Kitabı oxu: «Тюдоры. Любовь и Власть. Как любовь создала и привела к закату самую знаменитую династию Средневековья»

Name: Тюдоры. Любовь и Власть. Как любовь создала и привела к закату самую знаменитую династию Средневековья
Author: Сара Гриствуд
ISBN: 978-5-389-26849-4

Сара Гриствуд

Şrift:

Посвящается моей племяннице, Фрейе Уэст

Sarah Gristwood

THE TUDORS IN LOVE:

The Courtly Code Behind the Last Medieval Dynasty

КоЛибри^®

* * *

Мастер-класс по тому, как можно соединить огромный канон академических исследований и восхитительное увлекательное повествование.
Элисон Уэйр, писательница, автор книг «Королевы завоеваний», «Елизавета Йоркская», «Леди Элизабет»

Проза Гриствуд такая же обольстительная, как и ее предмет. Будьте готовы влюбиться!
Wall Street Journal

Гриствуд увлекательно освещает разницу между романтикой и реальной политикой.
The Times

Захватывающе и завораживающе.
Кейт Уильямс, историк, автор книг «Young Elizabeth: The Making of the Queen», «The Betrayal of Mary, Queen of Scots»

Куртуазная любовь разбивается о жестокость политики, и мы получаем захватывающую – и разбивающую сердце! – историю о женщинах королевской семьи, попавших в ловушку…
New York Times Book Review

Одна из самых важных книг, которые были написаны о Тюдорах в последние годы.
Трейси Борман, историк, писательница, автор книги «Частная жизнь Тюдоров»

Замечательный анализ того, как династия Тюдоров использовала «стильную и стилизованную игру» куртуазной любви… восхитительные дополнительные детали раскрывают личные связи между историческими личностями. Свежий и манящий взгляд на столь тщательно изученную династию.
Publishers Weekly

Пролог
Ристалище, Йорк-хаус, 2 марта 1522 года

Празднества по случаю Прощеного вторника¹ были тематическими – посвященными теме сердца. Пульсирующее, беззащитное, пронзенное множество раз – этот символ встречался везде и всюду.

Граф Девонширский и лорд Рус сражались на турнирах в костюмах из белого бархата с вышитым сердцем, поделенным надвое цепью. Вышивку обрамляла надпись «Сердце мое между отрадой и болью». Энтони Кингстон и Энтони Книвет облачались в пунцовый атлас с изображением сердца, окаймленным голубым кружевом и золотой надписью «Мое сердце связано». Одеяние Николаса Дэррела из черного атласа было усеяно сердцами, поверженными наземь или разорванными на куски, а вышитый серебряными буквами девиз гласил: «Мое сердце разбито». Однако наибольшее значение для эпохи имело лишь одно сердце – сердце короля Генриха VIII.

По свидетельству хрониста Эдварда Холла, скакун короля был накрыт серебряным полотном, расшитым золотыми буквами. Его эмблема изображала «израненное сердце мужчины», а девиз гласил: Elle mon coeur a navera². Любящего мужчину возвеличивали чувства к даме, державшей его на расстоянии, – это было старинное пристрастие к возвышающему страданию, которое с давних времен всецело подчинило воображение аристократов Европы. Неудивительно, что в более позднюю эпоху такую любовь прозвали «куртуазной» – то есть придворной. Столь же неудивительно, что Тюдоры – эта цепкая, хваткая, изощренная династия – предались куртуазной любви с особым пылом.

Основатель династии Генрих VII использовал легенды о короле Артуре и рыцарские штампы, чтобы обосновать вступление Тюдоров в королевский клуб. Генрих VIII считал куртуазную любовь оправданием своей весьма бурной брачной жизни. А дочь Генриха VIII Елизавета в конце концов преобразила образ куртуазной любви, чтобы подарить голос своей противоречивой женской монархии.

Ритуал рыцарского турнира с его тщательно отрепетированным боевым спектаклем олицетворял всю пышность тюдоровского двора. В мире, где одним из важнейших атрибутов монарха было королевское «величие», ключевую роль играла культура парадности, подчас доходившей до притворства. Драматизм присутствовал во всем. На пиршестве сама еда была призвана скорее удивлять, чем удовлетворять голод: по залу описывал торжественный круг то запеченный павлин с хвостом из собственных перьев, то мифическое существо «кокатрис» (передняя часть петуха соединялась с задней частью свиньи). Гости с нетерпением предвкушали, какими изощренными фантазиями поразят их воображение на этот раз, и отдавали должное хозяевам возгласами восторга и изумления.

В тот Прощеный вторник, после рыцарского турнира, главный советник Генриха, кардинал Уолси, устроил званый ужин в честь короля, его придворных и послов. Йорк-Плейс (позднее – дворец Уайтхолл), огромное лондонское имение Уолси, являл собой настоящее воплощение роскоши и расточительности. Очевидцы свидетельствовали, что в коллекции Уолси было столько баснословно дорогих гобеленов, что он мог полностью обновлять убранство дворцовых стен каждую неделю. Библейские сцены изображались на них столь же колоритно (во всех смыслах), как и сюжеты античной мифологии; сцены из повседневной жизни – охота и сбор урожая, любовные утехи и игра на лютне – переосмысливались и превращались в безвременные исторические картины. (Величайший гобелен, известный как «Триумф целомудрия над любовью» и восходящий к поэме Петрарки, по иронии судьбы в итоге оказался в коллекции короля.)

Во время трапезы бесконечное разнообразие мясных блюд сменялось изобилием овощных салатов и сыров. В конце концов, на подходе была унылая пора Великого поста, как бы искусно повара короля и кардинала ни умели готовить угрей, вяленую треску, морскую и пресноводную рыбу. Дальше гостей провожали в огромный зал, украшенный ветвями деревьев и дорогими восковыми свечами.

В глубине зала стоял зеленый деревянный замок – одна из тех роскошных причуд, которым суждено прожить всего один вечер и в которых так преуспел двор Тюдоров. Длинные списки королевской отчетности содержат детальные описания расходов на эти короткие, но полные драматизма постановки: на блестки и костюмы, на древесину и плотницкие работы. Всего несколько лет спустя в течение нескольких недель двор восхищался военным оснащением еще одного подобного замка-обманки, с восторгом постановив, что его «невозможно взять натиском, только измором». Современным эквивалентом таких представлений можно считать сценографию театральной постановки или павильон для кинопроизводства³. Но происходило это за полвека до того, как на Британских островах, в Лондоне, был построен первый театр. И хотя в церемониях и народных зрелищах того времени преуспевала в первую очередь церковь, для того чтобы принять новую, светскую религию рыцарства, нельзя было придумать лучшей сцены, чем королевский двор.

Замок венчали три башни, над каждой из которых развевалось знамя: на первом было изображено три повергнутых сердца, на втором – женщина, сжимающая в руке сердце мужчины, а на третьем – дама, крутящая мужское сердце в руках. Замок был одной из зрелищных «маскировок», олицетворявших либо опасность, от которой дам нужно спасать, либо само сердце дамы. Дамы, которые защищали крепость, выбрасывая из нее розы, фигурировали и в средневековом бестселлере о куртуазной любви – «Романе о Розе». Три башни замка занимали восемь женщин, одетых в белый атлас с вышитыми золотом именами: Красота и Честь, Милосердие и Щедрость, Постоянство и Упорство, Доброта и Сострадание – именно такими качествами должна была обладать идеальная галантная дама. Такие «живые картины» можно считать домашним эквивалентом рыцарского турнира – той же ареной для соревнований и демонстрации умений – с той только разницей, что главная роль здесь отводилась женщинам.

Перед замком, как комичные карикатуры, стояли еще восемь «дам» (мальчики-певчие из Королевской часовни, разряженные в «индийские» одежды) с такими именами, как Надменность и Ревность, Презрение и Черствость. Они замерли, готовые защищать Château Vert⁴. Потом в зале появились маски: переодетые лорды в золотых шляпах и синих накидках с именами, олицетворяющими рыцарские добродетели: Благородство, Юность, Верность, Учтивость. Их представитель, Страстное желание, был одет «с ног до головы в алый атлас с узором из горящих золотых факелов». Рыцари умоляли дам спуститься к ним, но Презрение и Надменность ответили отказом, и тогда Страстное желание отдал приказ к атаке.

За пределами здания раздались залпы из настоящих пушек, и рыцари обстреляли замок финиками и апельсинами. Дамы нанесли ответный удар розовой водой и леденцами (а у поддельных дам – Презрения и компании – в ход пошли «банты и шары»). Но вот «наконец крепость пала». Презрение и Надменность спаслись бегством, а лорды схватили «благородных дам» под руки и свели их вниз из башен замка, после чего те и другие «вместе исполнили прелестнейший танец». Продуманные па придворного танца соответствовали тщательно спланированным этапам любовной игры, напоминавшим ходы в любой игре на удачу или ловкость. Преуспевающий куртье – будь то мужчина или женщина – должен был демонстрировать мастерство во всем, в том числе в luf talk – галантном языке любви.

Но кто та самая дама, которой удалось на этом замысловатом празднестве пронзить сердце Генриха стрелой любви? Это должна была быть законная жена Генриха, Екатерина Арагонская, с чьей лентой он так часто выступал на рыцарских турнирах. В конце концов, прием был специально организован в честь послов ее королевского дома. Но Екатерина, приближаясь к 40 годам и выходу из детородного возраста, старела понемногу, со степенным благородством, омраченным лишь горьким сознанием того, что она так и не подарила Генриху жизнеспособного сына.

Той дамой могла быть и Мария Болейн, ставшая любовницей короля благодаря своему очарованию и покладистому характеру. И лишь задним числом можно отметить, что на празднестве (и это станет ее первым засвидетельствованным появлением при английском дворе) присутствовала еще одна дама, которая войдет в историю. Брюнетка, отнюдь не слывшая красавицей, но, подобно драгоценному камню, отшлифованная до яркого блеска в юности, которую провела при нескольких европейских дворах. Искусная актриса и меткая лучница, чьи стрелы угодили прямо в сердце Генриха, которая, однако, сама пала жертвой куртуазных причуд.

На исходе вечера гостей ждал пир: кульминация изысканного показательного выступления. Заварные пирожные и цукаты, позолоченные пряники и ароматизированные вина – но сначала актеры сняли маски. Никто из гостей не удивился (как бы искусно они ни изображали изумление) тому, что предводителем лордов оказался сам король Генрих. За маской Красоты скрывалась его сестра, Мария Тюдор. Доброту, как нетрудно догадаться, играла Мария Болейн. Маска Постоянства принадлежала Джейн Паркер, которая вскоре выйдет замуж за брата Марии, Джорджа Болейна, а маска Упорства – их сестре, той самой новенькой при дворе, искусной исполнительнице куртуазного спектакля… звали ее Анна Болейн.

Предисловие

Эта книга повествует о том, как любили Тюдоры – династия, чьи смертельные драмы опровергают мнение, что они были одержимы идеей любви. Династия, в которой последний отблеск Средневековья отразился столь же ярко, насколько забрезжил современный мир, где станет нормой брак по любви (наряду с быстрыми углеводами, денежной экономикой и конституционной монархией).

Однако эта книга посвящена еще и истории куртуазной любви – неуловимого, но всепроникающего идеала, который доминировал в истории европейской мысли в течение многих веков. Именно в этом феномене кроются ответы на самые интригующие вопросы о династии Тюдоров. Зачем Генрих VIII женился шесть раз? Почему Анне Болейн суждено было умереть? Почему фавориты Елизаветы I – Лестер, Хэттон, Рэли и другие – чествовали ее как богиню, сошедшую с небес?

Взгляд на сагу о Тюдорах сквозь призму куртуазной любви как ничто другое проливает свет на самую экстравагантную королевскую династию Англии. Но чтобы отыскать корни этой иллюзии, нужно исследовать период, предшествующий эпохе Тюдоров, – отправиться еще на 300 лет назад. Только восстановив контекст прошлого – далекого прошлого даже для самих Тюдоров, – можно по-новому взглянуть на события, которые могут показаться странными или необъяснимыми, если рассматривать их исключительно с перспективы дня сегодняшнего.

Именно кодекс куртуазной любви сделал возможными столь длительные ухаживания Генриха VIII за Анной Болейн, и в конце концов, вероятно, именно он стал причиной ее падения. Увлечение Анной – своего рода профессиональный риск для всех, кто изучает историю Тюдоров. В процессе работы над этой книгой я поймала себя на том, что вьюсь вокруг нее, как осторожный охотник, в страхе, что сам мой энтузиазм интереса заставит добычу насторожиться и ускользнуть. Однако при всем бесконечном многообразии мнений и теорий о фигуре Анны настоящей ересью для ее истинных сторонников будет утверждение, что ее удивительная судьба – лишь одна из глав очень долгой истории.

То же самое куртуазное вероучение – обновленное и переосмысленное – сыграет незаменимую роль в становлении суверенитета дочери Анны, королевы Елизаветы. В период ее правления эта идея, по всей видимости, издаст последний вздох. Но изучение Тюдоров сквозь куртуазную оптику не только открывает нам новый угол зрения на хорошо известные сюжеты, но и придает новую значимость, к примеру, истории племянницы Генриха, леди Маргариты Дуглас, и так называемой Девонширской рукописи – сборника стихотворений, с помощью которых она общалась со своими друзьями. Куртуазная оптика также проливает новый свет на фигуру сестры Генриха, Марии, на поздние браки Генриха и даже, вероятно, на историю его зятя, короля Испании Филиппа II. Она дает и некоторое понимание максимально запутанной и поэтому малоизученной связи Елизаветы с графом Эссекским в последние годы ее жизни, хотя к этому времени куртуазные идеи приняли вид несколько искаженный.

Помните, какой восторг в детстве вызывал у нас калейдоскоп? Когда впервые его встряхиваешь, подносишь к глазам и наблюдаешь, как крошечные цветные частицы по волшебству складываются в идеальный узор. Примерно таким же образом идея куртуазной любви становится ключом или кодом для большинства любовных союзов, сформировавших XVI век. Я заканчивала эту книгу на фоне глобальной пандемии и переживания тяжелой личной утраты. Но мне придавала сил мысль, что еще никогда на протяжении 20 лет исследования тюдоровской эпохи у меня не было такого сильного ощущения, что эта историяхочет, чтобы ее поведали миру.

Куртуазная любовь зарождалась как литературная фантазия – элегантная стилизованная игра, достаточно прорывная, чтобы захватить воображение интеллектуалов, и достаточно масштабная, чтобы в нее ударились широкие массы, лишь смутно постигавшие ее тонкости. В центре этой фантазии находился образ любящего рыцаря, обязанного служить своей даме, – служить, если нужно, без надежды на вознаграждение, поскольку нередко его возлюбленная была замужем за другим или имела более высокое положение в обществе, чем он.

Фантазия совершенно не соответствовала реальности, поскольку дело происходило во времена, когда по закону женщины были вынуждены во всем подчиняться мужчинам, а брак между аристократами оставался лишь вопросом родительских договоренностей, передачи права собственности, династического продвижения и политической необходимости. Но несмотря на это – а может быть, именно благодаря этому, – власть куртуазной фантазии над сердцами и умами европейской элиты очень долго не утрачивала силу. Идее куртуазной любви очень быстро стало тесно в рамках литературы. В конце концов, нам ли в наш век фейковых новостей не знать, что в этом мире нет ничего мощнее интересной истории.

Мечта о куртуазной любви родилась из реальной человеческой потребности: люди были недовольны жесткими ограничениями, которые церковь и государство стремились наложить на область человеческих привязанностей и чувственности. Если правила твердят нам, что брак относится к сфере прагматизма и политики, если удовлетворение полового влечения допустимо лишь в целях деторождения, почему бы нам самим не изобрести законы альтернативной, более приемлемой реальности? Прежде чем стать основой для любовных представлений династии Тюдоров, это мощное воображаемое строение уже простояло более трех столетий. И вполне могло пережить их самих.

Обычно, если в названии книги фигурирует слово «любовь», хочется держаться от этой книги подальше. За таким названием может легко скрываться шоколадный кекс с затхлым запахом фиалкового крема. Тема куртуазной любви, напротив, вызывает живейший интерес своей неоднозначностью. Знаменитый медиевист и автор «Хроник Нарнии» К. С. Льюис в своей программной работе 1936 года «Аллегория любви» характеризовал куртуазную любовь как многовековую силу, в сравнении с которой «Ренессанс – легкая рябь на поверхности литературы»⁵. Тем не менее само ее существование за пределами чисто литературной игры ставится под сомнение многими современными историками. В 1968 году, в эпоху, которая гордилась тем, что стряхнула завесу с вопросов сексуальности, Д. У. Робертсон сетовал, что концепции куртуазной любви недостает интеллектуального веса, а некоторые его коллеги «преподают средневековые тексты под мелодии группы Hearts and Flowers⁶». И многие с ним соглашались – хотя на самом деле сага о куртуазной любви среди прочего повествует о крайних формах насилия, одержимости и эмоциональной жестокости⁷.

Мало кто сегодня мог бы предположить – а это игриво изображали литераторы XII века и дотошно исследовали ученые много столетий спустя, – что Алиенора Аквитанская и ее современницы председательствовали в настоящих «судах любви», пытаясь найти ответ на сложный вопрос, может ли любовь, то есть чувство, существующее по свободному велению сердца, в принципе существовать в рамках повседневной рутины супружества. Но отвергнуть эмоциональную силу концепции, лежащей в основе художественной жизни четырех столетий, значит лишить себя доступа к целому спектру переживаний. (Не говоря уже о роли куртуазной любви во взращивании широких представлений о романтической любви, которые до сих пор господствуют в общественном сознании.) Такое лишение самих себя права голоса представляется особенно странным решением на фоне того, как – отчасти из-за пандемии COVID-19 – мир то съеживается, то распахивается перед нами в зависимости от наших собственных представлений о нем, независимо от шума и суеты внешней реальности.

Принципы, которыми руководствовались Тюдоры, и их эмоции заслуживают изучения не меньше, чем законы, которые они принимали, и битвы, в которых сражались. Возможно, некоторый скептицизм по отношению к куртуазной любви объясняет тот факт, что она, по крайней мере теоретически, ставила женщин выше мужчин, да и в целом эмоциональная сфера традиционно считалась чисто женской прерогативой. Другие подходы к тюдоровской или средневековой истории – военный, дипломатический, юридический, конституционный – неизбежно тяготеют к выдвижению на первый план опыта мужчин, которые вели войны и принимали законы.

Биографический подход нередко акцентирует внимание на историях нескольких выдающихся женщин, чья жизнь достаточно подробно описана. Но таким описаниям зачастую недостает информации о внутренней жизни героини, которая остается для нас такой же двухмерной, как иллюстрация в старинной рукописи. Несколько лет назад в процессе работы над книгой «Сестры по крови: женщины, стоящие за Войной Алой и Белой розы» (Blood Sisters: The Women Behind the Wars of the Roses) меня болезненно поразила история Сесилии Невилл – матери Эдуарда IV и Ричарда III. Хотя нам известно, что ей пришлось стать свидетельницей казни одного из ее сыновей, герцога Кларенса, по приказу другого сына, а третьего подозревали в убийстве ее внуков, Тауэрских принцев, мы не располагаем никакими свидетельствами о том, что она по этому поводу думала или чувствовала, на чьей была стороне. Вероятно, одна из причин нашего непреходящего увлечения Тюдорами заключается в том, что для их эпохи острый дефицит доступных исторических источников внезапно сменяется обильным пиршеством: это позволяет нам не чувствовать себя жертвами досадной неопределенности.

Вместо того чтобы подвергать сомнению обоснованность идеи о куртуазной любви, лучше поразмыслить о ее пользе – прежде всего, для самой династии Тюдоров, воспользовавшихся старыми историями, чтобы укрепить доверие к новому режиму. И хотя, оглядываясь назад, мы можем заключить, что они положили начало современной эпохе, сами Тюдоры страстно желали изобразить себя легитимными наследниками долгой и благородной традиции средневековой монархии. Какими бы перспективными новшествами ни отличалось правление Генриха или Елизаветы, монета, которую они разыгрывали, – именно прошлое, а не будущее. Куртуазные идеи были полезны и для женщин, изо всех сил пытавшихся найти свое место в авантюрном XVI веке и жадно державшихся за кодекс, который, казалось, дарил им не только автономию, но и превосходство.

Сегодня изучение куртуазного кодекса полезно еще и для тех, кто стремится проникнуть в сознание средневекового человека. Оно дает нам редкую возможность говорить с Тюдорами на равных, наслаждаясь одними и теми же произведениями исторической беллетристики. Они, как и мы сегодня, были потребителями куртуазных фантазий. До нас не дошло ни одной иллюстрации осады Зеленого замка на пиршестве 1522 года, но мы можем составить представление о ярком образе, который вдохновил его создателей.

На 300 с лишним великолепно иллюминированных пергаментных листах Псалтыря Латтрелла, созданного по заказу благородного господина из Линкольншира в первой половине XIV века, группа безвестных иллюстраторов, дав волю воображению, изобразила идеализированные сцены повседневной жизни, размышления о карьере и рыцарстве сэра Джеффри Латтрелла и странные фигуры полулюдей-полуживотных, с помощью которых Средневековье выражало темную сторону своих догматов. Среди прочего художники изобразили и осаду Замка любви: образ, уходящий корнями в башни и форты неприступного целомудрия Девы Марии. Пока рыцари в позолоченных доспехах деловито пытаются взобраться на стены башни, укрывшиеся в ней дамы энергично (хоть и не очень эффективно) защищаются, сбрасывая из башни цветы. Создается впечатление, что рыцарям не составит труда взять этот замок. Но вот следует ли им это делать… Именно этот вопрос отражал суть куртуазной идеи, хоть и казалось, что к XVI веку он уже разрешился в пользу мужчин.

Осада Замка любви – это образ, скорее взывающий к фантазии, чем призванный отражать реальность. Столетие спустя появится еще один образ, который, на мой взгляд, послужит той же самой цели. На одной из створок так называемого триптиха Верля, созданного в Кёльне в 1430-х годах, а сегодня хранящегося в мадридском музее Прадо, предположительно, изображена святая Варвара за чтением. (Средневековые изображения читающих женщин-святых встречаются на удивление часто, что, конечно, внушает оптимизм.) Поглощенная книгой, одетая в роскошную, но удобную одежду, она восседает на пышных подушках, рядом с ней в вазе стоит ирис, а за спиной в камине горит огонь. Окно ее комнаты открыто, за ним в отдалении видна строящаяся башня – место ее будущего заточения. Именно по этой детали можно идентифицировать девушку как святую Варвару, чей отец-язычник запер ее в башне, тщетно пытаясь уберечь от пагубного влияния кавалеров и христианства.

Мы можем предположить, что книга, которую девушка поднесла к лицу, посвящена христианской теологии, но при этом и книга, и открытое окно символизируют воображение, отпущенное на волю. Напрашивается параллель с современным миром, но это одна из ловушек, в которую очень легко угодить историку, если тот будет игнорировать глубочайшие различия в убеждениях между нами и людьми той эпохи. И все же трудно здесь не задуматься о нас сегодняшних – о любом современном начитанном подростке с развитым воображением.

От триптиха из музея Прадо и башни XIV века перенесемся в 1970-е в провинциальный английский кинотеатр «Одеон» – такой вот прыжок сквозь столетия. Но не будем забывать, что эта книга повествует еще и о долгой загробной жизни призрака, именуемого куртуазной любовью, а тот самый начитанный подросток впервые познакомился с ней среди потертых ковров и коробок с пакетированным соком на утреннем субботнем сеансе фильма-мюзикла «Камелот» (Camelot).

Эта лента впервые вышла на экраны в 1967 году, а потом из года в год возвращалась в прокат и стала для меня первым по-настоящему важным фильмом. Я мечтала походить на королеву Гвиневру в исполнении Ванессы Редгрейв в сверкающих белых мехах и посеребренных перчатках, обожаемую двумя мужчинами, из слегка ироничной фантазии Лернера и Лоу⁸. А главное – я была слишком молода, чтобы осознать эту иронию. Но очень хотела иметь такие перчатки. Ну что сказать: Средневековье встретилось с космической эрой.

Разумеется, дальше я посмотрела «Тысячу дней Анны»⁹ с Женевьев Бюжо в главной роли, где трагедия оборачивается триумфом. А еще девчонки моего поколения выросли на телерекламе, в которой мужчина проделывал разные рискованные трюки, чтобы исполнить желание требовательной возлюбленной. Слоган гласил: «И всё это – ради любви леди… к батончикам Milk Tray». Путь от двора Тюдоров до Камелота не такой уж и длинный – на самом деле, в свое время его проделали сами Тюдоры. Путь от рыцарского кодекса чести до приторного шоколадного батончика может показаться подлиннее. Но таков он, этот призрак. Именно так он и работает. Плотно закройте все двери, повесьте решетки на окна, но призрак куртуазной любви все равно будет тут как тут.

Хорошо это или плохо, но сама идея – идеал – все еще жива, несмотря на то, что ее стандартизировали до неузнаваемости в романах, фильмах и песнях (как классических, так и популярных – можно сказать, от средневековых манускриптов до Мита Лоуфа¹⁰). Всепроникающая романтическая одержимость, называемая куртуазной любовью, до сих пор управляет нами. В ее долгой истории кроется великий вопрос: продлится ли волшебство? Выживет ли оно в браке, особенно в его сегодняшнем варианте? Куртуазная литература берется и за другие головоломки. Должна ли любовь причинять боль? Должен ли я любить кого-то только потому, что он любит меня?

