Kitabı oxu: «Медсестра, солдат и шпион»

Больным и раненым солдатам Потомакской армии

с любовью и уважением посвящается

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Вне всяких сомнений – эта книга, бесспорно, имеет право на место среди других, так называемых, «книг о войне», кои уже являются весьма солидной частью американской литературы, ибо для их читателей, интересующихся всем, что имеет отношение к «Мятежу» нет ничего более интересного, чем личный опыт того, кто лично сам участвовал в этой войне, причем в самых разных ее ипостасях – и в армии, и в госпитале.

«Медсестра, солдат и шпион» – это просто дневник: его автор – и свидетель, и участник боевых действий – она принимала участие во множестве сражений, среди которых 1-й и 2-й Булл-Ран, Уильямсберг, Фэйр-Оукс, Семь дней под Ричмондом, Энтитем и Фредериксберг, а кроме того, она более двух лет занималась шпионажем и трудилась в полевом госпитале.

Будучи агентом «Секретной службы» – шпионом – одной из самых опасных воинских профессий – она под самыми разными личинами проникала во вражеские расположения не менее одиннадцати раз – и всегда с успехом и не узнанной благополучно возвращалась обратно.

Она усердно и энергично работала в разных госпиталях – ей было очень тяжело, ведь она выполняла нелегкие обязанности полевой медсестры – и здесь ей тоже довелось стать участницей очень многих, поистине захватывающих и трогательные инцидентов, о которых она тоже очень красочно упоминает здесь.

Если кому-нибудь из ее читателей покажется нелепой или даже неприличной такая ее многоликость, им, возможно, стоит напомнить, что основой ей являлись ее самые чистые побуждения и достойный искренней похвалы патриотизм, ведь на какое-то время отложив свое платье и переодевшись мужчиной, она претерпевала те же трудности, невероятные лишения и смертельные опасности, что и вся страна – в те страшные и трудные годы невзгод и испытаний.

По мнению большинства, основная задача женщины – ухаживать за больными и утешать раненых – и в столь тяжелые времена, которые переживает наша страна – делать для наших братьев все, на что она способна, и не важно где – в роскошном особняке, бедняцкой лачуге, переполненном несчастными госпитале или ужасном поле битвы – она носила ту одежду, в которой она могла бы наилучшим образом успешно выполнить свою задачу. А потому, возможно, у нее было полное право одеваться так, чтобы быть надежно защищенной от оскорблений и неудобств – в такой ее благословенной и самоотверженной работе.

Ее книга – ее благородный труд – в полной мере проникнутая добродетелью, патриотизмом и любовью к людям – а также ее увлекательность и правдивость – несомненно, будет, мы очень на это надеемся, невероятно интересным и желанным гостем у каждого очага.

ГЛАВА I

НАЧАЛО ВОЙНЫ. – МОЙ ДОМ И МОЙ ДОЛГ. – Я ПРИСОЕДИНЯЮСЬ К ОБЩЕМУ ДЕЛУ. – ЗАПАД ВОЛНУЕТСЯ. – ВОЙСКА ВЫСТУПАЮТ В ПОХОД. – ШУМНЫЙ БАЛТИМОР. – ВРЕМЕННЫЕ ГОСПИТАЛИ. – НЕПРЕОДОЛИМЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ. – ПРОСЬБА О ПОМОЩИ. – ТО, ЧТО МЫ СОБРАЛИ ДЛЯ БОЛЬНЫХ. – ПОЛЕВОЙ ГОСПИТАЛЬ. – ГРОЗА В ЛАГЕРЕ. – УМИРАЮЩИЙ ОФИЦЕР. – СОЛДАТЫ В ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗДАНИЯХ. – ПОДГОТОВКА К НАСТУПЛЕНИЮ.

Ранней весной 1861 года я возвращалась с дальнего Запада, и сидя в ожидании поезда, который должен был отвезти меня к моему новообретенному дому в Новой Англии, и, размышляя о произошедших в течение последних нескольких месяцев событиях, которые – будучи записанными на бумаге – в полной мере омрачили бы яркие страницы прекрасной американской истории, я была вновь возвращена к реальности громким криком – «Нью-Йорк Геральд» – Падение форта Самтер – Воззвание Президента – Призыв к 75-ти тысячам человек!» Это объявление ошеломило меня, а мое разыгравшееся воображение тотчас принялось демонстрировать перед моим внутренним взором картины предстоящей войны – во всем ее ужасном величии. Война – кровавая гражданская война – казалась неизбежной, и она – словно огнедышащий вулкан – была готова взорваться над счастливой и процветающей страной именно тогда, когда над ней радостно сияло яркое солнце. Созерцание этой печальной картины наполнило мои глаза слезами, а сердце мое – глубокой печалью.

Это правда, я не американка и я имела полное право не оставаться здесь на время этого страшного противостояния – я могла бы вернуться на свою родину, где в доме моего детства меня радостно приветствовали бы мои родители, да и мои братья и сестры тоже очень порадовались бы моему появлению там. Но не об этом я думала тогда. У меня не было никакого желания жить легко и беззаботно – в уюте и роскоши – в тот час, когда столько горя и бедствий обрушилось на эту землю. Но мне нужно было найти ответ на главный вопрос – что мне делать? Какую роль я должна была играть в этой великой драме? Сама я никак не могла принять решения, и потому, лишь передав этот вопрос Престолу Благодати, я получила полностью удовлетворивший меня ответ.

Пятью годами ранее описываемых событий, я покинула свой расположенный недалеко от Сент-Джон-Ривер, провинция Нью-Брансуик, уютный сельский домик и отправилась в Соединенные Штаты. Неутолимая жажда образования заставила меня сделать это, поскольку я полагала, что то, чем занимается Иностранное Миссионерское Общество – мое, и рано или поздно, я должна была стать его частью. Я приехала сюда совершенно чужой, меня никто не знал, и рекомендовать меня этим добрым людям было некому – у меня не было ничего, кроме двух писем – от пастора той церкви, к которому я принадлежала и от моего классного старосты, но, тем не менее, я обрела друзей – поддержав меня во всех моих начинаниях, будь то в бизнесе, образовании или духовном продвижении, они – совершенно неожиданно для меня самой – невероятно, неописуемо – помогли мне. Я благодарю Бога за то, что в этот страшный час приютившей меня страны, я имею возможность хоть капельку той благодарности, которую я испытываю к людям Северных Штатов.

Через десять дней после публикации воззвания Президента, находясь на службе Правительства и обеспеченная всем необходимым, я был готова немедленно выехать в Вашингтон. И не просто для того, чтобы дождаться первой битвы и первых раненых, чтобы потом, устроившись в каком-нибудь хорошем госпитале, после того как хирург обработал бы их раны, утешать и развлекать этих несчастных – нет, – я должна была идти на фронт и участвовать во всех боевых действиях, или, другими словами, быть «полевой медсестрой».

Великий Запад бурлил и волновался, он стал похож на огромный военный лагерь. Призывные участки ломились от желающих встать на защиту своей страны мужчин, – женщины тоже – изо всех сил – старались поддержать тех, кто так быстро откликнулся на призыв – чтобы либо победить, либо умереть, лязг оружия и гром боевой музыки почти полностью перекрыли гул мирных заводов и мастерских. Все теперь говорили только о войне.

Примерно тогда же я видела, как первые западные войска уходили в Вашингтон. Полки – полностью экипированные для путешествия – выстроились колонной – штыки ярко сверкали в лучах утреннего солнца. На главной улице небольшого и приятного городка собралось около тысячи его жителей, среди которых вряд ли можно было найти семью, которая бы не рассталась с кем-то из своих мужчин – отцом или мужем, сыном или братом – и теперь готовую проститься с ними – возможно, на многие годы, а может быть и навсегда. Прощальную речь прочел пастор – каждому из солдат он вручил по экземпляру Нового Завета с начертанной на нем следующей надписью: «Надейся на бога, но порох держи сухим»¹. А затем они пошли – но как же горько мне об этом говорить! – последнее объятие, последнее слово прощания, потом – громовой приказ: «Шагом марш!» – и под приветственные возгласы горожан – под гордо развевающимися знаменами и «Усыпанный звездами флаг», – они двинулись к столице. Несмотря на то, что впоследствии я видела немало других – не менее трогательных и впечатляющих сцен – сегодня, вспоминая о том утре, я не в силах сдержать своих чувств. Я стояла и смотрела на наших мужественных и энергичных воинов, слышала рыдания тех, с кем они только что расстались, и горячо благодарила Бога за то, что я совершенно свободна и тоже могу идти вперед и работать, и абсолютно не обязана сидеть дома и плакать. Спустя лишь несколько часов я тоже была на своем пути в Вашингтон.

Балтимор шумел и волновался – переполненные людьми улицы и всеобщая неразбериха, и когда переполненный поезд двигался по городу к вокзалу, разгневанная толпа дождем осыпала его камнями, кусками кирпича и вообще всем тем, что можно было метать, разбивая окна вагонов и ранив некоторых солдат. Некоторые из солдат не смогли удержаться от того, чтобы не ответить толпе тем же – несмотря на то, что им приказали во всех случаях сохранять спокойствие – но, тем не менее, их действия возымели хороший эффект, поскольку очень скоро толпа рассеялась, возможно, они еще помнили о 6-м Массачусетском и Пенсильванском, побывавшим здесь лишь несколько часов назад. Поезд достиг вокзала и сразу же отправился в Вашингтон, куда мы прибыли вовремя и благополучно – уставшие и очень нуждающиеся в пище и отдыхе.

Будучи в Вашингтоне, я посетила множество временных, полностью готовых к приему больных и раненых солдат госпиталей. Погода стояла хорошая, солдаты поступали непрерывно, и потому вскоре все госпитали оказались заполненными до такой степени, что казалось совершенно немыслимым найти еще какие-нибудь подходящие помещения и удобно устроить всех нуждающихся в медицинской помощи.

В этой войне было много такого, что нам очень не нравилось, и мы считали, что ответственность и вина в таких случаях лежит на конкретных людях, но после более тщательного изучения этих инцидентов, мы поняли, что все они обусловлены сочетанием обстоятельств, над которыми люди не властны – и для достижения желаемых результатов было необходимо больше времени. И с этим я столкнулась сразу же после того, как приступила к работе в госпитале. Часами, в эти по-южному жаркие дни, гуляя по улицам в поисках какого-нибудь временного госпиталя, я обнаружила, что в них множество больных – одни мучились лихорадкой, других привезли туда после того, как их хватил солнечный удар, – но вот ни одного врача на месте не было. И тогда я, естественно, пришла к выводу, что причиной тому – халатность хирургов – но после посещения кабинета ответственного за свое отделение хирурга, выяснилось, что на работу в этих госпиталях каждое утро выходило совершенно определенное число врачей, и они четко и добросовестно выполняли свой долг, но число больниц и пациентов увеличивалось с такой быстротой, что для посещения всех их, им требовался целый день. Ясное дело, тем, кому было суждено встретиться с ними, в последнюю очередь приходилось просто терпеливо ждать и страдать – и хирурги абсолютно не были в этом виноваты.

Кроме того, нужно было искоренить еще одно великое зло – в заботе и уходе нуждались тысячи больных, но Правительство не предприняло никаких мер, чтобы обеспечить их более деликатными видами пищи – не было ничего, кроме грубого хлеба, кофе и свинины, – как для здоровых, так и для больных, без разницы. Санитарной Комиссии тогда еще не было, и в результате, нашим бедным больным солдатам пришлось мучиться от недостатка надлежащего питания. Однажды, на эту тему у меня состоялся разговор с капелланом Б. и его женой – моими постоянными спутниками в моем госпитальном труде – и тогда миссис Б. высказала идею – вместе с ней воззвать к патриотическим чувствам благородных леди Вашингтона и Джорджтауна, попробовать, так сказать, свои силы в своего рода попрошайничестве. Я сразу согласилась с ней, даже удивилась, почему мне самой в голову не пришла подобная мысль – среди всех моих планов по облегчению страданий этих людей, этому места почему-то не нашлось. Мы решили начать с Джорджтауна, и в случае успеха, продолжить дело в Вашингтоне. Итак, первым делом, мы обратились к супруге священника. Мы задавали ей вопросы о том, что она думает о наших перспективах успеха и вообще, что думают дамы о войне, и, убедившись, что большинство леди морально стояли на нашей стороне, мы воспряли духом, – но только после того, как вышеупомянутая леди послала нас в свою бакалею с указанием выдать нам товара на сумму в пять долларов. Эту миссию я доверила сестре Б., поскольку я представила ее женой преподобного м-ра Б., капеллана 7-го. Затем я предложила на несколько часов расстаться – чтобы быстрее пройти по городу – она взяла себе одну улицу, а я другую. Следующим моим домом был особняк врача, но хозяйка в тот момент отсутствовала, но я узнал, что живший здесь доктор владел расположенной неподалеку аптекой, и она – вполне возможно – могла быть там. Я пришла в эту аптеку, но и там хозяйки не застала, но все же предположила, что доктор знает о моей миссии, свидетельством чему было полдюжины бутылок ежевичного вина и две лимонного сиропа, а кроме того, весьма любезное приглашение снова посетить их дом. Вот так – до самого вечера наша миссия процветала, и к его окончанию мы уже имели довольно солидный запас самых разных продуктов, бакалеи, бренди, льда, мармелада, etc., чтобы до верха заполнить нашу небольшую санитарную повозку, и – о! – все же с помощью этих скромных деликатесов как-то изменить жизнь наших бедных больных мальчиков. Результаты того дня настолько вдохновили нас, что мы продолжили в том же духе и в конце концов превратили лавку д-ра У. в склад пожертвований тех добрых наших друзей, которые так хотели помочь нам в восстановлении здоровья защитников нашей любимой страны.

Вместе с июньской жарой появился брюшной тиф, и вскоре его жертвы во множестве заполнили все имевшиеся госпитали. Именно тогда началась моя настоящая работа, и, переходя из палатки в палатку и исполняя желания этих мечущихся в бреду и беспомощных людей, я говорила себе – сейчас я имею намного более богатый «урожай», чем тот, что сулило мне «миссионерское поле»; и – о! – как я была рада тому, что я имела право сыграть хотя бы небольшую роль в столь важном деле.

