Kitabı oxu: «Боги и смертные: Современное прочтение мифов Древней Греции»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Десятова

Научный редактор: Святослав Смирнов, канд. ист. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Короченская

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Елена Воеводина, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Фоминов

Иллюстрации в блоке, на обложке и форзацах Tristan Johnston

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Princeton University Press, 2023

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

МЕДЕЯ И ЯСОН

Памяти моих родителей, Филлис и Роберта Айлс

Список иллюстраций

{1} Медея и Ясон

{2} Земля и ее дети

{3} Деметра и Метанира

{4} Дионис и пираты

{5} Пандора открывает сосуд

{6} Арахна и Афина

{7} Иксион

{8} Салмакида и Гермафродит

{9} Беллерофонт и Пегас сражаются с Химерой

{10} Гидра

{11} Орфей в подземном царстве

{12} Тесей и Минотавр

{13} Пелей борется с Фетидой

{14} Деревянный конь

{15} Цирцея

{16} Пенелопа объявляет состязание

{17} Схема связей между персонажами

Боги, смертные и мифы, в которых они живут

Представьте, что вы вдруг перенеслись в древнегреческий город. Куда бы вы ни пошли, повсюду вас будут окружать мифы. На торговой площади поблескивает в солнечных лучах статуя Афины с копьем или Посейдона с трезубцем. С фронтона ближайшего храма оглядывается на вас Тесей, отбивающийся от амазонок. Если удостоитесь чести побывать в доме знатного горожанина, вино вам подадут в кувшине с изображением мифологического сюжета, и на чаше, из которой вы будете пить это вино, тоже окажется сцена из мифа: Зевс в обличье быка, плывущий по морю с похищенной Европой на спине, или герой Пелей, удерживающий постоянно меняющую облик Фетиду. Если задержитесь в городе подольше, вам, может быть, доведется увидеть, как во время празднеств актеры разыгрывают истории из мифов в театре. Но это если вы мужчина. Женщины в Древней Греции в театр не ходили. Однако им не возбранялось участвовать в гуляниях на праздниках, посвященных богам, где поэты декламировали мифы: там вы узнаете, как Деянира сгубила своего мужа Геракла или как Пенелопа с помощью самого что ни на есть женского орудия – ткацкого станка – обманывала настырных женихов. Если обживетесь и найдете человека, с которым захотите связать дальнейшую судьбу, на свадьбе вам исполнят песню, повествующую о великой любви мифических героев, например отважного воина Гектора и его жены Андромахи. Мифы будут встречаться вам и в менее торжественной обстановке: женщине – за прядением шерсти в кругу подруг, мужчине – на пиру, где декламируются отрывки из самых почитаемых поэтических произведений.

В нашей культуре ничего подобного нет – ничего, чем мы проникались бы и что принимали бы так близко к сердцу, как древние греки свою мифологию. Да, конечно, какие-то истории известны всем (или почти всем), но даже самые популярные из них не пропитывают наш культурный ландшафт в той степени, в какой пропитывали древнегреческую культуру мифы. Встретить Гарри Поттера на страницах книги, на киноэкране или в виде фигурки лего для нас в порядке вещей, но мы совершенно не ожидаем увидеть его статую на общественном здании и очень удивились бы, услышав на свадьбе песню о его романе с Джинни Уизли. Ну и потом, если не считать редкие бессмертные исключения в виде Библии, пьес Шекспира и романов Джейн Остин, даже самые популярные истории владеют умами в лучшем случае два-три поколения.

Отчасти это происходит потому, что слог и манера изложения со временем устаревают и уже не трогают читателя так, как трогали в свое время. Вышедший в 1740 году роман Сэмюэля Ричардсона «Памела, или Награжденная добродетель» был у всех на устах несколько десятилетий. Теперь же тем немногим, кто решится с ним ознакомиться, придется разгадывать языковые загадки («почитала изрядным человеком» – это каким? а что значит «говорил, что я очень хороша и потому многие будут подводить подлоги»?) и мириться с непривычным форматом повествования (неужели в те времена дети и родители действительно строчили друг другу такие длиннющие письма?). Чтобы избежать забвения, даже самым замечательным историям нужно обновляться. Но долго сохранять популярность мешает еще кое-что: сейчас автор, заимствующий чужие сюжеты или персонажей, рискует прослыть подражателем (если только не обозначит кристально четко собственный вклад в произведение, например кардинально изменив время действия, обстоятельства и имена, как сделал, скажем, Леонард Бернстайн, превратив «Ромео и Джульетту» в «Вестсайдскую историю»). Древнегреческие же авторы не стеснялись заимствовать сюжеты, время, место, обстоятельства действия, персонажей и даже мелкие подробности у своих предшественников и современников. И это было не зазорно, даже приветствовалось – при условии, что они делали это мастерски, обогащая произведение и помогая ему заиграть новыми красками. Таким образом мифы обретали второе дыхание, продолжали увлекать и находить отклик в сердцах.

Собственно, в Древней Греции рассказчик просто вынужден был обращаться к более ранним версиям мифов: только в этом случае он мог быть уверен, что основная масса слушателей или читателей хотя бы в общих чертах знакома с сюжетом. То, что мы сейчас называем древнегреческими мифами, большинство греков считало частью своей истории, которую поэты со времен Гомера доносили до них в стихах. Излагая миф, повествователь совершал примерно то же, что сделал Сесил Демилль, пересказав в 1956 году сюжет о Моисее в своем фильме «Десять заповедей». Демилль добавил интригующих второстепенных персонажей (царицу Нефертари, например) и несколько увлекательных сюжетных линий (в частности, любовь Моисея к Нефертари), но он, вне всякого сомнения, рассказывал ту же историю, что и Библия. Это подтверждают награды от иудейских и христианских организаций, присужденные фильму как успешно знакомящему зрителя XX века с библейским сюжетом. И в подражательстве или вторичности фильм Демилля также никто не обвинял: он триумфально прошел в прокате и до сих пор вызывает восхищение режиссерскими находками. Больше того, 42 года спустя «Десять заповедей» Демилля вдохновили DreamWorks на создание мультфильма «Принц Египта» – анимационную версию библейской истории, снова переиначенной и снова покорившей и прокат, и критиков.