Призрак куртуазной любви – это движущая сила наших самых опасных романтических установок и самых традиционных знаков внимания. Он был рядом, когда на палубах «Титаника» места в спасательных лодках первыми занимали дамы. Он и сегодня дает о себе знать всякий раз, когда мужчина открывает дверь перед женщиной. Он появляется на взлетной полосе в «Касабланке», когда Хамфри Богарт передает Ингрид Бергман мужу и гордо отворачивается, облагороженный любовью, словно какой-нибудь рыцарь из глубины веков. Все тот же призрак маячил на горизонте, когда Уильям Батлер Йейтс восхвалял в стихах ирландскую революционерку Мод Гонн – «наполовину дитя, наполовину льва», новую Елену Троянскую, чья «мощь красоты, натянутой, как лук»¹¹ сразила его наповал, в конце концов променявшую его на другого:

За что корить мне ту, что дни мои
Отчаяньем поила вдосталь, – ту,
Что в гуще толп готовила бои…¹²

Если перейти от возвышенного к земному, а то и слегка нелепому, – вероятно, все тот же призрак дал о себе знать, когда принц Гарри заявил британскому двору: «Меган хочет – Меган получает».

Возможно, именно в этом кроется одна из причин нашей очарованности Тюдорами: мы узнаем в них эту до боли знакомую игру, только сыграна она до последнего, фатального предела. Но изучение куртуазного кодекса также может помочь нам (особенно женщинам) понять немало собственных глубинных установок. Романтическое заблуждение, у которого мы до сих пор в плену, предлагало женщинам власть в эпоху, когда на самом деле у них ее не было и в помине. Но эта власть – смертельная ловушка.

Если у мужчины было право действия и свобода выбора, то женщине полагалось быть пассивным идеалом. И хотя в парадигме куртуазной любви разделение женщин на «мадонн и блудниц» упразднялось, женщина все равно считалась либо целью, либо наградой, либо богиней, либо уже обретенным, доступным трофеем. То есть вещью одноразового употребления. Анна Болейн не стала последней из тех, кто обнаружил, что ее образ меняется от одного к другому, во время романтической истории со своим известным возлюбленным. И сегодня, когда мы подвергаем сомнению многие наши установки об отношениях между полами, именно в этой сфере необходима общественная дискуссия, причем чем скорее, тем лучше. Система романтической любви, которая, казалось, подтверждала право женщины на физическую неприкосновенность, в конце концов привела к нормализации «символического» сопротивления (которое в итоге нам предстояло преодолеть) как части куртуазной игры. Тщательно исполненный спектакль отказа дамы становится просто одним из ходов на игральной доске.

В то время я не могла этого знать, но, когда киношники начали работать над своими магическими иллюзиями о Гвиневре и Анне Болейн, Жермен Грир¹³ работала над книгой «Женщина-евнух». Феминистки середины и второй половины XX века, по-видимому, считали важным исследовать тему куртуазной любви во всей ее сложности. В главе «Миф среднего класса о любви и браке» Грир отмечает, что «не так давно господствовало совершенно иное представление о любви, не только отличное от добрачного ухаживания, но и совершенно враждебное браку».

Я родилась в 1960-е годы, с которыми так прочно ассоциируется феминизм Грир, и принадлежу к поколению, которое выросло, зная, что наши матери боролись за право сказать «да». За право быть теми, кто задает вопросы. Чего не хватало нам, так это права сказать «нет»: проблема, к которой только в наши дни удалось подступиться движению #MeToo. Мировоззрение, которое дотянулось до нас сквозь века, со времен зарождения куртуазной любви,казалось, было в состоянии вернуть нам это право, хотя цена могла оказаться весьма высокой.

Несмотря на то, что главной целью куртуазного искательства обычно провозглашалась дама, ее линия как самостоятельного персонажа могла быть поразительно неразвитой. А все, что позиционирует женщину главным образом какобъект сексуального влечения, или «сексуальный объект», создает климат, в котором может иметь место сексуальное насилие¹⁴.

В книге «Придворный», вышедшей в эпоху Тюдоров, Бальдассаре Кастильоне утверждал, что женщина должна «придерживаться некой трудной середины, словно составленной из вещей противоположных, доходя в точности до некоторых границ, но не переступая их»¹⁵. Сегодня каждое дело об изнасиловании на свидании показывает, насколько трудным остается поиск этой середины по сей день. Стоит ли удивляться, что мощный натиск таких неоднозначных напутствий сбивал с толку впечатлительных девушек?

Один из друзей молодости принцессы Дианы Спенсер рассказывал, что в 1970-е она без конца просила его возить ее на машине вокруг Букингемского дворца. Она говорила, что было бы очень здорово выйти замуж за принца Чарльза, «как Анна Болейн или Гвиневра». То, что уровень образования леди Ди был весьма ограниченным, – это известный факт, но могла ли она не знать, как кончили эти двое? Одной отрубили голову, другая балансировала на грани между сожжением на костре и заточением в монастырь. Скорее всего, Диана все-таки это знала, но все равно видела в них фигуры, чье мифическое влияние придавало им определенное могущество. Кто бы наставил тогда на путь истинный бесцельную, но не лишенную амбиций молодую девушку… Вероятно, мы с ней, принадлежа к одному поколению, просто смотрели одни и те же фильмы.

Любопытно, что Гвиневра наравне с Анной Болейн – главные героини моей истории. Это были женщины, которые отказались оставаться на вторых ролях.

Дил, графство Кент,
январь 2021 года

Часть I
Истоки

Куртуазность, куртуазия (Cortezia, cortoisie) – добродетели влюбленного в виде свода правил поведения при дворе, которым необходимо следовать.

Чего она желает, то и я.
Когда присядет, рядом преклоню колени.

Джон Гауэр. Исповедь влюбленного, ок. 1389

1
Кретьен, графиня и капеллан: XII в.

На протяжении веков «королева былого и грядущего» появлялась в разных обличьях. Однако главный образ жены короля Артура, королевы Гвиневры, среди дошедших до наших дней был создан Кретьеном де Труа при дворе графа Шампани во второй половине XII века.

Увидел рыцарь, как она
К нему склонилась из окна,
Что под железною решеткой.
Ее приветствует он кротко,
Она ответствует ему.
Взаимна страсть, и потому
В речах, которые вели,
Вы б ноты фальши не нашли,
Была чужда обоим низость.
В мечтаньях предвкушая близость,
Друг друга за руки держали,
Но ближе быть могли едва ли,
Сердились в сердца глубине,
Кляня решетку на окне¹⁶.

На ней были – описывает Кретьен в своем «Ланселоте» – «сорочка белого белей» и «короткий только плащ прекрасный, подбитый мехом, ярко-красный»¹⁷: вероятно, это эквивалент моих вожделенных перчаток из фильма «Камелот»! Ланселот похваляется, что, если королева позволит ему попасть в свои покои, его не удержит железная решетка на окне. И хотя железо рассекает плоть его пальцев, он не чувствует боли и вырывает мощные прутья из оконного переплета.

И королева жестом плавным
Ему объятья распахнула
И сразу к сердцу притянула,
Когда на ложе увлекла.
Она героя приняла
Тепло, и ласково, и страстно,
Зане Любви в ней всё подвластно,
А так велела ей Любовь.

Пьянило счастье Ланселота,
Ведь государыня с охотой
Горячим ласкам отвечала,
В свои объятья заключала,
А он держал ее в своих.
Ему был сладок всякий миг
Лобзаний, ощущений нежных,
И в наслаждениях безбрежных
Такой восторг объял его,
Что о подобном ничего
Не говорили, не писали.
Я умолкаю, ведь едва ли
Повествовать об этом след.
Но радостей на свете нет
Изысканнее, слаще сих.
Рассказ мой умолчит о них¹⁸.

Странность этого пассажа бьет наотмашь, как пощечина. Замужняя женщина в пяти минутах от адюльтера – причем с лучшим другом мужа – подается как идеал красоты и чуткости? Масла в огонь подливает и абсурдность происходящего: любовь Ланселота к Гвиневре – куртуазная любовь – достигает такого градуса ослепления, что сегодня выглядит абсолютным сумасшествием.

Ранее по ходу истории Ланселот находит на обочине дороги гребень с прядью золотых волос королевы на зубьях и заводит песнь:

Благодаря в душе судьбу,
К глазам, к устам, к лицу, ко лбу
Он подносил ее и млел,
И от восторга пламенел¹⁹.

Кретьен пишет, что Ланселот не обменял бы прядь волос королевы и на целую телегу драгоценных камней. Он наблюдает за Гвиневрой в окно и, дождавшись, когда та исчезнет из поля зрения, пытается вылезти из окна и разбиться на смерть о землю. Потом ради ее любви он подвергает себя позору, забравшись в телегу для перевозки обычных преступников (отсюда альтернативный титул Ланселота – «Рыцарь телеги»). Гвиневра еще и винит его за то, что, прежде чем сделать это, он на мгновение помедлил. Дальше, чтобы спасти ее, он, окровавленный, ползет по мосту, состоящему из клинков мечей, и – самое сложное – подчиняется приказу королевы, чтобы угодить ей, изо всех сил стараться не победить, а проиграть на турнире²⁰.

Церковь считала женщин дочерьми грешной Евы: Тертуллиан называл их «вратами дьявола», а святой Иоанн Златоуст – самым опасным среди всех диких зверей. И все же Ланселот Кретьена, покидая покои Гвиневры, преклоняет перед ними колени, словно перед религиозным святилищем. Для средневекового общества, в котором командует церковь и доминируют мужчины, это выглядит крайне необычно и приводит в замешательство даже по современным меркам – ведь историю Ланселота и Гвиневры на протяжении многих лет рассказывали бесчисленное количество раз и продолжают пересказывать по сей день²¹.

На протяжении более чем 800 лет тайны куртуазной любви не перестают очаровывать нас. Мы продолжаем впечатляться и некоторой абсурдностью происходящего (все-таки надо признать, что их губы рановато соединились в поцелуе), и центральной дихотомией «страсть против принципов» – или, скорее, того места, которое на самом деле занимали высочайшие принципы или долг. Однако во времена, когда в реальном мире у женщин было юридическое положение движимого имущества, а замужней даме, заводившей любовника, грозили роковые последствия, все международное аристократическое общество склонило голову и вдохнуло пьянящий запах этой причудливейшей фантазии.

Что же все-таки стояло в те времена за понятием «куртуазная любовь» – или куртуазия, куртуазность, галантная любовь? (Термин «куртуазная любовь» вошел в обиход только в XIX веке.) Социальный ритуал? Коллективная фантазия? Игра? В пользу последней свидетельствует распространенная среди современников аналогия культа любви с игрой в шахматы. Само это явление зародилось как устная литературная традиция трубадуров, которые с конца XI века буйным цветом расцвели на юге Франции, сочиняя на родных языках из группы ланг д’ок. До нас дошло около 450 имен поэтов-лириков – бунтарей и рок-звезд своего времени (в том числе около 20 женщин– трубадуриц (trobairitz)), которые нередко обретались в аристократическом обществе и осмеливались свободно комментировать принятые в нем порядки и религиозные догматы.

Вскоре в Северной Франции появились свои поэты – труверы, сочинявшие на языках ланг д’ойль; а через некоторое время те же идеи распространились по землям Италии и среди германских миннезингеров. Сочинение Кретьена де Труа было переведено не только на немецкий, но и на средненидерландский, древневаллийский и древненорвежский языки. Популярные песни о деяниях (chansons de geste) – эпические сказания о подвигах, рассчитанные на мужскую аудиторию, – приобретали более утонченные оттенки любовных песней (chansons d’amour) и романов, которые сочетали военные приключения, обожание дам и стремление к нравственной цели, а нередко и элементы сверхъестественного.

Куртуазная любовь развивалась в условиях того века, в котором зародилась. (Что интересно, отголоски части этих условий будут звучать и в эпоху Тюдоров.) Служение влюбленного даме сердца было построено по образцу феодального договора, который устанавливал, в чем состоит служение виллана своему господину или рыцаря – королю. К. С. Льюис указывал, что слово midons, которым влюбленный обращался к своей даме, «этимологически восходит к обращению „мой господин“, а не „моя госпожа“»²². Трубадур Бернарт де Вентадорн, сопровождавший Алиенору Аквитанскую в Англию, в одной из песен обещает служить своей даме «как служил бы доброму господину».

Но и сам феодализм не стоял на месте. Часть ученых считает, что к этому моменту он начал приходить в упадок: управление становилось все более централизованным, экономика – все более денежно-ориентированной, а главное – в рядах дворянства появлялись все новые люди. Новоиспеченная знать была кровно заинтересована в мировоззрении, утверждавшем, что благородство основывается не на происхождении, а на поступках. Именно это явление стало одной из основ эпохи Тюдоров.

Это был период, когда, по мнению медиевиста Д. Д. Р. Оуэна, у западной цивилизации «появилась потребность в переоценке». Происходил широкомасштабный сдвиг от общественного к частному, внимание постепенно смещалось на личные чувства, индивидуальный образ действий. Исследователь эпохи Возрождения Стивен Гринблатт назвал этот процесс формированием нового «я»²³. Так называемый «ренессанс XII века» предвосхитил «перерождение» Европы несколько веков спустя, не в последнюю очередь благодаря новому пониманию текстов классической античности, получившему развитие в течение последовавших столетий.

«Ренессанс XII века», помимо строительства величественных готических соборов, ознаменовался развитием письменности на местных языках, которое породило новый рынок читательниц, не владевших латынью. Большая игра куртуазной любви была частью общего смягчения нравов, характерного для периодов, когда люди начинают жить лучше, больше читать и путешествовать. В эту эпоху церковь и зарождающиеся национальные государства стремились направить ничем не стесненный класс конных воинов либо в крестовые походы на Святую землю (похожие на походы рыцарей Камелота), либо на более безопасные и регулируемые рыцарские турниры. Нетрудно догадаться, насколько полезны для пропаганды могли оказаться истории о короле Артуре. Еще одним источником компенсаторной фантазии о куртуазной любви стало социальное устройство аристократического общества, которое характеризовалось огромным дисбалансом между полами²⁴. В средневековом замке, где даже домашнюю работу в основном выполняли мужчины, их численность могла превосходить количество женщин даже в десять раз. В XII веке это явление усугублялось походами на Святую землю, когда женщины оставались управлять хозяйством за мужчин. Этот дисбаланс продолжал наблюдаться и при королевском дворе, а позже стал особенно заметен при Елизавете I, которая, несмотря на собственную принадлежность к женскому полу, предпочитала, чтобы ее придворные не объединялись в пары.

Вопреки всем предписаниям церкви и феодального общества о сексе и браке, куртуазная любовь стала своего рода жестом против того, что сегодня принято называть «суровым авторитарным миром с мужским доминированием». Причем доминированием как политическим, так и внутрисемейным. Возможно, неслучайно мечта о куртуазной любви зародилась как раз в тот момент, когда обществом все сильнее завладевал институт брака, соседствовавший с культом безбрачия. Лишь к концу XI века брак стал священным таинством, которое мог отправлять только священник, а безбрачие – обязательным требованием ко всему духовенству. В результате женщины все больше лишались прав и возможностей. Главное событие их жизни – брак – попадало под контроль церкви, которая считала их агентами греховной сексуальности. К тому же у женщин становилось все меньше возможностей получать образование и заниматься наукой, которые теперь сосредоточились в новых, исключительно мужских университетах.

Согласно догматам церкви, Ева была слабой, греховной стороной Адама. В куртуазной литературе, напротив, дама превозносилась как арбитр, третейский судья и даже повелительница, морально превосходящая мужчину. Возможно, такую реакцию вызывало неприятие любой сексуальности, которое церковь проявляла с XII века. В XIII веке монах Винцент из Бове напишет, что «мужчина, очень сильно любящий жену свою, есть прелюбодей»²⁵: да, конечно, прелюбодеяние было злом, но не меньшим злом считались и радости брачного ложа. Неудивительно, что люди, которым, как известно, свойственно ошибаться, узнали, что любое удовольствие от секса греховно, и решили, что в таком случае один грех ненамного хуже другого.

Кроме того, куртуазная любовь рассматривалась как мирской эквивалент культа Девы Марии – ее называли «религией мирской любви». (Исследователь Роджер Боуз считал трубадуров «предвестниками Реформации».) В XII–XIII веках культ почитания Богоматери становился все популярнее, причем в персонифицированных, почти эротических выражениях его насаждали писатели-мужчины. Святой Бернард Клервоский, основатель-реформатор цистерцианского ордена, ратовал за более чистую веру, в которой Мария призвана быть заступницей человека перед Богом, а рыцарей святого Бернара величали «рыцарями Марии».

Согласно еще одной теории, куртуазная любовь «выросла из катарской и альбигойской ереси». Движение катаров достигло расцвета на юге Франции как раз во времена зарождения куртуазных идей и терпело все бо́льшие гонения, когда они достигли своего апогея. Катары, как и трубадуры, выступали против папства и ратовали за возвращение к «простоте и чистоте» апостольской церкви. По мнению Боуза, катары «проповедовали половое воздержание и в идеальном мире отказались бы от брака, который узаконивал половую жизнь». Куртуазная любовь, «будучи целомудренной и прелюбодейной» одновременно, идеально отвечала их требованиям.

Часть верований катаров, например отрицание верховенства папы римского, чтение молитв за умерших и вера в чистилище, перекликается с доктринами реформаторского протестантизма. Во многом движение катаров обязано поддержке знатных дам, которые сыграли не менее важную роль в движении за церковную реформу в начале XVI века.

Куртуазная любовь даже рассматривалась (хотя свидетельства этому весьма скудны) как один из пережитков языческого культа Кибелы и дохристианской матриархальной традиции Северной Европы, предписывавшей почитать женщину за божественную силу. Еще одна версия гласит, что куртуазная любовь произошла от народных традиций и ритуальных танцев Европы, особенно тех, что были связаны с ритуалами весны. Песни трубадуров о кельтском празднике костров, отмечавшемся первого мая, традиционно высмеивали брак. Ассоциация с весной все еще лежит в основе наших представлений о любви. Как мы очень скоро убедимся, та же ассоциация характерна и для периода династии Тюдоров – хоть это и походило порой на заевшую пластинку.

Однако самая распространенная теория происхождения куртуазной любви утверждает, что ее завезли на юг Франции из мавританской Испании, находившейся под сильным влиянием культуры, поэзии и философии арабов, которые долгое время правили на большей части полуострова. Явные переклички можно заметить в музыке и музыкальных инструментах, рифмах и поэтических формах – даже в том самом использовании формы мужского обращения к даме, в акценте на «патологической природе любви», в возвеличивании дамы и подчинении поэта, а также в особой тяге к таинственности. Даже сам глагол trobar («сочинять стихи»), от которого происходит слово «трубадур», по одной из версий, происходит от арабского tarab («музыка» или «песня»). Влиятельный персидский мыслитель Ибн Сина, известный на Западе под именем Авиценна, заявлял в XI веке: если человек «любит благую форму по умственным соображениям» – в противоположность «животному желанию», – «то это следует расценивать как приближение к высшему благу и преумножение доброты». А его современник Ибн Хазм в трактате «Кольцо голубя» изображает не только веру в облагораживающую силу любви, но и безрассудные требования дамы, подобные тем, что Гвиневра предъявляет Ланселоту.

Между маврами и христианами существовала масса точек соприкосновения, проложивших путь изустному обмену идеями, – вплоть до династических браков. В 980 году король Наварры выдал свою дочь замуж за аль-Мансура, и она «впоследствии стала ревностной последовательницей ислама». Ричард I Львиное Сердце пытался выдать свою сестру за брата Саладина. К тому же Ричард I был автором проникновенной поэзии. Однако в Аквитании его обвиняли в том, что он похищал жен и дочерей подданных «силой и делал их наложницами», а потом передавал их своим людям. Так что у рыцарства была своя темная сторона. В каждую княжескую свиту входили мавританские музыканты, а целых два выходца из христианских королевских семей отпраздновали свадьбу во дворцах арабских принцев. В следующие столетия мавры и христиане часто оказывались в состоянии военных конфликтов, достигших кульминации в конце XV века, когда Фердинанд и Изабелла изгнали арабов из Испании. Тем не менее дочь Фердинанда и Изабеллы Екатерина Арагонская выросла среди садов, наполненных звуками журчащих фонтанов и чарующей мавританской поэзии, которую оставили после себя арабы, – садов Альгамбры.

Все эти теории вовсе не противоречат друг другу. Чтобы породить столь необычайное общественное явление, потребовалось стечение самых разных обстоятельств. Куртуазная любовь возникла из противоречий и парадоксов²⁶. Как ни странно, именно эта гибкость наших представлений о куртуазной любви позволяет ей не терять актуальность по сей день.

Возвеличивание женщин в куртуазной литературе не привело к реальному улучшению их положения – юридического, экономического или физического. Мужчины, самодовольно внимавшие куртуазным историям, похоже, не чувствовали никакого побуждения перевести свои моральные принципы на язык неудобной действительности. За одним лишь исключением…

К чему привели эти истории – так это к осознанию своих возможностей: если не в представлениях рыцаря, то хотя бы в представлениях дамы.

* * *

По мере распространения куртуазной любви по свету в ее русло вливались разнообразные течения: одним из самых широких оставался пласт легенд о короле Артуре – не только о Камелоте, но и о Тристане и Изольде²⁷.

История короля Артура сама по себе была известна задолго до версии Кретьена де Труа, хоть он и добавил ей романтического звучания. Легенды о короле Артуре восходят к кельтскому военачальнику V или VI века, защищавшему Британию от саксонских завоевателей. Но валлийский священник Гальфрид Монмутский в своем труде «История британских королей» (Historia Regum Britanniae) придал им гораздо больше убедительности для эпохи Средневековья. Вероятнее всего написанный в 1130-е годы, труд Гальфрида сегодня по большей части читается как художественное произведение. Но в то время он воспринимался как первая авторитетная и исторически правдивая версия истории короля Артура.

Произведение Гальфрида Монмутского стало настоящим бестселлером. До наших дней оно дошло примерно в 200 средневековых рукописях, тогда как большинство текстов тех времен дошли только в двух-трех сохранившихся списках – даже «Кентерберийские рассказы», написанные столетия спустя, сохранились всего в 84. Гальфрид нечасто упоминает жену короля Артура Гвиневру, несмотря на то, что ее измены и бесплодие сыграли важную роль в падении его королевства. Однако в самых ранних текстах она все же появляется довольно часто: в основном в образе волшебницы, чудотворицы или персонажа, символизирующего ярость или могущество. Большой перечень имен жены короля Артура фигурирует в средневековых рукописях валлийских триад²⁸: дочь Гурыта Гента Гвенвивар, дочь Утыра, сына Грейдьяула, Гвенвивар, дочь Огрвана Гавра Гуенхивар. Но лишь в романе Кретьена де Труа Гвиневра обретает тот самый образ романтической героини, к которому стремилась любая средневековая дама. И только Кретьен выводит на сцену возлюбленного Гвиневры – Ланселота, а также впервые описывает Камелот. С самых первых легенд Гвиневру вновь и вновь похищают – с ее согласия или без такового: то потусторонний правитель «летней страны» Мелвас, то племянник Артура Мордред. (В самых ранних легендах о Гвиневре ей приписывают адюльтер не с Ланселотом, а именно с Мордредом. В одной особенно жуткой истории Мордред окажется заперт в камере с разлагающимся трупом Гвиневры до тех пор, пока его не заставят им отобедать.) Если Гвиневра соглашается на свое похищение или соблазнение, ее осуждают как жену-изменницу, представляющую опасность для королевства. В романе Кретьена Гвиневру тоже похищают, но лишь затем, чтобы ее спас величайший рыцарь собственного мужа. И поскольку это была игра по новым правилам куртуазной любви, Гвиневра и Ланселот не считаются виновными в последующем прелюбодеянии, а напротив, превозносятся за особое любовное рвение.

Конечно, зачастую остается неясным, приводила ли страсть куртуазных влюбленных к реальному, физическому прелюбодеянию. Один из первых трубадуров, знатный Джауфре Рюдель, известен тем, что придумал концепцию любви на расстоянии (дословно: издалека, amor de lonh), но при этом ему принадлежат строки: «Я предпочту любить и трепетать за ту, / Что не откажется от своей награды». В этом вопросе куртуазная литература существенно отличается на разных территориях, от практических любовных руководств у французов до более поздних образцов духовных высот у итальянцев. Противоречия по этому вопросу могут встречаться даже в рамках одной и той же истории.

Вновь и вновь в легендах о короле Артуре дама, находящаяся в опасности, обращается к рыцарю за защитой и получает ее. При этом дамы одновременно фигурируют в легендах в качестве рыцарского трофея и предмета обмена. Явление куртуазной любви представляло и опасность, и возможность для женщин – точнее, для дам, поскольку женщинам из низших слоев общества в нем не уделялось практически никакого внимания.

Любопытно, что образ дамы, составляющей предмет одержимости для куртуазного сочинителя, временами бывает до странного неопределенным, будто свидетельствуя о том, что автора больше занимают свои проблемы и эмоциональное состояние. Еще один знатный трубадур, Раймбаут Оранский, сравнивает себя с Нарциссом, который влюбился в собственное отражение, будто почет, который он мог заслужить одним фактом любви, не был в конце концов важнее самой возлюбленной дамы…²⁹

Однако история куртуазной любви никогда бы не обрела своего воплощения без покровительства одной знатной дамы и ее семьи.