А теперь вкратце расскажу, как выглядит полевой госпиталь. Он располагается в больших палатках, в которых могут разместиться от двадцати до двадцати пяти человек. Эти палатки обычно ставят в самой уютной и тенистой части лагеря, почва между палатками выровнена и покрыта деревянными досками, а если досок нет, вместо них используются резиновые покрывала. Внутри палаток – койки с набитыми соломой матрасами, но их мало, на все госпитали не хватает. Больные лежат вдоль стенок палатки – либо на койках, либо на покрывалах, на некотором расстоянии друг от друга, чтобы к ним можно было подойти. В центре палатки находится наскоро сколоченный стол, на котором хранят книги, лекарства, etc. В состав госпитального корпуса входят: хирург, его помощник, госпитальный стюард, заведующий имуществом, четыре медсестры, два повара и разнорабочий, который обязан носить воду, заготавливать дрова, да и вообще помогать во всем, где он может быть полезен. Непосредственная забота о больных лежит на этих четырех медсестрах, которые, как правило, дежурят по очереди, смена медсестры длится полных шесть часов, без перерыва. Хирурги посещают пациентов два раза в день, иногда, по необходимости и чаще, рецепты выписывает госпитальный стюард, а лекарства раздают медсестры. Они, как правило, очень добры к больным, и если не на смене, большую часть своего свободного времени проводят в устройстве дренажных канавок вокруг палаток, сажают цветы и другие растения, а также устраивают навесы, которые значительно повышают прохладу и комфорт госпиталя. Дренаж – это очень важная часть госпитальной службы, поскольку, когда разражаются эти столь частые на Юге ужасные грозы, если вокруг палаток нет канав, сохранить их полы сухими совершенно невозможно. Невероятное волнение царит в лагере во время бури – сплошной ливень и ураганный ветер – палатки отрываются от земли и летят, сбиваясь вместе и превращаясь в некую единую и бесформенную массу. Однажды я видела, как вокруг одной палатки несколько часов подряд стояло около дюжины мужчин, державших в своих руках веревки и палаточные колья, стараясь таким образом не допустить, чтобы больные подверглись жуткому воздействию разбушевавшейся стихии.

Во время одной из таких бурь я видела – одну такую палатку совершенно сдуло, а в ней находился один из наших офицеров – он страдал от брюшного тифа. Мы сделали все возможное, чтобы сохранить его сухим до прибытия носилок, но напрасно. Несмотря на то, что мы накрыли его множеством резиновых покрывал, дождь все же пропитал их насквозь, и к тому времени, когда его отвезли в дом – в четверти мили отсюда – он был промокшим полностью. Он был очень хорошо воспитанным и благородным человеком, и мне нравится вспоминать о нем. Миссис Б. и я попеременно ухаживали за ним до самой его смерти – он прожил пять дней после этой грозы. Мы послали за его женой – и она прибыла как раз вовремя, чтобы увидеть, как он умирает. Он был без сознания, когда она пришла, и мы стояли у его кровати, наблюдая за каждой тенью, которую черные крылья приближающейся смерти омрачали его черты, и с нетерпением ждали хотя бы единственного проблеска возвращающегося разума. Но, внезапно подняв голову, он – увидев свою плачущую жену, жестом попросил ее приблизиться к нему. Стоя на коленях у его кровати, она прильнула ухом к губам умирающего. Он отчетливо прошептал: «Я иду – дорога светла, не плачь – прощай!» А потом его спросили: «Кто ваша надежда на Небесах?» Его лицо было спокойным и прекрасным, в его великолепных темных глазах вспыхнули святая уверенность и полное доверие, и он ответил: «Христос – Христос!» Это были его последние слова. Славные слова для умирающего солдата. Он задержался еще на несколько часов, а затем спокойно и мирно выдохнул свою жизнь. Так скончался один из самых достойных людей, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться, будь то в армии или в другом месте. В тот же день безутешная вдова с останками своего возлюбленного и благородного мужа отправилась в свой северный дом, и теперь – христианин и патриот, отдавший свою жизнь во имя спасения своей страны – почивает на красивом маленьком кладбище недалеко от города Детройт, штат Мичиган.

Миссис Б. хотела посетить некоторые учреждения в Вашингтоне и хотела, чтобы я составила ей компанию. Я так и поступила, но вскоре обнаружила, что пройти по переполненным улицам почти невозможно. Каждый верный Союзу штат прислал своих доблестных мужчин. Капитолий и Белый дом стали обычными местами отдыха для солдат. Оружие хранилось и в ротонде первого, и в просторном холле последнего, а сами наши «бравые мальчики в синем» либо восседали в мягких креслах членов Конгресса, либо спали на креслах Президентского Особняка.

В окрестностях города было построено множество учебных лагерей – на каждом холме и в каждой ложбине – на многие мили – белели палатки. Все это вместе – и занимающиеся строевой подготовкой солдаты, и утомленные строители укреплений, и учебные стрельбы артиллерии, и направляющиеся в различные штаб-квартиры обозы, – являло собой невероятно интересную картину. Видя – во время поездок от одного лагеря до другого – какая огромная армия собирается на берегах Потомака, с каким усердием и энтузиазмом солдаты постигают премудрости своей службы, я была совершенно уверена в том, что конфликт очень скоро закончится, и я с нетерпением ждала того дня, когда этот могучий гигант пойдет в атаку и словно неудержимый вихрь сметет это восстание с лица земли.

ГЛАВА II

ПРИКАЗ ВЫСТУПАТЬ. – ЭВАКУАЦИЯ БОЛЬНЫХ. – ЮНЫЙ ПАЦИЕНТ. – ПРИЕЗД ЕГО МАТЕРИ. – МАРШ К МАНАССАСУ. – ЗАГОТОВКА ПРОВИЗИИ. – ТЯЖЕЛЫЙ МАРШ. – ПОДГОТОВКА К БИТВЕ. – НОЧНАЯ МОЛИТВА. – ДИВИЗИИ ЗАНИМАЮТ СВОИ ПОЗИЦИИ. – МОЕ МЕСТО НА ПОЛЕ БОЯ. – «ДА, ДОВОЛЬНО БЛИЗКО». – ВОСКРЕСНАЯ БИТВА. – ТРУСОСТЬ И ДЕЗЕРТИРСТВО.

Сегодня поступил приказ выступать – еще два дня, – и Потомакская армия будет на своем пути к Булл-Рану. Так было записано в моем дневнике 15-го июля 1861 года – без всяких комментариев. Но для того, чтобы освежить мою память о тех двух днях подготовки, мне дневник не нужен. Потомакская армия готовилась к первой встрече с врагом – битва предстояла очень жаркая. О, сколько волнения и энтузиазма вызвал этот приказ! Ничего, кроме неистовых и радостных криков наших солдат – по мере того, как полк за полком узнавали о нем – ничего более. О поражении никто даже не помышлял. И теперь всех больных, находившихся тогда в лагере, следовало отправить в Вашингтон – переодеть, их вещи упаковать, письма, которые они написали своим родным, разные пакеты – отправить в почтовый офис, etc. После того, как все это было сделано, а больные нежно и осторожно уложены в санитарные повозки, миссис Б. сказала: «А теперь давайте обойдем все повозки и пожелаем нашим мальчикам счастливого пути». Когда мы, переходя от одной санитарной повозки к другой, произносили слова ободрения каждому солдату, очень много слез пролилось из их благодарных глаз, и очень многие своими слабыми голосами искренне отвечали нам: «Да благословит вас Бог», а некоторые снимали со своей груди какую-нибудь свою заветную реликвию и – на добрую память – дарили ее нам. О, как тяжело было расставаться с теми людьми, за которыми мы ухаживали так много тревожных и утомительных дней и ночей – мы чувствовали, что благодаря страданиям, они действительно стали близки и очень дороги нам.

Груженые изможденными и страдающими людьми санитарные повозки тронулись с места. Так медленно шла их длинная вереница, что этот направлявшийся к городу обоз был более похож на погребальный, чем на санитарный, а потом, грустные и расстроенные, мы вернулись к нашему последнему пациенту – неописуемо огорченному отъездом своих товарищей. Затем его отвезли в упоминавшийся выше дом, также туда ушла и ухаживавшая за ним медсестра, а мы занялись подготовкой к предстоявшему нам долгому и очень утомительному маршу. Мы только-только начали упаковывать наши чересседельные сумки, как вдруг услышали необычный звук, словно кто-то очень жалобно плакал, и, выйдя наружу, чтобы узнать, откуда он, и увидели ни много ни мало, как мать нашего красивого голубоглазого пациента. Она зашла в палатку хирурга, чтобы узнать о своем сыне, а он сказал ей, что всех больных отправили в Вашингтон – он забыл в тот момент упомянуть о том, что ее сын не был увезен вместе со всеми. Первые же слова, которые я от нее услышала, звучали так жалобно: «О, зачем же вы отослали моего мальчика? Я же писала вам, что я приеду. О, зачем же вы его отослали!»

Я никогда не забуду ни выражения лица этой несчастной матери, ни того, как она, стоя перед хирургом, заламывала руки и вновь и вновь повторяла свой вопрос. Но мы быстро исправили допущенную хирургом ошибку, и уже через несколько мгновений она стояла на коленях у постели своего милого сына, а нам стало так тепло и радостно от того, что именно нам выпала высокая честь вернуть его матери. О, как много было таких, кто, прибыв в поисках своих родных в Вашингтон, испытал столько напрасной боли и потратил несколько мучительных недель на бесплодные поиски – и всего лишь из-за небольшой ошибки либо хирурга, или медсестры, или кого-то другого, кто непременно должен был знать, где их следует искать.

17-е июля выдалось ясным и солнечным, и полностью экипированная Потомакская армия шла к Манассасу. Армия весело шагала вперед, воздух был наполнен музыкой полковых оркестров и патриотическими песнями солдат. Никакие мрачные предчувствия, не тревожили боевого духа наших мужчин даже на мгновение, напротив, – «На Ричмонд! На Ричмонд!» звучало постоянно, в течение всего марша нашей огромной армии. Но мне было как-то не по себе, я чувствовала себя отстраненно, вне гармонии с тем неистовым и радостным духом, который охватывал наши войска. Двигаясь очень медленно и наблюдая за ярко сверкающими в солнечных лучах длинными рядами проплывавших мимо меня штыков, я думала о том, что очень многие из этих энтузиастов, которые так стремились встретиться с врагом, никогда не вернутся, чтобы рассказать как об успехе, так и поражении этой великолепной армии. И даже если славная победа благословит их знамена, – в чем я совершенно не сомневалась – но прежде, – очень многим достойным и благородным придется ради нее расстаться со своими жизнями.

Уже ближе к вечеру главная колонна дошла до Фэрфакса и разбила лагерь. Жена полковника 2-го … полка миссис Р., миссис Б. и я были, я думаю, единственными тремя женщинами, которые ночевали той ночью у Фэрфакса. Днем было очень жарко, и не имея привычки в течение всего такого дня сидеть в седле, мы очень сильно чувствовали его последствия, а значит, с радостью встретили приказ об устройстве лагеря и ночевке. Несмотря на жару и усталость после тяжелого дневного марша, солдаты были в приподнятом настроении и немедленно приступили к приготовлению ужина. Одни разводили костры, а другие отправились на поиски пищи и взяли все, что было им доступно и что могло хоть как-то порадовать настолько голодных и измученных мужчин.

Все ближайшие усадьбы были осмотрены и полностью очищены – солдаты забрали все имевшееся в них молоко, масло, яйца, домашнюю птицу, etc., но тут выяснилось, что всего этого оказалось крайне недостаточно, чтобы удовлетворить аппетит такого множества людей. Мне показалось, что со стороны поля, где мирно пасся скот, я слышала нечто похожее на выстрелы, а потом, вскоре после того, как они прекратились, из разных уголков лагеря до нас донесся запах свежего стейка. Но я хотела бы заметить, что все эти так называемые «рейды» – по курятникам и другим местам, – были совершены вопреки приказу командующего генерала, поскольку еще днем я видела, как у обочины дороги, за стрельбу по курам было арестовано несколько человек.

Я была просто поражена, услышав ответ молодого и подающего большие надежды темнокожего повара, когда его спросили о происхождении поданных им к нашему ужину жареных цыплятах и говяжьем бифштексе. Очень строгим тоном полковник Р. спросил его:

– Джек, откуда вы взяли этот говяжий стейк и этих цыплят?

– Масса, я нес их от самого Вашингтона и теперь подумал о том, что их надо бы приготовить, чтобы они не испортились.

А потом, широко ухмыльнувшись, он добавил:

– Я не вор, нет, не вор я.

– Ладно, ступай, Джек, – ответил ему полковник, а потом рассказал нам о том, как лично сам, случайно проезжая мимо, своими глазами видел выбегавшего из дома Джека и во весь дух мчавшуюся за ним женщину, но Джек ни разу не оглянулся, напротив лишь бежал – настолько быстро, насколько позволяли ему его ноги, – вскоре его и след простыл.

– Я подумал, что этот юный негодяй натворил чего-нибудь, – продолжал он, – а потому я подъехал к женщине и спросил ее, что случилось, и таким образом узнал, что он похитил всех ее цыплят. Я поинтересовался у женщины их ценой – она задумалась на некоторое время, и назвала мне ее – около двух долларов. Мне кажется, что она провернула очень удачную сделку, поскольку уже после того, как я заплатил ей, она сообщила мне, что у нее было всего лишь два цыпленка.

Ужин закончился, часовые назначены и расставлены по своим постам, а потом лагерь уснул.

Рано утром прозвучал сигнал к подъему, лагерь пришел в движение. После непродолжительного завтрака тем, что хранилось в наших сумках, марш был возобновлен. День выдался очень жарким, воды достать было почти невозможно, вследствие чего наша армия сильно пострадала. Одни получили солнечный удар, а другие просто падали от истощения. Всех, кто дальше идти не мог, погрузили в санитарные повозки и отправили обратно в Вашингтон. Ближе к полудню, наше утомительное шествие было несколько оживлено довольно частыми, доносившимися со стороны нашего авангарда, залпами, но виновниками этого шума являлись только наши стрелки – они заливали дождем пуль все, что выглядело так, будто за ним скрывалась либо хорошо замаскированная батарея, либо группа вражеских стрелков.