Точно так же переиначил древний сюжет трагик Эсхил в 458 году до н. э., пересказав известную историю Ореста в своей трилогии «Орестея». В заключительной части эсхиловской версии, повествующей о том, что происходило с Орестом после того, как тот из мести за отца убил мать, появляется Ареопаг – холм в Афинах, где суд разбирал случаи преднамеренного убийства. Эсхил показывает, как Афина учреждает этот суд, чтобы вердикт Оресту выносили выборные присяжные, а значит, для мира трагедии Эсхила этот институт – абсолютное нововведение. В более ранних версиях истории Ореста его проблема разрешалась по-другому, из чего исследователи заключают, что Эсхил обратился к древнему преданию, чтобы воспеть недавние гражданские преобразования в Афинах, в частности реформу коррумпированного и зарвавшегося ареопага. Разумеется, это не единственная тема, затронутая в эсхиловской версии. Искусно рассказанная история молодого человека, вынужденного убить свою мать, чтобы отомстить за погибшего от ее руки отца, никого не оставит равнодушным, а Эсхилу в мастерстве изложения не откажешь. Он живописует эриний, смрадно дышащих Оресту в спину до самых Дельф, а затем и до Афин; выводит на сцену Аполлона, который произносит мудрую протонаучную речь в защиту Ореста, и Афину, которая ловко умиротворяет эриний, разъяренных утратой законной добычи, – теперь они будут благосклоннее и станут заботиться о городе. Все эти изложенные великолепным поэтическим языком дополнения, внесенные Эсхилом в исходную историю, вдыхают новую жизнь в давно известный миф. «Орестея» Эсхила удостоилась высшей награды на дионисиях – великих афинских празднествах в честь бога драматических представлений Диониса – и не сходит со сцены по сей день.

Вот так, сочетая сохранение традиции с постоянным обновлением, греки рассказывали одни и те же мифы больше тысячи лет – до появления христианства, заглушившего их голоса. Но даже христианству не удалось заставить их умолкнуть навсегда. В XIV веке безымянный францисканский монах написал «Морализованного Овидия», снабдив пересказ «Метаморфоз» древнеримского поэта аллегорическим толкованием, по замыслу автора позволявшим христианину без опаски знакомиться с языческим произведением. Чосер переработал миф о Тесее и амазонках в «Кентерберийских рассказах», Шекспир обращался к древнегреческим мифам раз за разом, и целая армия живописцев и скульпторов эпохи Возрождения усердно воссоздавала сцены и персонажей мифов для своих богатых заказчиков. В XVII веке Монтеверди сочинял на основе мифов об Орфее и Ариадне либретто первых опер, а мифы в переложении Расина вернули к жизни жанр трагедии. И сейчас вы держите в руках эту книгу именно потому, что мифы всё еще не изжили себя.

Почему же нам – как и древним грекам – так нравятся эти истории? Во-первых, безусловно, потому, что они выполняют важную социокультурную задачу. Мифы объясняют и одобряют возникновение важных общественных институтов, таких, например, как афинская судебная система с судом присяжных. Они помогают прививать нормы поведения в обществе – такие, как законы гостеприимства, предполагающие взаимное уважение между хозяином и гостями. За нарушение этих законов Зевс превратил Ликаона в волка. Мифы отражают наши потаенные, глубинные переживания, такие как боль от утраты любимого человека, и показывают, чем грозит нежелание примириться с этой утратой: Орфей дважды пытался вызволить покойную жену из обители мертвых, но потерпел поражение и в конце концов погиб сам. Мифы предостерегают против взращивания в себе нежелательных черт характера, таких как тщеславие: Одиссей хвастался тем, как облапошил недотепу Полифема, а отец оскорбленного Циклопа – владыка морей Посейдон – много лет не давал обидчику вернуться на родину.

В мифах заложены и другие идеи, хотя далеко не все они сразу понятны современному читателю так же, как перечисленные выше. Первое, что бросается в глаза, – жестокость и своевластие древнегреческих богов по отношению к смертным и извечное, кажется, их противостояние. Смертные постоянно пытаются вырваться за установленные для них пределы, а боги снова и снова возвращают их с небес на землю. Почему же греки представляли богов, которым они поклонялись, именно такими? Отчасти дело в том, что миф и поклонение являли собой две крайности. В мифах проигрывались наихудшие сценарии и самые страшные исходы, а в молитвах, возносимых богам, человек излагал свои самые радужные надежды. Из двух этих противоположностей складывался человеческий удел – упорное стремление к чему-то большему и преодоление себя, часто подавлявшееся, но так и не искорененное. Разумеется, самое главное различие между богами и смертными состояло в том, что первые жили вечно, а вторым рано или поздно предстояло проститься с жизнью. Об этом различии нам неустанно напоминает множество мифов, в которых смертный пытается избежать этой участи, но тщетно: помимо уже упоминавшейся истории Орфея, это, например, истории Сизифа и Асклепия. Боги располагают неограниченным запасом времени и могущества, чтобы заполучить почти все, что пожелают, а смертному, чтобы продержаться на свете хотя бы тот короткий срок, который отмерили ему вершительницы судеб, надо соблюдать правила, установленные богами, и мириться с их своеволием. Именно поэтому наша книга называется «Боги и смертные»: мифы, о которых я рассказываю, часто иллюстрируют эту принципиальную разницу между двумя сторонами. И тем не менее любая задача, которую выполняет миф, вторична по отношению к самому рассказу. Если автору или художнику не удастся изложить миф живо и увлекательно, до него никому не будет дела – точнее, не будет дела до той версии, которую преподнесет этот автор. «Человек убил свою мать, потому что она убила его отца» – это просто констатация факта. В миф ее превращает все то, что к ней добавил Эсхил, а также его предшественники и те, кто последовал за ним, – Стесихор, Пиндар, Софокл, Еврипид и прочие, каждый из которых творил собственного Ореста, так или иначе отличавшегося от других.

Я тоже постаралась изложить истории, которые предлагаю вашему вниманию в этой книге, увлекательно, чтобы мифы нашли у читателя хотя бы долю того отклика, который они вызывали в древности. Для этого я не только самым тщательным образом подбирала слова, но и дополняла истории подробностями, позволяющими представить происходящее в том контексте, в который они были помещены в Древнем мире. Я надеялась, что читателю, осознавшему, насколько суровее были условия жизни у древних греков по сравнению с нашими – голод, болезни, дикая природа, более жесткие социальные ограничения, – мифы окажутся созвучнее. Поэтому в моем пересказе мифа о Пандоре вы найдете описание и домашних обязанностей древней гречанки, и бессчетных недугов, подстерегавших домочадцев. Из истории Эригоны становится ясно, как туго приходилось в Древней Греции женщине, оставшейся незамужней. Как выглядело поклонение богам, я тоже постаралась проиллюстрировать: описывая обращение Эдипа и Неоптолема к Дельфийскому оракулу, я показываю, что видели и слышали те, кто приходил в великое святилище Аполлона, а также воспроизвожу обряды, с помощью которых аргонавты умилостивили Мать богов. В миф об Арахне я включила известные историку подробности о работе на древнем ткацком станке и об окраске пряжи, а в историю о Гиацинте – сведения о том, как в те времена метали диск. Наконец, мои истории разворачиваются на фоне реальных пейзажей Древней Греции, населенных подлинной фауной и флорой той эпохи.