Многое в тексте Кретьена остается туманным, но предельно ясно одно. В предисловии к «Ланселоту» он заявляет, что «сюжет и замысел сказанья»³⁰ ему подсказала его покровительница Мария, графиня Шампанская, дочь Алиеноры Аквитанской от первого мужа, Людовика VII Французского. В прологе к «Ланселоту» в образцовом куртуазном стиле Кретьен изображает самого себя послушным исполнителем приказаний Марии («владычицы Шампани») «как раб усердный госпожи»³¹.

Родившаяся в 1145 году, Мария Французская еще в детстве осталась на попечении отца после расторжения брака родителей. Потребность Людовика заручиться союзом с могущественным графством Шампань привела к тому, что Марию обручили с графом Генрихом Щедрым, чья территория приобретала все большее значение в товарообмене тканями, красителями и предметами роскоши, такими как меха, специи, лекарства, монеты – и идеи. Сначала Марию отправили в аббатство шампанского городка Авене учиться, а в 1164 году она стала графиней Шампани.

Двор графской резиденции в Труа становился одним из важных литературных центров. Мария, как и ее муж, была покровительницей литературы, однако если граф предпочитал религиозные тексты на латыни, то Марию больше интересовали сочинения на местном языке. Именно при дворе графа Шампани работал Гас Брюле, один из первых и самых известных труверов, воспевших куртуазную любовь.

Незадолго до того, как в 1179 году муж Марии, Генрих, отправился паломником на Святую землю, двор посетил валлиец Вальтер Мап. Он прибыл из Англии, где ему приписывали авторство «Ланселота» в прозе – или его перевод по заказу короля. Мап, несомненно, мог быть одним из распространителей артуровских сюжетов. В отсутствие мужа Мария была назначена регентом: ту же роль она впоследствии исполнит вновь от имени малолетнего сына (Генрих умер вскоре после своего возвращения в 1181 году).

Вероятно, поэма Кретьена была написана во время паломничества Генриха или незадолго до него. Мы многого не знаем о Кретьене, в том числе о его отношениях с Марией. Именно она поручила ему создать роман о «Ланселоте», однако, написав около 6000 строк, он прекратил работу и предоставил другому сочинителю дописать еще тысячу, вероятно, сочтя тему непристойной. Однако гипотетически этому может быть еще одно объяснение.

У Марии был сводный брат – англичанин Генрих, сын от второго брака ее матери Алиеноры с Генрихом II Английским. Он умер, не успев взойти на английский престол, и остался в исторической памяти под именем «Молодой король»³². Запомнился он главным образом как яркая звезда новомодных рыцарских турниров и как герой сноски на полях истории о величайшем рыцаре Уильяме Маршале, которого его биограф Томас Эсбридж называл Ланселотом во плоти, а другие авторы, постоянно балансирующие между фактами и вымыслом, – источником вдохновения всех остальных Ланселотов, которые скоро появятся на этих страницах.

Безземельный младший сын мелкого дворянина, Маршал поднялся, как и герои множества артуровских сюжетов, благодаря своей доблести, чести и, что немаловажно, амбициям, которые позволили ему стать правой рукой целых пяти королей. Поговаривали, что у Маршала были интимные отношения с женой Молодого короля, королевой Маргаритой. Об этом не сохранилось никаких свидетельств: эта история дошла до нас только благодаря ее гневному опровержению в биографии, написанной по заказу потомков Маршала. Однако между Молодым королем и его давним другом действительно возникла неприязнь, а Маргариту весной 1183 года, незадолго до преждевременной смерти мужа, отправили обратно во Францию.

Мог ли Кретьен отказаться от продолжения романа (или отредактировать текст и выдумать коллегу, на которого можно было возложить вину) не столько из-за своего неудовольствия, сколько из-за того, что тема вдруг стала для него слишком щекотливой? В дальнейшем он написал еще несколько книг об Артуре, и в двух из них Гвиневра предстает в высшей степени обходительной и уступчивой королевой, лишенной каких-либо сомнительных прелюбодейных устремлений. Книгу Кретьена «Ивен, или Рыцарь со львом», в которой герой покидает, а потом вновь завоевывает жену, можно интерпретировать как ниспровержение представлений о куртуазной любви; а в его романе о короле Артуре «Клижес» содержится явное неприятие супружеской неверности.

Тем не менее любовники в «Ланселоте» Кретьена думают и говорят образами из песен трубадуров, а за действиями Ланселота стоит сила моральной правоты. Спасая Гвиневру от (ложного) обвинения в адюльтере и одновременно – из неволи в королевстве Логрес, этим действием он символически освобождает всех подданных Артура.

Но не указывает ли Кретьен читателю еще и на ловушку для женщин? Хотя в Логресе многое делается для защиты дам, по обычаю этой земли любой рыцарь может взять – то есть изнасиловать! – любую даму, если победит сопровождающего ее рыцаря. И, опять же, уровень преданности, который Кретьен изображает в «Ланселоте», настолько низок, что критики до сих пор задаются вопросом, чем же занимался Кретьен: возвеличивал куртуазную любовь или скорее высмеивал ее.

То же сомнение возникает в отношении еще одного великого певца куртуазной любви, чья карьера тоже зависела от графини Марии Шампанской.

Девять хартий 1182–1186 годов, выпущенных при дворе Марии, заверены подписью некоего придворного чиновника Андреаса. Мы не можем быть стопроцентно уверены, что это тот самый Андрей Капеллан, автор труда, известного под названием «О любви» или «О науке учтивой любви», однако в пользу этой версии говорят частые отсылки в книге к Марии и ее окружению, а также тот факт, что в течение нескольких следующих веков автора регулярно называли королевским капелланом, и несколько поколений ученых склонны придерживаться именно этой версии.

Андрей повествует о том, что Мария с матерью Алиенорой и другими видными дамами председательствуют в настоящих «судах любви». В чуть более позднем романе «Мерожис де Портлегез», вышедшем из-под пера другого автора³³, Гвиневра скажет своему мужу: «Все суждения в вопросах любви принадлежат мне».

Вероятно, знаменитые суды любви существовали лишь в форме литературной причуды: не существует никаких свидетельств того, что в это время Алиенора встречалась с Марией. Однако в фантазии Капеллана дамы-судьи призваны выносить решения по таким запутанным вопросам, как, например, возможность любви между мужем и женой по нормам куртуазного кодекса. Мария считает, поскольку истинная любовь должна даваться человеку свободно, а не принуждаться долгом, любовь между мужем и женой невозможна. А вот Эрменгарда Нарбоннская, вынося суждение по другому делу, более тактично отмечает, что «супружеская привязанность и солюбовническая истинная нежность»³⁴ – это попросту две разные вещи.

Эрменгарде приписывается целых пять приговоров «суда любви». Наследница виконтства Нарбонна, она стала могущественной фигурой политической и культурной жизни, а одним из ее поклонников был правитель викингов Рёгнвальд II, впоследствии провозглашенный святым. Кроме прочего, Рёгнвальд был поэтом, и ему принадлежат такие строки о виконтессе:

Ты плывешь в ароматах и золоте,
Свысока наблюдая за нами.
С плеч спадают шелковые волосы,
Остроумной улыбкою манишь.

Еще одной судьей была Изабель, племянница Алиеноры Аквитанской, графиня Фландрии и Вермандуа, правившая в тандеме с мужем Ральфом. Однако сама судьба Изабель демонстрирует разное отношение к адюльтеру в литературе и в жизни.

Один из хроникеров XII века повествует о том, как, обнаружив неверность Изабель, Ральф приказал забить ее любовника до смерти и захватил контроль над ее землями – и это всего за несколько лет до вероятной даты написания произведения Андрея Капеллана. Не кроется ли сила куртуазной литературы именно в попытке воздать женщинам в фантазиях то, что было недоступно им в реальности?

Первые две части сочинения Капеллана основаны на труде «Искусство любви», написанном древнеримским поэтом Овидием почти за 1200 лет до этого. На протяжении всего Средневековья, вплоть до эпохи Тюдоров, Овидия очень часто цитировали, копировали и комментировали. На самом деле используемые им любовные образы – стрелы, раны, пламя желания – до сих пор в ходу. Однако, дивясь актуальности и здравому смыслу его любовных советов (например, он советует читателям-мужчинам: не спрашивайте, сколько женщине лет, и никогда не забывайте о ее дне рождения), мы должны помнить, что Овидий известен как писатель-циник, умеющий в нужный момент придать написанному комичность. Что касается Андрея Капеллана, его советы настолько радикальны, а дилеммы, которые он ставит, настолько замысловаты, что, как и в случае с Кретьеном де Труа, его серьезность тоже можно подвергнуть сомнению. Быть может, на самом деле он пытался высмеивать и критиковать крайности, к которым может приводить любовь?

Именно с этим соображением в уме нам следует читать «правила» Капеллана, которые больше напоминают учебное пособие. Так, в книге первой читаем:

5. Полностью избегай любой лжи.
6. Избегай большого количества посвященных в свою любовь.
7. Во всем выполняя волю дам, всегда стремись служить Любви.

В конце концов именно Андрей постановил:

12. Практикуя любовные утехи [секс], не иди против воли своей возлюбленной.

При этом возлюбленной, которой дозволено самой распоряжаться своим телом, могла быть только дама, занимавшая определенное положение в обществе. Если куртуазному любовнику, пишет Капеллан, довелось влюбиться в женщину низшего сословья, следует «не колеблясь, взять ее силой… используя умеренное насилие в качестве надлежащего лекарства от ее бесчувственности». Наряду с концепциями любви с первого взгляда, облагораживающей любви и любви-болезни, идея о том, что есть люди (женщины), которые чего-то стоят, и те, что не стоят ничего, – это еще одна установка, закрепленная куртуазным кодексом и передаваемая из поколения в поколение с молоком матери. Однажды открыв эту дверь, общество уже не могло закрыть ее снова. В более поздней средневековой литературе, одновременно исследующей и разоблачающей куртуазную традицию (например, в текстах, вошедших в манускрипт Carmina Burana³⁵), встречаются случаи, когда даже счастливая влюбленная, однажды принужденная к сексу через сопротивление, утверждала, что на самом деле она получила удовольствие.

Именно Андрей Капеллан впервые прямо задал вопрос, подразумевает ли куртуазная любовь секс как таковой. «Чистая любовь, – пишет он, – доходит лишь до поцелуев в губы, объятий и целомудренного контакта с раздетым возлюбленным, но последнего контакта положено избегать, ибо он не дозволен тем, кто желает любить целомудренно». «Смешанная любовь» – тоже достойная, но стоящая на ступеньку ниже чистой любви, – напротив, дозволяла выход «всякому удовольствию плоти, обретая завершение в последнем акте любви».

Вполне возможно, что Андрей Капеллан во второй половине XII столетия так же ловко скомпрометировал общепринятую идею, как либреттист мюзикла «Камелот» Алан Джей Лернер – во второй половине столетия XX. В этом и состоит часто упоминаемый и всегда достойный повторения тезис, что для удачной сатиры требуется высмеять любое общепринятое убеждение. Если же никто не в силах распознать, что именно поднимается на смех, шутку попросту никто не поймет. Кроме того, легенды о короле Артуре, которые шли рука об руку с мечтой о куртуазной любви, вот-вот должны были обрести новое воплощение, став инструментом во вполне реальном деле пропаганды и восславления династии Плантагенетов.

В 1190 году монахи, проводившие раскопки на территории аббатства Гластонбери в Сомерсете – «летней стране» из артуровских легенд, – сообщили, что нашли могилу короля Артура и королевы Гвиневры. Внутри могилы был якобы найден большой каменный крест, который летописец Джеральд Уэльский, как он уверял, «видел собственными глазами». На кресте было вырезано: «Здесь, на острове Авалон, покоится прославленный король Артур вместе со своей второй женой Гвиневрой». Свидетели утверждали, что мужской скелет был гигантского размера, а женский хранил следы былой красоты. Джеральд также повествует о том, что в могиле был найден локон золотых волос, но, «когда один из монахов жадно схватил его и поднял над головой, локон тотчас рассыпался в прах».

Здесь не обойтись без предыстории. С одной стороны, именно в Авалоне (название происходит от имени кельтского полубога Аваллока, правившего подземным миром), по некоторым легендам, Гвиневру заключил в свой замок на холме Гластонбери-Тор король Мелвас. Отвесно возвышаясь над Сомерсетскими равнинами, замок все еще довлеет над местом, где, по легенде, Иосиф Аримафейский закопал святой Грааль. Здесь же издревле отправлялся кельтский языческий культ, поэтому место стало целью первых христианских миссионеров и до сих пор притягивает всех, кто любит благоговейно порассуждать о силовых линиях и энергетических точках земли.

С другой стороны, если перейти к прозе жизни, в 1184 году в Гластонбери сгорело норманнское аббатство. От великолепного сооружения, построенного всего за несколько десятилетий до этого, теперь остались только один предел и колокольня, возвышавшиеся среди пепла. Монахи срочно нуждались в деньгах на восстановление аббатства.

По свидетельству Джеральда, незадолго до своей смерти в 1189 году сам Генрих II указал монахам место для раскопок, основываясь на «свидетельствах из своих книг». Генрих был вторым мужем Алиеноры Аквитанской и первым королем новой английской династии Плантагенетов. Трудно представить лучший пропагандистский ход для его династии, чем связь с самым долговечным мифом Англии. (Три века спустя те же выгоды привлекут Генриха VII.) Да и вечно беспокойным валлийцам, живущим по ту сторону реки от Гластонбери, небесполезно было узнать, что «король былого и грядущего», которым они похвалялись, благополучно умер и никоим образом не собирается оспаривать трон Генриха II³⁶.

Позже сын Генриха и Алиеноры Ричард Львиное Сердце придумал еще один способ извлечь выгоду из этой истории. В могиле был обнаружен меч короля Артура. В 1191 году, остановившись на Сицилии по пути на Святую землю, Ричард обменялся дарами с правителем Сицилии Танкредом. Тот подарил ему пятнадцать галер и четыре грузовых корабля. Ричард же подарил Танкреду тот самый меч – Экскалибур. Современники явно сочли обмен равноценным. Это был, безусловно, один из ярчайших примеров того, что художественный вымысел мог быть воспринят как неоспоримый политический факт – и поставлен на службу.

В дальнейшем эту игру, в свою очередь, мастерски освоит династия Тюдоров.

2
Реальная политика и «Роман о Розе»: XIII в.

На страницах книги уже несколько раз появлялось имя этой королевы – в качестве матери, жены, святой покровительницы, тетки и даже героини фантазий Андрея Капеллана. Однако Алиенора Аквитанская, безусловно, заслуживает большего, чем простое упоминание в контексте чужой истории. Еще за четверть века до того, как Кретьен де Труа стал придворным поэтом графини Шампани Марии Французской, нормандский поэт с острова Джерси по имени Вас преподнес свой перевод хроники Гальфрида Монмутского на нормандский язык матери Марии, Алиеноре, которая по уровню известности превосходила дочь. Считается, что именно Алиенора «завезла» в Англию идею куртуазной любви, а еще – что она стала источником вдохновения для создания известного образа возлюбленной короля Артура, Гвиневры. В ранних работах Кретьена прослеживаются четкие параллели с реалиями английского двора.

Дед Алиеноры, герцог Аквитании Гильом IX, был одним из первых трубадуров и слагал песни о том, что его Прекрасная Дама в гневе может убивать, а в радости – излечивать больных. (Ему же принадлежат строки: «Жизнь продли мне Бог, я б держал руки лишь под ее плащом»³⁷, – позволяющие поставить крест на идее о том, что куртуазная любовь всегда была целомудренной и не имела плотских проявлений. В XIII веке его биограф писал, что это был «один из самых галантных мужчин в целом мире, а также один из величайших обманщиков женщин».)

Многое в истории Алиеноры вызывало противоречия еще при ее жизни. Так, во время ее путешествия на Святую землю с первым мужем, королем Франции Людовиком VII, появились слухи о том, что по дороге у нее случился роман с собственным дядей. Ее пагубную страсть (да и само присутствие Алиеноры) считали причиной провала всего крестового похода – подобно тому, как любая женщина, которая оказывалась вовлечена в поиски Грааля, подвергала их серьезной опасности. Когда Алиенора присоединилась к сыновьям в восстании против второго мужа, короля Англии Генриха II, архиепископ Руанский предупредил ее, что она «станет причиной всеобщего краха», подобно тому, как Гвиневру считали виновницей смуты в Камелоте. Профессор Оуэн отмечает, что «на фоне того, как репутация Алиеноры в обществе становилась хуже, постепенно ухудшался и характер Гвиневры [в художественных изложениях]». Но лишь после смерти Алиеноры в 1204 году (последовавшей за 16-летним заточением и другими «приключениями», которые сопровождали ее до глубокой старости) начала по-настоящему складываться окружающая ее имя «черная легенда».

Примерно в 1260 году с легкой руки одного менестреля из Реймса Алиеноре приписали роман с мусульманским лидером Саладином. (Согласно более правдоподобным версиям, она имела любовную связь с Готфридом, отцом ее мужа Генриха.) Одна из легенд елизаветинской эпохи даже гласила, что именно у нее, а не у ее невестки, был роман с Уильямом Маршалом, «заклятым другом» ее сына Генриха.

Еще одна вымышленная история – об убийстве Алиенорой любовницы мужа Розамунды де Клиффорд по прозвищу Прекрасная Розамунда – впервые упоминается в XIV веке, однако наиболее известная ее версия появилась не ранее чем два столетия спустя. В ней Алиенора гонится за Розамундой по лабиринту в небольшом английском городке Вудсток и в конце концов предлагает ей выбор: погибнуть от кинжала или яда. Однако Розамунде из этой легенды еще крупно повезло. Согласно другой версии, опубликованной в XIV веке во французской Chronicle of London, ее обнаженной поджарили между двух костров, а потом положили в кипящую ванну истекать кровью с ядовитыми жабами на груди. Весьма любопытно, что вымышленная Гвиневра подвергается в народном предании примерно такому же изощренному насилию.

Вероятно, именно Алиеноре Аквитанской принадлежит заслуга первоначального покровительства созданию большого французского цикла прозаических романов об Артуре, написанного в начале XIII века анонимным автором или авторами и дошедшего до нас под названием «Вульгата» (Vulgate Cycle).

К тому моменту у артуровской королевы были два лика: темный и светлый. «Вульгата» решала эту дилемму, допуская существование двух Гвиневр: «истинной» и «ложной». Причем ложная приходилась истинной Гвиневре незаконнорожденной сводной сестрой. Ложная Гвиневра соблазняет короля и выдвигает ложные обвинения против настоящей королевы, которую должен защищать Ланселот.

Обвинения, выдвинутые против ложной Гвиневры, в итоге приведут к тому, что реальную королеву приговаривают к сдиранию кожи с головы:

…потому что она объявила себя королевой и носила на голове корону, которую не следовало носить. После этого ей сдерут кожу с ладоней, потому что они были посвящены и помазаны, как не должны быть руки ни одной женщины, если только король не женится на ней по доброй воле и всем правилам.

Когда Гвиневру и Ланселота застают вместе, Артур приговаривает ее к казни на костре. Однако этот суровый приговор встречает всеобщее неодобрение: в конце концов, раньше сам Артур заявлял, что вместо того, чтобы разрешить Ланселоту покинуть двор, он лучше позволит ему любить королеву. Истинная добродетельная Гвиневра, si douce, si debonnaire, et si franc³⁸, всегда прощает Артуру его суровость и грубое обращение. И хотя разные легенды из цикла «Вульгата» не всегда демонстрируют единодушие по этому вопросу, именно прелюбодеяние с Гвиневрой мешает Ланселоту достичь Грааля и в конце концов приводит к краху Камелота.

Идея куртуазной любви – а может, тень Гвиневры – преследует английских королев. Еще одна невестка Алиеноры, Изабелла Ангулемская, жена короля Иоанна Безземельного, который известен составлением Великой хартии вольностей, возможно, стала покровительницей цикла «Вульгата» в более позднее время. О прекрасной Изабелле ходили мрачные слухи: хотя, как и во множестве других случаев, связанных с молодыми королевскими невестами, несложно представить, что любым ее мнимым прегрешениям имелось оправдание.

Выйдя замуж за Иоанна в 1200 году (в возрасте от 9 до 15 лет), она была вынуждена поселиться в доме то ли одной из его любовниц, то ли его бывшей жены Изабеллы Глостерской, которую он бросил под предлогом необходимости нового политического союза³⁹. Неудивительно, что и новая Изабелла нуждалась в поддержке. Во время первой беременности она потребовала присутствия в Англии своего старшего сводного брата Пьера де Жуаньи. Ходили слухи, что у них был роман.

Один из хронистов, современник Изабеллы, утверждал, что ее «часто обвиняли в инцесте, колдовстве и прелюбодеяниях, так что король-муж приказал казнить ее любовников, пойманных с поличным, посредством удушения веревкой прямо в ее постели». Это описание событий следует воспринимать не столько как указание на несомненный адюльтер Изабеллы (реальных доказательств которого не существует), сколько как характерное для описаний такого рода стирание границ между фактом и вымыслом. Или скорее как способ придать факту чаще всего вымышленный, но всегда правдоподобный оттенок женской вины. Тем не менее в 1216 году, после смерти Иоанна, Изабелла не только сбежала обратно во Францию, но и вышла там замуж за человека, который был помолвлен с ее дочерью…

Далеко не последней в ряду королевских жен, обвиненных в чрезмерном продвижении родственников и обогащении, была невестка Изабеллы, жена ее сына Генриха III Элеонора Прованская. Однако, несмотря на ненависть со стороны множества подданных ее мужа и колоссальное недовольство народа во время восстаний 1260-х годов, она пользовалась достаточным доверием короля, который даже назначал ее регентом, когда уезжал за границу.

Благодаря хорошему образованию Элеонора была с детства знакома с литературой провансальских трубадуров, которым покровительствовал ее отец, и сама нередко покупала недешевые тома романистов. Ее невестка и преемница в качестве королевы Англии – еще одна Элеонора, в этот раз Кастильская, – тоже выросла при дворе, славившемся глубоким интересом к литературе, и стала покровительницей и популяризатором книг, в том числе романов о короле Артуре. (Впрочем, это была еще одна королева, любившая деньги сильнее легенд.) Ее муж Эдуард I по прозвищу Молот шотландцев, отвоевавший у Шотландии реликвийный Скунский камень, тоже проявлял большой интерес к Артуру. Он даже обращался к папе римскому с требованием поддержать свою претензию на управление всеми британскими островами по аналогии с «предком». В качестве доказательства он приводил цитаты из Гальфрида Монмутского.

В 1278 году Эдуард и Элеонора отправились в Гластонбери, чтобы еще раз вскрыть многострадальную могилу Артура и Гвиневры и перенести ее поближе к высокому алтарю главной часовни аббатства. Кроме того, Эдуард отвоевал «корону Артура» у поверженного валлийского правителя Лливелина и опирался на связь с королем Артуром, чтобы удерживать Уэльс в подчинении и возводить там свои замки.

С приходом к власти его сына Эдуарда II в 1307 году и бракосочетанием нового короля с Изабеллой Французской интерес королевской семьи к легенде о короле Артуре, как и английская королевская жизнь в целом, примет новый, более драматический оборот.

Впоследствии Изабеллу Французскую будут критиковать за жестокость и нарекут Французской Волчицей, однако существует версия, что она была вынуждена прибегать к насилию из-за влияния на ее мужа целой череды его фаворитов. Ее выдали замуж в 12-летнем возрасте за Эдуарда, которому было едва за 20. В дальнейшем она обнаружила, что причитавшиеся ей имущество и положение были дарованы Пирсу Гавестону, звезде рыцарского турнира, который организовал Эдуард, чтобы продемонстрировать доблесть Гавестона.

В 1312 году, когда Гавестон был убит разъяренными баронами ее мужа, казалось, больше нет никаких препятствий тому, чтобы Изабелла заняла свое законное место. Она подарила Эдуарду сына, была живым залогом его отношений с Францией и дипломатом между страной, где родилась, и страной, в которой вступила в династический брак. Но когда Эдуард попал под влияние могущественных и жестоких отца и сына Диспенсеров, Изабелла вновь оказалась не у дел: у нее конфисковали земли и забрали детей из-под опеки.

Затем Эдуард совершил стратегическую ошибку, отправив несовершеннолетнего сына, наследника Англии, с посольством во Францию в сопровождении Изабеллы. Из Франции Изабелла написала Эдуарду необыкновенное письмо: «Я считаю, что брак – это союз мужчины и женщины, твердо намеренных жить вместе. [Но] кое-кто встал между мужем и мной и пытается разрушить нашу связь»⁴⁰. Изабелла начала носить роскошный вдовий траур и заявила, что из-за действий мужа их браку пришел конец так же бесповоротно, как если бы он умер. Призвав на помощь французскую семью, Изабелла – от имени сына – предложила стать представителем всех, кто был возмущен правлением Диспенсеров. В этом деле ее поддержал лишь недовольный лорд Роджер Мортимер, который, как вскоре выяснилось, стал ее любовником.

От имени юного принца Изабелла и Мортимер пронеслись по всей Англии, сметая все на своем пути. Как отмечается в прозаической хронике Брута, «народ сей страны был вынужден подчиниться ее воле». Увы, вскоре после заключения Эдуарда II в тюрьму (сообщалось, что его приговорили к казни раскаленной кочергой) стало ясно, что правление Изабеллы и Мортимера будет не менее разбойническим, чем правление Диспенсеров. В конце концов спокойствие в стране было восстановлено, лишь когда 17-летний Эдуард III устроил собственный переворот против любовника матери. Мортимер отправился на виселицу в Тайберн, а Эдуард заявил, что его мать просто стала жертвой коварства Мортимера. А Изабелла продолжала вести экстравагантный образ жизни еще более 30 лет, до самой смерти в 1358 году.