В течение дня всего дня армия пребывала в сильном волнении – мы полагали, что в любой момент мы можем встретиться с противником. Тем не менее, осторожно прощупывая свой путь, армия неуклонно продвигалась вперед, тщательно изучая каждое поле, здание или овраг, на многие мили, как перед собой, так и с флангов – и справа, и слева – и так до самого Сентервилля, где мы и заночевали.

Только теперь солдаты прочувствовали всю тяжесть этого марша и, похоже, былого веселья несколько поуменьшилось. Накануне выступления некоторые полки получили новую обувь, но теперь они с грустью убедились, что она мало годилась для столь долгой ходьбы, что ярко подтверждалось множество бедных, сплошь покрытых волдырями ног, и кроме того, очень многие из них в буквальном смысле превратились в сплошные раны – толстые шерстяные чулки почти начисто содрали с них кожу. Миссис Б. и я, перед самым отъездом из лагеря, запасшиеся большим количеством льняной ткани, бинтов, корпии, мази, etc., нашли все это теперь очень кстати, и задолго до первого выстрела нашего врага.

Наши хирурги приступили к подготовке к предстоящей битве – заняв несколько зданий и приспособив их для нужд раненых – среди них и возведенную из кирпича церковь Сентервилля – церковь, которую помнят многие солдаты, и будут помнить до тех пор, пока люди будут помнить те времена. Поздно вечером, возвращаясь из этой церкви в обществе м-ра и миссис Б., я предложила пройтись по лагерю и посмотреть, чем накануне первого сражения занимаются наши мальчики. Многие из них, устроившись у ярко пылавших костров, писали письма – во время марша каждый солдат имеет при себе полный набор письменных принадлежностей. Иные читали свои библии, – и, возможно, со значительно большим интересом, чем ранее, а третьи, разделившись на небольшие группы, вполголоса о чем-то беседовали – но подавляющее большинство, разлегшись на земле и закутавшись в одеяла, крепко спали – никто не осознавал, каким бурным и насыщенным опасностями будет грядущий день.

Мы уже собрались вернуться в наш, построенный мятежниками и оставленный ими лишь несколько дней назад бревенчатый домик, как вдруг услышали, что в расположенной недалеко от нашего лагеря роще, кто-то поет. Мы направились к роще и шли до тех пор, пока отчетливо не услышали, слова вот этого прекрасного гимна:

 
«O, for a faith that will not shrink,
Though press'd by every foe,
That will not tremble on the brink
Of any earthly woe;
 
 
That will not murmur or complain
Beneath the chastening rod,
But, in the hour of grief and pain,
Will lean upon its God;
 
 
A faith that shines more bright and clear
When tempests rage without;
That, when in danger, knows no fear,
In darkness knows no doubt.» ²
 

– Ах! – воскликнул мистер Б. – Я узнаю этот голос – это Вилли Л. Теперь я понял – сегодня вечером Вилли молится, и, несмотря на утомительность марша и отекшие ноги, он не забыл об этом. Мы подошли еще ближе, чтобы оставаясь незамеченными, вдоволь насладиться его пением, и сразу же после того, как последние слова гимна бесследно растаяли в тихом ночном воздухе, мощный и глубокий голос Вилли снова вознесся ввысь, заполнив всю рощу торжественными звуками страстной и жаркой молитвы. Он молился о завтрашней победе, за своих товарищей, за оставшихся дома родных, и его голос дрожал от волнения, когда он умолял Спасителя утешить и поддержать его овдовевшую мать, если так случится, что не суждено ему будет вернуться из этого боя.

Вслед за ней последовала проповедь – о том, что следует быть верными солдатами Иисуса и их любимой страны, о необходимости в любой момент быть готовыми, осенив себя святым крестом, выйти на поле боя и победить. Все молились и разговаривали, а потом – сначала около десятка, а потом уже и все присутствовавшие здесь – обратились к Престолу Благодати и торжественно засвидетельствовали силу Святого Евангелия в деле спасения грешников. Никто не заставлял кого-то другого молиться и никто не утверждал, что ему нечего сказать, а потом, чтобы доказать это наговорив достаточно много, ни разу и ни от кого не услышал упрека в том, что он был неинтересен своим собратьям. Время было потрачено с пользой, каждый делал то, что должен был сделать, и делал это быстро и без проволочки. По окончании собрания мы ушли на отдых, но чувствовали мы себя необыкновенно свежими и бодрыми.

После точного определения места расположения врага, генерал Макдауэлл приказал выдвинуться вперед трем дивизиям – которыми командовали Хейнцельман, Хантер и Тайлер, а Майлз остался в Сентервилле, в резерве. Воскресным утром, за несколько часов до рассвета эти три дивизии шли вперед, – великолепное зрелище! – колонна за колонной держали путь по холмам и залитым мягким лунным светом туманные долины, и в этом свете ярко блистала полковая сталь. Ни барабана, ни горна, и глубокая ночная тишина нарушалась лишь грохотом артиллерии, мерным и ритмичным гулом шагов марширующей пехоты и приглушенным рокотом тысяч вполголоса переговаривавшихся между собой людей.

Дивизии разошлись на перекрестке трех, ведущих к Булл-Рану дорог, и каждая из них, пошла по своей дороге. Вскоре стало светло, и в свете яркого утреннего солнца обе враждующие армии теперь могли хорошо рассмотреть друг друга. Враг стоял на покрывавших речные берега холмах, то тут, то там, увенчанных земляными укреплениями. Все леса, которые мешали огню его пушек, были полностью вырублены, и его пушки могли смести любого, кто попытался бы к ним подойти, с любой стороны. А вот наш берег был пологим и полностью покрытым густым лесом. Вскоре рев пушек сообщил нам о том, что битва началась.

Миссис Б. и я стояли на указанном нам месте – возле дивизии генерала Хейнцельмана, а наши лошади остались при нашем работнике, которому было строго приказано оставаться там, где он был, поскольку они в любой момент могли нам потребоваться. Память верна мне – я прекрасно вижу миссис Б. – она очень старается выглядеть храброй – на ней небольшая и узкополая шляпка из итальянской соломки, черная амазонка с подвернутой, чтобы не мешала ходить – с помощью ленты – юбкой, на поясе – украшенный серебряными нашлепками семизарядный револьвер, на одном плече – фляга с водой, а на другом – тоже фляга – но с бренди, а на боку – сумка – с едой, бинтами, пластырем, etc. Высокая и стройная, с темно-каштановыми волосами, бледным лицом и голубыми глазами.

Сидя на своем коне, капеллан Б. выглядел очень торжественно, словно стоя лицом к лицу с ангелом смерти. Первым погибшим, которого я видела, был артиллерист из команды полковника Р. Упавший прямо на батарею и разорвавшийся снаряд, убил одного и ранив троих мужчин и двух лошадей. М-р Б. спрыгнул со своей лошади, привязал ее к дереву и со всех ног побежал к пушкам, миссис Б. так же быстро, как только могли, последовали за ним. Я наклонилась над тем, чье лицо было залито кровью, и кто не мог быть никем иным, как Вилли Л. Его смертельно ранило в грудь, но мучился он очень недолго – вскоре на носилках его унесли с поля боя.

Издали увидев, что произошло с батареей, к ней подъехал полковник Р., и в самый тот момент, когда он отдавал необходимые приказы, стальная цельнолитая пуля пролетела настолько близко от его головы, что он остолбенел – буквально на мгновение, – но вскоре, вновь обретя способность здраво рассуждать и действовать, он тряхнул голову и пожал плечами, – как это было ему свойственно – и в самым обычным и будничным тоном сказав: «Да, довольно близко», поехал дальше, так беззаботно, словно мимо него пролетела не пуля, а самая обычная птица. Но абсолютно недовольная этой ремаркой пуля ударила по моей бедной маленькой наполненной бренди фляге, лежавшей рядом со мной на полковом барабане, разнеся ее на мелкие осколки – и с такой злобой, как будто до того, как попасть ко мне, она принадлежала могучему Ордену Добрых Храмовников.

А потом битва закипела с удвоенной яростью. Ничего, кроме грохота пушек, звона стали и треск ружейных выстрелов. Что за сцена для столь яркого и солнечного сияющего субботнего утра! Вместо всего того приятного, что ассоциируется у нас с Субботой, – звона призывающих нас к молитве храмовых колоколов, воскресной школы и торжественности церковной службы – хаос, разрушение и смерть. На мили вокруг спрятаться было негде – самым безопасным местом являлось место в боевом ряду. Очень многие в тот день – те, что решили показать спину врагу и укрывшиеся в расположенных в двух милях от места битвы лесах, впоследствии были найдены разорванными на куски пушечными ядрами – достойная награда для них, которые потеряв стыд и забыв о своем долге и своей родине, в тяжкий час сражения бросив свой пост и своих товарищей, сбежал – мечтая только о сохранении своей жизни.

ГЛАВА III

ВОДА ДЛЯ РАНЕНЫХ. – СМЕРТЬ ПОЛКОВНИКА КЭМЕРОНА. – ПОЛЕ БОЯ. – БРИГАДА БЕРНСАЙДА. – ЗАХВАТ БАТАРЕЙ ГРИФФИНА И РИККЕТТА. – МЯТЕЖНИКИ ПОЛУЧАЮТ ПОДКРЕПЛЕНИЕ. – ПАНИКА И ОТСТУПЛЕНИЕ. – СРЕДИ РАНЕНЫХ В СЕНТЕРВИЛЛЕ. – Я ИДУ НА РАЗВЕДКУ. – ВСТРЕЧА С СОШЕДШЕЙ С УМА ЖЕНЩИНОЙ. – Я ПРЯЧУСЬ ОТ ВРАГОВ. – ВОЗВРАЩЕНИЕ К РАНЕНЫМ. – В ОЖИДАНИИ ПЛЕНА. – Я УБЕГАЮ ОТ МЯТЕЖНИКОВ. – Я ИДУ В АЛЕКСАНДРИЮ. – СТЕРТЫЕ НОГИ И УСТАЛОСТЬ. – ПРИБЫТИЕ В ВАШИНГТОН. – ПИСЬМА ОТ РОДНЫХ ПОГИБШИХ СОЛДАТ.

Я поспешила в Сентервилль, располагавшийся в семи милях отсюда, чтобы пополнить свой запас бренди, корпии, etc. По возвращении я обнаружила, что место битвы было буквально сплошь усеяно ранеными, мертвыми и умирающими. Миссис Б. нигде не было видно. Неужели ее убили или ранили? Несколько секунд мучительной неопределенности, – и вот, – я увидела – во весь дух она скачет ко мне, а с ее седла свисает около пятидесяти привязанных к нему фляг. На все мои вопросы последовал лишь один ответ: «Оставьте пока раненых, солдат мучает жажда, они отступают». Затем прибыл и м-р Б., после чего мы все трое направились к источнику – в миле отсюда – по дороге собирая все попадавшиеся нам фляги и бутылки для воды. Это был самый ближайший к полю боя источник, враг знал это, а значит, стремясь не допустить наших людей к воде, разместил возле него стрелков, убивавших любого, кто пытался взять из него воды. Тем не менее, под дождем пуль Минье мы наполнили свои сосуды и благополучно вернулись назад, чтобы щедро и справедливо распределить плоды нашего труда среди наших измученных мужчин.

Таким образом, мы провели около трех часов, под ужасный шум ставшей еще более яростной битвы, и до тех пор, пока враг, с новой силой навалившись на наших людей, не овладел этим источником. Лошадь капеллана Б. получила пулю в шею и спустя несколько мгновений умерла. А потом мы с миссис Б. спешились и снова принялись ухаживать за ранеными.

А потом полковник Кэмерон – брат Военного Министра, – с криком: «Вперед ребята, мятежники отступают!» бросился вперед и упал – с пробитым пулей сердцем. Хирург П. в ту же секунду оказался возле него, но помочь полковнику было уже невозможно – его рана была смертельной, и вскоре он перестал дышать. На вынос мертвых времени не было. Мы сложили его руки крест-накрест на его груди, закрыли его глаза и оставили – в холодных объятиях смерти.

Тем не менее, битва продолжалась – воздух, наполненный картечью и всевозможными снарядами, дрожал от их пронзительных, сообщавших всем о своем страшном предназначении воплей, вид этого поля ужасен – искалеченные, сплошь покрытые ранами люди, безумными жестами призывают о помощи, их ноги, руки и тела изорваны и изломаны, земля красная от крови. Пушки мятежников – словно траву – смели бригаду Бернсайда, наши люди не в состоянии сдержать этот кошмарный шквал пуль и ядер, они дрогнули и медленно отступают, но тут, как раз в самый подходящий момент, к их глубокой радости, со своей командой появляется капитан Сайкс. Они – словно вихрь – взлетают на тот холм, который истощенная и почти совершенно уничтоженная бригада Бернсайда все же удерживает, и их встречает такой крик радости, какой испустить не может никто, кроме солдат, которых почти одолел злобный и ожесточенный враг и которые тем не менее получили поддержку своих храбрых товарищей.

Они идут вперед – к скатывающимся по склонам занятого вражескими пушками сгусткам огня и облакам дыма, – с ружьями наперевес – выстрел, еще выстрел – короткая вспышка – низкий, словно гром, звук залпа, – и теперь видно, как пошатываются и падают артиллеристы мятежников. Еще несколько секунд и пушки замолкают. В рядах мятежников паника и неразбериха. Полки рассеяны, офицеры на своих конях мечутся повсюду и яростно, стараясь перекрыть гром битвы, отдают свои приказы.

Батареям капитанов Гриффина и Рикетта приказано выдвинуться вперед и занять очищенную от мятежников высоту. Они занимают эту позицию и открывают такой интенсивный огонь, что почти полностью уничтожают врага. Битва кажется почти выигранной, враг в замешательстве отступает. Вот что генерал мятежников Джонсон сообщил тогда в своем официальном рапорте:

«Длительное сопротивление более сильному врагу и большие потери, особенно среди полевых офицеров, сильно обескуражили солдат генерала Би и полковника Эванса. Положение было критическим.»

И еще:

«Поскольку битва продолжалась много часов, при палящем солнце и без капли воды, успеха наши люди достичь не могли, ведь человеческой выносливости есть пределы, нам казалось, что все пропало.»

Эти слова – ясное свидетельство того, что со всей отчаянностью сражались обе стороны, и если бы не пополнение, победа, несомненно, была бы наша.