Однако, стараясь как можно достовернее представить мифы в их исконном контексте, я точно так же старалась не дать голосам древних авторов заглушить мой. Хотя я беру из древних текстов сюжеты и персонажей, а иногда и блестящие обороты и образы, я не просто перевожу произведения на английский. Я создаю новые сказания, живущие собственной жизнью. Мой Одиссей гораздо больше, чем гомеровский, ценит незаурядный ум и находчивость своей жены. И хотя в моей истории о попытке Аполлона овладеть Дафной события в точности совпадают с теми, что описаны у Овидия, я не обеляю действия Аполлона в финале и даю Артемиде завершающую реплику, подчеркивающую, насколько безразличны были боги (по крайней мере, какими мы видим их в мифах) к страданиям своих смертных спутников.

Тон моих историй очень часто расходится с тоном древних авторов, когда я рассказываю о похищениях и насилии или, как в историях Дафны и Сиринги, о попытках подобных надругательств. В древнегреческих мифах мужчины – и боги, и смертные, чтобы удовлетворить свою страсть, очень часто берут женщин силой, склоняют их к соитию обманом или пускают в ход разом и силу, и обман. Древние авторы нередко преуменьшали или просто не замечали страданий жертв этих посягательств. Так, в гомеровском гимне «К Деметре» Аид похищает Персефону, уволакивая от подруг в свое подземное царство, но о том, что переживала в этот момент сама молодая богиня, нам остается только догадываться (если мы в принципе об этом задумаемся) – в произведении об этом не сказано ни слова. Исключения встречались: Эсхил с сочувствием повествует о жутких муках, на которые обрек несчастную Ио возжелавший ее Зевс. Жалость к нескольким жертвам, в особенности к Филомеле, пробуждает у нас и Овидий. В каждом рассказе о похищении и изнасиловании я тоже пытаюсь передать ужас и потрясение, которые испытывали смертные женщины или богини, и в том единственном случае, когда насилие совершается женщиной – богиней – над смертным мужчиной (Салмакида и Гермафродит), я тоже пытаюсь представить, каково ему было. Важно, однако, уточнить, что соблазнение и сексуальное насилие, для современного человека не имеющие между собой ничего общего, в Античности почти не различались. Неразличимость их коренилась в том, что в те времена женщина заведомо находилась во власти мужчины. До замужества девушкой распоряжался отец, а после свадьбы она переходила в руки мужа. Если женщина становилась вдовой, роль попечителя снова брал на себя отец – или другой родственник мужского пола. В обязанности попечителя входило не допускать, чтобы подопечная спала с кем бы то ни было без его ведома. В жизни это означало, что она будет ложиться в постель только с мужем, за которого ее отдаст попечитель. В мифах отцы пользуются и другими, нетривиальными возможностями отдать дочь в руки мужчины. Так, Феспий подкладывает пятьдесят своих дочерей ночующему у него Гераклу, чтобы получить внуков-силачей (глава 65), а Питфей выдает Эфру за афинского царя Эгея, чтобы укрепить связи с его городом (глава 93). Разумеется, если ваша жена или дочь забеременеет от бога, вам надлежит почитать это за честь и родившегося ребенка подобающим образом вырастить, как демонстрируют нам несколько мужских персонажей мифов. И конечно, в реальной жизни и в мифах как женщинам, так и мужчинам случалось по собственной воле или под давлением обстоятельств торговать своим телом, а рабам (также независимо от пола) – ублажать хозяина, которому они всецело принадлежали.

В примечаниях в конце книги указано, какими античными сочинениями и произведениями изобразительного искусства я вдохновлялась для каждого мифа. Свои рекомендации переводов античных текстов для тех, кто захочет сам ознакомиться с ними, я привожу в разделе «Источники по античной мифологии» в конце книги. Иногда я призывала на помощь собственное воображение и логику, заполняя пробелы там, где наши знания о развитии событий того или иного сюжета оказываются фрагментарными, потому что фрагментарны сами источники. В частности, мы не знаем точно, как Зевс ухитрился проглотить свою жену Метиду, носившую под сердцем их ребенка. Поразмыслив над тем немногим, что сообщают на этот счет древние, я пришла к выводу, что в основе этого мифа, возможно, лежит народное поверье, отраженное во многих других преданиях из разных уголков мира, и именно на нем я построила свою версию, которую вы найдете в главе 4. Все подобные случаи указаны в примечаниях.

Всего в книге представлено сто сорок мифов. В этом числе нет ничего магического, кроме магии компромисса. С одной стороны, я быстро осознала, что пересказ всех когда-либо встречавшихся мне древнегреческих мифов сделает книгу неподъемной. С другой стороны, я хотела познакомить читателя не только с теми мифами, которые он ожидает найти в приличной антологии (подвиги Геракла; история о том, как Деметра вернула свою дочь, и так далее), но и с теми моими личными фаворитами, которые сегодня рассказывают нечасто (это, например, предание об Икарии, Эригоне и злополучных мехах с вином; история о том, как Меламп излечил от коровьего безумия дочерей Пройта; а также подробности происходившего с Менелаем и Еленой по дороге домой после Троянской войны). Отобранные сказания я постаралась расположить в относительной хронологической последовательности: начнем мы с возникновения мира и богов, а закончим возвращением предводителей греков с Троянской войны. В глазах древних греков эта война была великим событием героической эпохи – той самой, когда мир еще не увяз в болоте размеренных скучных будней. На всем протяжении этого пути от первой вехи до последней я буду рассказывать истории о взаимоотношениях богов и смертных – двух ветвей жизни, между которыми так неравномерно распределилось могущество; истории о героях, стиравших грань между богами и смертными, очищая землю от чудовищ, и об отважных находчивых женщинах, без которых герои не могли бы совершать свои подвиги; истории о Троянской войне, которую развязал Зевс, чтобы проредить чересчур расплодившееся человечество.

Но, как заметит внимательный читатель, хронологию то тут, то там придется нарушать: в главе 10, например, Гефест получает от Диониса советы, как завоевать жену, однако о рождении Диониса будет рассказано только в главе 12. Такие нарушения неизбежны: слишком уж тесно переплетаются действия персонажей и события из разных мифов. Чуть подробнее об этих хитросплетениях и о том, чем они обогащали древнегреческую мифологию, я рассказываю в разделе «Персонажи древнегреческих мифов» в конце книги. Сами греки, безусловно, предпочитали ради захватывающей истории закрывать глаза на хронологические нестыковки. Один из примеров: Троянская война развязывается сразу после суда, устроенного на свадьбе Пелея и Фетиды, однако новобрачные успевают родить сына Ахилла и к началу войны вырастить из него зрелого воина, а потом и у самого Ахилла рождается сын Неоптолем, который за девять лет войны возмужает настолько, что присоединится к войску греков, осаждающему Трою.