Хронист Джеффри Ле-Бейкер увековечил Изабеллу как ferrea virago – «женщину, которая подражает мужчине», отказавшись от женских добродетелей, чтобы стать твердой, как железо. Однако вполне вероятно, что этот образ совершенно не совпадает с тем, как она сама воспринимала себя в реальности и в фантазиях. Изабеллу очаровывали артуровские сюжеты: в парижской библиотеке ее матери было несколько романов и целый том легенд о короле Артуре, переплетенный в изысканную белую кожу. Много лет спустя она даже пожалует два романа – о святом Граале и о сэре Ланселоте – французскому королю. Не менее очарован Артуром был и любовник Изабеллы Мортимер: за год до своей гибели он сыграл короля Артура в паре с Изабеллой, исполнявшей роль Гвиневры, на зрелищном рыцарском турнире, после которого устроили пир за круглым столом. Однако поклянется основать новое братство Круглого стола не Мортимер, а сын Изабеллы, Эдуард III, который в 1348 году учредит рыцарский орден Подвязки.

В действительности романтические увлечения членов семьи Изабеллы имели ужасные последствия. Поговаривали, что сама Изабелла во время своего визита в Париж в 1313 году сообщила королю-отцу, что обнаружила признаки адюльтера у жен двух ее братьев. Жену третьего брата действительно уличили в тайных свиданиях с любовниками, которые она устраивала в Нельской башне. Двум королевским дамам обрили головы и заточили их в подземных темницах. Любовников кастрировали, потом заживо содрали с них кожу, колесовали и обезглавили. Следует признать, что после дела Нельской башни доверие французского общества к женщинам резко упало – и, как следствие, популярность куртуазной литературы тоже.

К этому моменту куртуазную любовь уже начинали высмеивать в комических и часто непристойных песенкахфаблио, которые исполняли не трубадуры в замках, а жонглеры на рыночных площадях. Женщины в этих песенках изображались подчас развратными, ленивыми, похотливыми… Эти обвинения, может, и не столь серьезные, как церковные, но не менее стойкие.

Однако в XIII веке на поле появился еще один игрок – не просто важный, а поистине великий, если судить по популярности среди современников. «Роман о Розе», превосходивший по распространению даже «Историю британских королей» Гальфрида Монмутского, дошел до нас примерно в 300 экземплярах на разных языках (часть из них была издана уже с появлением книгопечатания, в эпоху Тюдоров). Это внушительная по размеру поэма объемом около 20 000 строк. Первые 4000 или около того написал некий Гийом де Лоррис в 1230 году, а остальные 16 000 – Жан де Мён в 1270-е, более 40 лет спустя. По крайней мере, так сообщает в тексте Жан де Мён. Другой информации о де Лоррисе нет – даже никаких свидетельств того, существовал ли он на самом деле.

Повествование ведется от первого лица и представляет собой пересказ сна, который рассказчик видел в мае месяце несколько лет назад. Прогуливаясь по прекрасному саду, он набредает на источник любви и видит в нем отражение идеального бутона розы. Пока он разглядывает бутон, в него вонзается стрела Амура, «что, в глаз войдя, попала в сердце». Отдавшись власти любви, он становится одержим идеей сорвать розу. Аллегория, очевидно, олицетворяет одержимость куртуазного любовника своей дамой.

Однако после того как нить повествования подхватывает де Мён, на столь легковесный каркас навешивается толстый слой рассуждений по целому ряду тем, от науки до философии. Объем информации настолько велик, что читатели могли использовать «Роман» чуть ли не как энциклопедию. Среди прочего, он охватывает и тему женской природы, к которой де Мён относится более спокойно, чем его куртуазные предшественники. Сновидец обращается за советом к Природе и к Гению; ему помогает Прекрасный Прием; препятствия на его пути учиняют Отпор, Страх и Стыд. Последняя часть поэмы даже включает в себя частичный перевод труда «Об утешении философии» христианского теолога VI века Боэция (позднее переведенного также Елизаветой I). Как напишет три столетия спустя Томас Миддлтон в пьесе «Оборотень», «Любовь умна по-своему. Она / Из всех наук дотошных выбирает / По капле знанья… / И сносит все в заветный свой тайник…»⁴¹.

Кроме того, можно утверждать, хоть и с меньшей уверенностью, что в Средние века само сексуальное желание рассматривалось как шестое чувство. Так, в цикле шпалер «Дама с единорогом», созданных около 1500 года, наряду с пятью сценами, изображающими аллегории чувств, есть шестая, которая многие годы вызывает немало споров. Сцена изображает даму у входа в шатер, увенчанный девизной лентой с надписью Mon Seul Desir⁴². На самом деле вся традиция куртуазной любви – и ее ценность – обретает больше смысла, если рассматривать ее как один из способов взглянуть на мир под другим углом.

Ученые не могут прийти к единому мнению об истинном значении «Романа о Розе». Был ли Гийом де Лоррис автором однозначно куртуазного текста? Можно ли считать, что, создавая вторую часть поэмы, Жан де Мён просто продолжил путешествие влюбленного в более мирском духе последующих десятилетий? Или он на самом деле хотел выразить своим текстом протест против самой концепции куртуазной любви, подрывая основы более ранней части произведения, несмотря на все свои заявления о том, что продолжает дело де Лорриса?

Более того, быть может, и сам де Лоррис решил немного поразвлечься, сочинив экстравагантно-наглядные рекомендации для влюбленного – не менее наглядные, чем рекомендации Андрея Капеллана, и, как и у Капеллана, восходящие к Овидию:

Кто ткань умело раскроит,
Костюм чудесный смастерит.
Чтоб рукава сидели ладно
И ты в нем выглядел нарядно.
И туфли ты приобрети,
За чистотою их следи.
Перчатками обзаведись
И поясом ты подвяжись.
Пусть туфли будут со шнуровкой,
И затяни её ты ловко;
Кошель шелковый раздобудь.
Всегда старайся как-нибудь
Поэлегантней сшить наряд⁴³.

Де Лоррис повествует, как его герою, поэту-мечтателю, бросает вызов дама Разум, спустившаяся из своей башни, чтобы защитить идею целомудрия и попытаться убедить мечтателя вообще не срывать розу. В XIII веке тема целомудрия вызывала оживленную дискуссию. Церковные ученые постоянно спорили о том, нужно ли непременно считать блуд грехом, – ведь без него человечество бы попросту вымерло. Можно ли считать блуд допустимым только в целях продолжения рода – или все-таки позволительно, как выразился теолог XIII века Ричард Мидлтон, «умеренное удовольствие»? В «Романе о Розе» Природа жалуется на то, что человек не смог использовать данные ему «инструменты» для поставленной ею цели: рожать детей для продолжения человеческого рода. Все противоречия дискуссии церковников здесь налицо. «Любовь есть мир, вражду таящий, / Враждебность с нежностью горячей… Греховное в любви прощенье, / Прощеное в ней прегрешенье»⁴⁴.

Если де Лоррис пишет о том, как завоевать любовь дамы, то де Мён переходит к тому, как получить от дамы то, что нужно (то есть секс), не попав при этом в любовную ловушку. Вероятно, значение имеет и то, что Амур с самого начала изображается не пухлым младенцем, а юношей-охотником, чьи стрелы таят в себе большую опасность. Возможно, разница между двумя частями «Романа» на самом деле отражала недоверие к женщинам и сексу, нараставшее в обществе в течение всего XIII века.

Любовь Гвиневры сделала Ланселота тем, кем он стал, – рыцарем. Но она же помешала ему достичь высшей рыцарской цели. В одной из книг цикла «Вульгата», посвященной поиску Грааля, женщины, искушавшие целомудренных рыцарей Персиваля и Борса, в итоге оказываются дьяволицами. Будучи отвергнутыми, они исчезают в клубе дыма. Галахад, самый чистый рыцарь из всех, встречает на своем пути только девственниц – тех, кого он спасет, и ту, которая указывает ему правильный путь. Есть версия, что они олицетворяют добродетель души и даже фигуру самого Христа. (Что ж, авторами «Вульгаты», вероятнее всего, были монахи: это последний раз, когда легенды о короле Артуре попали в руки религиозных деятелей.) Единственной добродетельной женщиной, в противоположность морали более ранних времен, теперь оказывалась девственница. В последние десятилетия XIII века папа римский предписал провести расследование опасных взглядов, а парижский епископ Этьен Тампье выпустил ряд «Осуждений» с официальным выступлением против сочинений Андрея Капеллана.

Расширение свобод, характерное для XII века, сменилось все более суровым климатом века XIII с его мрачным представлением о самой природе человека. Историк Йохан Хёйзинга в каноническом труде 1919 года «Осень Средневековья» характеризует «Роман о Розе» как «бревиарий [то есть молитвенник] аристократии»⁴⁵, добавляя: остается лишь удивляться, что церковь, столь нетерпимая к инакомыслию, в течение стольких лет позволяла разрастаться его влиянию на умы. Не потому ли пресыщенный взгляд де Мёна на женщину – непостоянную, недостойную, одновременно лживую и легко поддающуюся обману – все больше совпадал со взглядами церкви? Вероятно, тема куртуазной любви могла иссякнуть уже тогда, растворившись в скуке схоластических споров (посвященных, в частности, тому, могут ли несколько ангелов находиться в одном и том же месте одновременно, а то и сколько ангелов может танцевать на булавочной головке).

Однако совсем скоро из Италии начнет пробивать себе дорогу совершенно другой импульс для переосмысления старого идеала. Ошеломляющий эффект гуманистических наук, появившихся в эпоху, которую мы называем Ренессансом, вдохнет новую жизнь в литературу о куртуазной любви – и придаст ей новое нравственное измерение.

3
Комедия, Чосер и Кристина: XIV в.

Новый поворот в истории куртуазной любви относится к последним годам XIII века: в 1284 году во Флоренции один 18-летний поэт стоял на перекрестке и смотрел, как мимо проходит девушка его мечты. Его звали Данте Алигьери, и он был отпрыском мелкой флорентийской знати. Впервые он увидел ее на майском празднике девятью годами ранее, когда ей было восемь (юный ангел, облаченный «в благороднейший алый цвет, скромный и пристойный»⁴⁶), а ему – всего на год больше. Ее личность позднее установил первый биограф Данте, Джованни Боккаччо: это была Биче Портинари, и происходила она из гораздо более знатной семьи, чем он. Данте назвал ее Беатриче. «Ее образ, постоянно пребывавший со мной, давал Любви силу, чтобы властвовать надо мной»⁴⁷.

И вот, облаченная в белое, Беатриче в сопровождении двух дам постарше идет по одной из улиц Флоренции, примыкающей к мутным водам Арно. Взгляд ее падает на оробевшего поэта, она любезно приветствует его – «столь благостно, что мне показалось тогда, будто вижу я предел блаженства»⁴⁸. Уединившись в своей комнате, он уснул, и ему приснился дивный сон.

К нему приближалась гигантская фигура Повелителя Любви, который нес на руках обнаженную женщину, прикрытую алой тканью. Это была Беатриче. В одной руке Повелитель держал какой-то предмет, полностью охваченный огнем. Он обратился к Данте: «Взгляни на сердце свое». Затем он разбудил Беатриче и понудил ее съесть пылающий предмет, который держал в руке. Современные литературные критики до сих пор пытаются разобраться в значении этого сна – как при жизни Данте его пыталась разгадать группа друзей-поэтов, которых он называл Fedeli d’Amore – «Верные Любви». Несомненно одно: с этого момента Данте и Беатриче отправились в путешествие, в котором им предстояло вознестись в Дантов «Рай» – и навсегда попасть в историю литературы.

В произведении «Новая жизнь» Данте повествует о том, что Сила Любви поразила его, как стрела; что он по-настоящему заболел любовью к Беатриче; что (в лучших куртуазных традициях) при этом хранил свою любовь в тайне. К огромному неудовольствию Беатриче, он даже завел для прикрытия еще одну, подставную возлюбленную. Данте был женат, но отношения с женой от помолвки в десятилетнем возрасте до рождения детей всем вокруг казались исключительно заурядными. Его любовь к Беатриче была столь «благороднейшей», что, в отличие от простого сексуального влечения, не могла прельстить его настолько, чтобы воплотиться в реальности.

Подобно тому, как Дева Мария ведет человечество к Богу, так и Беатриче, само имя которой означает «благословенная», ведет Данте, как бы спорно это ни звучало. Ее образ становится еще привлекательнее, если учесть, что в 1290 году – за десять лет до того, как порочная флорентийская политика приведет Данте к изгнанию из родного города, и за десять лет до вымышленной даты начала «Божественной комедии» – реальная Беатриче умирает.

«Земную жизнь пройдя до половины»⁴⁹, он сбился с истинного пути: прочь от Беатриче, к продажной и скандальной общественной жизни. Но Беатриче укажет ему путь домой. В «Божественной комедии» именно она по велению Девы Марии отправляет классического поэта Вергилия сопровождать Данте, спускающегося в ад. Во втором кругу ада, где назначаются не самые тяжелые наказания, они встречают сладострастниц: Клеопатру, Дидону, Елену Троянскую.

Внимание Данте здесь привлекает одна особенная пара: нежно обнявшись, они парят в пустоте, обнаженные и невесомые (прекрасный образ, хотя они и находятся в аду). Когда Данте был подростком, во Флоренции встретили смерть Паоло Малатеста и Франческа да Римини: их убил муж Франчески и брат Паоло, для которого в аду уготовано более суровое местечко. Бесконечно кружа на незримом ветру, Франческа рассказывает Данте, что привело к такому концу. Они с Паоло читали «Ланселота озерного» – легенду о Гвиневре и Ланселоте, «что полюбили незаконно». Как только роман подошел к концу, подобно тому, как Ланселот поцеловал Гвиневру, Паоло поцеловал Франческу, и «никто из нас не дочитал листа»⁵⁰.

Но любовь самого Данте вовсе не была незаконной. Очистившись от греха, он продолжает путешествие наверх, через Чистилище, и на самой вершине холма, в Эдемском саду, совсем рядом с Небесами, слышит приветствие своей утраченной возлюбленной. Сияющая подобно солнцу, осыпаемая дождем из белых лепестков, Беатриче появляется в колеснице, запряженной мифологическим существом, в сопровождении нескольких религиозных персонажей. Но в этот момент Данте ощущает не радость, а стыд: стыд за те годы, когда другие мысли – и другие женщины? – отвлекали его от чистого образа Беатриче. Как настоящая куртуазная дама, она строго выговаривает ему, что его отчуждение – это грех; хотя теперь, разумеется, это грех не против бога любви, а против Всевышнего. Мы вздыхаем с облегчением, когда в самом конце путешествия Данте даровано прощение и он возносится с Беатриче, чтобы парить среди звезд. Ее улыбка отражает радость Бога, ее красота переносит Данте в Эмпиреи. Но потом она отдаляется от него и занимает свое место еще выше, в «Небесной розе».

Идея о том, что целомудренная земная любовь может быть поставлена на службу чистой религиозной любви, не нова. Благодаря арабским ученым неоплатоническая мысль с ее верой в облагораживающее действие любви и красоты добралась до Южной Франции еще во времена трубадуров. Именно вывод о том, что чистая куртуазная любовь может действовать на благо религиозного рвения, сделает ее приемлемой для одного из самых честолюбивых монархов в истории – Генриха VIII.

Центральный дантовский образ Беатриче с глазами, обращенными к небу и зовущими следовать за ней наверх, производит впечатление даже на тех, кто никогда не читал Данте. Этот образ, отсылающий к Деве Марии, в дальнейшем лег в основу викторианских представлений о женщине, отвечавшей за нравственный уровень общества – неважно, желала она того или нет. Однако именно соотечественник Данте, тосканец Франческо Петрарка в дуэте с еще одной женщиной, не отвечавшей взаимностью на любовь поэта, задаст тон лирической поэзии на многие годы вперед.

Лаура Петрарки – фигура не менее призрачная и аллегорическая, чем Беатриче Данте поколением ранее. Как неодобрительно отмечают феминистские критики, она, подобно и Беатриче, тоже была мертва. Лаура могла и вовсе не существовать в реальной жизни, но написанные в ее честь сонеты Петрарки легли в основу поэзии самой Елизаветы I и стихов Томаса Уайетта, которые он посвятил ее матери, Анне Болейн.

Лаура относилась к Петрарке не так благосклонно, как Беатриче к Данте. Но Петрарка стал международной знаменитостью, на его стихи слагали музыку, а его устремленность к изучению того, что мы «могли бы найти внутри себя»⁵¹, сыграла важную роль в формировании нового ренессансного чувства самоидентичности. Один из самых знаменитых портретов Елизаветы I вдохновлен «Триумфом целомудрия» Петрарки, в котором восхваляется древнеримская весталка, дева Тукция, доказавшая свою оспариваемую невинность тем, что пронесла по всему Риму воду из Тибра в решете. Елизавета присоединится к и без того внушительному и почетному списку тех, кто переводил произведения Петрарки.

Один из тех, кто тоже был в этом списке, – Джеффри Чосер, поднявший основополагающие вопросы романтической любви в песни Троила из поэмы «Троил и Крессида»:

Коль нет любви – то что со мной такое?
Коль есть любовь – то друг она иль враг?
И если друг, зачем она покоя
Мне не дает и мучит так и сяк?⁵²

Действительно, существует заманчивая теория о том, что во время одного из своих путешествий в Италию Чосер встречался с Петраркой. Возможно, это всего лишь очередная придуманная история, не имеющая особого значения⁵³. Важно то, что Чосер был тесно связан как с европейской литературной традицией, так и с английской королевской семьей. А еще он перевел на английский язык «Роман о Розе» – по крайней мере, первые 1705 строк.

Английский поэт Джеффри Чосер родился в Лондоне в семье виноторговца около 1340 года, через 10 лет после того, как молодой Эдуард III вернул себе власть после матери Изабеллы и ее любовника Мортимера. Когда Чосер был ребенком, Европу опустошила Черная смерть, выкосив примерно треть населения. Однако многие из тех, кто выжил, стали жить припеваючи в эпоху новых возможностей, открывшихся для грамотных мирян, и смелых новых взглядов, к которым у Чосера был полный доступ благодаря хорошему образованию и широкому кругу чтения.

В 1357 году в семейных записях герцогини Кларенс, одной из невесток Эдуарда III, впервые упоминается некий Гальфрид (то есть Джеффри) Чосер, явно паж, носившийпэлток – короткий плащ – и пару черно-красных бриджей. Около трех лет спустя появляется еще одна запись о том, что Чосер отправился за границу на военную службу, был ненадолго схвачен и выкуплен вместе с другими заключенными йоменами⁵⁴ либо королем, либо Джоном Гантом. Но это – лишь начало его отношений с королевской семьей.

В 1328 году Эдуард III женился на французской графине Филиппе д’Эно, которая прививала английскому двору континентальную культуру. Библиотека ее отца могла похвастаться несколькими романами об Артуре; среди книг Филиппы были песни о деяниях и рыцарские романы, и она подарила мужу серебряный кубок и кувшин, украшенные портретами достойных мужей, в том числе Артура и Ланселота. Многие из ее соотечественников последовали за ней в Англию, но единственным, кого покорил великолепный английский двор, был хронист Жан Фруассар. Именно он живописал, как Эдуард в старомодно-куртуазной внебрачной манере ухаживал за графиней Солсбери, чья мудрость, благородство и красота «так меня поразили и очаровали, что придется теперь стать Вашим верным влюбленным», а если она не ответит взаимностью, он будет все равно что мертв. Есть версия, что позднее Эдуард основал Орден Подвязки именно в честь графини Солсбери. Другая версия, согласно которой король из-за страсти взял графиню силой, вероятно, сфабрикована его врагами.

По всей видимости, Эдуард был готов необычайно потакать своим детям в романтическом смысле – более того, кажется, что он в какой-то степени проникся новым интересом к любви в браке. Говорили, что он даже написал стихотворение своему старшему сыну, Эдуарду Черному Принцу, побуждая его:

Люби же дам, люби девиц,
Служи им, почитай в словах, делах и мыслях.
Ибо найдется вряд ли муж достойный,
Что не любил и не влюблен сейчас.

На удивление Черный Принц действительно женился по любви на красивой молодой вдове Джоанне Кентской – в конечном счете его родители приняли этот брак, хотя в случае ранней смерти принца она тоже не взошла бы на трон. Еще одна популярная легенда гласит, что Эдуард III позволил своей любимой старшей дочери Изабелле отменить договорной брак в тот момент, когда корабль, готовый увезти ее за границу, уже собирался отчалить от берега. Впрочем, возможно, в этом случае романтический флер придавался политическому решению: предложенный Изабелле брак вдруг стал для Эдуарда менее выгодным.

Третий сын Эдуарда, Джон Гонт, в 1359 году женился на Бланке Ланкастерской, через нее унаследовав титул и земли ее отца, герцога Ланкастерского. Однако и этот брак можно считать союзом по любви. Джон Гонт был одной из любопытнейших фигур своего времени: интеллектуал-авантюрист, сделавший блестящую военную карьеру, обожавший литературу о короле Артуре и даже проявлявший интерес к лоллардам⁵⁵ (до тех пор, пока они не оказались связаны с политическим мятежом). Стремление последних к церковной Реформации и распространению Библии на английском языке предвещало не что иное, как протестантизм.

Гонт как никто другой приблизился к тому, чтобы соответствовать чосеровской фразе «как истый рыцарь, скромность соблюдал»⁵⁶; его называли «лев в поле, агнец в зале». Существует неподтвержденная версия, что именно Гонт заказал создание поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», которая, наряду с «Жемчужиной», стала одной из жемчужин литературы XIV века. Когда в 1368 году умерла герцогиня Бланка, ее муж погрузился в отчаяние. Чосера, к тому времени эсквайра королевского двора, эта смерть, похоже, напротив, вдохновила на создание первой значительной поэмы.

«Книга о королеве» начинается с описания поэта, бессонного и больного. Первые строки поэмы напрямую позаимствованы у Фруассара (тот, в свою очередь, опирался на французского поэта и композитора Гийома Машо), а у Фруассара поэт страдает от любви. Возможно даже, что Чосер изобразил себя – в лучших куртуазных традициях, самым почтительным, самым платоническим способом из всех возможных – страдающим от любви к умершей герцогине. Очнувшись ото сна, он садится в постели, и слуга приносит ему книгу, роман, «чтоб ночь казалась не долга»⁵⁷: это легенда, изложенная Овидием, о жене, которая умерла от печали по утраченному мужу. Мрачная история настолько успокаивает его, что он засыпает и видит сон.

Ему снится прекрасное майское утро (а как же иначе!): он находится в комнате, где стены расписаны текстом «Романа о Розе». С улицы он слышит шум охоты, идет на звук и оказывается в цветущем лесу, где встречает молодого рыцаря в черном, который оплакивает смерть своей дамы. Тот факт, что его даму зовут Белоснежка⁵⁸, и пара каламбуров о титулах Джона Гонта подсказывают читателю, что рыцарь в черном – это и есть Гонт. Пространное изложение рыцарем всех перипетий любви однозначно помещает его в русло куртуазной традиции: после того как он «Путь Эротовых затей / Меж стольких жизненных путей / Избрал, познания презрев»⁵⁹, он умоляет ее о благоволении, обещает «прославлять вседневно»⁶⁰ и всюду.

Однако в реальном мире подобному несчастью наследника королевской династии могли посочувствовать лишь очень непродолжительное время: Джон Гонт должен был снова жениться, и чем скорее, тем лучше. В 1371 году он действительно женился на Констанции Кастильской, через которую мог – как оказалось в итоге, безуспешно – претендовать на трон Кастилии. Однако этот брак, по всей видимости, не принес Гонту личного счастья. В свиту Констанции отправились служить жена Чосера Филиппа и ее сестра Екатерина, жена рыцаря Хью Суинфорда. Отца Филиппы и Екатерины звали Пейн де Роэ, он был рыцарем, который прибыл в Англию из Эно вместе с королевой Филиппой Геннегау, вышедшей замуж за Эдуарда III. Екатерина стала гувернанткой детей Гонта и Бланки, и вскоре у них с Гонтом завязался роман.

В 1377 году Эдуард III умер, а за год до этого в мир иной отправился его сын, тот самый Эдуард Черный Принц. В итоге трон перешел Ричарду II, 10-летнему сыну Черного Принца. Ричарда приветствовала на троне и окрестила «настоящим Ланселотом» не кто иная, как Кристина Пизанская, речь о которой пойдет чуть позже. В некотором смысле она оказалась права: как ни странно, идеалы рыцарства при малолетнем короле не исчезли. Но дальнейшие события доказали, что Ричарду суждено стать поразительно неудачливым монархом. Между тем, приход к власти несовершеннолетнего короля – событие, никому в истории не сулившее удачи, – выдвинуло на авансцену Джона Гонта: его подозревали в том, что он претендует на трон племянника. В 1381 году вспыхнуло крупное крестьянское восстание, во время которого толпа три дня держала в страхе весь Лондон и сожгла дотла Савойский дворец Гонта.

Для Джеффри Чосера эти смутные годы оказались весьма продуктивными как с точки зрения государственной карьеры, по большей части связанной с королевскими поручениями, так и с точки зрения творчества. Он переводит «Утешение философией» Боэция, а затем приступает к произведениям, которые самым непосредственным образом противостоят изменениям представлений о куртуазной любви.