И вот как раз в тот момент, когда наша армия обрела уверенность в своем успехе и славно использовала все имевшиеся у нее преимущества, именно тогда мятежники получили подкрепление – это и я вилось причиной изменения хода битвы. Два свежих вражеских полка пошли во фланг – для того, чтобы взять батареи Гриффина и Рикетта. Они пошли через лес, поднялись на холм и выстроились прямо за спинами артиллеристов. Гриффин видит их приближение, но ему кажется, что это его подкрепления от майора Бэрри. Тем не менее, приглядевшись к ним внимательнее, он понял, что это мятежники и направил на них свои пушки. За мгновение до приказа открыть огонь, появился майор Б., крича: «Это ваше подкрепление, не стреляйте!» «Нет, сэр, это мятежники», – ответил капитан Гриффин. «Говорю вам, сэр, это ваша поддержка», – возразил майор Б. Повинуясь его приказу, пушки развернули обратно, и в то же время, мнимые подкрепления дали залп по артиллеристам. Мгновенно погибли все – и люди. И лошади. А еще через секунду эти славные батареи оказались в руках врага.

Известие об этом несчастье, словно лесной пожар разнеслось по нашим рядам; офицеры и солдаты полностью потеряли самообладание, полк за полком, бросал оружие и бежал – а потом начался хаос. Дорогу беглецам преградили перекрывшие ее несколько отрядов обнаживших свои сабли кавалеристов, но сил их было явно недостаточно, чтобы справиться с таким количеством бегущих. А потом, когда появилась артиллерия, с яростно хлещущими своих лошадей возницами, это еще больше усилило панику – и без того охватившую уже тысячи людей. Вот так мы и добрались до Сентервилля, где, хоть и не вполне, но в какой-то мере, порядок все же был восстановлен.

Миссис Б. и я отправились к каменной церкви, возле которой мы увидели огромные кучи сваленных без всякого порядка мертвецов. Но какими же словами мне описать то, что мне пришлось увидеть внутри! Я видела такие страдания, о которых, я думаю, ничье перо не сможет рассказать! Об одном из них я никогда не забуду. Это был несчастный юноша, оба бедра которого были перебиты, а все, что находилось ниже коленей, просто измолото на мелкие кусочки. Он умирал, – но – о! – как он умирал! Он бесновался, разум совершенно покинул его, и потребовалось два человека, чтобы хоть как-то удержать его. Но горячка и воспаление быстро сделали свое дело – смерть освободила его от мучений, таким образом оказав большую услугу и нам, и этому бедняге.

Я подошла к другому умирающему – он терпеливо переносил все выпавшие на его долю страдания. О, каким бледным было его измученное лицо! Я вижу его сейчас, его побелевшие губы и умоляющие глаза и его – такой трогательный – вопрос: «Как вы думаете, я умру до утра?» Я сказал ему, что мне кажется, что да, а потом спросила его: «Вы боитесь?» Он улыбнулся мне той прекрасной и доверчивой улыбкой, каковую мы иногда можем увидеть на устах умирающего святого, и сказал: «О, нет, я скоро упокоюсь в Иисусе», а потом тихо и жалобно произнес:

 
«Asleep in Jesus, blessed sleep.»
 

Кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидела, что меня просят подойти к тому, кто лежал в углу, на полу, лицом к стене. Я опустилась на колени рядом с ним и спросила: «Что я могу сделать для вас, друг мой?» Он с усилием открыл глаза и сказал: «Я хочу, чтобы вы взяли это», указав мне на лежавший рядом с ним небольшой пакет. «Храните его у себя до тех пор, пока не доберетесь до Вашингтона, а потом, – если для вас это не окажется слишком сложным – я хочу, чтобы вы написали моей матери и рассказали ей, как я был ранен, и что я умер истинным христианином». И только тогда я узнала, что я стою на коленях перед Вилли Л. Он почти ушел – совершенно готовый «выйти на поле боя и победить». Он дал мне знак наклониться к нему, и когда я выполнила его просьбу, он, положив свою руку на свою голову, попытался отделить от нее прядь своих волос, но не смог, но я все-таки догадалась, что он хотел, чтобы я сама срезала их и вместе с пакетом отправила его матери. Заметив, что я поняла его, он, похоже, очень обрадовался, что его последняя просьба была выполнена.

Потом капеллан Б. помолился за него и во время этой молитвы, счастливый дух Вилли вернулся к своему создателю. Небеса обрели еще одну душу, а одинокой матери осталось только оплакать его. Я подумала тогда, о, как уместны по отношению к ней эти поэтические строки:

 
«Not on the tented field,
O terror-fronted War!
Not on the battle-field,
All thy bleeding victims are;
 
 
But in the lowly homes
Where sorrow broods like death,
And fast the mother's sobs
Rise with each quick-drawn breath.
 
 
That dimmed eye, fainting close—
And she may not be nigh!
'Tis mothers die – O God!
'Tis but we mothers die.»
 

Наши сердца и руки были полностью заняты участием в подобных вышеописанным сценах и ни о чем другом мы не думали. Мы ничего не знали об истинном положении дел за пределами госпиталя и не могли поверить, что это вообще возможно, узнав, что вся армия отступила к Вашингтону, оставив и раненых в руках врага, и нас тоже – вот в такой довольно неприятной ситуации. Я не смогла принять эту суровую правду и решила сама во всем удостовериться. Я вернулась к холмам, где я видела складывающих для хранения и укладывавшихся на землю для сна и отдыха солдат, но теперь там никого не было. Тогда я подумала, что они просто перешли в другое место, и если я пройду дальше, я обязательно встречусь с ними. Вскоре я заметила мерцавший вдалеке огонек лагерного костра. Надеясь, что теперь все разъяснится, я поспешила к нему, но подойдя ближе, увидела возле костра лишь одного человека, и этим человеком была женщина.

Это была одна из прачек нашей армии, я спросила ее, что она тут делает, и куда ушла армия. Та ответила: «Я ничего не знаю об армии. Я готовлю ужин для своего мужа, каждую минуту я ожидаю его появления дома, посмотри, что у меня есть для него». С этими словами она указала мне на огромную кучу одеял, чересплечных сумок и фляг, которые она сама собрала и теперь охраняла. Вскоре я поняла, что бедняжка сошла с ума. Ярость и жестокость битвы оказались непосильны для нее, и все мои попытки убедить ее пойти со мной оказались совершенно бесполезны. Времени терять попусту мне нужды не было, я теперь точно знала, что армия и в самом деле ушла.

И вот я снова отправилась в Сентервилль. Пройдя лишь несколько родов³, я услышала стук лошадиных копыт. Я остановилась и, глядя в сторону только что покинутого мною костра, заметила, что к нему подъехали несколько кавалеристов, а женщина все еще сидела возле него. К счастью, у меня не было лошади, которая могла бы каким-то образом привлечь ко мне внимание, я оставила ее в госпитале, ведь я не собиралась покидать его надолго. Мне было ясно, что это мятежники, и теперь передо мной стала задача немедленно исчезнуть из поля их зрения, если это возможно, пока они не уедут. Затем мне подумалось, что женщина у костра наверняка не нашла ничего лучшего, как рассказать им о том, что я была возле ее костра лишь несколько минут назад. К счастью, я находилась у ограды, возле которой рос густой кустарник, и по мере того, как на землю опускалась ночь, а потом начал накрапывать дождь, я думала, что до утра, по крайней мере, я наверняка останусь незамеченной. Мои подозрения оказались верными. Они понемногу приближались ко мне, да и эту женщину они заставили идти впереди и указывать им верное направление. Я решила заползти под ветви одного из кустов, что я и сделала, и едва я скрылась под ними, как они тотчас появились и стали именно у того самого, укрывшего меня, куста.

Один из всадников спросил ее: «Послушайте, миссис, вы уверены, что она может рассказать нам что-нибудь, если мы найдем ее?» «О, да, конечно, конечно», – ответила им эта женщина. Затем они отъехали от нее, а затем снова вернулись, вновь и вновь они обвиняли женщину в том, что она просто играет с ними, наконец, они пригрозили застрелить ее, и она заплакала. Спектакль, конечно, интересный, несомненно, но он мне не понравился, ведь мне было так неуютно в такой непосредственной близости от его участников. Все закончилось тем, что терпение их лопнуло и они, прихватив с собой ту женщину ускакали прочь, а я оставшись в блаженном неведении того, какую тайну они хотели от меня узнать, впервые в своей жизни порадовалась тому, что моя «любознательность» не была удовлетворена.

Я оставалась по кустом до тех пор, пока не исчез последний отзвук их удаляющихся шагов, а потом я очень осторожно выбралась из-под него и направилась к Сентервиллю, где меня ожидала интересная новость – м-р и миссис Б. ушли, и предположив, что я попала в плен, мою лошадь увели с собой.

Мятежники пока еще не вошли в Сентервилль, и я могла без всяких неприятностей уйти из него, но как же я могла бросить на произвол судьбы госпиталь – битком набитый умирающими, и, проявив полнейшее бездушие оставить их без глотка воды? Я должна была снова войти в церковь – даже рискуя попасть в плен. Так я и сделала, а потом – эти крики «Воды! Дайте воды!», гремящие под ее сводами и заглушающие стоны умирающих. Перед уходом капеллан Б. уведомил их, что скоро они окажутся в руках врага, о том, что армия отступила к Вашингтону, и вывезти раненых никакой возможности нет. Вот так они и лежали, спокойно ожидая появления жестоких захватчиков и, по всей видимости, полностью готовые со всем смирением принять любую уготованную их злобой и яростью судьбу. Ах, какими же смелыми были эти люди! Какой моральной силой они обладали! Ничто, кроме милости Господней и верности тому великому делу, за которое они столь благородно сражались и истекали кровью, не могло примирить их с такими страданиями и унижениями.

Все они в один голос уговаривали меня бросить их и не подвергать себя опасности варварского обращения, с которым я, наверняка столкнусь, если попаду к ним в плен. Они говорили мне: «Если вы останетесь, мятежники не позволят вам ухаживать за нами». Один раненый сказал: «Д-р Э. только что уехал – своим перочинным ножом он – из моей руки и ноги – извлек вот эту и еще три пули. Я своими глазами видела двадцать одну пулю – все они были извлечены им из рук и ног тех, кто лежал в этом госпитале. Он твердо был настроен остаться с нами, но мы не одобрили его решения, поскольку знали, что после прихода мятежников ему ничего не позволят для нас сделать, так что вам тоже нужно уходить, и как можно быстрее – очень скоро они будут здесь».

Поставив для них воду таким образом, чтобы они могли дотянуться до нее и напоив тех, кто не мог сам утолить свою жажду, я направилась к выходу. Чувства, которые я испытывала тогда, описать совершенно невозможно, но когда я уже стояла у самой двери, меня позвал слабый голос – он принадлежал молодому офицеру из Массачусетса. В его руке был золотой медальон. И передавая его мне, он сказал: «Я очень прошу вас, откройте его». Я исполнила его просьбу. А затем я подержала его так, чтобы он мог в последний раз посмотреть на вложенную в него фотографию. Он страстно, снова и снова прижимал ее к своим губам. На фотографии была леди – редкой красоты и с младенцем на руках. Она сама казалась чуть ли не ребенком, на обратной стороне фотографии находились ее имя и адрес. Он смотрел и смотрел на нее – губы его дрожали – а я стояла рядом и терпеливо ждала его нежного послания для близких, но внезапно совершенно недвусмысленный звук донесся с улицы – цокот копыт кавалерийских лошадей – и буквально через секунду я выхватила медальон из руки умирающего и выбежала вон.

Все улицы были сплошь заполнены всадниками, но им не удалось бы схватить меня, поскольку ночь была исключительно темной, да и дождь лил как из ведра. С первого взгляда было ясно, что по улицам я уйти не смогу. Оставался один путь – перелезать через ограды и идти по полям – что я сделала, а потом, выйдя на ведущую в Фэрфакс дорогу – примерно в миле от городка – я с удвоенным усердием направилась в сторону Вашингтона. До Александрии я добралась только на следующий день после полудня – полумертвая от усталости, и практически в клочья стертыми моими ботинками ногами. Весь этот путь от Сентервилля – под дождем, без еды, в сочетании с накопившейся за прошлую неделю усталостью и без минуты сна и отдыха, достаточно интересно сказался на моем внешнем виде. Мне потребовалось два дня для того, чтобы убедить мои ноги нести меня дальше. А потом я пришла в Вашингтон, где узнала о том, что мои друзья, опасаясь, что я попала в руки врага, очень беспокоились обо мне. Множество людей, от которых я получила различные пакеты, деньги, etc., перед тем, как отправиться в бой, и которые прибыли в Вашингтон двумя днями раньше меня, пришли к выводу, что они приняли верное решение отправить все эти драгоценные вещи в Ричмонд, и поэтому мое появление стало довольно важным событием, и меня встретили весьма радушно и тепло.

Первым делом мне следовало исполнить просьбы умирающих солдат, что я сделала немедленно, написав их друзьям и приложив к этим письмам бесценные реликвии, которые я приняла из рук тех, кто так любил их, и которых теперь унесла холодная смерть. Вот и сейчас. Когда я пишу эти строки, многие из ответов на мои письма лежат передо мной – они полны благодарности и добрых пожеланий. Но вот читая одно из них, я никак не могу удержаться от слез. Это письмо от мамы Вилли. Вот несколько строк из ее письма: «О, неужели мой Вилли никогда больше не вернется ко мне? Неужели я встречусь со своим любимым мальчика снова только тогда, когда он будет облачен в праведность Христа – слава Богу, тогда я и увижу его… вот тогда я снова увижу его».

 
«Now with all the mother's heart
Torn and quivering with the smart,
I yield him, 'neath the chastening rod,
To my country and my God.»
 

«О, как я хочу расцеловать эти руки, – закрывшие глаза моего дорогого, и эти губы, – утешавшие его в его последние минуты. Любовь и молитвы матерей всех их – погибших – всегда будут с вами.»

Да, он больше не вернулся к ней на этой земле, но ее потеря – его вечное блаженство.

 
«Servant of God well done!
Rest from thy loved employ;
The battle fought, the victory won,
Enter thy Master's joy.»
 

Но в конечном итоге, сам он одержал победу – несмотря на поражение федеральной армии. Да, несомненно – славную победу.