В остальном же, если не считать эти неувязки, читатели, последовательно продвигающиеся от первой главы – «Земля и ее дети» – к последней, «Новая жизнь», обнаружат, что мифы, рассказанные в самом начале, подготавливают почву для последующих. Но даже если читать мифы не в том порядке, который обозначила я, – даже если нырять в них бессистемно, в зависимости от того, что вас заинтересует в тот или иной момент, – темы и составляющие разных сюжетов все равно будут перекликаться. У древних греков уж точно никто не выстраивал мифы в четкой последовательности. В те времена мифы распространялись благодаря профессиональным певцам-сказителям, которые заучивали произведения великих поэтов наизусть, а затем исполняли за плату на общественных празднествах или на частных пирах у богатых. Кроме того, существовали поэты, которым можно было заказать новые произведения, воспевающие славную победу на спортивных состязаниях или пышную свадьбу. Эти поэты тоже часто использовали мифы как сюжетную основу. И в том и в другом случае слушатели, как правило, до самого начала исполнения не знали, о чем им поведают в этот раз. Волей случая вы могли сперва услышать историю о Геракле и Стимфалийских птицах, а потом – через несколько дней или месяцев – историю рождения Геракла, или историю о том, как Персей (прадед Геракла) обманул мерзких грай, или предание о том, как вообще возник весь мир. Произведения искусства, окружавшие древних греков повсюду, постоянно отсылали к массиву преданий, не подчинявшемуся никакой хронологии. Древний грек просто рос во всем этом, сызмала знакомясь с мифами и постепенно распутывая всю эту невероятную паутину событий и взаимоотношений между персонажами.

Примерно в середине работы над книгой я попробовала поэкспериментировать. Раз в несколько семестров я веду курс по греческой мифологии в аудитории, вмещающей 740 человек, и, хотя она редко бывает заполнена до отказа, по крайней мере 600 слушателей одновременно в ней обычно набирается. Этот курс не относится к обязательным, поэтому приходят ко мне люди так или иначе заинтересованные. И тем не менее из года в год находятся предпочитающие забиться на дальние ряды и под аккомпанемент моей лекции вполголоса поболтать о своем. По признаниям коллег, такое происходит не только у меня: трудно удерживать внимание такого большого зала, особенно когда читаешь лекцию со сцены, отделяющей тебя от аудитории.

В очередной семестр я решила изменить подход. В программе курса, которую я выложила перед началом, не было ни списка мифов с разбивкой по лекциям, ни дополнительной литературы, которую требовалось бы к той или иной лекции прочитать. Вместо этого после звонка на занятие мой помощник приглушал свет в аудитории, оставляя только прожектор над сценой, и я выходила из-за кулис в плаще древнегреческого сказителя. Встав посреди сцены, я зачитывала – как можно драматичнее и с чувством – один из мифов в той обработке, которую я делала для книги. Я предлагала им свою версию мифа, а не древнюю, потому что моя была короче, слог доступнее для студентов, а кроме того, там могли подчеркиваться определенные моменты, которые мне хотелось бы обсудить со слушателями.

Спустя восемь-девять минут, когда я заканчивала читать, помощник включал свет, я снимала плащ и начинала лекцию, в которой рассуждала о значении мифа, с которым только что ознакомились студенты: как в нем отражены древние социокультурные ценности, как преподносятся представления древних греков о взаимоотношениях богов и смертных, как с его помощью объясняется существование того или иного обряда, каких-то видов животных или образование горных пород, как он стыкуется с другими, уже изученными к тому времени мифами и так далее. Я показывала студентам древние и современные произведения искусства, посвященные этому мифу, а также зачитывала отрывки из древних авторов, тоже его пересказывавших. Я растолковывала, чем эти версии различаются между собой и чем отличаются от моей, объясняя, как от этих различий меняется заложенный в мифе посыл. После каждого занятия студентам давалось задание прочитать самим услышанный на лекции миф и те древние его переложения, отрывки из которых я приводила.

Я устраивала эти спектакли в надежде, что, воспринимая каждый миф как сказание – историю, призванную развлекать и увлекать, а не просто учебный материал, студенты проникнутся ими больше. И кажется, затея удалась: когда гас свет, в аудитории воцарялась полная тишина. Увеличилось и число студентов, приходящих на консультации между лекциями, чтобы побеседовать о мифах.

В том или ином виде, адаптированном или первозданном, древнегреческие мифы присутствовали в моей жизни с тех пор, как я стала сама выбирать, что мама будет читать мне сегодня вслух. Много лет спустя я точно так же читала их уже собственным детям, а потом и внукам. Один из моих сыновей, ставший иллюстратором, добавил к пересказам свое видение некоторых мифов, представленных в книге. Много лет мифы воодушевляли меня, забавляли и восхищали. Они составляли мне компанию в путешествиях и утешали в горе. Они укоряли меня, когда я понимала, что делаю – или собираюсь сделать – что-то неправильное. Самое меньшее, чем я могу их за это отблагодарить, – рассказать их снова. Надеюсь, что мифы, которые я предлагаю вашему вниманию в своем изложении, развлекут, увлекут и позовут вас куда-то так же, как меня.

ЗЕМЛЯ И ЕЕ ДЕТИ{2}

Боги

¹
Земля и ее дети

Вначале нельзя было различить ничего – одна сплошная зияющая бездна без конца и края, безликая, неопределенная, простертая во все стороны сразу.

Но вот что-то начало проступать. Сперва появилась Земля – широкогрудая, незыблемая. Затем возник Тартар и затаился под Землей до той поры, когда величайших злодеев ввергнут в него на вечные муки. Третьим пришло Вожделение, от которого будет возникать слабость в коленях и мутиться разум равно и у богов, и у смертных. Последними явились Мрак и Ночь. Соединившись в любви, они создали Воздух и День.

Земля без всякого мужского участия, сама по себе, породила Небо, Море и Горы. А затем возлегла с Небом и произвела на свет новых детей. Иные среди них пленяли красотой и были прирожденными правителями. Они хотели упорядочить свежесозданный мир, раз и навсегда задав путь солнцу, направив бурлящие воды в отведенное для них русло и положив начало собственному царству. Одна из этих отпрысков Земли, Мнемосина, запечатлевала великие деяния своих братьев и сестер, чтобы память о них жила до скончания веков.

Трое других детей – Циклопы – своими сильными и ловкими руками выковали гром и молнию. Хотя в остальном они походили на своих братьев и сестер, у каждого был только один глаз, находящийся в середине лба. Еще чуднее выглядели Сторукие, имевшие по пятьдесят голов и по сотне рук на брата, но считавшие любой труд ниже своего достоинства.