Создавая «Троила и Крессиду», Чосер черпал вдохновение в поэме Боккаччо «Филострато», а тот, в свою очередь, опирался на более ранние средневековые источники. По сюжету принц Трои Троил сражен любовью к Крессиде – да так сражен, что буквально теряет рассудок от любви – верное испытание для истинного влюбленного. Она отвечает на его чувства взаимностью, их роману способствует ее дядя Пандар. Но когда ее отец, перешедший на сторону греков, устраивает все так, чтобы Крессиду послали вслед за Троилом, она предает его любовь, соблазненная циничным греком Диомедом.

В чем Чосер идет наперекор большинству предшественников, так это в том, что изображает Крессиду настоящей женщиной из плоти и крови. Молодая вдова, вначале польщенная любовной страстью благородного героя Троила, вовсе не уверена, что хочет пожертвовать ради него своей независимостью:

Себе хозяйка я, живу в достатке,
Имею пропитанье и досуг,
Подобно вольной молодой лошадке,
Расседланной и пущенной на луг.
И никакой заносчивый супруг
Из ревности, иль опьянившись властью,
Мне шах и мат уж не объявит, к счастью⁶¹.

Она принимает любовь Троила только при условии, что сможет сохранить «свою честь и свое имя»; Троил же сдается ее «власти». При этом честь Крессиды остается под большим вопросом: по логике повествования она не лишается чести, когда вступает в интимные отношения с Троилом вне брака, но будет обесчещена, если он предаст это огласке. И совершенно точно лишается чести, когда предает всепоглощающую любовь, которая была единственным оправданием ее поведения… Однако Чосер проявляет к опальной Крессиде необычайную симпатию.

Возможно, необычайная привлекательность Чосера для современников заключалась в том, что ему удалось сочетать индивидуальное самосознание в духе нового итальянского гуманизма со старой англо-французской рыцарской романтикой. И Чосер был не одинок. Его верный друг, поэт Джон Гауэр, еще один лондонец, которому пришлось соприкоснуться с королевскими кругами, вошел в историю благодаря трем произведениям. Самое известное из них – «Исповедь влюбленного» (Confessio Amantis), которая в некотором смысле сочетает в себе черты общепринятой христианской морали и куртуазной любви. Написанная примерно в тот же период, когда Чосер начинал создавать «Кентерберийские рассказы», «Исповедь» также представляет собой сборник сказаний, в значительной степени основанных на наследии Овидия и выстроенных вокруг семи смертных грехов.

Грехи, в которых должен исповедоваться Влюбленный Гауэра, – это грехи против Любви. При этом раскаявшийся грешник может проявить бунтарский характер. Раньше, согласно теории куртуазной любви, отчаяние куртуазного любовника возлагало бремя ответа на женщину – это была настоящая хартия преследователя. У Гауэра мы не видим ничего подобного. В первом томе «Исповеди» он решительно заявляет: «Вне всяких сомнений, я могу оправдать женщину», которая действительно ничего не знает о том, что из-за любви к ней помешался какой-то мужчина. Если человек бросается в воду, желая утонуть, виним ли мы воду? И хотя по сравнению с более известным его современником репутация Гауэра существенно пострадала, 49 сохранившихся списков «Исповеди» позволяют предположить, что в свое время она определенно пользовалась популярностью.

Так неужели в уравнении появилось новое неизвестное? Некое неведомое раньше сопротивление старому представлению о любви как о страдании – и как о явлении, отличном от счастливого, хоть и прозаического брака и отчасти даже враждебном ему? «Легенда о славных женщинах» Чосера повествует о множестве героинь от Клеопатры до Лукреции, испытавших предательство возлюбленных, – своего рода мученицах любви, но любви, которая приравнивалась к браку или его обещанию⁶². Чосер создавал «Легенду» в то время, когда анжуйский дворянин, рыцарь Жоффруа де Ла Тур Ландри, только что выпустил чрезвычайно популярную «Книгу поучений дочерям». В ней он писал о служении Любви и о своей первой жене («была она всех благ росток и вестник»), которая вдохновляла его на поэзию и ратные подвиги. Вторая его спутница, на которой он женился, после того как первая образцовая умерла, предупреждает девушек, что к подобным словам прибегают все мужчины и это «не более чем уловка… дабы проще и скорее снискать расположение и благосклонность своих возлюбленных». Что касается «Кентерберийских рассказов», Чосер стремился показать в них, как в цветастом калейдоскопе, все многообразие оттенков брака, любви и даже вожделения.

Разумеется, «Рассказы» просто обязаны были начаться в погожий весенний день, когда божьи птахи щебечут от радости, – это и наполнено поэтическим значением, и практично с точки зрения паломников, готовящихся к путешествию по утопающим в грязи средневековым дорогам. Из рассказчиков и их историй в свете нашей темы можно выделить три. «Рассказ рыцаря» – самая классическая куртуазная история, рассказанная по-настоящему учтивым автором, – по сути, это ранее написанная Чосером поэма «Паламон и Арсита» о двух рыцарях, которые соперничают за любовь одной и той же дамы. (Обратите внимание, что она не проявляет благосклонность ни к тому, ни к другому и предпочла бы продолжать свое любимое занятие – охоту, как богиня Диана или как Елизавета Тюдор в будущем.) Следующий рассказ воинственного пьяницы-мельника напоминает песенки фаблио – непристойную реакцию на идею куртуазной любви. Он повествует о старом муже, его молодой жене и молодом работнике и представляет собой что-то вроде расширенной версии современного восклицания «Поцелуй меня в задницу».

Пятикратно вышедшая замуж героиня рассказа «Батская ткачиха», самого запоминающегося из «Кентерберийских рассказов» Чосера, развивает тему Старухи из «Романа о Розе» (бывшей проститутки, ставшей сводницей, которая дает советы влюбленному).

Чтоб рассказать и горесть и напасти
Моей судьбы, не надо мне, к несчастью,
Ни на кого ссылаться: пять ведь раз
На паперти я верной быть клялась⁶³.

Эти строки обращаются к читателю напрямую, вовлекая его в актуальную для того времени общественную дискуссию. Ткачиха называет девственность одной из главных добродетелей, но при этом заявляет, что сама не создана для нее: «Зачем любовь грехом сильна, коварством?»⁶⁴ Она цитирует женоненавистнические трактаты тысячелетней давности (которые, по-видимому, зачитывал ей пятый муж, смазливый молодой студент) и перечит им с невозмутимой уверенностью, ничуть не смущаясь тем, что каждым словом, каждым воспоминанием она показывает себя именно такой, какой мизогинные тексты и фаблио презрительно изображали женщину – приземленной, жадной до жизни, секса и власти.

Среди рассказов всех кентерберийских паломников с королем Артуром связана история именно Ткачихи, а не изысканной Аббатисы с девизом Amor Vincit Omnia⁶⁵ на фермуаре; не Юриста, не Франклина и даже не Рыцаря. Но какой из этого следует вывод? Рыцарь, посланный Гвиневрой узнать, чего больше всего хотят женщины, возвращается с ответом, что они хотят господствовать над своими мужьями… Собственно, как и Ткачиха.

«Фрагменты», из которых состоят «Кентерберийские рассказы» в том виде, в каком мы знаем их сегодня, по-видимому, были собраны воедино Чосером в конце 1380-х годов, когда он оставил пост таможенного контролера и переехал в Кент, продолжая исполнять функции доверенного лица в делах короля Ричарда II. В 1387 году королевская рента его жены Филиппы, по-видимому, подошла к концу: возможно, потому что на фоне напряженной политической жизни тех лет ее муж стал пользоваться меньшей благосклонностью при дворе, или же просто потому, что Филиппа Чосер умерла. В 1394 году умерла и бывшая покровительница Филиппы, Констанция Кастильская, а два года спустя Джон Гонт женился на своей давней любовнице Екатерине Суинфорд, невестке Чосера.

Представить историю Гонта и Екатерины как куртуазный роман можно лишь с большой натяжкой. Примечательно, что Гонт в принципе решился на такой шаг, узаконив детей от этого союза⁶⁶. Можно сказать, что первый и третий брак Гонта ознаменовались присутствием романтической любви. Как бы то ни было, в начале 1399 года Джон Гонт умирает. Примерно через восемь месяцев после этого его сын Генрих Болингброк свергает неудачливого Ричарда II, провозглашает себя Генрихом IV и становится основателем династии Ланкастеров, которая будет править Англией в течение дальнейших 60 лет. А в следующем 1400 году умирает и сам Чосер.

Впервые поставить под сомнение идеал куртуазной любви всего через пару лет после смерти Чосера предстояло женщине. Она начала создавать сочинения не с патриархальных или откровенно христианских позиций, а в русле тех представлений, которые сегодня мы бы назвали исключительно феминистскими. Кристина Пизанская, дочь ученого итальянского происхождения, благодаря успеху отца оказалась при дворе короля Франции и вышла замуж за его секретаря. Но после ранней смерти мужа Кристина осталась молодой вдовой, которой нужно было содержать семью, и стала первой женщиной в Европе, зарабатывавшей на жизнь своим проворным и отточенным пером. В 1399 году она пишет «Послание богу любви», полное возмущения тем, что многие писатели, включая автора знаменитого «Романа о Розе», несправедливо критикуют женщин. Излишне говорить, что богу любви оказывается вполне достаточно ее доводов и он отлучает критиканов от своего «двора». Но дальше Кристина несколько застревает на этой теме. Сначала она пишет «Спор двух влюбленных», в котором разочарованный рыцарь и по-юношески оптимистичный оруженосец спорят о том, приносит ли любовь счастье или, напортив, несчастье. Потом из-под ее пера выходит поэма «Герцог истинных влюбленных», герой которой, прославляя супружескую любовь, так сильно предан куртуазному идеалу, что воспевает платонический роман замужней женщины с молодым мужчиной. Кристина усиленно ищет свой голос, и этот голос явно не может принадлежать женщине, скованной рамками куртуазных идей.

В «Слове о Розе», написанном в 1402 году, Кристина Пизанская изобразила спор двух авторитетных мужчин о морали или аморальности «Романа о Розе». (Кристину можно назвать журнальным колумнистом XV века, освещавшим самые разные темы от собственного умственного развития до военной тактики: тогда, как и сегодня, общественная полемика позволяла зарабатывать деньги.) Она утверждала, что работа де Мёна несправедлива, поскольку огульно очерняет женщин; что он не уважает брак и выступает за распущенность. На ее открытое письмо откликнулся не кто иной, как секретарь короля, государственный деятель и гуманист Гонтье Коль, называвший де Мёна своим «главным учителем». Он утверждал, что за взглядами Кристины могут стоять ее единомышленники, которые не осмеливались напасть на де Мёна сами, но «желали использовать [Кристину] в качестве козла отпущения». При этом он призывал ее «отказаться от обвинений, которые вы осмелились выдвинуть». Двумя днями позже Коль снова написал Кристине, убеждая ее «отступиться от явного заблуждения и безрассудного безумия, в которые вы впали из-за самонадеянности, высокомерия и гордыни, как женщина, всецело управляемая эмоциями».

Впрочем, Кристине не было свойственно ничего из перечисленного. Если Коль ссылался на «скудость способностей» на том основании, что она была женщиной, она отвечала ему: «знайте, что я не считаю это ни преступлением, ни малейшим упреком, в знак уважения к благородной памяти и постоянно исполняемым новым деяниям самых мудрых и доблестных дам, которые всецело достойны похвалы». Мышь, писала она, может напасть на льва; несмотря на все хорошее, что можно найти в «Романе о Розе», «я утверждаю, что он может вызывать лишь порочное и извращенное поощрение гнусных нравов и распутной жизни на основании доктрин, полных лжи». Когда полемика набрала определенную силу, Кристина отправила копию переписки французской королеве Изабелле, и в конце концов на сторону Кристины встал канцлер Парижского университета Жан Жерсон, написав трактат, осуждающий «Роман о Розе».

Главным итогом этой дискуссии стало то, что благодаря ей Кристина обрела великую миссию: защищать репутацию женщин от церковных женоненавистников, чьими руками до тех пор писалась история, – то, что пыталась делать, хоть и гораздо грубее, Батская ткачиха Чосера. На знаменитой иллюстрации в одном из сочинений Кристины она изображена пишущей в своем кабинете, перед ней – открытая незаконченная книга, в руке – перо, а у ног, среди складок ее фирменной синей мантии – маленькая собачка. Насыщенный синий оттенок, которого добивались с помощью чрезвычайно дорогого ультрамаринового пигмента, многократно повторяется в изображениях Кристины по всему тексту, указывая на ее высокий статус, так же как и белый головной убор с рогами, который могла носить только аристократка. Со времен святого Луки из Линдисфарнского Евангелия поза пишущего в изображениях средневековых мыслителей-мужчин служила дополнительному укреплению их авторитета. Позже Кристина писала, как в том же самом кабинете взяла в руки сборник классической поэзии (книги все еще были редкостью, но теперь она имела доступ к королевской библиотеке) и была потрясена неприязненными изображениями женщин, которые там обнаружила.

Именно это переживание привело ее к написанию знаменитой «Книги о граде женском», опубликованной в 1405 году. В ней Кристина перечисляет знаковых женщин от бесстрашных амазонок до некой Анастасии, художницы, которая, возможно, создала портрет самой Кристины; от библейских Юдифи и Эсфири и женщин-святых до современных ей дам-аристократок. Книга оставалась иконой феминистской мысли вплоть до XVI века и позже. В королевской библиотеке Тюдоров наверняка имелось несколько произведений Кристины Пизанской, а на стенах дворца Елизаветы I висели гобелены с изображениями из «Книги о граде женском». Однако часть советов из следующего труда Кристины «Сокровища града женского» вполне могли умиротворить ее самого резкого критика. Люби и уважай мужа, кем бы он ни был. «Незаконная любовь» влечет за собой множество опасностей, а подозрение в грехе почти так же разрушительно, как и сам проступок.

«Не уповай на тщетные фантазии, как это делают многие молодые женщины, позволяя себе верить, что нет ничего дурного в любви с нежной страстью, лишь бы она не сопровождалась какими-либо греховными поступками… Будучи лишь заподозренными в такой любви – при том, что истина так и не была обнаружена – [эти благородные дамы] потеряли не только честь, но и жизнь». Не думай, что можешь подарить мужчине доблесть, не поощряй его, рискуя своей репутацией, не тверди себе, что приобретаешь «настоящего друга и покорного слугу». «Некоторые мужчины утверждают, что, совершая великие подвиги, они служат своим дамам. Я же утверждаю, что они служат только себе». Вряд ли найдется более явное опровержение теории куртуазной любви – или, как покажет следующее столетие, опровержение, более актуальное для английских королевских дам.

Едва отойдя от всеобъемлющего гуманизма Чосера, легко усмотреть в сочинениях Кристины борьбу с ветряными мельницами. Решить, с одной стороны, что идеал куртуазной любви был поставлен на службу более широкой и реалистичной цели насаждения любви в браке, а с другой – что ему отводилась подобающая роль изысканной литературной игры. Однако пыл и широта, с которыми распространялась полемика вокруг работы Кристины Пизанской, опровергают эту удобную теорию.

К тому моменту король Франции Карл VI, муж королевы Изабеллы, которая была покровительницей Кристины Пизанской, основал Cour Amoureuse (Суд любви), устав которого сохранился в Национальной библиотеке Франции. Мужчинам на заседаниях этого суда было положено исполнять в честь дам любовные песни своего авторства. Не существует никаких свидетельств того, что суд когда-либо проводил ежемесячные заседания, заложенные в уставе. Возможно, в этой концепции был элемент фантазии, введенный, чтобы отвлечь внимание народа от особенно свирепой вспышки чумы (а связанные с судом проблемы могли использоваться для маскировки других проблем на политической сцене). Тем не менее окончательный список членов Суда любви насчитывал около 600 самых высокопоставленных лиц страны.

Более того, примерно в 1400 году королевский врач Эврар де Конти написал «Нравоучительную книгу о шахматах любви». Аналогия между игрой в шахматы и куртуазной любовью уже давно была достаточно популярна, чтобы шахматная партия, нередко изображавшаяся в иллюстрациях к рукописям, означала, что за ней стоит эротическое содержание. В шахматы играли Ланселот с Гвиневрой и Тристан с Изольдой. Подобно «Роману о Розе», действие «Книги о шахматах любви» происходит в саду.

В течение XV века сюжет шахматной игры (как и сюжет самой куртуазной любви?) действительно приобретал все более бытовой оттенок. Но все изменения происходили постепенно, а английская королевская библиотека свидетельствует о том, что интерес к старым историям отнюдь не угасал. Эдуард III завещал своему внуку Ричарду II несколько манускриптов о короле Артуре, в том числе, вероятно, «Повесть о Граале» Кретьена де Труа, «Смерть короля Артура» из цикла «Вульгата» и «Роман о Розе». В коллекции Томаса Вудстока, сына Эдуарда и дяди Ричарда, было 84 тома романов и рассказов, в том числе французский «Ланселот», «Роман о Розе» и две книги о советнике короля Артура Мерлине.

Настоящий всплеск артуровской литературы случился в конце XIV века. Именно тогда увидели свет роман «Сэр Лаунфаль», основанный на «Лэ о Ланвале» поэтессы XII века Мари де Франс, в котором – весьма необычно для того времени – Гвиневра изображалась сексуальной хищницей, преследующей рыцарей при дворе своего мужа; две поэмы «Смерть Артура» – аллитерационная и строфическая; а еще «Приключения Артура на озере Тарн-Вадлинг», где появляется призрак матери Гвиневры, вещающий о покаянии, которое она должна понести за свои грехи, и наставляющий свою распущенную дочь быть целомудренной, милосердной и кроткой. Именно таким был идеал жены, которую мужчины надеялись встретить в реальной жизни, хотя чаще всего эти надежды оказывались тщетными. В последующие годы несколько английских королев обнаружат, что ни идея куртуазной любви, ни миф о короле Артуре никуда не исчезли, а оставались призраками, готовыми в любой момент выйти на сцену. Призраками, которые так и не смирились с тем, чтобы окончательно отправиться в мир иной.

4
Ланкастер: 1400–1461 гг.

Когда в 1399 году сын Джона Гонта низложил Ричарда II, чтобы провозгласить себя королем Генрихом IV, на английском престоле оказались отпрыски новой ветви древа Плантагенетов. Эту ветвь стали называть Ланкастерской в честь титула Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Как мы уже убедились, чтобы подтвердить свою легитимность, новички хватаются за любое подручное оружие. Одно из них – удачный брак с иностранкой.

Первая жена Генриха IV умерла еще до того, как он захватил трон, подарив ему целый выводок детей. В 1403 году он женился на богатой вдове из влиятельной семьи Жанне Наваррской. В качестве регента своего старшего сына Жанна управляла Бретанью. Этот опыт позволил ей играть активную роль в правительстве мужа, а когда пришло время – и пасынка Генриха V. Согласно романтичной версии знакомства, Генрих и Жанна сблизились уже во время его изгнания на континент. Менее романтичная версия уточняет, что крайне щедрое финансовое обеспечение, предоставленное Жанне, вызвало в стране всеобщее негодование.

В 1413 году, незадолго до смерти, Генрих IV добивался брака своего наследника с дочерью французского короля, но по мере нарастания враждебности между двумя странами вероятность союза принца Генриха с Екатериной Валуа все таяла. Лишь через несколько лет после победы в битве при Азенкуре Генрих V наконец встретился с будущей невестой неподалеку от Парижа.

Считается, что Генрих V был поражен красотой Екатерины. Возможно, это лишь красивая легенда, но источники тех лет сообщают, что он хранил целомудрие с момента вступления на престол вплоть до дня свадьбы. Чистота была одним из атрибутов идеального рыцаря: именно за отсутствие этой добродетели Ланселот поплатился неудачей в поисках святого Грааля – а Генрих был по-настоящему одержим рыцарством. Он заказал несколько рыцарских поэм у монаха и поэта Джона Лидгейта, чей «Плач о жизни влюбленного» был написан по мотивам «Книги о королеве» Чосера. Впрочем, его рыцарство этим и ограничилось. Планируя наилучшее денежное обеспечение молодой жены, Генрих позволил арестовать свою мачеху Жанну по подозрению в «колдовстве и черной магии», хотя комфортабельные условия ее заключения в прекрасном замке Лидс и наводят на мысль, что реальной целью ареста была конфискация ее земель. По всей видимости, Жанна разумно не оспаривала обвинение: это могло привести ее, как и Гвиневру, на костер.

Невеста Генриха была дочерью той самой королевы Изабеллы Баварской, которой Кристина Пизанская отправила свою полемику касательно «Романа о Розе», и Карла VI, основавшего Суд любви. Однако их образ жизни был гораздо менее возвышенным, чем можно было бы предположить на основании их литературных интересов. Истории о половой распущенности (а также жадности, распутстве и колдовстве) окружали Изабеллу, словно стая стервятников. Ей вменялись романы с деверем, герцогом Орлеанским, которого, по слухам, убили в 1407 году, чтобы защитить ее честь, и с Бернаром д’Арманьяком, лидером еще одной фракции раздираемой междоусобицами Франции. С большей степенью достоверности известно, что д’Арманьяк полгода держал ее в плену, из которого она была вызволена с помощью человека, убившего герцога Орлеанского… Впрочем, современные ученые предполагают, что эти истории – не более чем предмет измышлений ее врагов. В любом случае поведение Изабеллы можно отчасти оправдать тем, что ее мужа Карла постоянно одолевали приступы безумия. Тем не менее интересна сама природа этих измышлений – как установленный прецедент наилучшего способа избавиться от королевы.

Брак Екатерины с Генрихом V продлился немногим более двух лет. В декабре 1421 года, когда Генрих воевал во Франции, она родила мальчика. В августе следующего года, все еще находясь во Франции, ее муж умер от болезни. Престол перешел девятимесячному Генриху VI, а фактическое управление страной – двум соперничавшим дядям младенца, герцогам Бедфорду и Глостеру.

Герцоги, по всей видимости, не допускали и мысли о том, чтобы Екатерина играла значительную роль в управлении. Вместо этого появились скандальные слухи о ее романе с Эдмундом Бофортом, внуком Джона Гонта и Екатерины Суинфорд. Поговаривали даже (впрочем, бездоказательно), что она носила ребенка Бофорта и должна была вскоре выйти замуж, однако ее взгляд вдруг упал на одного из ее придворных, Оуайна, сына Маредида, сына Тюдора.

Положение Оуайна могло быть таким высоким, как хранитель гардероба (эта должность гораздо величественнее и ответственнее, чем нам кажется по современным меркам), или таким низким, как лакей, сервировавший стол Екатерины (по сведениям одного валлийского хрониста XVI века). По одной из версий, он вообще не имел никакого отношения к Тюдорам, а был незаконнорожденным сыном трактирщика.

Семья, известная нам как Тюдоры, занимала видное место в средневековом Уэльсе, служила князьям Гвинеда, от одной из дочерей которых и происходила. Но валлийское положение не имело большого значения при английском дворе, тем более после того, как земли семьи были конфискованы из-за участия отца и старших братьев Оуайна в безуспешном восстании Глендауэра против власти англичан. Как бы то ни было, дальний родственник представил Оуайна к английскому двору, и, по одной из версий, его еще подростком посвятил в рыцари сам Генрих V после битвы при Азенкуре. Согласно более правдоподобной версии, интерес Екатерины к Оуайну зародился, когда он случайно упал прямо ей на колени, слишком энергично танцуя на балу. По еще одной версии, она подглядывала за ним, когда он купался обнаженным, и в лучших романтических традициях пригласила на тайное любовное свидание. В многолетней хронике монахов Кроулендского аббатства неодобрительно отмечается, что она – королева Англии – была «неспособна обуздать свои плотские страсти». И хотя у пары впоследствии родились дети, об их браке – если эта церемония вообще имела место – ничего не сообщалось до самой смерти Екатерины в 1437 году. Когда Оуайн, которого отныне никак не защищала необходимость охранять ее репутацию, попытался бежать в Уэльс, его доставили обратно в Вестминстер, чтобы он предстал перед следствием. Несмотря на все увещевания Оуайна о том, что он «ничего не сделал», его заключили в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Однако уже через пару лет он был освобожден, а Генрих VI, повзрослев, радушно встретил сводных братьев Эдмунда и Джаспера Тюдоров на своей стороне.

В возрасте 15 лет Генриха VI признали годным к правлению, но на самом деле до сих пор неясно, был ли он когда-либо годен к нему на протяжении всей жизни. Один папский посланник пренебрежительно заявил, что он больше похож на монаха, чем на монарха. Когда придворный вводил в зал танцующих девушек, Генрих поспешно покидал его: он во всем слушался духовного наставника, проповедовавшего безбрачие. В 1445 году с целью укрепить наметившуюся мирную передышку в непреходящих спорах Англии и Франции Генриха женили, и на свадебной церемонии все было украшено рыцарской атрибутикой. Его 15-летняя невеста Маргарита Анжуйская была не только племянницей французского короля, но и дочерью Рене, герцога Анжуйского и претендента на короны Неаполя, Сицилии, Иерусалима и Венгрии, который считался признанным авторитетом в тонкостях рыцарских турниров и автором «Книги о Сердце, охваченном любовью».

XV век стал временем необычайного возрождения рыцарского культа – по крайней мере, в Англии. Возможно, как и в XII веке, это была реакция на общий хаос эпохи. Повсеместно возрождались рыцарские турниры, созданные по образцу тех, что описывались на страницах романов. Сами эти романы тоже испытывали небывалый всплеск популярности. Дворяне устанавливали на дорожных развилках свои щиты, ожидая, когда по одному из них ударит соперник, чтобы вызвать обладателя щита на поединок. Бургундец Жак де Лален зашел еще дальше, скитаясь в поисках рыцарских турниров по всей Европе⁶⁷.

