажется, внутри него сидит какое-то зло... Может, вся эта невинность – лишь маска, за которой скрывается нечто страшное?

Стюарт метнул взгляд в сторону весело болтавшего Сэмюеля, сидящего за столом с Петром и Табибом, и призадумался. Чтобы такой человек, как господин Лонеро, таил зло? Смешно!

– А что скажете про тех, кто его сейчас окружает?

– Про Петрушу и Табиба? М-м... Петруша, казалось бы, очень добрый и такой же открытый, как и ты, но на деле он немного сложен. На нём бирюзовый фрак, что ассоциируется с плавными волнами; также это цвет чистоты и невинности. Зелёные глаза символизируют мир и покой. Кажется, всё прямо-таки кричит о его спокойствии и уравновешенности, однако из его образа выбивается красный галстук, что говорит о вспыльчивости, а это идёт в противовес зелёному и бирюзовому. Возможно, он действительно вспыльчив.