Небо, боясь и ненавидя всех своих детей еще до их рождения, придумало, как не давать им воли. Стоило Земле собраться кого-то родить – и Небо возвращало младенца обратно в утробу, не позволяя ему появиться на свет. Так и томились его дети в темнице земных недр, пока их мать стонала от непосильного бремени. С Циклопами же и Сторукими Небо обошлось еще суровее, потому что их оно боялось и ненавидело больше других. Они оказались заточены не в утробе Земли, а еще глубже – в Тартаре, скованные крепкими цепями.

И только с Кроном – последним сыном, которого зачала от Неба Земля, – все обернулось иначе. Уже с зачатия наделенный коварством, Крон охотно согласился исполнить задумку матери. Пошарив в своих глубинах, Земля добыла серый адамант, из которого изготовила клыкоподобный серп. Его она и вручила Крону с наказом притаиться у зева утробы, словно готовясь к появлению на свет, и ждать своего часа.

Вскоре пожаловало сгорающее от вожделения Небо и, навалившись на Землю, скрыло свое и ее обнаженные тела под покровом ночи. Но когда Небо вошло в Землю и начало стонать от наслаждения, Крон скользнул в родовые пути и, взмахнув серпом, оскопил своего отца. Стеная от боли, Небо побрело прочь в свои воздушные чертоги и больше Земли не домогалось.

Крон же, потрясая окровавленными отцовскими гениталиями, триумфально выбрался из отверстия меж материнских ног и закинул отсеченную плоть в море, где она запрыгала, словно поплавок, по волнам, одеваясь белой пеной.

Из этой пены что-то начало расти, постепенно принимая облик богини. Покатавшись на пенном островке по морю, она ступила изящной ножкой на берег острова Кипр, где перед ней мгновенно расстелился ковер мягкой зеленой травы. Грации и времена года поспешили умастить ее тело, а после вручили ей вышитый пояс – поддерживать прелестную грудь, прозрачный шелковый покров – окутать совершенные формы, сандалии – защитить нежные ступни.

Новорожденная богиня получила имя Афродита – от «афрос», пены, из которой она возникла. Вожделение и Желание прильнули к ней, едва увидев, и впредь не разлучались с ней никогда. Ей доставляло удовольствие зажигать страсть в сердцах богов и людей, но тем, кто принимал ее дары, стоило бы помнить об оскоплении, которое привело ее в этот мир.

Когда заброшенные Кроном в море отцовские гениталии описывали дугу в воздухе, капли крови с них упали на Землю, и она зачала вновь. Немного погодя она произвела на свет ужасных эриний, карающих всякого, кто предаст своих родных; стройных древесных нимф и огромных гигантов, уже при рождении облаченных в доспехи и сжимающих копья.

²
Титаны

Крон окинул долгим взглядом неведомый мир, в котором очутился. Вызволив Землю из настойчивых объятий Неба, он отдалил родителей друг от друга, и между ними образовался широкий простор. Там дети, которых Земля зачала сама, до того как возлечь с Небом, наконец смогли расти без помех. Море и Горы ширились и высились, принимая назначенную им форму и очертания. Крон только ахнул, глядя, с какой скоростью Горы покрываются низкорослыми соснами.

После тесной материнской утробы все эти просторы вызывали у Крона восторг, но вскоре ему стало одиноко. Тогда он помог выбраться своим братьям и сестрам, и вместе они принялись обустраивать мир.

Прежде всего Крон объявил себя царем над остальными – как-никак именно он оскопил отца и освободил всех. Затем он каждого приставил к делу. Одним он поручил придавать миру уют: Гелиосу повелел гнать огненную колесницу по небесному своду днем, а Селене – править другой колесницей, менее яркой, по ночам. Другим Крон приказал следить за порядком: Фемиде предстояло наделять связующей силой клятвы и обеты и налаживать сообщение между разными частями мира. И теперь, когда работа закипела, Мнемосина не покладая рук запечатлевала на долгую память все нововведения. Ни один из богов не остался без работы.

Но самое важное, по его мнению, занятие Крон припас для Реи: она стала его женой.

Из своего укрытия на вершине нового мира Небо наблюдало за происходящим, еще не оправившись от саднящей кровавой раны. У него вошло в привычку презрительно называть своих отпрысков титанами, что на его языке означало непомерную заносчивость, и предрекать им скорое возмездие.

Крон, надо сказать, и сам боялся, что его дети поступят с ним так же, как он поступил с отцом. Видя, что отцовский способ обезопасить себя не сработал, Крон долго ломал голову, пытаясь придумать что-нибудь получше. Наконец он нашел вариант, который казался ему беспроигрышным. Каждого рожденного Реей ребенка Крон моментально проглатывал. Уж из моего живота точно никто не выберется, посмеивался он самодовольно.

Рею это мучило и тяготило не меньше, чем прежде Землю, и она обратилась за помощью к родителям. Вместе они разработали план, исполнить который должны были Рея, Земля и Геката, принимавшая у Реи роды. Уединившись на острове Крит, подальше от тронного зала Крона, заговорщицы стали дожидаться, когда Рее придет пора разрешиться от бремени.

Но, несмотря на все предосторожности, Крон почуял неладное. Когда роды наконец начались, он с нетерпением прислушивался, не стучится ли к нему Геката, и, едва раздался стук, рывком распахнул двери и выставил руки, готовясь схватить младенца.

Однако в первый же миг после родов богини-заговорщицы совершили подмену, и вместо новорожденного сына Геката вручила Крону спеленутый камень. Крон проглотил его, не заметив разницы, сыто рыгнул и продолжил указывать братьям и сестрам, как им исполнять свои обязанности.

Сын же его остался на Крите, надежно спрятанный в пещере, где его нянчили нимфы и выкармливала молоком ласковая коза Амалфея. У входа в пещеру стояли молодые боги куреты, которые били копьями в щиты, чтобы плач младенца не донесся до ушей Крона.

Земля тем временем взяла себе нового супруга – им стал ее собственный сын Понт-море. У этой четы родилось много детей, среди которых была дочь по имени Кето и сын по имени Форкий. Выше пояса эти двое не отличались от своих единоутробных братьев и сестер – титанов и титанид, – но ниже пояса напоминали обитателей морского царства их отца.

В свою очередь совокупляясь в любви, Кето и Форкий породили ряд странных созданий, доставлявших немало хлопот. К их числу принадлежали грайи, появившиеся на свет уже седовласыми, с одним глазом и одним зубом на всех, а также горгоны с орлиными крыльями на спине и ползучими змеями вместо волос. Еще одна дочь, Ехидна, была, как и родители, получеловеком-полуживотным: выше пояса – прекрасная богиня, ниже пояса – отвратительная холодная и склизкая змея. Прячась в пещере на краю света, она жадно облизывала губы в мечтах о сыром мясе.