ГЛАВА IV

ВАШИНГТОН ПОСЛЕ БУЛЛ-РАНА. – ДЕМОРАЛИЗОВАННАЯ АРМИЯ. – БОЛЬНЫЕ СОЛДАТЫ. – ГОСПИТАЛЬНЫЕ СЦЕНЫ. – ИЗ МОЕГО ДНЕВНИКА. – СОЛДАТСКАЯ ДОБРОТА. – РЫБАЛКА ДЛЯ БОЛЬНЫХ. – РЫБОЛЮБИВЫЙ ГОЛЛАНДЕЦ. – АРМИЯ ВОЗРОЖДАЕТСЯ. – ПОЕЗДКА К НАШЕМУ ПИКЕТУ. – ОБЯЗАННОСТИ ПИКЕТА И СВЯЗАННЫЕ С НЕЙ ОПАСНОСТИ. – АРМИЯ БЕЗДЕЙСТВУЕТ. – ОБРАЩЕНИЕ МАККЛЕЛЛАНА. – СНОВА В ПОХОД. – АРМИЯ ПО РЕКЕ ОТПРАВЛЯЕТСЯ К ФОРТ-МОНРО. – ПЕРЕПОЛНЕННЫЕ ТРАНСПОРТЫ. – «МОНИТОР». – ЕГО КОНСТРУКЦИЯ И ВООРУЖЕНИЕ. – ЕГО БАШНЯ И ДВИГАТЕЛИ.

Вашингтон в то время являлся яркой и впечатляющей картиной военной жизни, но все же – в наиболее жалкой и удручающей ее форме. Вот каковой она была по словам капитана Нойса:

«Отставшие от своих команд, словно бродяги, пробирались по дорожной грязи, чтобы вновь воссоединиться со своими полками, одни с оружием, а другие и без него, и каждый из них, коего вы могли повстречать на дороге, выглядел сонным и усталым, казалось он очень хотел спрятаться, так, чтобы мир не видел его.»

Бары и винные погребки ломились от солдат и офицеров, воинская дисциплина на некоторое время просто покинула Потомакскую армию. Вашингтон пребывал во власти хаоса, а флаг мятежников гордо реял над Мансон-Хилл – из федеральной столицы его было прекрасно видно.

Назначенный новым командующим Потомакской армией генерал Макклеллан принял ее в ужаснейшем состоянии, и стоявшая перед ним задача – полностью реорганизовать и привести к единому порядку такую массу полностью отчаявшихся и деморализованных людей была поистине титанической. И, тем не менее, он справился с ней, и я полагаю, что даже его враги не могут не признать, что никогда не случалось ничего подобного. Применив всю свою энергию, природную тактичность и организаторский талант, он превратил беспорядочную толпу в эффективную и боеспособную армию, по сути, из хаоса он создал порядок.

Госпитали Вашингтона, Александрии и Джорджтауна переполнены ранеными, больными и совершенно потерявшими боевой дух солдатами. Этот невероятный марш от Булл-Рана – сквозь дождь, грязь и горечь поражения, – более поспособствовал полной занятости госпиталей, чем сама битва. Я нашла миссис Б. в одном из них – она страдала от брюшного тифа – в то время как сам капеллан Б. – с присущей ему энергией и умением сочувствовать – все так же продолжал удовлетворять мирские и духовные потребности наших солдат. Он нашел для меня много слов извинений за «бегство с моей лошадью», как он это называл. Очень многие из тех, кого я хорошо знала, просто исчезли, и для выяснения их судьбы мне потребовалось немало времени. Много совершила я утомительных прогулок по разным госпиталям, чтобы найти кого-то из пропавших, которого, как мне сообщили, отправили в такой-то госпиталь, но после появления в нем и тщательного изучения списков – сверху донизу – я не находила такого имени. Вполне возможно, уже уходя и будучи на пороге, я и могла бы встретиться с лежавшим на койке кем-нибудь из тех, кого я искала, и, вернувшись в офис, чтобы сообщить об этом госпитальному стюарду, обнаружила бы, что при регистрации имени пациента, была допущена очень небольшая ошибка – вместо Джозии Фелпса, в списке значился бы Джозеф Филипс – разница незначительная – но иногда из-за таких ошибок неприятностей бывает очень много.

При отступлении нашей армии корь, дизентерия и брюшной тиф процветали. После нескольких проведенных в разных госпиталях и посвященных заботе о близких друзьях и составлению писем для тех солдат, которые не могли сделать этого сами, дней, я, в конце концов, устроилась на работу в одном из самых крупных госпиталей. Здесь я хотела бы привести отрывок из моего дневника:

«3-е августа 1861 года. Джорджтаун, округ Колумбия. Весь день на дежурстве. Джон К. безумен в своем бреду и все еще продолжает во всю мощь своего голоса отдавать военные команды, а когда его мучают самые яркие воспоминания о том, что он видел на поле боя, он разыгрывает целый спектакль этой страшной борьбы – он отдает приказы стрелкам точно также, как если бы стоял среди них в одном ряду и, когда он, в своем воображении, быстро заряжает и быстро спускает курок, вспышки в его полумертвых глазах и нервная дрожь его рук являлись ярким свидетельством того, того, как он взволнован встречей с предполагаемым врагом. Мы говорим ему, что враг отступил, но он протестует и продолжает преследование – сопровождая свою речь широким взмахом, он кричит своим людям: «Вперед и деритесь – до последнего мятежника в Вирджинии!» Мой друг лейтенант М. чрезвычайно слаб, нервы его расстроены – дикий бред Дж. К. очень беспокоит его. Я попросила хирурга П. переместить его в более тихую палату. А в ответ услышала следующее: «Эта – самая тихая палата во всем госпитале». Здесь находится пятьсот пациентов – всем им требуется круглосуточный уход, и тех медсестер, что занимаются этим, явно недостаточно.

О, сколько страданий выпало на мою долю видеть – каждый час и каждую минуту. Им нет конца, но все же, как странно, что вид всех этих страданий и смерти больше не действует на меня. Я – это просто глаза, уши, руки и ноги. Похоже, в такие минуты и появляются стоики. Рядом со мной умирают большие, сильные люди, и сейчас, когда я пишу это, троих из них мимо моего окна везут в мертвецкую. Это прекрасный госпиталь – все на своих местах, а все, кто работает в нем – умелые, добрые и внимательные.»

Тягостно и медленно тянулись томительные недели, болезни и смерть преследовали наших мужчин, «Солдатское кладбище» быстро заполнялось новыми могилами. Доброта наших солдат по отношению друг к другу общеизвестна, и проявлялась она по-разному. По ночам они – обычное дело – охраняли своих больных товарищей – а будучи свободными от службы, когда им совершенно некуда спешить, изо всех сил старались так приготовить еду, чтобы она понравилась тем беднягам, которых хирурги «не считают настолько больными, чтобы освободить их от всяких обязанностей», но их товарищи действуют и не стесняются выполнять как их, так и свои обязанности. И после прибытия в полевой госпиталь, их – беспомощных, измученных пожирающими их жизненные силы, болезнями и лихорадкой, – эти храбрые и надежные люди не оставляют их своим вниманием, напротив – они каждый день навещают их по несколько раз, чтобы узнать, как они себя чувствуют, и есть ли что-нибудь такое, чем они могут помочь им. И все это – о суровых, с бронзовыми от загара лицами мужчинах – они нежно склоняют свои головы над умирающими, а по их загорелым щекам текут слезы.

Вряд ли где-нибудь есть такая солдатская могила, на которой бы не отразилось солдатское благородство – красиво и со вкусом уложенный вечнозеленый дерн, аккуратная памятная плита – все свидетельствует о том, что солдаты помнят о своем ушедшем товарище. Вряд ли вы еще где-нибудь найдете такую сильную и прочную дружбу – такой же дух самопожертвования и такие же благородные и благодарные сердца, как у этих солдат. Я думаю, что это главная и единственная причина того, почему медсестры устают от нелегкой госпитальной службы меньше, чем им следовало бы, учитывая их занятость – благодарность этих мужчин, словно сильнейший стимулятор, исполненные терпения и смирения лица этих страдальцев почти всегда с улыбкой приветствуют вас. Я думаю, что солдаты считали позором – будучи в полном порядке и при исполнении своего долга – ныть и жаловаться, в то время как все эти изуродованные войной и изнемогающие от боли несчастные, стараются одолеть все свалившиеся на их долю беды с такой героической стойкостью.

У меня не было привычки пребывать среди пациентов с вытянутым и печальным лицом и ни словом, ни взглядом я не давала повода ни одному из них думать, что их случай безнадежен – только в одном случае – если человек умирал, я чувствовала, что я обязана прямо сказать ему об этом. Жизнерадостность – вот каков был мой девиз, и поистине замечательно, как ободряюще он действовал на унылых и мрачных, совершенно потерявших себя и страдающих от постоянной тоски больных. Я приметила, что во всяком случае, когда мне не удавалось вырвать человека из пожиравшей его печали, он и в самом деле оказывался совершенно безнадежным. Вполне возможно, что его и нельзя было вылечить, раз он сам решил, что ему суждено умереть, и он продолжал упорно верить в то, что шансов на спасение у него никаких нет.

Но, в нашей полевой жизни было и немало приятных моментов. Мне очень понравилось удовлетворять иногда довольно необычные и странные фантазии наших несчастных шедших на поправку мальчиков, с которыми у меня сложились очень хорошие отношения. Каждое утро, проходя по госпиталю, я, как обычно, обзаводилась множеством помощников, которые помогали мне спланировать и провести этот трудовой госпитальный день. Для одного я должна была написать несколько писем, другому почитать книгу, а вот для третьего наловить рыбы. Я вспоминаю об одном забавном случае со старым, выздоравливающим после брюшного тифа голландце, заявившем, что он не сможет проглотить ни кусочка до тех пор, пока не получит немного свежей рыбы, и, конечно же, именно я должна была где-то раздобыть ее. «Но, – возразила я, – тут надо бы посоветоваться с доктором, а вдруг он решит, что вам лучше съесть рыбы несколько позже, когда вы совсем окрепнете». «Мне все равно, что скажет доктор, – он не знает, чего мне на самом деле хочется – рыбы, мне очень хочется рыбы. О, майн Готт! Мне так нужна рыба!» И старик – словно дитя – плакал от осознания того, что его мечта столь несбыточна. Хантерс-Крик находился примерно в полутора милях от лагеря, там я и миссис Б. провели много часов, занимаясь рыбалкой и охотясь на частенько посещавших те места диких уток, а посему, взяв с собой крючок, леску и наживку, я отправилась к этой речушке. Почти сразу же после того, как я приступила к делу, я поймала чудовищных размеров угря, который, несмотря на все мои ухищрения никак не желал расстаться с зажатым его челюстями крючком. В конечном итоге мне пришлось нести его в лагерь на леске, и я была полностью вознаграждена за все свои труды, видя, как радовались выздоравливающие, а особенно мой старый голландец, хлопавший в ладоши и постоянно повторявший – «Хорошо, о, как хорошо!» Угря отдали повару, а потом он подал его к ужину, и к великой радости голландца ему тоже разрешили отведать его.

После прибытия генерала Макклеллана армия начала возрождаться – повсюду царили идеальный порядок и военная дисциплина. Это великолепное – видеть, как в полной униформе маршируют наши прекрасно обученные солдаты – или обычный смотр, который устраивает им их доблестный молодой командир, «звезды» которого, с таким изяществом и достоинством сверкают на его плечах.

Однообразность и монотонность лагерной жизни были разрушены вооруженными рекогносцировками и стычками между пикетами. Наши линии были выдвинуты вперед – Льюинсвилл находился справа, а Мансон-Хилл впереди. Пикеты обеих армий находились прямо друг напротив друга, их разделяли лишь прекрасные кукурузные поля и персиковые сады. Пикеты перестреливались постоянно, и это несмотря на то, что парламентеры обеих сторон несколько раз под белыми флагами перемирия договаривались о прекращении этого варварства.

Как только миссис Б. окрепла до такой степени, чтобы ездить верхом, одним прекрасным днем, мы, в обществе м-ра Б. и д-ра Э., отправились на Мансон-Хилл, чтобы своими глазами посмотреть на наш пикет в действии. Мы уже почти доехали до окопчиков наших стрелков, но тут мятежники открыли по нам огонь. Тогда мы развернулись и поехали назад, в одной небольшой роще мы спешились, привязали наших лошадей и продолжили наш путь пешком, – часть которого нам пришлось проползти на четвереньках – чтобы избежать встречи со свистящими над нами пулями. Мы благополучно добрались до наших стрелков – они находились возле дощатой ограды – совершенно изрешеченной пулями Минье. Спрятавшись за ней мы сидели и наблюдали за мятежниками через небольшой бинокль, и вдруг – бах! – прилетевшая пуля ударила как раз в ту доску, к которой я прислонилась своей головой, а затем, отскочив от нее и насквозь пошив шляпу д-ра Э., засела в плече одного из наших солдат. Мы подождали окончания стрельбы, а потом, забрав с собой раненого, вернулись в лагерь.

Служба в пикете – одна из самых опасных в армии. Ушедший на войну в качестве обычного солдата священник так описывал ее:

«Пикетная служба сама по себе капризна и непредсказуема, а по ночам втройне. Ни один из самых могучих и сидящих на своем троне монархов мира не обладает большей независимостью, чем обычный рядовой солдат – стоящий на своем посту лицом к лицу со своим врагом. Во тьме абсолютно не видно, кто есть кто. Часовой не обязан знать ни своих офицеров, ни товарищей, ни своего командующего – только пароль. Со своей, полностью готовой к бою винтовкой, он обходит свой участок, имея дело только с жизнью и смертью, и в то же время он обладает исключительной властью. Это очень важная и ответственная служба, несущий ее – в одно и то же время – чувствует как всю ее почетность, так и весь ее ужас. Очень часто эти посты находятся в густых лесах, где солдат стоит совершенно один – отрезанный от своего лагеря и своих товарищей, в полной власти своего воображения и чувства опасности. Глубокие тени еще более омрачают и без того черную, словно чернила ночь, поглощая все, что окружает его, даже птиц – его верных друзей при свете дня – но теперь умолкнувших и укрывшихся покрывалом покоя, но сам солдат, до предела напрягши все свои нервы и все свои природные способности, разговаривает только шепотом, наклоняясь вперед, чтобы лучше расслышать звук приближающихся шагов, его пальцы еще крепче сжимают его винтовку, а в минуты покоя он с нетерпением смотрит на холодное, серое, усыпанное сияющими звездами небо.»