На свадьбе Маргариты ее отец организовал турнир, участники которого были одеты в костюмы рыцарей Круглого стола, и специально для турнира выстроил деревянный замок с названием из артуровских легенд – Жуайез-Гард. Невеста получила в дар переплетенный том романов о короле Артуре. Маргарита к тому времени уже обрела поклонника при французском дворе своего дяди – Пьера де Брезе, который надел ее эмблему на рыцарский турнир. Бургундский хронист Барант писал, что она «была известна во Франции своей красотой, остроумием и высочайшим духом отваги». Эта отвага станет в дальнейшем и благословением, и проклятием Маргариты.

Один итальянский современник Маргариты сообщает, что, едва она высадилась в Англии, Генрих VI тайно вручил ей письмо, переодевшись оруженосцем: «Пока королева читала письмо, король оценивал ее… она ни разу не взглянула на короля в костюме оруженосца, который на протяжении всей встречи не вставал с колен». Встреча с переодеванием – излюбленный сюжет романтической истории: рыцарю предстоит распознать внутреннюю красоту женщины, превращенной, как в рассказе Батской ткачихи Чосера, в «заколдованную невесту». Настоящая любовь должна видеть сквозь любое обличье. Однако Генрих VI – в отличие, например, от Генриха VIII, как мы вскоре убедимся, – по-видимому, не обвинял даму в том, что она была заколдована.

Родственник Маргариты, герцог Орлеанский, благожелательно писал, что она, кажется, «послана самим Небом, чтобы наделить своего мужа качествами, которые ему требовались, чтобы стать великим королем». Но другие относились к ее качествам совсем иначе. Некоторые даже предполагали, что Маргарита слишком сблизилась с герцогом Саффолком, сопровождавшим ее на пути из Франции в Англию. Саффолку было за 50, но он был настолько очарован рыцарскими традициями, что в ходе долгих французских войн однажды посвятил в рыцари храброго молодого оруженосца-француза, который очаровал его тем, что написал стихи, обыгрывающие имя королевы Маргариты как цветок маргаритку:

С тобою вместе, будто я в раю,
На сей бутон в томлении смотрю,
Как раскрывается он красным или белым,
Цветами свежего земного обновленья.

Весной 1453 года Генрих и Маргарита наконец объявили о беременности королевы. Но уже летом король впал словно в оцепенение и на несколько недель, а затем и месяцев потерял интерес ко всему вокруг. Когда в октябре, преодолев столь долгий период бесплодия в браке, Маргарита родила сына, поползли слухи о настоящем отце младенца. Генрих пришел в себя, но его слабость дала сопернику шанс. Старая линия Йорков, смещенная с престола полвека назад, никуда не исчезла. Ричард, герцог Йоркский, происходил по отцу от четвертого сына Эдуарда III, а по матери – от его второго сына, что, возможно, давало ему больше прав на трон, чем было у самого Генриха. В течение следующих нескольких лет Ричард будет бороться за власть над страной с Генрихом – или, скорее, с Маргаритой, действовавшей от имени мужа и сына в сопровождении отряда рыцарей, называемых «галантами королевы».

«Великая деятельная женщина», «мужественная женщина, привыкшая властвовать, а не подчиняться власти», – так характеризовали ее современники. Столь непокорная политическая слава Маргариты была связана с распространением слухов об отношениях с ее вторым великим союзником, герцогом Сомерсетом… Именно в этот момент имя Тюдоров снова появляется в нашей истории.

Герцог Сомерсет был убит во время войны, известной большинству из нас как Война Алой и Белой розы, хотя более точно описывает события тех лет ее альтернативное название – «Война кузенов». Сомерсет оставил после себя наследницу – племянницу, дочь своего старшего брата Маргарет Бофорт. Она была важным членом Ланкастерской семьи и, соответственно, пешкой в политической игре с самого рождения. В 1455 году Генрих VI, состоявший с ней в родстве, выдал 12-летнюю Маргарет замуж за Эдмунда Тюдора, сына Екатерины Валуа и Оуайна Тюдора, – старшего из двух сводных братьев, которых король переманил на свою сторону.

По закону уже в 12 лет девушка считалась готовой к заключению брака. Маргарет отличалась особой незрелостью для своего возраста, но Эдмунд проявлял нетерпение (скорее всего, не из-за нее лично, а из-за ее земель) и не был намерен ждать, пока она повзрослеет. В январе 1457 года, когда ей было всего 13 лет, Маргарет пережила опасные и мучительные роды, находясь на попечении своего деверя Джаспера Тюдора, поскольку муж Эдмунд умер от чумы во время ее беременности. Первые роды, по-видимому, нанесли Маргарет немалый физический и психологический ущерб: Генрих Тюдор, будущий король Англии Генрих VII, окажется ее единственным ребенком.

Хотя Маргарет вскоре снова вышла замуж, это замужество, по-видимому, было продиктовано не столько личными предпочтениями, сколько соображениями безопасности. Выбор пал на Генри Стаффорда, безропотного представителя Ланкастеров лет на 20 старше Маргарет, с которым она, кажется, жила в гармонии, а может, и в половом воздержании. Между тем после непродолжительного и хрупкого перемирия война между Ланкастерами и Йорками снова вспыхнула с переменным успехом для тех и других. Летом 1460 года победа сторонников Йорков при Нортгемптоне была достаточно решительной, чтобы заставить королеву Маргариту Анжуйскую бежать в Шотландию, но вскоре она в сопровождении шотландской армии отступила на юг. Примечательно одно свидетельство о речи, произнесенной Маргаритой перед своим войском, – в своем роде столь же героической, как речь Елизаветы I в Тилбери. «Я часто нарушала английскую линию фронта. Я уничтожала войска куда более непоколебимые, чем те, что воюют с нами сейчас. Вы, когда-то последовавшие за крестьянской девушкой [Жанной д’Арк], ныне следуете за королевой… Я либо одержу победу, либо буду повержена вместе с вами». В битве при Уэйкфилде войска Маргариты победили герцога Йоркского, но всего через несколько дней его 18-летний сын Эдуард уже наступал на Лондон. В марте 1461 года в жуткой битве при Таутоне Эдуард одержал кровопролитную победу, позволившую ему стать признанным королем Эдуардом IV. Еще одной жертвой Йорков и их сторонников стал Оуайн Тюдор, который был схвачен и казнен в 1461 году. Но его сын Джаспер, оказавшийся в изгнании, как и сами король и королева Ланкастеры, никогда не прекращал сражаться в арьергарде на стороне Ланкастеров. Тем временем его малолетний племянник Генрих Тюдор воспитывался одним из стойких сторонников Йорков, хоть и в комфорте и безопасности.

Новый режим Йорков успешно пришел к власти. Восемнадцатилетнего Эдуарда направляли и поддерживали наставник, граф Уорик, и властная мать Сесилия. Оставался один насущный вопрос: на ком жениться новому королю?

5
Йорк: 1461–1485 гг.

Как диктует предание, это должно было случиться в первый день мая – «день любви per eccellenza⁶⁸» согласно куртуазной теории; день, когда начались поиски возлюбленного в «Романе о Розе»; день, в который уже почти полтора века в Тулузе проводились Цветочные игры – конкурс поэзии трубадуров. Как сказал Томас Мэлори, «все вы, влюбленные, отмечайте всегда наступление месяца мая, как делала и королева Гвиневра»⁶⁹.

Речь идет о еще одном браке, способствовавшем становлению династии Тюдоров. В отличие от замужества бедной Маргарет Бофорт, это был союз, возможно, и не куртуазный, но по-своему необычайно романтичный.

Такая хрупкая династия, как династия нового короля Эдуарда, нуждалась в подкреплении мощным политическим брачным союзом – это соответствовало традиционной практике для королевских семей. Но вместо этого – во всяком случае, так гласит популярная романтическая версия их первой встречи – внимание короля привлекла красивая молодая вдова, которая будто нарочно ждала под дубом у своего семейного поместья в Графтоне, чтобы перехватить Эдуарда, когда он будет проходить мимо.

Одна версия истории утверждает, что это произошло 1 мая 1461 года, всего через несколько недель после того, как 18-летний Эдуард захватил трон. По другой, более правдоподобной версии, это случилось три года спустя, в тот же день или даже позднее, в другое время года. Если в языческой традиции Первомай больше связан с любовью, чем с браком, то эта история включала в себя как любовь, так и брак, что по меркам эпохи еще сильнее нарушало общепринятые границы.

Звали молодую вдову Елизавета Грей (урожденная Елизавета Вудвилл), а ее муж погиб, сражаясь на стороне Ланкастеров.

В тот период Елизавета надеялась получить наследство за двух своих малолетних сыновей, обратившись к королю Йорков. По словам историка XVI века Эдварда Холла, Елизавета Вудвилл «снискала в глазах короля такое благоволение, что он не только оказывал знаки внимания ее костюму, но и с великим рвением предался мечтам о ней самой… Ибо она была женщиной… такой красоты и любезности, обладала столь сдержанными манерами, прелестной внешностью и женственной улыбкой (не слишком призывной, но и не слишком скромной), не говоря уже о столь красноречивом языке и содержательном остроумии… что ей удалось прельстить и подчинить себе сердце великого короля».

После того как Эдуард, по словам Холла, «хорошо рассмотрел все очертания ее тела, оценил благоразумие и женственность манер», он попытался подкупить ее, чтобы она стала его любовницей (под более лестным куртуазным прозвищем «суверенная дама»), надеясь в дальнейшем сделать ее своей женой. На что Елизавета ответила, что, «поскольку она по его меркам не достойна чести стать его женой, то по меркам собственной чести она слишком хороша, чтобы быть его наложницей». Этот ответ воспламенил короля таким «горячим, обжигающим огнем», что он действительно решил на ней жениться.

Хронист-современник Роберт Фабиан так описывает церемонию бракосочетания, состоявшуюся рано утром 1 мая в Графтоне: «На этой свадьбе не было никого, кроме жениха, невесты, герцогини Бедфорд, ее матери, священника, двух знатных дам и молодого певчего. После церемонии супруги [или один король] отправились в опочивальню и пребывали там три или четыре часа». Затем король навестил своих придворных, будто приехал с обычной охоты, а потом вернулся в Графтон, где Елизавету каждую ночь «приводили к его постели, соблюдая такую секретность, что кроме ее матери почти никто не был тому свидетелем».

Томас Мор, опиравшийся на работы Холла, излагает тот же сценарий: король воспылал любовью к женщине, которая была «красива, миловидна, небольшого роста, хорошего сложения и очень умна»⁷⁰ и заявила, что, «хоть она слишком скромна, чтобы стать его женой, однако все же слишком хороша, чтобы стать его любовницей»⁷¹… Как гласило одно из правил Андрея Капеллана: «Не пристало любить тех, с кем зазорно домогаться брака»⁷². Мор повествует, что Елизавета целомудренно отвергала знаки внимания Эдуарда, но «так умно, так изящно и такими искусными словами, что скорее разожгла, а не угасила его желание»⁷³. Тот же метод снова сработал, когда Анна Болейн опробовала его на внуке Эдуарда и Елизаветы Генрихе VIII. В свое время Генрих станет почти точной копией Эдуарда, вплоть до огромного роста, рыжей шевелюры и необычайной привлекательности. Исторические события подскажут еще одно сходство.

Другие писатели конца XV – начала XVI века предлагали более мелодраматические версии сцены знакомства Эдуарда с Елизаветой. В одном из самых патетичных вариантов – книге стихов «Об удивительных женщинах» (De Mulieribus Admirandis), написанной Антонио Корнаццано в Италии вскоре после этого события, – Елизавета оказывает королю сопротивление с помощью кинжала. Другой итальянец, Доменико Манчини, в 1483 году свидетельствует, что, напротив, кинжал – «так гласит история» – приставил к горлу Елизаветы Эдуард. Опять же, по версии Мора и Холла, «она оставалась невозмутимой и полной решимости скорее умереть, чем жить с королем во грехе. Вслед за чем Эдуард возжелал ее еще сильнее и счел даму достойной чести стать королевской супругой».

«Фрагмент» Томаса Хирна, написанный в начале XVI века одним из придворных Эдуарда более позднего периода, сходным образом повествует о том, что Эдуарду, «этому похотливому государю, удавалось поколебать строгость и целомудрие множества дам и джентльменов», но, попытавшись «не единожды» добиться того же от Елизаветы, он был поражен ее «непоколебимостью и стойкостью».

У всех этих историй есть одна общая черта: они представляют благородство добродетели Елизаветы жизнеспособной альтернативой кровному благородству, которым она не обладала (во многом подобно тому, как теория куртуазной любви открывала головокружительные перспективы благородства добродетели множеству младших отпрысков дворянских родов). В конце концов, еще Андрей Капеллан постановил: «Только доблесть всякого делает достойным любви»⁷⁴. По-видимому, речь шла как о мужчинах, так и о женщинах. Но было ли этого достаточно, чтобы произвести впечатление на семью и сторонников Эдуарда? Лишь в сентябре 1464 года, несмотря на распространяющиеся слухи, Эдуард признается Совету, что тайно женился на Елизавете Вудвилл, хотя делает это, по выражению французского средневекового хрониста Жана де Ворэна, в «самой развеселой» манере, что предполагает некоторую двусмысленность.

Существует и менее драматичная версия этой встречи. В 1463 году Вудвиллы-мужчины были восстановлены в королевской милости, и, возможно, Елизавета просто встретила Эдуарда при дворе. В современной им «Данцигской хронике» Каспара Вайнрайха утверждается, что «король влюбился в жену [простого рыцаря] во время частых обедов с ней». Это согласуется с историческими свидетельствами о том, что в начале 1460-х годов Эдуард с удовольствием вел переговоры о династическом браке с иностранкой, – но эта версия, конечно, напрочь лишена романтики.

Когда бы их связь ни имела место, свадебная церемония прошла достаточно тайно, чтобы позже, при Ричарде III, ее осудили как «нелюбезный мнимый брак», который «всецело извращал порядок политического правления». Такие браки заключали в частном порядке «и тайно, без оглашения предстоящего бракосочетания, в приватных покоях или ином нечестивом месте». Секретность сама по себе не делала брак незаконным, но такую церемонию сложно назвать настоящей королевской свадьбой. Мать Елизаветы, Жакетту, позже обвинили в том, что для заключения этого брака она прибегла к колдовству⁷⁵.

Если это и было так, то справилась она отлично: Елизавету представили двору 30 сентября, в Михайлов день, на закрытой церемонии в часовне Редингского аббатства, заменившей общепринятую публичную королевскую свадьбу. В присутствии брата Эдуарда, герцога Кларенса, и «делателя королей» графа Уорика Елизавета, преклонив колени, приняла столь высокую честь. Они составляли блестящую пару. Эдуард, светловолосый и необычайно высокий – под два метра ростом, – и Елизавета, если верить ее портрету, вполне отвечавшая современным стандартам красоты: гладкая бледная кожа, золотистые волосы и стройное, гибкое тело.

Столь драматический «акт независимости» Эдуарда поверг в шок его бывшего наставника Уорика. Новость ошарашила и грозную матушку Эдуарда, Сесилию, игравшую важную роль в первые годы его правления. По свидетельству Мора, Эдуард ответил матери, «что, выйдя из-под ее влияния, он познал себя». В этом и была суть – король больше не желал никому подчиняться. Что касается Уорика, Эдуард добавил, что тот вряд ли настолько неразумен, чтобы «ожидать, что в выборе жены я буду верить его глазам, а не собственным, будто я подопечный, обязанный жениться по назначению опекуна».

Итальянский хронист Манчини, гостивший при дворе, позже утверждал, что Сесилия объявила своего сына Эдуарда незаконнорожденным: его выбор, павший на женщину более низкого положения, доказал, что он не королевской крови. Но насколько неподобающей на самом деле была кандидатура Елизаветы? Она не принесла значимого иностранного союза и стала первой королевой, рожденной в Англии, со времен норманнского завоевания. Но, хотя ее отец, сэр Ричард Вудвилл, был человеком некоролевских кровей, ее мать Жакетта происходила из младшей ветви династии Люксембургов и была связана с императорами Германии и королями Богемии. Жакетта некоторое время состояла в браке с герцогом Бедфордом, дядей Генриха VI, а затем влюбилась и тайно вышла замуж за сэра Ричарда, молодого рыцаря, сопровождавшего ее в Англию после смерти Бедфорда.

По легенде, династия Люксембургов вела свое происхождение от Мелюзины – феи воды, похожей на русалку, с чешуей и хвостом ниже пояса. Считается, что Мелюзину называли своей прародительницей Генрих II и его сын Ричард I. Этот сюжет перекликается с легендами, в которых потусторонним существом вроде феи изображалась Гвиневра. Более того, муж Мелюзины – король или рыцарь по разным легендам – встретил ее в лесу и оказался слишком поражен ее красотой, чтобы расспрашивать о происхождении. Это созвучно истории любви Елизаветы Вудвилл.

Когда придет время коронации Елизаветы, немало внимания будет уделено ее связям с европейскими королевскими особами. Однако более весомый потенциал для популяризации Елизаветы имела сама по себе «английскость» новой королевы (по крайней мере, благодаря ее связям Англию не втягивали в дорогостоящие иностранные войны!). Также это была прекрасная возможность сгладить вину за прежнюю приверженность ее семьи дому Ланкастеров.

Потенциальная проблема заключалась в том, что Елизавета – вдова, не говоря уже о том, что она была на пять лет старше Эдуарда. Обычай твердил, что невеста короля должна быть девственницей, а не вдовой. По крайней мере, если ей предстояло родить наследника престола (в отличие, скажем, от другой вдовы – Жанны Наваррской). Томас Мор заявлял, что «это недостойно, это весьма позорно, это крайне унизительно для священного величества государева сана… и не до́лжно пятнать его двоебрачием при первом же вступлении в брак»⁷⁶.

Мор отводит аргументам Сесилии против Елизаветы не одну страницу, подчеркивая жизненно важное значение женитьбы для союза с иностранцами и то, «что недостойно правителя жениться на своей подданной… как если бы богатый человек женился на служанке только из-за похотливой и пошлой к ней привязанности»⁷⁷.

Но насколько возмутительным был брак из-за «похотливой привязанности»? В любую эпоху заключается, вероятно, столько же разнообразных сделок и компромиссов, сколько и индивидуальных браков. Некоторые ответы на этот вопрос, хотя нередко противоречивые, в XV веке дает нам частная переписка дворянской семьи Пастонов.

Когда в 1469 году Марджери Пастон вступила в запрещенную любовную связь с семейным приказчиком, ее мать Маргарет от крайнего возмущения призывала сына запомнить, «что в ее лице мы потеряли не что иное, как бордель [в более ранних транскрипциях – «ничтожество»], так что не принимай это близко к сердцу». Собственный брак Маргарет был договорным, но, что немаловажно, это была договоренность, принимавшая во внимание симпатию. Письма Маргарет ее мужу Джону, находившемуся в отъезде, наполнены нежностью. Ее жажда новостей неисчерпаема: пока Джон не сообщит подробностей о своем здоровье, у нее на сердце «совсем нелегко».

Перед их свадебной церемонией мать Джона Агнес благодушно пишет о том, как хорошо прошла первая встреча, и выражает надежду, что у столь хорошо подобранной пары не будет необходимости в заключении «большого договора». Джон напишет о Маргарет как о «моей дорогой суверенной даме»: так далеко вниз по социальной лестнице добрался язык, а следовательно, и идеи куртуазной любви. Их сын, стремившийся подняться по этой лестнице повыше, имел в библиотеке несколько легенд о короле Артуре и другие романы, сдружился с братом королевы Энтони Вудвиллом и даже принимал участие в большом рыцарском турнире в Элтеме вместе с Эдуардом IV.

Разумеется, если оставить в стороне фантазии о куртуазной любви, любовь как следствие одобренного брака была образцом, санкционированным церковью и государством. Возможно, это объясняет, почему женщины из высших слоев общества были менее всего готовы отринуть эту фантазию: именно их браки чаще всего заключались без учета возраста и симпатии со старцами или юнцами, которых они никогда до этого не встречали.

Для короля жениться по любви или страсти – по «слепой привязанности», как выразился тюдоровский историк Полидор Вергилий в начале XVI века, – было настолько странно, что почти граничило с неприличием. И все же именно об этом Эдуард говорил своей матери, по версии Томаса Мора: безусловно, «брак есть дело духовное и совершаться должен из почтения к божьей воле»⁷⁸, но сторонам следует «склоняться к взаимной любви», а не искать мирских выгод.

Пара Эдуарда и Елизаветы действительно производила впечатление счастливой. Весной, после признания брака, Елизавету короновали на пышной церемонии, для которой Эдуард заказал драгоценности, золото и шелка из-за границы. Церемония полностью соответствовала обычаю. Королева провела ночь перед коронацией в Тауэре, на Вестминстер проследовала великолепная бело-голубая процессия из нескольких десятков новоиспеченных рыцарей Бани⁷⁹, затем в аббатстве состоялось «благоговейно-торжественное» миропомазание, а на следующий день – пиршество и рыцарский турнир. Турниры и дальше будут занимать значительное место в придворной жизни на протяжении всего правления Вудвиллов.

Не существует никаких свидетельств того, что Елизавета в качестве королевы обрела какое-либо открытое политическое влияние – в глазах аристократии, все еще не оправившейся от влияния Маргариты Анжуйской, это всецело работало в ее пользу. Она была красива, покровительствовала искусствам и промыслам и посещала придворные церемонии. Но, по мнению современников, Елизавете многое можно было вменить в вину, особенно то, как проворно Вудвиллы, их родственники и знакомые стали занимать государственные должности и вступали в выгодные браки. Однажды ко двору явился королевский шут в высоких сапогах: он сетовал, что сапоги ему понадобились, поскольку в королевстве сильно поднялся уровень рек (отец Елизаветы получил титул графа Риверса⁸⁰). Один из ее братьев в возрасте около 20 лет женился на герцогине Норфолкской, которой было за 60, а один посланник из Милана отмечал, что Вудвиллы «владеют всем правительством королевства». Но в эпоху, когда родство имело определяющее значение, Вудвиллов мог возвысить и сам король Эдуард, чтобы укрепить собственную власть. При этом Вудвиллам удалось принести королю еще кое-какую пользу. Вся семья была широко образованной, в особенности один из Вудвиллов. Во времена, когда претерпевало изменения само понятие рыцарства, старший брат Елизаветы Энтони Вудвилл был заметным ученым и звездой рыцарских турниров одновременно.

Энтони, казалось, с одинаковым рвением предвкушал появление «Придворного» Бальдассаре Кастильоне (будет опубликован в Венеции в 1528 году) и опирался на «истового рыцаря» Чосера. Он перевел с французского «Изречения и высказывания философов», а издатель Уильям Кекстон с удивлением отмечал, что Энтони опустил в переводе жалобы на женщин, приписываемые грекам, предположив, что он сделал это из любви к «одной благородной даме» или даже по ее просьбе. Кроме того, Энтони перевел «Моральные пословицы» Кристины Пизанской.

Когда пришло время выдавать сестру Эдуарда IV Маргариту замуж за герцога Бургундского, звездный статус Энтони Вудвилла стал особенно очевиден. Свадьбу сопровождали легендарные рыцарские турниры. В июне 1467 года Энтони выступал в лондонском Смитфилде. Сопровождаемый конным кортежем в попонах из белоснежного сукна, расшитого золотом, пурпурной, зеленой и рыжей парчи, голубого и пунцового бархата и, наконец, пунцового сукна, отороченного соболиным мехом, он сразился со сводным братом герцога, «бастардом Бургундским», в поистине кровопролитной битве. Король осмотрительно прекратил ее, пока рыцари не успели нанести слишком серьезный ущерб друг другу и его дипломатии. Энтони сочинил куртуазную легенду о том, как придворные дамы королевы набросились на него и повязали ему на ногу (по его выражению, «ближе к сердцу, чем к колену») ленту, расшитую золотом и жемчугом, с драгоценным камнем на подвеске и письмом: в нем говорилось, что Энтони мог выиграть эту драгоценность, вызвав на бой дворянина. Посмотреть на бой съехались гости со всей Европы. Турнирная традиция никогда не теряла популярности при английском дворе, но именно Эдуард IV в значительной степени вернул ее в Англию, напомнив о том, что он наследует своему предку Эдуарду III, жившему столетием ранее, и что он сам нередко выступал на арене. Великий богемский рыцарь Лев из Рожмиталя, путешествуя по Европе в поисках турниров для новых побед, посетил Англию и заявил, что у Эдуарда «самый великолепный двор, какой только можно найти во всем христианском мире». Другие авторы уподобляли его двору артуровских времен, восхищаясь королем, который собрал превосходную коллекцию красиво переплетенных и богато иллюстрированных романов о любовных и рыцарских похождениях.

Турнир в Брюгге, на котором год спустя чествовали новую герцогиню Маргариту, был не менее роскошен, чем турнир в Смитфилде. Он назывался Турниром золотого древа, и специально для него построили огромный фантастический город со всевозможными рыцарскими атрибутами вроде таинственных дам и лабиринтов. Торжества продолжались девять дней и включали в себя пиршества, на которых единороги несли корзины со сладостями, обезьянки бросали в толпу безделушки, а придворный карлик на позолоченном льве соревновался за внимание зрителей с дикарем на верблюде. Часть свиты составляли старшие сыновья Пастона. Один из них писал: «Что касается двора герцога, его дам и фрейлин, рыцарей, оруженосцев и джентльменов, я никогда раньше не слышал ни о чем подобном, кроме двора короля Артура».