Супруги, которых ей удавалось завлечь на свое ложе, были так же кошмарны видом, как сама Ехидна, и от них она рожала чудовищных детей. Так она произвела на свет Химеру – дикую львицу, у которой посреди спины торчала голова огнедышащей козы, а вместо хвоста извивалась змея, – и трехголового пса Цербера, который стерег врата подземного царства, оглашая окрестности гулким, словно удары в бронзовый гонг, злобным лаем.

Порождением Ехидны была и Сфинга¹ – львица с женской головой, скрывавшая за чувственными розовыми губами кинжально-острые зубы, которым предстояло растерзать не одного смертного. Ехидна же подарила жизнь злонамеренной девятиглавой змее Гидре и Немейскому льву, который примется разорять смертных, истребляя скот.

Да уж, непростой мир унаследует последний из сыновей Крона, если выживет и свергнет своего отца. Ему, его братьям и сестрам и их детям придется не только ниспровергать титанов, но и расправляться со всеми этими отпрысками Кето и Форкия.

³
Восстание младших богов

Младенец на Крите подрастал, нежась на шелковистом брюхе козы Амалфеи и посасывая ее молоко. Рея назвала мальчика Зевсом.

Завороженный отблесками щитов своих привратников, плясавших в полумраке пещеры, он вскоре научился ускользать от нимф, когда ему хотелось повидаться с молодыми куретами. Рос он не по годам смышленым: однажды, когда Крон заметил необычное оживление на острове и ринулся посмотреть, что там происходит, Зевс обвел родителя вокруг пальца, мгновенно обратив нимф в медведиц, а себя в змею. И хотя в этот раз его находчивость всех спасла, стало ясно, что опасность ему грозит по-прежнему и чем скорее он свергнет Крона, тем лучше. Зевс начал строить планы.

У некоторых из младших титанов было больше общего с Зевсом, чем с Кроном. Такой была и двоюродная сестра Зевса Метида – дочь Океана и Тефиды. Метида была умнейшей среди богов и находила решения там, где другим это было не под силу. Она предложила Зевсу тайком подсунуть Крону рвотное, чтобы под его воздействием тот отрыгнул всех братьев и сестер Зевса, по-прежнему томящихся у Крона в животе. Тогда их можно будет привлечь в союзники.

Зевс с Метидой прокрались в крепость Крона на Офрийской горе, и там из полутемного укрытия Зевс наблюдал, как Метида подает титану питье с подмешанным в него снадобьем.

Поначалу не происходило ничего. Затем до Зевса донесся рокот, напоминающий землетрясение. Крон побледнел, покрылся испариной, и его начало рвать. Первым из его рта вылетел спеленутый камень, а потом, по очереди, Гера, Посейдон, Деметра, Аид и Гестия – в порядке, обратном тому, в каком Рея их рожала, а Крон проглатывал. Спеленутый камень Зевс впоследствии забрал и поместил в святилище в Дельфах.

Пока же между старшими и младшими богами вспыхнула война. Цитаделью титанов стала Офрийская гора, а младшие укрепились на горе Олимп, возвышавшейся дальше к северу. Десять лет бились они, постепенно изнемогая и слабея духом. Настолько равными были силы, что казалось, ни одна сторона не сможет победить.

Тогда Земля пришла к Зевсу с новым советом. Она напомнила, что в Тартаре по-прежнему томятся заключенные там Небом в незапамятные времена Циклопы и Сторукие. Если Зевс их освободит, то обретет в этих свирепых созданиях преданных соратников.

Так Зевс отправился в те пределы мира, куда никто из богов еще не отваживался заглянуть. Там оказалось, что стеречь заключенных Тартар приставил свою жуткую дочь Кампе. Выше пояса Кампе выглядела как женщина, ниже пояса извивалось змеиное тело, оканчивающееся ядовитым жалом, которое она в постоянной боевой готовности держала занесенным над головой. Из каждого плеча росло множество когтистых рук – эти когти не уступали остротой серпу, оскопившему Небо. Но Зевс, ловко орудуя копьем, сумел сразить Кампе, одержав первую свою великую победу. После этого он выпустил на свободу отцовских братьев, которые, пав на колени, поклялись ему в верности.

Прибытие Циклопов и Сторуких переломило ход войны. Циклопы принялись ковать молнии, которые метал Зевс, а Сторукие отрывали от земной тверди огромные глыбы и обрушивали их на врагов. Вскоре многие титаны уже стонали от ран или корчились в оковах. Казалось, что победа богов близка.

Но потом Земля возлегла с Тартаром и в его змеиных объятьях зачала свое самое чудовищное дитя – громадину Тифона, который, шагая по равнинам, задевал макушкой звезды. Из глаз его летели огненные вихри, а из пасти вырывались рев, лай, визг, рык, мычание и вопли всех мыслимых и немыслимых тварей, и от этой невыносимой какофонии задрожали петли на вратах цитадели младших богов. Голову Тифона покрывали нечесаные сальные космы, а из плеч, кроме бесчисленных рук, каждая из которых сжимала оружие, змеились всевозможные гады. Ниже пояса тоже клубились змеи, каждая толще дубового ствола.

Если бы не отвага Зевса, завладел бы миром Тифон. Большинство богов, едва завидев его, обернулись животными, бежали в Египет и там затаились. Зевс же стоял как скала и, выхватывая у Циклопов свежевыкованные молнии, метал их в Тифона, пока того не объяло пламя. Под огненным дождем Зевсовых молний загорелась и Земля: горы и долы стали плавиться, словно олово в ковше кузнеца, а потом закипели, заклокотали и заструились по ее покровам. Море с изумлением увидело, что и на гребнях его волн пляшет огонь. Грохот стоял страшный, глубоко в Тартаре титаны в страхе жались к Крону.

Наконец Тифон был повержен. Зевс сковал то, что от него осталось, адамантовыми цепями и зашвырнул в недра Тартара. Там, силясь освободиться от оков, Тифон вспучил изнутри земную поверхность – так образовалась Этна. Время от времени, рыча от бешенства, он выпускал в небо фонтан огня, и тогда по склонам созданной им горы лились реки лавы. От его дыхания поднимались бури, которые топили корабли и рушили все, что выстроили люди на суше.

⁴
Воцарение Зевса

Зевс был намерен править не так, как его отец и дед. Он уже понял, что тирания, опирающаяся только на силу, долго не продержится. Поэтому сразу после окончания войны он бросил со своими братьями жребий, чтобы поделить между ними троими небеса, воды и подземный мир. Было решено, что поверхностью земли все боги будут владеть сообща. Небеса, а значит, и верховную власть, вершительницы судеб отдали Зевсу. Посейдон получил власть над водами, а Аид – подземное царство.

Не остались без дела и сестры Зевса. Деметра занималась теперь посевами и урожаем, Гера стала покровительницей брачных уз, а еще они вдвоем заботились о матерях. Гестия, давшая обет целомудрия, охраняла очаг, находившийся в центре каждого жилища, и тот разгорался ярче всего, когда огонь в нем поддерживали девы, не вкусившие плотской любви.