Да, часовой постоянно подвергается опасности и эти опасности весьма разнообразны. Он не знает, в какой момент скрытый ночным мраком враг нападет на него, пуля стрелка или разведчика в любую секунду может поразить его. Кроме того, он подвержен воздействию диких и неуправляемых стихий – жары и холода, дождя и снега, и независимо где – в лесной ли чаще, или на открытой равнине, или по колено в воде, несчастный часовой не должен обращать на них внимания, напротив – держа глаза и уши открытыми, стараться уловить малейший шум. После сурового марша – одного или даже нескольких – когда люди сильно утомлены и, похоже, уже никак без отдыха и сна не могут выполнять свои обязанности, некоторых, конечно, отправляют в пикет, а остальным разрешают отдыхать. О, как болело мое сердце за этих людей, и мне кажется, что именно те люди и те полки, которые были наиболее мне интересны, всегда обладали самым высоким уровнем понимания важности пикетной службы.

14-го марта генерал Макклеллан выступил с обращением к Потомакской армии, в нем он объяснил, по каким причинам армия столь продолжительный срок просто бездействовала. Битва при Булл-Ране произошла в июле 1861 года. Но сейчас март 1862 года и вся Потомакская армия, в составе которой насчитывалось около 250-ти тысяч человек, весь этот период, занимаясь исключительно строевой подготовкой, бездействовала. Перед ней реяли неприятельские флаги, Вашингтон находился в осаде, и ни одно судно не могло пройти по реке, не нарвавшись на ядра мятежнических батарей. В своем обращении генерал Макклеллан объявил причины своей пассивности так:

«Солдаты Потомакской армии! Долгое время я держал вас в бездействии, но так было нужно. Вы должны были стать дисциплинированными, хорошо вооруженными и хорошо обученными. Теперь у вас будет и мощная артиллерия. До сих пор другим армиям должно было двигаться и добиваться определенных результатов. Я вновь призвал вас для того, чтобы именно вы нанесли смертельный удар этому расколовшему нашу страну безумному мятежу. Терпение и доверие, которое вы проявили по отношению к вашему главнокомандующему, стоят дюжины побед. Все подготовительные работы закончились. Я ясно чувствую, что упорный многомесячный труд принес ожидаемые плоды. Теперь Потомакская армия является настоящей армией, великолепно обеспеченной, высокодисциплинированной и прекрасно обученной, чудесно оснащенной и вооруженной. Ваши командиры – это предел моих мечтаний. Час пробил – я знаю, что в деле спасения нашей страны я полностью могу доверять вам. Время бездействия истекло. Теперь я поведу вас на мятежников и буду молиться за то, чтобы Бог принял сторону правых.»

И снова Потомакская армия получила приказ начать марш. Больных отправляли в тыл, лагеря сворачивали – все готовились к новой встрече с врагом. Горькие воспоминания о поражении у Булл-Рана еще не стерлись из солдатской памяти, и теперь наши люди были в полном восторге от того, что у них появился шанс ответить врагу и отвоевать столь бесславно утерянные на том кровавом поле заслуженные ими лавры. О том, куда теперь их пошлют, слухи ходили самые разнообразные. Одни предполагали, что они пойдут в Ричмонд – через Фредериксберг, – другие находились в полной уверенности в том, что на своем пути к нему они пройдут мимо Манассаса, а третьи утверждали, что всем им будет приказано пройти по долине Шенандоа – чтобы взять Ричмонд с фланга и тыла, – к великому и всеобщему удивлению, всю армию отправили в Александрию, чтобы потом по реке доставить ее к Форт-Монро. Полки грузятся на большие транспорты – один за другим, пока не занят каждый фут каждой каюты, и никто – ни солдат, ни офицер, не может похвастаться тем, что это путешествие он проведет в полном комфорте.

Как только транспорт полностью загружается – людьми, лошадьми и провиантом, – он сразу же выходит на реку, а другой, пуская пары, занимает его место у причала – и вот вся флотилия, на борту которой находится более ста тысяч человеческих жизней, выстроившись борт к борту, ожидает команды поднять якорь. Войска жаждут этой кампании – они так долго стояли на месте, а вокруг них прогремело столько побед, что теперь они с нетерпением ждут того момента, когда они смогут нанести новый удар по мятежу и смыть горький привкус воспоминаний о прошлом. Роанок, Пи-Ридж, Ньюберн, Винчестер и Донельсон – целая вереница побед, а Потомакская армия никак не участвовала в них. Люди чувствовали это и были готовы к чему угодно, кроме бездействия. Наконец, все готово, прозвучал сигнал – и флот – в полном составе – двинулся к Форт-Монро – с реющими на каждой мачте «Звездами и Полосами», и под звуки пробудивших дремлющее эхо национальных песен, мы быстро заскользили вниз по тихим водам Потомака.

«Монитор» – именно он прежде всего остального привлек мое внимание и интерес у стен Форт-Монро. Как в той когда-то слышанной мною истории, когда один человек, разговаривая со своим соседом о его жене, сказал: «А ты знаешь, сосед, что ты можешь почитать свою жену, не нарушая при этом ни одной из десяти заповедей». «Как же?» – полюбопытствовал тот. «Да по той причине, что она не похожа ни на что – ни на то, что на небесах выше, ни на то, что на земле под ними и ни на то, что в текущих по ней водах». Вот таким же и мне показался «Монитор».

Вот он – славная плавучая и неприступная батарея, чудо нашей эпохи, ужас мятежников и гордость Севера. «Монитор» – это нечто настолько новое, что для его описания двух слов будет совершенно недостаточно.

««Монитор» состоит из двух больших основных частей. Нижняя, – подводная – изготовлена из толстого, в пять восьмых дюйма листового железа. Его днище плоское и уходит в воду на 6 футов и 6 дюймов – носовой и кормовой концы заострены, они – словно нож – рассекают воду под углом около тридцати градусов. А вот борта его, вместо того, чтобы по традиции быть выпуклыми – плоские, и скошены под углом около пятидесяти одного градуса. Общая длина нижнего части корпуса составляет 124 фута, а ширина – 34 фута – в верхней части. На нем покоится верхняя часть – она плоская, длиннее и шире нижней, и, выступая за его пределы, таким образом защищает паровой двигатель и всю ходовую часть судна. Ее длина 174 фута, ширина – 41 фут и 4 дюйма, высота – 5 футов. Все ее внешние поверхности бронированы. В первую очередь, это каркас – из полудюймового железа. Затем внешняя окантовочная стена – изготовленная из уложенных друг на друга брусьев белого дуба, – ее толщина около тридцати дюймов, снаружи она обшита шестью слоями листового железа – каждый толщиной в один дюйм, – и в целом получается невероятно прочная – из дерева и железа – конструкция, общей толщиной в тридцать шесть с половиной дюймов. Эта внешняя окантовочная стена закреплена на нижнем корпусе так, чтобы последняя уходила в воду полностью, а сама она – всего лишь на три фута. Таким образом, обстрелу подвержены только оставшихся два фута этой стены, и она настолько хорошо защищает подводную часть, что для того, чтобы добраться до него, ядру нужно преодолеть двадцатипятифутовую толщу воды. Как и у нижней, кормовой и носовой концы верхней части корпуса, тоже заострены. Палуба выстелена заподлицо и абсолютно непробиваема. На палубе нет ни фальшборта, ни каких-либо других ограждений. Выступающая над кормой и носом внешняя окантовочная стена прекрасно защищает гребной винт, руль и якорь, – ведь все они всегда должны быть в полном порядке. Якорь и его цепь защищены полностью. Якорь необычен – он очень короткий, но все же тяжелый. Он хранится в специальном отсеке – вне нижней части корпуса, но под защитой нависающей над ней верхней. Над палубой возвышаются две надстройки – рулевая рубка и орудийная башня. Рулевая рубка находится на носу, она облицована десятидюймовой толщины листовым железом и абсолютно не подвержена ни пулям, ни снарядам. Она снабжена небольшими отверстиями – для того, чтобы рулевой мог видеть, куда он ведет свое судно. Башня – по-видимому, главная особенность этой батареи, представляет собой круглый в основании цилиндр, внутренний диаметр которого 20 футов, а высота 9 футов. Она изготовлена из наложенных друг на друга и крепко скрепленных между собой железных – каждая толщиной в один дюйм – пластин. Кроме того, внутри башни есть еще один слой из однодюймового железа, его задача – смягчить последствия сотрясения после удара вражеского снаряда – таким образом, общая толщина стены башни – 9 дюймов железа. Орудийная башня опирается на железное, прикрепленное к палубе кольцо. Для поддержания общего веса – около ста тонн – вертикальный, десяти дюймов в диаметре вал, крепко прикреплен к особому шпангоуту. Верхняя часть башни изготовлена из мощных, непробиваемых снарядами железных балок и для обеспечения вентиляции снабжена дополнительными отверстиями. В стенке башни есть два отверстия для стрельбы – они расположены рядом и находятся в трех футах выше палубы – они такого же размера, как и жерла находящихся в башне пушек. Башня может вращаться, снабжена для этого специальным двигателем. С помощью соединенного с двигателем рычага, сидящий внутри механик легко управляет ей. Башню можно вращать со скоростью шестьдесят оборотов в минуту, и останавливать с точностью до полуградуса от намеченной точки. Когда пушки втянуты внутрь для перезарядки, порты для стрельбы перекрывают огромными, маятникоподобными железными заслонками, которые садясь на свое место, обеспечивают безопасность этой части башни, и в любой момент, когда потребуется продолжить стрельбу, их можно очень быстро снова сдвинуть в сторону. Вооружение «Монитора» состоит из двух одиннадцатидюймовых дальгреновских пушек. И кроме всего прочего, самые разнообразные улучшения и удобства в конструкции лафета позволяют артиллеристу стрелять почти идеально.

Двигатель «Монитора» не очень мощный, поскольку он было задуман как артиллерийская батарея, а не как скороходное судно. Он практически полностью находится под водой, вентиляция обеспечивается специальными воздухозаборниками – они втягивают воздух внутрь и пропускают его через весь корабль – от носа до кормы. Ими, а также системой раздувания огня управляет отдельный двигатель. Дымовой трубы нет, а значит, вытяжку приходится обеспечивать искусственно. Дым уходит через накрытые решетками отверстия в верхней палубе. Многие полагают, что «Монитор» – всего-навсего броненосец с вращающейся орудийной башней, но в действительности уже существует приблизительно 30–40 вполне патентоспособных изобретений, дело тут вовсе не в башне. И очень правильно, что обо всех этих изобретениях наша публика ничего не знает.»

ГЛАВА V

ПРИБЫТИЕ В ФОРТ-МОНРО. – ХЭМПТОН. – ВИЗИТ К МЕСТНЫМ НЕГРАМ. – ПРИБЫТИЕ БЕГЛЕЦОВ. – САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ «ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ» В НАШЕМ ЛАГЕРЕ. – УЖИН ДЛЯ НЕГРОВ. – НЕПРИЯТНОСТИ ПОЛЕВОЙ ЖИЗНИ. – МУЛЫ. – ЧТО ГОВОРИТ О МУЛАХ МИСС ПЕРИВИНКЛ. – КОКЕТЛИВЫЕ, ВЫСОКОМОРАЛЬНЫЕ, АРТИСТИЧНЫЕ И ТРОГАТЕЛЬНЫЕ МУЛЫ. – НАШ ДЖЕК. – СЛОВА ЛЮБВИ. – ЧТО ЛЕЖАЛО В МОЕЙ ПОСЫЛКЕ. – ТРЕХЭТАЖНЫЙ ТОРТ. – СЕРЕНАДА И НЕОЖИДАННАЯ ВЕЧЕРИНКА. – ХОРОШИЕ И ПЛОХИЕ КАПЕЛЛАНЫ. – О МОРАЛИ НАШЕЙ АРМИИ. – О ЗЛОСЛОВИИ В АДРЕС НАШИХ СОЛДАТ.

Мы прибыли в Форт-Монро в проливной дождь, быстро высадились на берег и сразу же отправились в Хэмптон – в недавнем прошлом – небольшой и очень приятный городок. В нем около пятисот домов, многие из них были очень изящными кирпичными зданиями, но теперь они обращены в почерневшую груду руин, поскольку несколько месяцев генерал мятежников Магрудер приказал сжечь город. Он находится примерно в трех милях от Форт-Монро на западном берегу небольшой речки или скорее морского залива, называемого Хэмптон-Ривер и прямо на дороге в Йорктаун, которая проходит прямо через его центр. Несмотря на грязь и сильный дождь, и даже на то, что палатки им пришлось ставить прямо на насквозь промокшей земле, солдаты с радостью покинули вонючие и тесные транспорты. Вскоре заполыхали костры, появился ароматный кофе и прекрасный белый хлеб – его прислала нам интендантская служба форта.

Поскольку в то время нам с миссис Б. выбыла небольшая передышка, мы решили посетить местных негров. Они жили рядом с фортом. Мужчины занимались погрузкой и выгрузкой правительственных судов, и женщины – стряпней и стиркой. Радость этих освобожденных от рабства людей была просто неописуема. Подобно древним евреям, с нетерпением искавшим обещанного им Мессию, так и рабы – везде и повсюду – видели в армии Севера предвестника их освобождения.

Тому доказательством есть рассказ м-ра А. – это произошло во время сражения при Ньюберне:

«Один охваченный ужасом рабовладелец, изо всех сил, стараясь покинуть свою усадьбу, нахлестывал свою лошадь. И тут – с потрясающим, совершенно неестественным визгом – снаряд пронесся прямо над его головой. Бедный раб, носитель неподдельного благочестия и искренне верующий, в порыве безумной радости, вбежал в свое скромное жилище с криком: «Жена, он бежит, бежит, гнев Божий обрушился на него! Слава, слава, аллилуйя! Пришел наш час, мы свободны, мы свободны!»