Но в одном аспекте двор Эдуарда – к счастью для последнего – отличался от двора Артура. Легенды о короле Артуре повествуют о них с Гвиневрой как о бездетной паре. Елизавета Вудвилл впервые подарила Эдуарду ребенка лишь в феврале 1466 года – у них родилась дочь, Елизавета Йоркская. Следующие дети не заставили себя долго ждать, но вплоть до конца десятилетия мальчик так и не родился. Несмотря на разногласия между Эдуардом и его братом, герцогом Кларенсом, династия Йорков, казалось бы, устояла. Однако уже в 1470 году переменчивая фортуна, в которую так искренне верил XV век, придала событиям драматический оборот.

Хотя Генрих VI провел почти все десятилетие правления Эдуарда сначала в изгнании, а потом в плену, его жена Маргарита была сослана за границу и жила там на свободе, но в отчаянной бедности. Когда-то у нее были сотни служанок, а английские дворцы перекрашивали в угоду ее утонченному вкусу; теперь же она была вынуждена делить с мужем и сыном порцию хлеба и «одну селедку на троих» – по крайней мере, так утверждал бургундский хронист Шастеллен. Но Маргарита не прекращала участвовать в политике и летом 1470 года во Франции заключила сделку с людьми, которые когда-то казались ей непримиримыми врагами.

Это был настоящий союз обездоленных. Сторонники Йорков, недовольные возвышением Вудвиллов, – бывший наставник Эдуарда, граф Уорик, и его брат, герцог Кларенс, – пообещали помочь Маргарите вернуть контроль над Англией. К тому времени старшая дочь Уорика, Изабелла, уже вышла замуж за Кларенса. Теперь, чтобы закрепить сделку, сын Маргариты, принц Ланкастеров, женился на младшей дочери Уорика, Анне Невилл.

В сентябре войска недовольных высадились в западной части страны и двинулись на Лондон. Эдуард, в тот момент находившийся на севере для подавления восстания, организованного зятем Уорика, в целях безопасности перевез беременную жену и детей в лондонский Тауэр, но вскоре стало очевидно, что Тауэр тоже попадет в руки захватчиков. Одно из ярких свидетельств изображает, как королева Елизавета бежит, прижимая к груди сундук с драгоценностями, а ее дочери тащат тюки из простыней, набитые одеждой, к берегу, откуда лодки должны были доставить их вверх по реке, в более надежное убежище в Вестминстерском аббатстве. Именно там 2 ноября Елизавета наконец родит сына и наследника.

Но унаследует ли принц Йорков королевство? Его отец Эдуард (вместе с братом Ричардом и Энтони Вудвиллом) бежали за границу в Бургундию, чтобы укрыться у герцогини Маргариты.

За это время произошло еще одно событие, которое участники окрестили «возвращением Ланкастеров». «В девятый год правления короля Эдуарда IV»⁸¹ Томас Мэлори закончил создание своего главного произведения – романа «Смерть Артура». Это произошло в тюрьме Ньюгейт или неподалеку от нее, по крайней мере, мы так полагаем: когда несколько лет спустя книга была напечатана Кекстоном⁸², он выставил ее на продажу как сочинение сэра Томаса Мэлори, «рыцаря-пленника». Более точной информацией о его личности мы не располагаем. И тем не менее произведение Мэлори стало непреходящим воплощением куртуазной любви, увиденной сквозь призму историй о короле Артуре.

Известно, что в XX веке экземпляр «Смерти Артура» возил с собой в седельной сумке Томас Эдвард Лоуренс⁸³ во время Арабского восстания; Джон Стейнбек провел несколько месяцев в средневековом коттедже в Сомерсете, переписывая труд Мэлори на современном английском языке стержнем от ручки, воткнутым в гусиное перо. При этом артуровская вселенная Мэлори во многом напоминает реальность конца XV века, не в последнюю очередь потому, что сообщество рыцарей Круглого стола в конце концов распадается на враждующие группировки. Если героический Артур из первых двух книг Мэлори создан по образу и подобию Генриха V, то сомневающийся король из дальнейших частей книги, по некоторым предположениям, скорее отсылает к Генриху VI. Мир Мэлори – это мир, в котором Ланселот, чтобы добраться до Гвиневры, переплывает Темзу от Вестминстерского моста, Гвиневра устраивает пир лондонским торговцам, и действия легендарной королевы находят отклик у влиятельных женщин своего времени.

Гвиневру всегда окружало целое войско – «то были добрые рыцари, все больше молодые, искавшие чести, и их называли Рыцари Королевы»⁸⁴. Маргариту Анжуйскую тоже всегда сопровождал отряд рыцарей, носивших ее герб. А то, что Елизавета Вудвилл искала убежища в Тауэре, объясняется бегством туда Гвиневры, решившей сбежать от Мордреда.

Семья Мэлори, возможно, была знакома с Вудвиллами, поскольку наиболее вероятным кандидатом на имя автора считается Томас Мэлори из Ньюболд-Ревела в графстве Уорикшир, профессиональный солдат, мировой судья и член парламента, который в возрасте 50 лет оказался втянутым в клубок политических интриг столетия. (Высказывалось предположение, что, будучи сторонником Йорков, в 1468 году он оказался втянутым в попытки графа Уорика свергнуть Эдуарда IV.) Но в любой версии есть немало несостыковок.

Томас Мэлори – автор книги, которая, по мнению многих, выразила самую суть рыцарства, – неоднократно бывал за решеткой по обвинениям в вымогательстве, грабеже и даже изнасиловании. Впрочем, мы можем уповать на то, что это было «поругание» в смысле похищения – одно из значений, которые термин имел в ту эпоху, – или даже секса по обоюдному согласию с замужней женщиной (причем преступление считалось в этом случае совершенным против ее мужа, а не против нее самой). Однажды Мэлори сумел сбежать из тюрьмы, переплыв ров, в другой раз, возможно, – с помощью подкупа. Умер Томас Мэлори в марте 1471 года, и его похороны в церкви монастыря у тюрьмы Ньюгейт позволяют предположить, что умер он несвободным человеком. По закону, оставшемуся в наследство от покойного лорд-мэра Лондона Ричарда «Дика» Уиттингтона, избранным заключенным было разрешено пользоваться монастырской библиотекой. Это давало доступ к самым разным текстам, которые Мэлори собрал воедино, создав свое масштабное полотно, состоящее из 8 различных романов, 21 книги и 507 глав.

Рыцарство по версии Мэлори, в его проявлении по отношению к Гвиневре, полно противоречий. В повествовании сам Круглый стол становится приданым, которое предлагает за Гвиневру ее отец, король Лодегранс. Союз Гвиневры и Артура представляется крепким, но без особой нежности друг к другу. До появления Ланселота Гвиневра – хорошая жена: наставница и судья рыцарей, храбрая и красивая. Но, когда из-за любви Ланселота и Гвиневры расстраивается рыцарское содружество, Артур у Мэлори больше сожалеет о потере рыцарей, чем о своей королеве: «ибо королев я всегда смогу найти довольно, а такую дружину добрых рыцарей не собрать больше никогда на свете»⁸⁵. Артур трижды приговаривает жену к смерти, а когда выясняется, что обвинение было ложным, он еще и осуждает ее за то, что она не проявила больше такта в этой ситуации.

Когда Гвиневра со своими рыцарями возвращается со сбора майских цветов в лесу, ее берет в плен сэр Мелегант. В этот момент она больше заботится о мужчинах, чем о себе, – и все же показывает себя настоящей женщиной, страдающей от горьких приступов ревности, когда узнает, что Ланселот проявляет признаки интереса к другой. Ее любовь к нему не изображается исключительно в сексуальном ключе. Одной лишь ночи прелюбодеяния достаточно, чтобы помешать Ланселоту достичь святого Грааля, но это вовсе не обязательно приводит к падению Камелота (поскольку случаи адюльтера гораздо чаще происходили в других версиях этой истории). Отчасти положение Гвиневры может отражать распространенное в народе недоверие в отношении некоторых влиятельных королев в реальной жизни: например, когда ей трудно найти соратника, который защитит ее от ложного обвинения в отравлении. (Да и само название главы «Отравленное яблоко» недвусмысленно намекает на давнее подозрительное отношение к женщинам – дочерям Евы.) Однако Мэлори пишет: «до конца дней ее она была постоянной в любви и за то ей уготован был добрый конец»⁸⁶. Сказав, что ей никогда больше не узреть сэра Ланселота земными очами, она умирает, а через полчаса в женский монастырь, где она укрывалась, прибывает сам Ланселот и, приняв духовный сан, хоронит ее.

Читая строки о том, как Мерлин пытается разубедить Артура жениться на Гвиневре, трудно не вспомнить Эдуарда и Елизавету Вудвилл:

Красотою и добронравием она превосходит многих. Но если бы вы не любили ее, я нашел бы вам другую девицу, прекрасную и добрую нравом, которая пришлась бы вам по вкусу и по сердцу, не будь ваше сердце уже отдано. Но когда человек уже нашел себе избранницу сердца, он не склонен отступаться⁸⁷.

В марте 1471 года муж Елизаветы Эдуард вернулся, чтобы отвоевать английский трон. А за день до его высадки на Йоркширском побережье (пример захвата земель, нередко описываемого в легендах о короле Артуре) автор этих строк, Томас Мэлори, покинул наш мир.

В первой из больших битв после возвращения Эдуарда погиб граф Уорик. Муж Маргарет Бофорт, Генри Стаффорд, сражался на стороне Йорков и тоже вскоре скончался от ран. В последнем сражении погиб и сын Маргариты Анжуйской, принц Ланкастеров, а расстроенный Генрих VI умер в Тауэре, как неубедительно сообщалось, от «чистого неудовольствия и меланхолии». Маргариту взяли в плен, победно выставляя напоказ, как она влачит нищенское, бесславное существование сначала в Англии, а затем во Франции.

Одна ветвь Ланкастерской династии пресеклась, но это лишь укрепило позиции другой. Королевская кровь Ланкастеров по-прежнему текла в жилах Маргарет Бофорт и ее 13-летнего сына Генриха, отправленного вместе с дядей Джаспером в Бретань. Там им предстояло прожить еще 14 лет под бретонской опекой, в неопределенном статусе кого-то между гостем, государственным заключенным и международной политической пешкой.

А пока баллады прославляли триумфальное возвращение Эдуарда в объятия жены и новорожденного сына, король и королева Йорков принимали усиленные меры безопасности. Едва призрак показался на поверхности, он был сражен. В августе 1473 года у Эдуарда и Елизаветы родился второй «запасной»⁸⁸ сын, страховавший главного наследника мужского пола, и хронист из Кройленда сообщал, что двор был полон «самых милых и прекрасных детей».

Не обошлось и без ложки дегтя: продолжал выказывать недовольство младший брат Эдуарда, герцог Кларенс, чей открытый мятеж в конце концов привел к его знаменитой казни: в 1478 году он был утоплен в бочке мальвазии. Но Кларенс и после смерти продолжал отравлять жизнь родственникам. Есть вероятность, что в своем недовольстве он намекал на женщину по имени Элеонора Батлер, с которой, по некоторым данным, на момент женитьбы на Елизавете Вудвилл у Эдуарда был заключен брачный договор или даже сам брак. Элеонора, знатная и благочестивая вдова, умерла в 1468 году, так что спросить ее уже никто не мог, но бургундский придворный историк Филипп де Коммин свидетельствовал, что Эдуард поклялся жениться на ней при условии, что сначала сможет «пользоваться ее ласками»⁸⁹, и она согласилась. Тот же метод Эдуард применил и к Елизавете. Эта история с выводом о том, что дети от «брака» Эдуарда и Елизаветы – незаконнорожденные, вновь всплывет во время правления следующего монарха, с весьма серьезными последствиями.

Итак, стало известно, что Эдуард имел романы с другими женщинами. Манчини свидетельствовал:

Он был до крайности распущен; более того, говорили, что он вел себя очень дурно по отношению к многочисленным женщинам после того, как соблазнил их, потому что, как только он уставал от очередного романа, вопреки воле дам, он передавал их другим придворным. Он преследовал без разбора замужних и незамужних, дворянок и особ низкого происхождения, однако ни одной из них он не добился силой. Он подчинял их деньгами и обещаниями, но как только завоевывал их, тут же терял к ним интерес.

Это можно было бы считать нормой для XV века, но от одной связи Эдуарда не получится так легко отмахнуться. Его привязанность к «жене ювелира» Джейн Шор (ее реальное имя при рождении было Элизабет) продолжалась до самой его смерти. Это была красивая и дружелюбная женщина лет 20 с небольшим, которая «была окружена достойными друзьями, честным образом воспитана и очень хорошо выдана замуж»⁹⁰, – писал Томас Мор, который восхищался не только ее внешностью, но и ее «приятным поведением» и «острым умом». Но какой бы привлекательной ни была Джейн, именно «самая дорогая и самая любимая жена Эдуарда, королева Елизавета… наша самая дорогая жена, которой мы особенно доверяем», была указана первой в списке из 10 душеприказчиков в завещании Эдуарда, когда он отправился на войну во Францию в 1470-е годы.

Непомерный аппетит Эдуарда распространялся не только на женщин. «В еде и питье он отличался полной невоздержанностью, – писал Манчини, – был толст в чреслах» и ленив. Согласно различным свидетельствам, причиной того, что он заболел весной 1483 года, мог быть апоплексический удар после переедания; по другим данным, причиной была старая лихорадка или сырая погода во время рыбалки, после которой он серьезно простудился и умер 9 апреля.

Одна из баллад описывает горе Елизаветы такими словами:

О леди Бесс, вы долго будете взывать ко мне!
Мы расстаемся до конца времен;
Любите же Господа, что властвует над всем⁹¹.

Однако в обозримом будущем Елизавете Вудвилл некогда было горевать.

Дальнейшие события – уже совсем другая история: не менее кровавая и драматичная, чем захват власти Мордредом при дворе его дяди, короля Артура. С тем лишь отличием, что в реальной жизни, как полагает большинство историков, злодеем был сам дядя. Широко известно, как Ричард III отобрал корону у молодого племянника, который должен был стать Эдуардом V; как малолетнего короля и его младшего брата забрали в Тауэр и больше их никто никогда не видел; как брат Елизаветы Вудвилл, Энтони, был казнен по приказу Ричарда, а сама Елизавета с дочерьми снова скрылась в убежище на территории Вестминстерского аббатства.

Краткое правление Ричарда, продолжавшееся всего два года, достаточно наглядно отражает историю женщин и их мнимой хрупкости. Захват Ричардом трона был оправдан теоретическими основаниями прелюбодеяния и двоеженства. К истории о недействительности брака Елизаветы Вудвилл с Эдуардом добавилась новая «утка» – что сам Эдуард IV был незаконнорожденным и родился в результате связи его матери Сесилии с безродным лучником. Но этим важная роль женщин не ограничивается. После смерти мужа и потери сыновей летом 1483 года Елизавета Вудвилл (как и Маргарита Анжуйская до нее) заключила сделку с союзником, раньше казавшимся маловероятным.

После провала ланкастерского «отвоевания» Маргарет Бофорт, казалось, смирилась с правлением Эдуарда IV. Ее сын Генрих Тюдор все еще находился в изгнании за границей, а она в последний раз в жизни вышла замуж за богатого лорда Стэнли, чье положение при дворе Эдуарда и связи с Вудвиллами должны были держать ее в узде. Однако выпавший ей шанс был слишком хорош, чтобы его упустить. Маргарет объединила силы с Елизаветой Вудвилл и герцогом Бекингемом и в 1483 году организовала восстание против Ричарда. И хотя их мятеж провалился, его главный результат – брак Елизаветы Йоркской, старшей дочери Елизаветы Вудвилл, с сыном Маргариты, Генрихом Тюдором, – послужит основой самой известной династии Великобритании.

Единственная женщина в этой истории, о которой нам мало что известно, – это несчастная жена Ричарда III, дочь Уорика, королева Анна Невилл. Хотя незадолго до того, как Ланкастеры на короткое время вернули себе трон, Анну выдали замуж за ланкастерского принца Уэльского, его кровавая смерть оставила ее молодой вдовой. Ричард похитил ее из-под опеки своего брата, герцога Кларенса, и женился – как говорится в одном из свидетельств, «взял силой», – ради ее обширных северных земель. Мы мало что знаем об их браке, известно лишь, что короновали Ричарда и Анну вместе.

Однако когда весной 1484 года неожиданно умер их единственный ребенок, стало ясно, что Анна переживет его ненадолго. Она умерла в марте 1485 года, и существуют свидетельства того, что ее муж, не дождавшись ее смерти, обратил взор на другую женщину.

Что касается Елизаветы Вудвилл, в 1484 году ей пришлось наконец позволить дочерям покинуть убежище в Вестминстерском аббатстве. Она полагалась на обещания Ричарда не удерживать их и защитить их от «насилия или осквернения вопреки их воле». Старшим девочкам был оказан радушный прием при дворе их дяди (которого многие считали убийцей их братьев!), а особая теплота, с которой Ричард принял старшую из них, вскоре послужила поводом для скандала. Зимой 1484 года, когда пышногрудая 18-летняя Елизавета Йоркская вышла в свет в платье, почти в точности повторявшем платье больной королевы Анны, по двору поползли слухи: «многие утверждали, что король склонялся либо к преждевременной смерти королевы, либо к разводу… и заключению брака с упомянутой Елизаветой».

Поскольку сторонники Ланкастеров все еще скрывались в Бретани, силы Йорков теперь разделились между сторонниками Ричарда и теми, кто считал, что он безосновательно присвоил себе позиции Эдуарда. Одним из способов примирить сомневающихся мог стать брак с дочерью брата. Но был бы брак дяди с племянницей законным, а уж тем более – приличным? С благословения папы римского – вполне. Анонимный автор Кройлендской хроники свидетельствует, что, когда Анна заболела, «король обходил стороной ее постель, заявляя, что делает это по совету врачей». Некоторые хронисты даже пишут, что, по слухам, он сам ее отравил. Но брак Ричарда с племянницей так и не состоялся: с ним не могло примириться общественное мнение. Более того, Ричард был вынужден сделать публичное заявление, что никогда и не помышлял ни о чем подобном. Однако с тех пор неоднократно высказывались предположения, что надежды на брак питал не только Ричард, но и сама Елизавета. Согласно одному неподтвержденному свидетельству XVII века, она делала все, чтобы планы дяди осуществились. И потом, судьба ее братьев была настолько неопределенной, что ее вполне могли убедить в непричастности Ричарда к их убийству.

Скорее всего, именно к этому времени относится собственноручная надпись Елизаветы на томике «Утешения философией» Боэция: Loyalte mellye – «Верность связывает меня». Это был любимый девиз Ричарда. Еще одна надпись сохранилась на экземпляре французского прозаического романа «Тристан» (он был создан в XIII веке, но в конце 1400-х годов все еще оставался бестселлером), это сборник рассказов об одном из артуровских рыцарей, смертельно влюбленном в женщину, чьего дядюшку он, к несчастью, убил⁹². Над своей подписью «Елизавета» принцесса оставила надпись sans re[mo]vyr – «без изменений» – и сделала на странице пометку, указывающую, что это собственность Ричарда.

Слухи об этом, вне всяких сомнений, достигли и Генриха Тюдора, находившегося по ту сторону Ла-Манша. По выражению Полидора Вергилия, они «задели его за живое». Именно теперь он сделал свой ход. Накануне Рождества в бретонском Реннском соборе он публично заявил о своем намерении жениться на Елизавете, и это привлекло на его сторону немало бывших сторонников Йорков. Люди и деньги были собраны. Война была на подходе. 7 августа 1485 года Генрих высадился на побережье Уэльса и начал долгий марш к Босворту, где произойдет битва, которая изменит ход английской истории.

Генрих Тюдор заслужил репутацию одного из самых неромантичных персонажей в истории. Но почему? Если мы попытаемся его представить, в первую очередь возникнет образ человека в солидном возрасте. Но каким Генрих был в молодости, когда ему лишь предстояло проложить свой путь в этом мире? Вот он плывет через Ла-Манш, чтобы вернуть себе королевство и даже, вероятно, спасти его принцессу.

Генрих хорошо осознавал мифологический потенциал этой истории. Еще до Босворта он поместил на свое знамя «ужасного красного дракона» – да-да, того самого валлийского дракона⁹³. В «Смерти Артура» Томас Мэлори описывает сон короля Артура о небесной битве дракона с медведем: дракон в этом сне побеждает медведя-тирана. (Медведь, безусловно, символизировал Ричарда.) Когда Генрих высадился на побережье Пембрукшира, преклонил колени и помолился, над его головой парил красный дракон.

«Прекрасный незнакомец», благородный странник, прибывший из-за моря, – один из излюбленных персонажей романистов тех времен. Но когда войска Генриха встретились с силами Ричарда III, победа Генриха вовсе не была предрешена. В лучших традициях безнадежных сражений, по свидетельству Полидора Вергилия, его войско не составляло и половины сил Ричарда. Битва при Босворте породила собственные легенды (распространенные задолго до эпохи Уильяма Шекспира) о дурных предчувствиях Ричарда перед боем и его неистовом нападении на позиции Генриха с целью заставить Тюдора вступить в единоборство и таким образом положить конец сражению. Быть может, именно поэтому Генрих в этой битве не достиг статуса исторической личности. Возможно, это произошло потому, что, несмотря на хладнокровную практичность Генриха, именно Ричард вновь обратился к старому миру рыцарства.

Эта история породила множество легенд о том, что Ричарда в итоге постиг тяжелый конец и он был зарублен врагами, а позже на терновом (майском!) кусте нашли английскую корону и возложили ее на голову Генриха Тюдора… Как, по-вашему, достаточно надлежащих деталей, чтобы создать образ героя?

Тем более что всего за несколько недель до этого Уильям Кекстон наконец внес последние исправления и издал «Смерть Артура» – роман Томаса Мэлори, написанный примерно за 15 лет до этого. По словам Кекстона, его неоднократно просили об этом «многие благородные джентльмены»⁹⁴. Однако часть исследователей полагает, что на самом деле это было сделано по просьбе Энтони Вудвилла, который, по некоторым предположениям, мог передать рукопись Кекстону.

Но каким бы образом история об Артуре ни дошла до публикации, Генрих Тюдор, отныне ставший Генрихом VII, с благодарностью ухватился за нее. Спустя долгие годы наблюдения и ожидания, одолев соперника в кровавом бою, он вышел победителем. После смерти изуродованный труп Ричарда подвергали издевкам и оскорблениям, а затем обнаженным привязали к лошади и отпустили ее на волю, чтобы похоронить его без церемоний.

Генриху же предстояло сразиться в еще одной битве – в битве за умы и сердца. Оставалось найти для этого язык, заставить людей поверить в историю, которая была бы способна привлечь разделенную страну на сторону новой династии Генриха.

Часть II
1485–1525 гг.

Bon Saber – «доброе знание», или знакомство с этикетом любви.

Хоть зовут любовь мужчины
Сумасшедшим приключеньем,
Быть отважным нет причины,
Чтоб любовь достать с Венеры.
Для любви противна гордость,
Ей к лицу мужская доблесть.
А кто ей пренебрегает,
Всю округу презирает.
Тот, кто женщину полюбит,
Должен ей служить единой,
На других менять не будет
Свою высшую богиню.

Приписывается Генриху VIII

6
«Вовсе не покорный»: 1485–1502 гг.

Новая династия Тюдоров ковалась на поле битвы – и в постели. До наших дней даже дошла та самая постель. Десять лет назад на парковке одного отеля в Честере была найдена в разобранном виде королевская кровать с балдахином⁹⁵.

Эту находку иногда называют «Райской кроватью» из-за изображений Адама и Евы – или Христа и Девы Марии, которые пытаются возместить ущерб, нанесенный Адамом и Евой, и, возможно, привнести рай и в Англию. Изысканная резьба по темному дереву изображает символы плодородия и королевской власти: виноград и клубника, львы и щиты.

Еще одна особенность декора кровати – отдельные розы Йорков и Ланкастеров, еще не объединенные в двойную «розу Тюдоров». Однако новый король быстро предпримет нужные действия, чтобы исправить ситуацию. Генрих VII Ланкастер был коронован в конце октября 1485 года, а уже в начале декабря парламент умолял его «соединить две крови», женившись на Елизавете Йоркской.

Но кем были те два человека, которые действительно объединились в столь важном союзе уже в следующем месяце? Мы сравнительно мало знаем о становлении Генриха Тюдора. Нам известны лишь общие очертания, но пустота внутри них оставляет пространство для множества вопросов и домыслов.

Если обратиться к фактам и учесть дальнейшее осторожное поведение Генриха, можно предположить, что драматические события ранних лет жизни не прошли для него бесследно. Впрочем, его детские годы представляются сравнительно спокойными. Придворный историк Генриха Полидор Вергилий, который вполне мог получить информацию из первых уст, сообщал, что молодой Генрих, «хоть и находился в плену, достойно воспитывался» сторонником Йорков, Уильямом Гербертом из Реглана. Герберты воспитывали Генриха наравне с собственными детьми и даже планировали женить его на одной из своих дочерей.

В 1461 году юный Генрих ненадолго оказался при восстановленном дворе своего дальнего родственника Генриха VI, где его мать Маргарет Бофорт с гордостью представила его как отпрыска древа Ланкастеров. Однако вскоре после возвращения Йорков на престол дядя 13-летнего Генриха, Джаспер, в целях безопасности поспешно вывез его за границу. После смерти Генриха VI и его сына Генрих Тюдор остался единственным живым наследником Ланкастеров.