Еще Зевсу необходимо было решить, как поступить с титанами, заключенными в Тартаре. Те, кого Зевс счел неисправимыми, либо остались томиться там, либо были подняты на поверхность и приставлены к делам, которых сами боги чурались. Атласу приказали держать на плечах Небо, чтобы то не навалилось снова на Землю: хоть и оскопленное серпом Крона, оно по-прежнему льнуло к мягкой и теплой Земле и, если ему не помешать, могло снова лечь на нее тяжкой ношей.

Кого-то из титанов пришлось вернуть к делам, которыми они занимались до войны, – иначе, как осознал Зевс, мир разладится. Гелиос и Селена вновь стали путешествовать по небосводу днем и ночью, чтобы земля не лишилась света. Кому-то из титанов в благодарность за поддержку Зевс нашел новые занятия – более почетные, чем прежде. Рея помогала Деметре и Гере печься о матерях. Фемида и ее сын Прометей, дававшие Зевсу советы во время войны, остались его советниками.

Река Стикс, петлявшая по подземному царству, в войне не участвовала, но теперь, по наущению своего отца Океана, обратилась к Зевсу и предложила послужить ему. Тогда Зевс повелел, чтобы ее водами боги клялись, давая самые торжественные обеты. Любой из богов, нарушивший такой обет, на год забывался сном без сновидений и еще девять лет не мог пировать на Олимпе.

Самое почетное дело досталось Гекате. Зевс наделил ее частичной властью над землей, водами и небесами, а также назначил решать, достигнут ли ушей богов молитвы смертных. Без ее помощи ни один человек отныне не мог заручиться благословением свыше. Рыбак мог взывать к Посейдону, а мать – к Гере, но, если они не упоминали при этом Гекату, их мольбы никто не слышал.

Не обошел Зевс почестями и Метиду, потому что именно она задумала и осуществила уловку, вынудившую Крона изрыгнуть сестер и братьев Зевса. Впрочем, Зевса восхищал в Метиде не только ум, поэтому он решил сделать ее своей женой. Вскоре Зевс уже с нетерпением ожидал, когда появится на свет их, безусловно, весьма незаурядный первенец.

Однако на середине срока к Зевсу пришли Земля и Небо с тревожным пророчеством. Первое дитя Метиды, сообщили они, сможет тягаться силой с Зевсом и мудростью с Метидой, но дитя это окажется дочерью, а значит, угрозу для отцовской власти представлять не будет. Вторым же у них родится сын – неистовый и непокорный, которому судьбой предназначено свергнуть отца.

Зевс обеспокоился. Прекрасно себя зная, он не сомневался: едва Метида оправится от родов, он снова окажется на ее ложе, а любовь между богами редко оказывается бесплодной, об этом он тоже был отлично осведомлен. Значит, недалек тот час, когда будет зачат опасный для него наследник, – поэтому Зевс скрепя сердце решил избавиться от Метиды немедленно и бесповоротно. Тщательно все обдумав, он вознамерился обратить против жены ее же силу.

Превращаться в животных, растения и многое другое умели все боги, но Метида обладала особым талантом к метаморфозам и гордилась им. Однажды Зевс решил вроде бы в шутку испытать ее: дескать, он знает, во что она точно никогда не сможет превратиться. Метида, несмотря на всю свою мудрость, простодушно клюнула на эту наживку.

Сперва Зевс велел ей обернуться львицей, и она это с легкостью исполнила. Потом гигантским кальмаром, который бился и задыхался на пыльной земле. Потом дубом, подпирающим небеса. Потом лугом под кружевным покрывалом асфоделей. Потом пылающим костром, взметающим в небо искры.

Тут Зевс спохватился:

– Ах, Метида, дорогая! Я только сейчас понял, что прошу тебя превращаться в какие-то громадины. Конечно, тебе это ничего не стоит. А вот сжаться во что-то крошечное, ничтожное, едва заметное, ты вряд ли сумеешь.

– А ты проверь! – фыркнула уязвленная Метида.

– Стань бабочкой! – предложил Зевс.

Метида закрыла глаза, наморщила лоб, и – фьють! – ее уже нет, а на запястье Зевса сидит прелестная бабочка, подрагивая тонкими крыльями в пурпурных сполохах. Зевс поднес руку к губам, Метида думала – для нежного поцелуя. Но не успела она опомниться, как язык Зевса выстрелил, словно у лягушки, и втянул ее в рот. Прокатившись кувырком по ущелью пищевода, она погрузилась в нектар, который Зевс пил с утра, и почувствовала, как сотрясается от хохота живот ее мужа.

Метида вертелась и крутилась, но теснота не давала ей превратиться во что-то покрупнее и вырваться на свободу. Она оказалась в ловушке, заточенная в животе Зевса так же надежно, как были заточены его братья и сестры в животе Крона. Вот только у нее не осталось снаружи никого, кто бы ее вызволил, как она в свое время помогла вызволить их.

Второй женой Зевса стала Фемида. Но потом он оставил ее и взял третьей и последней женой свою сестру Геру. Это, впрочем, не значит, что он завязал с любовными похождениями.

⁵
История Персефоны

В перерыве между второй и третьей женитьбой Зевс соблазнил свою сестру Деметру, чьи золотые кудри были подобны пшеничному полю, по которому гуляет ветер. Брат с сестрой обратились змеями и, сплетясь под землей, совокупились среди зерен, из которых вот-вот должна была проклюнуться новая жизнь. Девять месяцев спустя у Деметры родилась Персефона.

Всю свою горячую любовь изливала Деметра на единственную дочь. Они были почти неразлучны, а когда все же разлучались, одной стоило только позвать, чтобы вторая моментально очутилась рядом, как бы далеко ни была.

Но кое-чем Персефона предпочитала заниматься с подругами. Например, собирать цветы – дело, которое в любом случае обычно поручалось дочерям. Цветы использовались для готовки и в лекарственных целях, поэтому их необходимо было в нужное время собрать, высушить и держать под рукой. В отличие от матери-хозяйки, которой хватало других хлопот, мешавших выбраться на луг в пору цветения, девушек ничем важным и неотложным не обременяли, и их домашние обязанности вполне могли подождать. А еще дочерей отправляли собирать цветы, чтобы девушки успели нагуляться – насладиться свободой и солнцем, пока на них не давит груз взрослых забот. Предполагалось, что когда-нибудь каждая выйдет замуж и родит, но в статусе жены и матери она уже редко будет покидать дом, а ее уделом станет вынашивать детей, кормить голодных ребятишек и ткать на станке. Девушка, которой дали насладиться свободой до брака, будет более примерной женой и матерью – так, по крайней мере, считалось в народе.