Что же касается моего собственного визита к освобожденным неграм, то здесь я хотела бы дать слово моему дневнику:

«Сегодня мы посетили освобожденных негров и были очень обрадованы – они выглядели веселыми и счастливыми. Они невероятно невежественны, но есть одна тема, которая очень близка и понятна им, это – Христос – путь к спасению. Почти все, с кем я сегодня беседовала – верующие – и мужчины, и женщины. О, как бы я хотела просветить этих людей! Они, похоже, совершенно не против этого, я знаю, что они быстро всему научатся. Некоторые из них намного белее и красивее очень многих наших северных леди. Есть тут такая семья – все ее члены голубоглазые и светловолосые, у них белая кожа и розовые щеки, и, тем не менее, они рабы. Но как же так могло получиться, что именно голубые глаза и золотые волосы стали главным различием между рабами и свободными?»

Однажды, бурной и ненастной ночью, часов около одиннадцати, к нашим пикетам подошла довольно многочисленная группа беглецов – более сорока человек – они умоляли о спасении и защите. Сразу же вызвали командира этого пикета, он разобрался в ситуации, и эти несчастные негры получили разрешение пройти. И как только их израненные и кровоточащие ноги коснулись федеральной земли, они рухнули на колени и воздали горячие слова благодарности Господу и нашим солдатам за их освобождение. Около часа ночи с криками: «Слава! Слава Богу!», они вошли в лагерь. Несмотря на столь ранний час и бушующую грозу, лагерь проснулся моментально, каждому хотелось узнать, в чем причина такого волнения. Вот так, все они – черные, словно сама ночь – стояли, сбившись небольшой группой – одни молились, другие пели, третьи просто кричали. Некоторое время в нашем лагере происходило что-то вроде «общественного собрания». Но оно вскоре закончилась и потекла неспешная беседа – они рассказывали нам не только об их религиозных взглядах, но и о своей жизни. Некоторые из этих людей были мужьями и отцами семейств. Чтобы они никак не могли убежать, их мастера продали их на Юг. Подстегиваемые ужасом, ночью, они сбежали – они искали приюта и убежища у Национального флага, оставив позади себя все, что было так дорого для них.

А в самом конце разговора, один из их стариков – их старейшина, наверное – встал и произнес следующее: «Я хочу сказать вам, братья, добрый Господь очень долго – невероятно долго – терпел это рабство. Но теперь его терпение лопнуло, и он сказал людям с Севера: «Идите и скажите этим рабовладельцам, – отпустите этих людей, чтобы они могли служить мне». Той ночью очень многие слышали речь этого пожилого негра, и, так же как и я, безусловно, были убеждены в том, что в ней намного больше правды, чем чистой поэзии. Все сочувствовали им, что вскоре действия наших солдат и подтвердили.

Прежде всего, они развели огромный костер, у которого с большим удовольствием собрались все эти несчастные – насквозь промокшие, замерзшие и невероятно проголодавшиеся люди. Затем для них – в большом котле сварили кофе – а заодно подали к нему очень много хлеба и мяса, чтобы успокоить их поистине волчий аппетит – ведь более двух дней у них ни крошки во рту не было. Затем им дали еще и одеяла, – и вскоре они стали настолько счастливы, насколько в подобных обстоятельствах вообще люди могут быть счастливы. Миссис Б. и я вернулись в наши палатки. Мы испытывали почти те же чувства, что так ярко отражало «Решение Уилла Джонса»:

 
«Resolved, although my brother be a slave,
And poor and black, he is my brother still;
Can I, o'er trampled «institutions,» save
That brother from the chain and lash, I will.»
 

Дождь – холодный и мелкий – без перерыва моросил еще несколько дней, и в результате наш лагерь превратился в идеальный образец вирджинской слякоти. С каждым порывом ветра я в полной мере ощущаю миазмы окрестных трясин и болот – лихорадка и озноб на некоторое время стали моими верными компаньонами. Сидя в своей палатке и дрожа то от приступов жара, то от холода – как тому и положено было быть в таком случае – я с необычайным удовольствием наблюдала за бесконечной чередой проезжавших мимо моей палатки повозок – упряжка каждой состояла из шести мулов. По мнению мисс Перивинкл⁴, мулы подразделяются на несколько видов.

«Кокетливый мул – у него изящные небольшие ноги, красиво подрезанный хвост, торчащие торчком уши. Ему кажется, что мотать головой, взбрыкивать и непрерывно скакать и прыгать совершенно недостаточно, а если он украшен еще ленточками или бубенчиками, он – как и любая красотка – старается трясти и звенеть ими как можно сильнее и громче.

Высокоморальный мул – это крепкое, трудолюбивое существо, он очень старается и всегда стремится продолжать работу даже после того, как все остальные уже давно ее закончили и отдыхают. Он полностью во власти искреннего и благонравного заблуждения, что если бы не он, вся армия, оставшись без провизии, непременно будет голодать.

Артистичный мул – это очень мелодраматическое четвероногое, обладающее невероятным талантом удивить любого человека, и все в целом человечество своими беспорядочными прыжками и дикими рывками, ужасающим кручением своей упрямой головы и оглушительным грохотом копыт – время от времени падая наземь и умирая а ля Форрест – со вздохами, стонами, судорожными содроганиями, etc., и вот результат – улица полностью заблокирована, осатаневшие возчики бранятся на чем свет стоит, а на главного актера льется целый дождь таких ударов, тычков и пинков, на какие только способно человеческое воображение. А после последнего удара, когда никто уже не в силах и слова произнести, и после освобождения от упряжи, – вот тогда и происходит столь неожиданное воскресение. Он поднимается на ноги и еще – пару раз, ради собственного удовольствия – слегка взбрыкивает, и этим самым, спокойно оглядывая окружающую его толпу, – представьте себе мула, который умеет ликовать – так вот, радуясь своему оглушительному триумфу, он словно говорит ей: «А вот вам еще напоследок!» Самое глупое в мире животное перехитрило – в этот раз – более дюжины венцов творения.

Трогательный мул, пожалуй, интереснее всех вышеупомянутых. Он хоть и кажется самым маленьким, самым хрупким и самым слабым во всей шестерке, но, тем не менее, кроме своей доли общей нагрузки, он несет еще и дородного форейтора – с его огромными сапогами, длинным пальто и тяжелым кнутом. Медленно, низко опустив голову, бредет это несчастное существо, глаза его пусты и печальны, и весь он – великолепный образчик смирения и покорности своим страданиям, глядя на него, не выдерживает даже самое бесчувственное сердце. И, наконец, есть еще один вид – они всегда веселы и вполне добродушны ко всему – и к ласкам, и к ударам кнута – они всегда бодро идут вперед, а лукавый блеск и любопытство в их глазах неизменно привлекают к ним внимание и интерес.»

Однажды утром, когда я только-только избавилась от своей лихорадки, у входа в мою палатку появился Джек – наш верный слуга-негритенок – и в изысканно военном стиле, отдав мне честь, вручил мне адресованное мне письмо, а потом сказал: «На почте для вас есть коробка. Могу я пойти и забрать ее?» Я ответила: «О, разумеется, Джек, конечно, ты можешь принести ее мне, но будь осторожен и не открывай ее, там могут быть цыплята». Джек, зная, на что я намекаю, тотчас отправился за ней, напевая на ходу:

 
«Massa run, ha, ha!
Darkies stay, ho, ho!
It must be now dat de kingdom's cumin
In de year ob jubilo.»
 

Я же, тем временем вскрыла свое письмо, отрывок из которого, здесь и привожу:

«Узнав ваш адрес от миссис Л., чей сын погиб в битве при Булл-Ране, мы посылаем вам небольшое пожертвование в знак нашего уважения к вам и благодарности за все, что вы сделали в госпитале и на поле боя.»

Кроме того, в письме были и следующие строки:

 
«In the ranks of the sick and dying, in the chamber where death-dews fall,
Where the sleeper wakes from his trances to leap to the bugle-call,
Is there hope for the wounded soldier? Ah, no! for his heart-blood flows,
And the flickering flames of life must wane, to fail at the evening's close.
 
 
Oh, thou who goest, like a sunbeam, to lighten the darkness and gloom,
Make way for the path of glory through the dim and shadowy room;
Go speak to him words of comfort, and teach him the way to die,
With his eyes upraised from the starry flag to the blessed cross on high.
 
 
And tell him brave hearts are beating with pulses as noble as thine;
That we count them at home by the thousands – thou sweetest sister of mine;
That they fail not and flinch not from duty while the vials of wrath are outpoured,
And tell him to call it not grievous, but joyous to fall by the sword.
 
 
When the hosts of the foe are outnumbered, and the day of the Lord is at hand,
Shall we halt in the heat of the battle, and fail at the word of command?
Oh, no! through the trouble and anguish, by the terrible pathway of blood,
We must bear up the flag of our freedom, on – on through the perilous flood.
 
 
And if one should be brought faint and bleeding, though wounded, yet not unto death,
Oh plead with the soft airs of heaven to favor his languishing breath;
Be faithful to heal and to save him, assuaging the fever and pains,
Till the pulse in his strong arm be strengthened and the blood courses free in his veins.»
 

Пока мы с миссис Б. гадали о том, что может лежать в присланной мне коробке, курчавая голова Джека снова появилась в дверях, а вместе с ним и предмет нашего любопытства. «Вот она, да весит немало, думается, что она от…» И произнеся все это, юное дарование исчезло. Вскоре коробка была открыта, все ее содержимое внимательно рассмотрено и обсуждено. Первое, что мы увидели, – это красивый, сшитый из шелка и прорезиненный двусторонний плащ, который можно было свернуть так плотно, что он легко мог бы поместиться в обычный карман, а также пара резиновых сапог.

За ними последовал великолепный, отделанный серебром револьвер, ремень и миниатюрная патронная сумочка. Но вершина совершенства – самое прекрасное из всего, что я когда-либо видела прежде – предстало передо мной в виде «шкатулки для рукоделия», отделанной снаружи водоотталкивающей шелковой тканью. Мое имя – оттиснутое золотыми буквами, над ним орел, а под ним надпись: «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится»⁵. Потом – карманные носовые платки, перчатки и другие того же рода вещи – слишком многочисленные для подробного упоминания. И, в конце концов, последнее по счету – но не последнее по важности – было обнаружено на самом дне, в обществе двух бутылок превосходного смородинового вина и очаровательного кувшинчика с желе – большой, изысканно украшенный глазированный торт. Этот торт, конечно, был жемчужиной всего содержимого этой посылки. Трехъярусный, с тремя откидными дверцами, которые можно было отворить осторожно потянув за ручки колокольчиков, изготовленных в виде розеток – из красной, белой и голубой ленты. К первому колокольчику было прикреплено потрясающе красивое золотое кольцо, ко второму – десятидолларовая золотая монета, а к третьему – и последнему – маленькие золотые часы с цепочкой. Вид всего вышеописанного настолько поразил меня, что на некоторое время я почувствовала, что моя скромная палатка внезапно превратилась в волшебный дворец, и что все, что мне теперь осталось сделать, – так это просто потереть магическое кольцо, чтобы появились духи – всегда готовые исполнить любое мое желание. Затем мы приступили к дележу. Миссис Б. решительно заявила, что ни на одну вещь из присланного пожертвования у нее никакого права нет, а я заявила ей, что, по всей вероятности, все это предназначалось для нее, и только по «случайной ошибке», посылка эта была отправлена на мое имя.

Весть о прибытии столь замечательной посылки молнией разнеслась по лагерю, и в результате у нас получилась совершенно неожиданная для нас самих вечеринка, во время которой капеллан Б. в полной мере воспользовался возможностью сделать по этому поводу несколько очень уместных замечаний. Затем оркестр исполнил для нас серенаду, торт и вино исчезли в один миг – наши многочисленные друзья с удовольствием подчинились библейскому предписанию: «Выпей немного вина»⁶, etc. Капеллан Б. очень достойный, ревностный и искренний священник, я очень высоко ценю его, и, возможно, именно потому у меня сложилось твердое убеждение, что все капелланы так же хороши и верны своему долгу, как и он. С большим сожалением я вынуждена признать, что это не так. Есть люди, которые абсолютно непригодны для своей работы, а некоторые – просто позор своей профессии. Я абсолютно уверена в том, что один плохой капеллан может нанести больше вреда своему полку, чем сотня лучших вражеских солдат. Если и есть на земле такое место, где как в никаком другом искренние священники очень нужны – так это в госпитале. И да простит Господь тех, кто служит в них лишь ради денег – долларов и центов, – тех, кто равнодушен к своему долгу, кто занимает места, которые должны быть заняты крестоносцами, кои подобно Христу по-настоящему любят души своих ближних. Я думаю, что в полной мере к некоторым армейским капелланам относятся эти слова Спасителя: «Горе вам, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам»⁷, etc. Многие из тех, с кем, будучи в армии я беседовала о вере и религии, говорили мне, что поведение некоторых капелланов – значительно сильнее, чем все силы зла – побуждает их держаться подальше от Спасителя. Такие капелланы – независимо от их квалификации – держатся в армии только благодаря протекции политиков.

Есть люди, которые намеренно стараются создать всеобщее убеждение в том, что армия полностью лишена морали, и всем, кто в нее попадет, неизбежно суждено погрязнуть в пороках – большей клеветы даже представить себе трудно. Безусловно – армия несовершенна – но есть ли на Севере хотя бы один такой город, который – несмотря на всю мощь оказываемого на него морального и религиозного влияния – совершенно свободен от недостатков? Несмотря на то, что штатские грубы и неотесанны, а наша армия тоже страдает и от пьянства, и от множества других зол, но, тем не менее, в душах и сердцах и солдат, и офицеров есть много чистого, прекрасного и хорошего. «Я говорю о том, что знаю, и свидетельствую о том, что видела»⁸, и я с полной уверенностью заявляю, что, по моему мнению, мораль большинства наших солдат очень высока, по меньшей мере такая же, как у такого же количества штатских – всех социальных групп и классов – если не выше.

Это правда – многие из покинувших свой дом отступили от веры, но в равной степени верно и то, что очень многие из них были вновь вернулись к Богу, и теперь они намного лучше теперь, чем тогда, когда только записались в армейские ряды. События каждого дня ярко свидетельствуют о том, что в нашей армии служат тысячи благородных и искренних христиан, и никто, кроме предателей и безбожников – врагов Бога и человека, – не сможет опровергнуть этого неоспоримого факта.