Генрих с Джаспером направлялись во Францию, но сбились с курса и высадились в герцогстве Бретань. Герцог Франциск принял их с особым почетом – в конце концов, судьба только что вручила ему бесценную пару пешек, и их можно было разменять в большой игре европейской дипломатии. В 1476 году герцог Франциск поддался давлению и передал Генриха Тюдора посланникам Эдуарда IV, но 19-летний юноша к тому времени стал достаточно сообразительным и смелым, чтобы симулировать болезнь, сбежать от своих провожатых и укрыться в одной из церквей бретонского городка Сен-Мало, чьи горожане, настроенные против англичан, отказывались его выдавать.

Мы точно знаем названия замков, в которых Генрих содержался на протяжении многих лет, но понятия не имеем, чем он там занимался долгими днями и ночами. Можно с уверенностью сказать, что со времени смерти Эдуарда IV и неоднозначного прихода к власти Ричарда III в 1483 году все его мысли были устремлены в Англию. Тем летом заговор матери Генриха с Елизаветой Вудвилл побудил его отплыть туда вместе с армией, но, прежде чем они достигли берега, ненастная погода погнала их назад. Но что предшествовало этому? С 1471 по 1483 год минуло более десятилетия: обычно его биографы едва касаются этих лет. В тот период Генриху была дозволена часть обычных занятий молодых аристократов, но далеко не все. Ему запрещено было воевать, не разрешалось заводить семью, нельзя было даже рисковать своей драгоценной жизнью на рыцарских турнирах. Нам известно, что позже он стал покровительствовать ученым и питал особую страсть к музыке. Наверное, не будет преувеличением предположить, что, как и другие узники до и после него, Генрих коротал время вдали от родины за чтением. В конце концов, он вырос в Уэльсе, откуда родом множество легенд о короле Артуре, и на французских территориях, где куртуазные фантазии впервые облек в слова Кретьен де Труа.

А что же Елизавета Йоркская? В «Балладе о леди Бесси» начала XVI века (предположительно, написанной сторонником отчима Генриха, лордом Стэнли) она изображается в лондонском доме Стэнли в начале 1485 года. Там в самый разгар весны она подстерегает лорда Стэнли в коридорах дворца и просит отправить послание его пасынку Генриху Тюдору с обещанием выйти за него замуж, тем самым значительно укрепив его положение.

И если королем он станет,
я буду его верной королевой
ибо люблю его всем сердцем,
хотя и не видала никогда.

В балладе, когда Стэнли отказывается брать на себя такое обязательство, Елизавета яростно рвет на себе длинные светлые волосы и теряет сознание, сетуя, что ей никогда не стать королевой. Брак с Генрихом, как и с Ричардом, действительно обеспечил бы ей желанное положение, помог бы вернуться из политического забвения. Честолюбие жены – равно как и честолюбие мужа – нельзя сбрасывать со счетов. Действительно, «леди Бесси» демонстрирует энергичную практичность, подробно описывая военную мощь Стэнли и вызываясь писать письма его сторонникам: фактически она становится главным двигателем переворота Генриха и считает Ричарда своим «смертельным врагом». Генрих в балладе отвечает своей «яркой даме»:

Познакомь меня с Бесси, этой чистой⁹⁶ графиней.
И хотя никогда я ее не видал,
Уповаю на бога, что станет моей королевой,
Ради нее я за море отправлюсь.

Разумеется, в новую тюдоровскую эпоху все были заинтересованы в том, чтобы представить союз Генриха с Елизаветой так, как того хотели обе стороны, давая понять, что, по слухам, она вступила в союз со своим дядей Ричардом не по доброй воле. Полидор Вергилий свидетельствует об «особом отвращении» Елизаветы к этой идее: «По этой причине, отягощенная великим горем, она неоднократно восклицала: „Я ни за что не выйду замуж таким образом, я несчастное существо, что скорее будет страдать от мук, которые и святая Екатерина претерпевала ради любви ко Христу, чем соединится с человеком, который является врагом моей семьи“».

Фактически Генриха Тюдора из клана Ланкастеров можно было назвать врагом Йоркской семьи Елизаветы с тем же успехом, что и ее дядю Ричарда. Но в тот момент чувства Елизаветы к любому из этих мужчин не имели значения. Она лишь составляла важную часть плана Тюдоров.

Какой, по ожиданиям Генриха, должна была быть его жена? В личном плане, наверное, красивой, покладистой и способной к деторождению. Однако главным сокровищем Елизаветы было то, о чем нельзя было говорить, – критически важная родословная. Как для бывших Йорков, так и для Ланкастеров любой отпрыск этих родов мог иметь неоспоримые претензии на трон.

Самые ранние истории об Артуре и Гвиневре, предположительно, относятся к тому времени, когда права на корону и землю передавались по женской линии и успешный военачальник мог претендовать на них через брак. Но именно этого, казалось, Генрих всеми силами старался избежать. Можно сказать, он заполучил английский трон тремя способами: победив в битве (в конце концов, именно этим способом мог яснее всего продемонстрировать свою волю сам Бог), заручившись одобрением народа, или по крайней мере дворянства, и получив кровное право по материнской линии, которое, однако, было весьма отдаленным и омрачалось незаконностью. Генриху нужно было подкрепить свои притязания правами, унаследованными Елизаветой Йоркской, но он не хотел слишком явно демонстрировать это. Фрэнсис Бэкон в начале XVII века писал, что он «не потерпел бы никакого упоминания»⁹⁷ об этом.

По ту сторону Ла-Манша Генрих рос с полным осознанием потенциала женской власти: в 1488 году бретонскому герцогу Франциску наследовала его дочь. Это была устрашающая Анна де Божё, успешно управлявшая Францией в качестве регента своего младшего брата Карла VIII, того самого, который предоставил Генриху солдат для битвы при Босворте. Впрочем, имея этот пример перед глазами, Генрих в основном научился тому, чего следует избегать в браке. В конце концов, в его жизни уже была влиятельная женщина, которая, в отличие от Елизаветы Йоркской, всегда оставалась всецело на стороне его интересов. Это его мать, Маргарет Бофорт.

Брак Маргарет с могущественным лордом Стэнли послужил своей цели. Как ярой и добровольной стороннице йоркистского режима, ей удалось пережить второе правление Эдуарда IV. И только когда захват власти Ричардом III поколебал лояльность йоркистов, начали проявляться ее настоящие интересы – перспективы сына. Даже после попытки государственного переворота 1483 года она понесла не самое страшное наказание: опека над ней и ее земли были переданы лорду Стэнли. И он, будучи искушенным игроком по обе стороны баррикад, по-видимому, пособничал Маргарет в попытках переправить деньги и информацию ее сыну Генриху в Бретань. Именно силы семьи Стэнли в итоге одержали победу над Ричардом III при Босворте. Теперь, когда на трон взойдет ее сын, усилия Маргарет будут вознаграждены.

Маргарет была особой крайне благочестивой и образованной. Но у ее выдающейся учености имелась и другая сторона: именно она заказала Кекстону издание романа «Бланшардин и Эглантина» о благородной даме и королевском рыцаре, спасающем ее город. В этом романе брак, который собирался заключить ее сын Генрих и долгое время пыталась устроить сама Маргарет, изображался как романтическая фантазия о спасении. Впрочем, остается не совсем ясным, какие отношения больше интересовали самого Генриха. Мать, которой он был обязан всем, была лишь на десять с небольшим лет старше его. В ряде важных вопросов она окажется ему гораздо ближе, чем жена.

Вполне естественно, что душевные силы Маргарет были направлены на сына, а не на мужа. Каким бы полезным ни был ее брак со Стэнли, он всегда относился скорее к сфере деловых отношений, чем удовольствия, и во время правления сына она без лишнего шума отдалилась от него: сначала приняв юридический статус одинокой женщины, а затем – обет целомудрия. Ее письма к Генриху, напротив, адресованы «моему милому, самому дорогому королю и моей единственной земной радости», «самой дорогой и единственно желанной радости в этом мире» и «дорогому сердцу». Это напоминало язык куртуазной любви, хотя главные герои поменялись местами: теперь в роли поклонника оказалась она, а не он. «Верная и преданная молельщица» Генриха – так она себя называла. Молельщики, которые вели счет молитвам за своего покровителя с помощью четок, встречаются, например, в строках поэта елизаветинских времен Джорджа Пиля после слов о том, что с возрастом его рыцарский шлем превратился в улей для пчел, а «сонет любовный превращен в псалом»⁹⁸:

Дево, молельщиком твоим достоин
Стать старец сей, кто прежде был твой воин⁹⁹.

Одним из первых решений Генриха после Босворта было отправиться к матери, которую он не видел более 10 лет, и долго гостить у нее. Нам неизвестно, в какой эмоциональной атмосфере он впервые встретился со своей невестой, Елизаветой Йоркской. Но во время церемонии заключения брака 18 января 1486 года, по словам Бэкона, «ликования и проявления радости и веселья»¹⁰⁰ было больше, чем в дни коронации Генриха; «король заметил это, но ему едва ли понравилось»¹⁰¹.

Вполне возможно, что у Генриха были интимные отношения с Елизаветой еще до свадьбы. Если это было не так, то их первенец, появившийся на свет 20 сентября, родился недоношенным на целый месяц. Однако при подготовке к родам никаких признаков спешки не было: Генрих спокойно сопроводил беременную жену в Винчестер – древнюю столицу Англии, которую Томас Мэлори называл Камелотом.

А когда Елизавета родила мальчика, его назвали Артуром. Согласно описанию Мэлори, на могиле короля Артура было высечено на латыни «Король былого и грядущего». Представить младенца Артура Тюдора вернувшимся в наш мир королем Артуром оказалось весьма кстати – это один из способов узаконить династию, у которой было не так много реальных оснований занимать английский трон.

Союз Генриха с Елизаветой не был браком по любви, но с годами им удалось полюбить друг друга как подобает. Совсем скоро их отношения подверглись тяжелым испытаниям в «бурлящем котле» из фантазий, самовнушения и суровых политических событий. Многолетняя неопределенность относительно судьбы «принцев в Тауэре», братьев Елизаветы, и продолжавшееся заключение в Тауэре Уорика, сына герцога Кларенса, открыли путь претендентам на уязвимый трон Генриха, и первый из них не заставил себя долго ждать.

Еще до рождения принца Артура ходили слухи о некоем Ламберте Симнеле, который сначала выдавал себя за младшего из пропавших принцев, а потом – за сбежавшего из заключения Уорика. В мае 1487 года Симнел высадился в Англии в сопровождении армии – как в стране, так и за границей всегда находились влиятельные фигуры, готовые оказать поддержку любому претенденту на трон. Однако Симнел потерпел поражение в битве при Стоуке и во исполнение унизительного жеста доброй воли был отправлен работать на кухню Генриха.

Возможно, в ознаменование этого события той осенью Елизавета Йоркская стала наконец коронованной королевой. Выбранный ею девиз гласил: «Смиренная и почтительная». И если не вдаваться в подробности, она его оправдала. Бэкон считал, что ее «понизили» в статусе; испанский посол заявлял, что ее любят, «потому что она беспомощна». Кроме того, Елизавете постоянно приходилось считаться с властной свекровью, которая была столь близка с сыном. Бэкон утверждал, что Генрих был «вовсе не покорный, не склонный потворствовать ее желаниям», но при этом «любезен, почтителен и не ревнив»¹⁰². Впрочем, последнее обстоятельство в традиции куртуазной любви совсем не обязательно говорило в его пользу.

1.Праздник, знаменующий начало Великого поста в католической и англиканской церкви. –Прим. ред.

2.Она ранила мне сердце(фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

3.Много лет назад, работая киножурналистом, я попала на съемочную площадку фильма «Храброе сердце» (Braveheart). Снимали ночную сцену, и руины какого-то ирландского замка играли роль английской крепости, подвергнутой жестокой осаде. Что мне запомнилось наиболее ярко, так это то, что отличить поддельные стены, созданные командой бутафоров из пластика, от настоящих древних каменных стен можно было, только постучав пальцами по поверхности. –Прим. авт.

4.Зеленый замок(фр.).

5.Цит. по: Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 24.

6.Hearts & Flowers (англ.Сердца и цветы) – американская фолк-роковая группа из Лос-Анджелеса, в которой начиналась карьера Берни Лидона, в будущем участника знаменитых Eagles. Группа играла в конце 1960-х годов, во времена сексуальной революции и субкультуры хиппи – «детей цветов».

7.Скептики утверждают, что за пределами книжных страниц никаких свидетельств бытования куртуазной любви не существует. Я же надеюсь доказать, что свидетельства есть – их просто искали не в том веке. –Прим. авт.

8.Лернер Алан Джей – американский поэт, автор либретто к мюзиклу.
Лоу Фредерик – композитор. Мюзикл основан на знаменитой тетралогии английского писателя Теренса Х. Уайта «Король былого и грядущего». –Прим. ред.

9.«Тысяча дней Анны» (Anne of the Thousand Days) – драма режиссера Чарльза Джэрротта, рассказывающая историю Анны Болейн. –Прим. ред.

10.Мит Лоуф (Майкл Ли Эдей, 1947–2022) – американский рок-певец, кино- и театральный актер, автор бессмертного хита I’d Do Anything for Love (But I Won’t Do That) (англ.«Ради любви я готов на всё (но этогоя не сделаю)»).

11.Цит. по:Йейтс У. Б.Исследования и переводы. М.: РГГУ, 2008. С. 377. Перевод Г. М. Кружкова.

12.Там же.

13.Грир Жермен – британская писательница и исследовательница, принадлежит второй волне феминизма. «Женщина-евнух» (The Female Eunuch) – самый известный ее труд, затрагивающий проблему сексизма и гендерного неравенства. –Прим. ред.

14.Не могу не вспомнить здесь старый анекдот о британских пилотах времен Второй мировой войны. Один американец говорит: «Мы в Америке ставим женщин на пьедестал». «Хорошая идея, – отвечает британский пилот. – У них так ножки лучше видно». В этом вся суть куртуазной любви – в том, чтобывидеть: от Данте, влюбившегося в Беатриче с первого взгляда, до Белоснежки в стеклянном гробу или Спящей красавицы в башне, ожидавшей подглядывавшегоза ней принца, который должен был прорваться к ней через аллегорическую преграду из шипов. – Прим. авт.

15.Цит. по:Кастильоне Б.Придворный. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021. С. 220.

16.Цит. по:Де Труа К.Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 169.

17.Цит. по:Де Труа К.Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 169.

18.Там же. С. 172–173.

19.Цит. по:Де Труа К.Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 57–58.

20.Сегодня мы, скорее всего, призвали бы его взять себя в руки и успокоиться, однако этот сюжетный ход вполне правдоподобно повторили в голливудском фильме «История рыцаря» (2001) с Хитом Леджером в главной роли. –Прим. авт.

21.См. приложение «Множество лиц Гвиневры». –Прим. авт.

22.Цит. по:Льюис К. С.Избранные работы по истории культуры. С. 22.

23.Отсылка к работе американского литературоведа Стивена Гринблатта «Формирование „я“ в эпоху Ренессанса: от Мора до Шекспира». Главы из книги опубликованы в журнале НЛО, № 1, 1999. Перевод Г. Дашевского.

24.Тот же дисбаланс мог послужить причиной одновременного неприятия женщин и их почитания (правда, лишь белых добродетельных женщин) в неожиданно куртуазной форме, традиционной для Западного мира. –Прим. авт.

25.Цит. по:Райан К., Жета К.Секс на заре цивилизации: эволюция человеческой сексуальности с доисторических времен до наших дней. М.: Ориенталия, 2015. С. 176.

26.Немало подобных отклонений было свойственно установкам церкви. Историк Дьярмейд Маккалок указывает, что церковь, провозгласившая верховенство безбрачия, сама создавала публичные дома и выдавала разрешения на их содержание, основываясь на заявлении Фомы Аквинского о том, что «даже самый великолепный дворец должен иметь канализационную систему, чтобы выжить». Маккалок также утверждает, что на совести якобы соблюдавших целибат монахов – огромное количество гомоэротической поэзии, наводнившей монастыри. «Церковь всегда считала гомосексуальность одним из величайших грехов. Теперь же духовенство открыто этим грехом упивалось». –Прим. авт.

27.Притом история Тристана и Изольды изначально не была связана с легендами о Камелоте: впервые она была включена в Артуриану в «Романе о Тристане» (Le Roman de Tristan) XIII века за анонимным авторством. –Прим. ред.

28.Средневековый цикл трехстиший, которые содержат информацию о валлийском фольклоре, мифологии, истории. Многие из этих текстов включают упоминания короля Артура и других персонажей, важных для истории римской Британии. –Прим. ред.

29.Вот как пишет об этом британская исследовательница Рэй Тэннэхилл: «Если бы какой-нибудь озорной путешественник во времени из XIX века убрал в сторону даму и поставил вместо нее флаг или полк, то средневековый рыцарь, наверное, даже и не заметил бы подмены». –Прим. авт. (Цит. по: Тэннэхилл Р.Секс в истории. М.: Крон-Пресс, 1995. С. 249. – Прим. пер.)

30.Цит. по:Де Труа К.Ланселот, или Рыцарь телеги. С. 6.

31.Там же. С. 5.

32.Генрих считался королем лишь номинально, поскольку был коронован еще при жизни своего отца, Генриха II, но самостоятельно никогда не правил. –Прим. ред.

33.«Мерожис де Портлегез» (Meraugis de Portlesguez) – роман французского поэта Рауля де Удана. –Прим. ред.

34.Цит. по: Жизнеописания трубадуров / сост. М. Б. Мейлах. М.: Наука, 1993. С. 391.

35.Песни Бойерна (лат.). Сборник получил такое название по монастырю Бенедиктбойерн, в котором был найден. – Прим. ред.

36.По легенде, король Артур не умер навсегда, а лишь спит: он проснется, когда Британия окажется перед лицом опасности, чтобы ее спасти. Спящий король, которому суждено проснуться спустя много веков после смерти, – это достаточно частый мотив в фольклоре. –Прим. ред.

37.Цит. по: Песни трубадуров / сост. А. Г. Найман. М.: Наука, 1979. С. 28.

38.Такая милая, такая благодушная и такая откровенная (фр.).

39.Речь шла о союзе с Алисой, сестрой короля Франции. Но и этот союз распался, не в последнюю очередь потому, что Алиса стала любовницей Генриха II – отца Иоанна.

40.Цит. по:Джонс Д.Плантагенеты. Короли и королевы, создавшие Англию. М.: Альпина нон-фикшн, 2021. С. 458.

41.Цит. по: Младшие современники Шекспира / ред. А. А. Аникст. М.: Изд-во Московского университета, 1986. С. 149.

42.Мое единственное желание (фр.).

43.Цит. по:Де Лоррис Г., Де Мён Ж.Роман о Розе. Ростов-на-Дону: ЗАО «Югпродторг», 2001. С. 76–77.

44.Цит. по:Де Лоррис Г., Де Мён Ж.Роман о Розе. С. 138–139.

45.Цит. по:Хёйзинга Й.Осень Средневековья. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. С. 564.

46.Цит. по:Алигьери Д.Новая жизнь. Божественная комедия. М.: Художественная литература, 1967. С. 19.

47.Там же. С. 20.

48.Цит. по:Алигьери Д.Новая жизнь… С. 20–21.

49.Цит. по:Алигьери Д.Новая жизнь… С. 77.

50.Там же. С. 99.

51.Цит. по:Петрарка Ф.Письма. СПб.: Наука, 2004. С. 88.

52.Цит. по:Чосер Д.Троил и Крессида. М.: Грант, 1997. С. 20.

53.Как выразился бы философ XVI века Джордано Бруно, «если это и неправда, то это стоило бы придумать». В журналистских кругах раньше о таком говорили, кажется: «факт слишком хорош, чтобы его проверять». –Прим. авт.

54.Мелкие землевладельцы в средневековой Англии, которые вели хозяйство самостоятельно. –Прим. ред.

55.Участники средневекового религиозного движения, которое возникло, как принято считать, в Нидерландах.– Прим. ред.

56.Цит. по:Чосер Д.Кентерберийские рассказы. М.: Наука, 2012. С. 8.

57.Цит. по:Чосер Д.Книга о королеве. Птичий парламент. М.: Время, 2005. С. 9.

58.White (англ. «белая») по-французски – blanche, что соответствует имени герцогини Бланки Ланкастерской.

59.Цит. по:Чосер Д.Книга о королеве… С. 17.

60.Там же. С. 26.

61.Цит. по:Чосер Д.Троил и Крессида. С. 85.

62.Исследователь средневековой литературы Д. В. Робертсон сетовал на нелепость всей концепции куртуазной любви. По ее предполагаемым правилам, – писал он, сознательно доводя идею до абсурда, – мужчинам следовало бы любить чужих жен. Впрочем, это не относится к англичанам, которым изредка разрешалось практиковать это занятие со своими. –Прим. авт.

63.Цит. по:Чосер Д.Кентерберийские рассказы. С. 152.

64.Там же. С. 169.

65.Любовь побеждает все (лат.).

66.Данные о том, давала ли эта легитимизация их детям право претендовать на корону, весьма противоречивы, но на деле практическая политика восторжествовала над правовой обоснованностью, поскольку праправнук Джона и Екатерины стал Генрихом VII. –Прим. авт.

67.Принципиально важно, что публика не высмеивала его, а напротив, восхищалась им, подобно тому как в начале XVII века вызывал восхищение похожий, пусть и менее радикальный персонаж – Дон Кихот. –Прим. авт.

68.В высшей степени, исключительно (итал.).

69.Цит. по:Мэлори Т.Смерть Артура. М.: Наука, 1974. С. 684.

70.Цит. по:Мор Т.Эпиграммы. История Ричарда III. М.: Наука, 1973. С. 125.

71.Там же. С. 125.

72.Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

73.Цит. по:Мор Т.Эпиграммы… С. 125.

74.Цит. по: Жизнеописания трубадуров. С. 400.

75.История романтической традиции Первомая восходит к Белтайну, кельтскому празднику начала лета, важной дате в календаре ведьм. Вопрос о королевском браке, заключенном с помощью колдовства, вновь попадет на повестку дня во времена Анны Болейн. –Прим. авт.

76.Цит. по:Мор Т.Эпиграммы… С. 126.

77.Цит. по:Мор Т.Эпиграммы… С. 126.

78.Цит. по:Мор Т.Эпиграммы… С. 126.

79.Рыцарское достоинство, которое присваивалось с XII по XVII век. –Прим. ред.

80.Граф Риверс (игра слов строится на созвучии с англ.rivers– реки) – угасший дворянский титул, трижды создававшийся в английской системе пэрства. Впервые титул был введен для Ричарда Вудвилла.

81.Цит. по:Мэлори Т.Смерть Артура. С. 764.

82.Кекстон Уильям (1422–1491) – английский издатель, открывший первую типографию в Лондоне. –Прим. ред.

83.Лоуренс Томас Эдвард (1888–1935) – британский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат, участник Арабского восстания 1916–1918 годов, направленного против Османской империи. Его судьба легла в основу множества фильмов, самый известных из которых – «Лоуренс Аравийский» (1962) Дэвида Лина с Питером О’Тулом и Омаром Шарифом в главных ролях.

84.Цит. по:Мэлори Т.Смерть Артура. С. 686.

85.Цит. по:Мэлори Т.Смерть Артура. С. 722.

86.Цит. по:Мэлори Т.Смерть Артура. С. 684.

87.Там же. С. 73.

88.Отангл. an heir and a spare («наследник и запасной») – вторые по старшинству принцы и принцессы английской королевской семьи.

89.Цит. по:Де Коммин Ф.Мемуары. С. 249.

90.Цит. по:Де Коммин Ф.Мемуары. С. 121.

91.Из стихотворения Джона Скелтона «На смерть благородного монарха, короля Эдуарда Четвертого».

92.Тристана отправляют завоевать Изольду в качестве невесты для его дяди, и он выполняет поручение, несмотря на то что со временем между ними возникают чувства. Можно сказать, что это яркий пример сложных отношений между возлюбленными, с учетом обстоятельств истории. Благодаря средневековым источникам красной нитью сквозь эту книгу вполне могла бы проходить история Тристана (или Тристама) и Изольды, а не Ланселота и Гвиневры. Но вторая пара сегодня известна гораздо больше. –Прим. авт.

93.Красный дракон, или И-Драйг Гох (валл. Y Ddraig Goch) – валлийский символ, присутствующий на национальном флаге Уэльса.

94.Цит. по:Мэлори Т.Смерть Артура. С. 8.

95.Если вспомнить Ричарда III, напрашивается вывод о том, что после битвы при Босворте находки на парковках играют необычайно важную роль. –Прим. авт.(Скелет Ричарда III был найден во время раскопок на парковке в Лестере в 2012 году. – Прим. пер.)

96.В оригинале «чистая»,clear, составляет игру слов с графским титулом семьи Елизаветы Clare– Клэр.

97.Цит. по:Бэкон Ф.История правления короля Генриха VII. М.: Наука, 1990. С. 11.

98.Цит. по: Книга песен: Из европейской лирики XIII–XVI веков / сост. А. В. Парин. М.: Московский рабочий, 1986. С. 369.

99.Цит. по: Книга песен. С. 370.

100.Цит. по:Бэкон Ф.История правления короля Генриха VII. С. 15.

101.Там же.

102.Цит. по:Бэкон Ф.История правления короля Генриха VII. С. 251.

Pulsuz fraqment bitdi.