ГЛАВА VI

МАРШ НА ЙОРКТАУН. – НЕДОСТАТОК ПРИПАСОВ. – ЛАГЕРНАЯ КУЛИНАРИЯ. – МНОГООБРАЗИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ХАРАКТЕРОВ. – ПРИБЫТИЕ ОБОЗОВ. – ЛАГЕРЬ ПЕРЕХОДИТ НА ДРУГОЕ МЕСТО. – ВРАЖЕСКИЕ СНАРЯДЫ ПЫТАЮТСЯ УНИЧТОЖИТЬ НАС. – СТАРАЯ ЛЕСОПИЛКА. – НЕПОКОРЕННАЯ ЦЕЛЬ. – НАПАДЕНИЯ НА НАШИ ФОРПОСТЫ. – МЯТЕЖНИЧЕСКИЕ ПРИЗЫВЫ. – ЙОРКТАУН И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ. – СУЩЕСТВУЮЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ. – ВОЗДУШНАЯ РАЗВЕДКА. – ПРОФЕССОР ЛОУ В НЕБЕСАХ. – МЯТЕЖНИЦЫ-МЕГЕРЫ. – НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ. – СТРАННАЯ ХОЗЯЙКА. – ОНА ПЫТАЕТСЯ УБИТЬ МЕНЯ. – Я РАНЮ ЕЕ И БЕРУ В ПЛЕН. – ОБРАЩЕНИЕ. – МЯТЕЖНИЦА СТАНОВИТСЯ ФЕДЕРАЛЬНОЙ МЕДСЕСТРОЙ.

«На Ричмонд!» – вновь пронеслось по всему нашему лагерю, и армия снова пришла в движение. Этот марш на Йорктаун надолго останется в памяти, особенно у тех, кто в этот день, прилагая все свои силы, с большим трудом одолевал грязь и слякоть, а иногда, оступившись, падал в одну из глубочайших ям, из которой совсем незадолго до него, пришлось вытаскивать какого-нибудь несчастного мула. Практически все то время, что мы стояли лагерем у Хэмптона, шел дождь, настолько пропитав собой глинистую почву, что под колесами артиллерии она вскоре превратилась в одно сплошное месиво. От Хэмптона до Йорктауна примерно двадцать три мили, но для того, чтобы за день преодолеть половину этого расстояния, ветеранам пришлось задействовать всю свою свойственную им решительность и энергию. Имея в своих ранцах запас пищи на два дня, люди шли до тех пор, пока не оказались у Йорктауна, где им пришлось ставить палатки на абсолютно – как при Потопе – залитой водой земле. Так мы прожили три дня, и тогда я впервые заметила, что армия испытывает явную нехватку пищи.

В самом деле, ее было очень мало, ведь по выходе из Хэмптона, каждый солдат располагал лишь на двое суток рассчитанным пайком. Наступил пятый день, но пополнения не было – по дороге, похоже, обоз никак не мог до нас добраться, поскольку многие мили следовало покрыть бревенчатым настилом, и только так повозки получили бы возможность дойти до нас. Лошади – как и наши люди, тоже голодали. И вот на пятый день, я, как и некоторые другие, получила разрешение покинуть лагерь и в пределах трех миль приобрести у местных жителей все, чем они могли бы с нами поделиться.

После того, как нагруженные сухарями, пирогами и кукурузным хлебом мы вернулись в лагерь, представшее перед нами зрелище невероятно удивило нас – наши мальчики – весьма увлеченно готовили свежевырезанные стейки. Мы, естественно, подумали, что его привез наш провиантский обоз, но потом узнали, что они – эти стейки – результат одного небольшого и стремительного налета, который они совсем недавно совершили на скот местных «благородных» и присвоили его себе с той же решительностью, которая, – я в этом твердо уверена – так четко и ясно выражена в старой пословице – «Aide toi, et le ciel t'aidera»⁹.

Да, армия – это потрясающее место для изучения человеческой натуры! Наблюдая за всеми этими занятыми разными делами людьми, я пришла к твердому убеждению, что здесь – судя по их лицам – я имею возможность увидеть практически все типы человеческого характера. Тут были и эгоисты – заботящиеся только о себе и постоянно опасающиеся того, что их доли не хватит для удовлетворения всех их нужд – этакие «Навалы»¹⁰, сами разводящие костры только для самих себя, не подпускающие к ним никого, ни для того, чтобы испечь хлеб или поджарить мясо, и ни разу не поделившиеся со своими товарищами даже кусочком угля, чтобы они тоже могли согреться. Но таких, слава Богу, было подавляющее меньшинство. Были также веселые жизнелюбы, которые много часов уделяли помощи другим и имели столько же, сколько и они, не больше – но внешне выглядевшие так, словно они только что хорошо отобедали жареной говядиной и сливовым пудингом. И, наконец, был еще и такие – те, которые всегда, – независимо от обстоятельств – считали своим главнейшим долгом, прежде всего, заботиться о тех, кто сам не мог позаботиться о себе.

Да, одних мелкие неприятности полевой жизни в лагере ожесточают и озлобляют, но в то же время их они, похоже, побуждают лишь еще щедрее делиться с другими свойственными им оптимизмом, жизнерадостностью и бескорыстием. Согласно совершенно справедливым словам одного из таких жизнелюбов – «Нет ничего лучше такого свойства человеческой натуры – настолько исполненной радости – как для того, кто обладает ей, так и для тех, с кем он дружит, как жизнерадостность. Это – источник света самой души. Есть светящиеся планеты – их видно благодаря их собственному свету, а есть такие, которые видны благодаря отраженному от них свету первых. Так же и у людей. Создается впечатление, что одни – которые почти не светятся, но сияют – отраженным светом других, и в то время, другие – обладающие собственным и неисчерпаемым источником солнечного света, – способны не только сами светиться, но и озарять окружающих. Большинство людей очень веселы и счастливы, когда в их сердцах журчит сверкающий поток отрады и удовольствия, когда вокруг них все процветает или когда впереди – как им кажется – их ждет прекрасное будущее. Но очень немногим из них свойственно сохранять эту веселость в окружении мрачных невзгод, когда печаль и разочарование иссушили их источники удовольствия и светлые надежды. В трудные времена жизнерадостность – это непоколебимая черта характера, в другие же – просто одно из мимолетных настроений».

В конце концов упавшие духом утешились, а терпение и бодрость оставшихся щедро вознаграждены – обоз прибыл. Затем мы свернули наш лагерь и перешли на более удобное место – более лесистое и менее сырое, там нашим солдатам было намного легче. Но враг вскоре обнаружил нашу новую позицию и не преминул сообщить нам об этом – он приветствовал нас огромным количеством огромных снарядов – тридцатидвухфунтовыми пушечными ядрами, которые невероятно часто либо просто пролетали над нашими головами или падали – лишь в нескольких родах, а иногда и футах, от наших палаток. Мы прожили в этом новом лагере всего лишь месяц, и, несмотря на то, что враг обстреливал нас и днем и ночью, за все время, что мы провели в нем, никто не пострадал – ни люди, ни лошади.

Я думаю, что многие из моих читателей либо сами когда-то видели, либо что-то слышали о старой лесопилке у персикового сада, которую так твердо и упорно – к великому раздражению мятежников – защищали и поддерживали в рабочем состоянии наши солдаты. Эта старая лесопилка заслуживает того, чтобы быть увековеченной как в песне, так и в истории, а если бы она находилась на иной – нехристианской земле, она, несомненно, стало бы местом поклонения местных язычников. На идеальном расстоянии от неприятельских пушек, цель – по которой они палили не переставая, но в то же время наши храбрые солдаты, рискуя своими жизнями распиливали бревна на доски – чтобы выложить ими полы в госпитальных палатках и тем самым хоть как-то облегчить положение их больных товарищей.

Время от времени – из-за вражеских снарядов вспыхивали пожары, но в таких случаях всегда находился какой-нибудь храбрый и юный герой, который, стоя в когтях смерти, не покидал своего поста до тех пор, пока благодаря передаваемым его товарищами одного ведра воды за другим, пламя не угасало. А потом, когда пожар был полностью потушен, люди вновь продолжали свою работу, и старая лесопилка вновь бурлила и исходила паром, словно от гордости за реющие над ее крышей «звезды и полосы» и за то, что ей была оказана высокая честь проявить весь ее патриотизм и рвение за славное дело свободы в труде на благо старого доброго дяди Сэма и его и его благородных сыновей. Воздух звенел от торжествующих кликов в адрес Джеффа Дэвиса и его приспешников, тщетно пытавшихся уничтожить ее гуманные и патриотические усилия. Более трех недель – до полного достижения своей цели – наши храбрецы поддерживали пар в этой лесопилке, почти каждые полчаса им приходилось останавливаться и заниматься устранением нанесенных ей ядрами и другими снарядами разрушений. Насколько мне известно, несмотря на постоянный вражеский огонь, его последствий, отразившихся на самой лесопилке и общую опасность сложившегося положения, никто из работавших на ней людей не погиб, да и раненых тоже не было.

Помню, как однажды, проезжая мимо этой лесопилки и очень быстро – что было очень правильно – и едва миновав ее, что-то так громыхнуло совсем недалеко от меня, что моя лошадь от ужаса даже поднялась на дыбы. Оглянувшись, я увидела, что часть дымовой трубы исчезла, а сама лесопилка объята пламенем. Я подъехала к входной двери и спросила, есть ли убитые или раненые, но нет, никто не пострадал, а сам пожар, благодаря усилиям этих крепких и здоровых солдат был вскоре потушен, а сами они выглядели такими счастливыми, словно все происшедшее было и в самом деле просто хорошей шуткой.

Тогда мятежники начали – впрочем, совершенно бессмысленно – атаковать наши форпосты, они небольшими группами подъезжали и к нашему левому флангу, и к другим участкам наших позиций. Было ясно, что под прикрытием своих укреплений они скрывали большие силы и были полны решимости отчаянно сопротивляться. Засланные перебежчики обнаружили, что все ричмондские газеты просто ломятся от призывов к южной «аристократии», вот образчик одного из таких обращений:

«Следующие несколько дней решат судьбу Ричмонда. Он либо останется столицей Конфедерации, либо – как военный трофей – перейдет в руки Федерального Правительства. Столица будет либо защищена, либо утеряна – а вместе с ней и вся Вирджиния. И в таком случае, если надо пролить кровь, то пусть она прольется здесь – нет другой такой земли Конфедерации, которая могла бы принять ее более благодарно. Жена, семья и друзья – ничто. Оставьте их ради одного лишь славного, посвященного Республике часа. Жизнь, смерть и раны – ничто, если нам удастся избежать судьбы захваченной и униженной Конфедерации. Правительство действуй! Люди, делайте все, что вы можете сделать! У вас есть еще время. И в случае неудачи, руины Ричмонда – навсегда! – сохранят память о вас.»

Депеша, адресованная генералом Макклелланом Военному Департаменту наилучшим образом описывает тогдашнее состояние дел – в Йорктауне и его окрестностях:

«Вся «Линия Уорика», которая и в самом деле начинается примерно в миле от Йорктауна, очень хорошо защищена как отдельными редутами, так и другими укреплениями, с установленными на них тяжелыми и легкими орудиями. Все подступы к ней, за исключением участка возле Йорктауна, прикрыты Уориком, через который можно перейти лишь в одном, может в двух местах, и оба они также хорошо защищены мощными батареями. Все взятые в плен утверждают, что генерал Дж. Э. Джонстон прибыл в Йорктаун вчера и с сильным подкреплением. Представляется совершенно очевидным, что против меня выступят целые полчища врагов – не менее ста тысяч человек, а может быть и больше.

Учитывая данное положение дел, с того самого дня, когда мы прибыли сюда, я полностью убежден в том, что здесь должно состояться большое сражение, которое и разрешит это существующую на сегодняшний день ситуацию. Я, разумеется, начну атаку, сразу же, как только установлю тяжелые пушки и сделаю все, что в моих силах, чтобы смести вражеские укрепления, но для полной уверенности в успехе, я считаю необходимо, чтобы весь 1-й корпус перешел через Северн-Ривер и атаковал Глостер, их тыл. Мое нынешнее положение не позволяет мне отрядить для этой цели достаточное количество людей без существенного ухудшения эффективности оставшихся войск.»

Пока обе армии готовились к встрече, профессор Лоу¹¹ занимался воздушной разведкой, а результаты своих наблюдений он прямо из своего летучего замка передавал генералу Макклеллану с помощью телеграфа – словно один из легендарных богов древности, плывущий среди облаков и наблюдающий из соей небесной обители на мирскую суету человеческого рода. Однажды кто-то из офицеров шутливо заметил: «Профессор, мне всегда становится так грустно, когда я вижу, как вы на своем воздушном шаре спускаетесь с небес». «Почему же, полковник? Неужели вы хотите, чтобы я всегда болтался между небом и землей?» – «О, нет, нет, конечно, просто когда я вижу, как вы спускаетесь, я постоянно опасаюсь, что это в последний раз и вам никогда больше не удастся снова вознестись ввысь».

Я очень часто совершала закупки для госпиталей – масло, яйца, молоко, цыплят, etc., и во время этих своих прогулок очень часто попадала в довольно любопытные ситуации. Иногда мне случалось даже спасаться бегством, чтобы сохранить свою жизнь – не такую уж и интересную в то время – а бывало и так, что своевременное появление моего револьвера часто спасало меня от рук женщин-мятежниц Полуострова. Жители не унизивших себя рабством штатов вряд ли могут представить, насколько злобны и свирепы были эти мегеры – женщины штатов рабовладельческих. В этом отношении все новости со всех уголков Юга совершенно одинаковы. «Louisville Journal» писал:

«Тысячи наших читателей с изумлением прочли статью, в которой историки рассказали о том, как в Эпоху Террора¹² вели себя парижанки. Говорят, что эти женщины были значительно жесточе и кровожаднее самых жестоких и кровожадных мужчин. Многие из наших людей искренне думали, что все эти рассказы непременно выдумки или, в крайнем случае, большое преувеличение. Они просто были неспособны понять, насколько омерзительной может быть женщина. Но вот теперь, побывав в этих местах и своими глазами понаблюдав за тем, что тут происходит, они с легкость смогут убедиться, что у них нет никаких оснований для недоверия или скептицизма. Злобный и свирепый нрав тысяч женщин-мятежниц Кентукки, Теннесси и других штатов, совсем немного, если не совершенно, превзошел ярость тех чудовищ – в женском облике – которые столь истошно вопили и завывали над жертвами Французской революции.»