И хотя боги, разумеется, в лечении не нуждались и работали, только если сами хотели, они тоже считали полезным отправлять дочерей на луга, пока девушки еще молоды. Больше всего юным богиням нравился луг в тени Олимпа. Там в изобилии росли цветы всех времен года – крокусы, ирисы, фиалки, гиацинты, розы и лилии.

Однажды Земля вырастила там цветок, который возвышался над всеми остальными и затмевал их красотой – это был великолепный нарцисс, у которого над одной луковицей распустилась сразу сотня цветов. Он источал чудесный аромат, которым невозможно было не восторгаться.

Персефона, отделившись от подруг, пошла искать, откуда исходит волшебное благоухание. Но когда она протянула руку к нарциссу, земля перед ней разверзлась, и из расщелины прянула галопом четверка черных, как обсидиан, коней, тянувших золотую колесницу, которой правил Аид, повелитель подземного царства.

Бледной, но могучей рукой Аид обхватил Персефону за талию и затащил в колесницу. Его огромные пальцы впились в нежную кожу, оставляя синяки, которые вскоре приобретут иссиня-черный трупный оттенок. Еще не одну неделю она будет, раздеваясь, видеть на животе и бедрах эти отметины. И он тоже.

За миг до того, как над колесницей сомкнулась земля, Персефона воззвала к отцу, надеясь, как и любая дочь на ее месте, что он ее спасет. Но Зевс знал, что Персефона позовет его, и заранее принял меры: с раннего утра он сидел в одном из своих святилищ, воспринимая только молитвы почитателей.

Крики Персефоны услышала Деметра, но они, отражаясь от гор, неслись как будто сразу со всех сторон. Сердце матери сжалось от невыносимой боли. Где Персефона? Почему она кричит?

Закутавшись в темный плащ, держа в каждой руке по факелу, Деметра девять дней бродила по всему свету, не прерываясь ни на еду, ни на омовения. Она спрашивала богов, она спрашивала смертных, она спрашивала птиц, не знают ли они, что произошло с Персефоной, но ни от кого не добилась ответа.

На десятый день Деметра повстречала Гекату, которая в то утро, когда Персефона потянулась за нарциссом, задержалась в пещере неподалеку от луга. Услышанное подсказывало ей, что Персефону похитили, но она понятия не имела, кто это мог сделать. Геката предложила спросить Гелиоса, который, возможно, видел, что произошло, когда гнал свою огненную колесницу по небосводу. Взмыв в небесные выси, Деметра с Гекатой зависли перед колесницей Гелиоса. Разгоряченные кони остановились на скаку, храпя от удивления при виде неожиданного препятствия на знакомом пути.

Гелиос внимательно выслушал Деметру, однако его ответ поверг ее в еще большее отчаяние. Да, Персефону похитили, и похитителем был брат Деметры – Аид. Но это не просто похищение, продолжал Гелиос. Зевс и Аид преподносят будущий союз как совершенно законный брак: некоторое время назад они сговорились, условившись и о выкупе за невесту, и обо всем прочем. Кроме того, они подговорили Землю помочь им, и она вырастила нарцисс, сыгравший коварную роль приманки для Персефоны.

Для обычая в строжайшем его толковании не имело значения, что невесту и ее мать никто не спрашивал и не оповещал насчет готовящегося брака. Деметра могла рвать и метать сколько угодно, но Персефона больше ей не принадлежала. Отец Персефоны отдал ее в жены своему брату.

⁶
Скитания Деметры

Вместе с дочерью Деметра утратила и смысл жизни. Свои обязанности она худо-бедно выполняла, благословляя поля по мере того, как месяцы сменяли друг друга, чтобы людям и животным было чем питаться, однако на пирах богов не появлялась, обижаясь на одних и чувствуя себя униженной перед другими. Вместо этого она пристрастилась бродить среди смертных в облике вышедшей из детородного возраста старухи, кутающейся в пыльный темный плащ.

Не везде с ней обходились по-доброму. Когда она проходила через селение на окраине Афин, какая-то женщина подала изнемогающей от жажды путнице воды, и Деметра осушила чашу залпом. Видя это, сын добросердечной женщины спросил с язвительной усмешкой, не принести ли старухе сразу целую бадью. Деметра вытряхнула оставшиеся на дне чаши капли ему на голову, и он превратился в ящерицу.

Но гораздо хуже поступил с Деметрой ее собственный брат Посейдон. Она попалась ему на глаза по пути через Аркадию, и, когда прядь ее великолепных волос выбилась из-под темного покрова, Посейдона обуяла страсть. Он пустился в погоню за Деметрой. Та превратилась в кобылу и скрылась среди других кобыл, которые паслись неподалеку, но Посейдона ей провести не удалось. Он обернулся жеребцом и изнасиловал сестру. Через какое-то время Деметра родит чудесного коня Ариона, на котором промчится впоследствии не один греческий герой. Таким жеребенком гордилась бы любая кобыла, но Деметра, вспоминая, как он явился в этот мир, только сильнее отчаивалась.

Долго ли, коротко ли бродила так Деметра, но в конце концов очутилась вновь в окрестностях Афин и уселась у колодца в городе Элевсин. Вскоре за водой пришли четыре девушки с кувшинами и, удивившись незнакомой одинокой старухе, спросили, кто она и чем ей помочь.

Деметра наплела им с три короба. Сказала, что ее зовут Дарительница и ее похитили с родного Крита. Похитители намеревались продать ее в рабство, но ей удалось сбежать, и теперь она осталась без крова и ищет, как прокормиться. Она хорошо умеет присматривать за детьми – может быть, девушки знают кого-то, кому нужна нянька?

Девушки обрадовались. Это были дочери царя Келея, и их мать Метанира как раз родила мальчика, которого назвали Демофонтом, – нежданный подарок на склоне лет. Конечно, ей очень пригодится помощь опытной няньки! Они побежали домой предупредить мать, чтобы ждала гостью, а Деметра в темном одеянии неспешно побрела следом.

Переступая порог зала, где собралась женская половина царского дома, Деметра коснулась головой притолоки – и все помещение озарилось божественным светом. Ахнув от изумления, Метанира застыла в благоговейном страхе, а потом вскочила, уступая гостье свое кресло.

Но Деметра стояла, не поднимая глаз, молчаливая и понурая. Служанка Ямба, догадавшись, что незнакомка слишком скромна, чтобы занять кресло царицы, предложила ей свое простое сиденье, покрытое овчиной. Деметра села, но от предложенного Метанирой угощения отказалась, покачав головой.

И снова на помощь пришла хохотушка Ямба, догадавшаяся, как развеять уныние гостьи. Она начала балагурить и зубоскалить, и, когда ее шутки и жесты на грани приличия вызвали наконец у Деметры улыбку, богиня вспомнила, что и впрямь голодна и хочет пить. Она попросила Метаниру приготовить успокоительный напиток из воды, ячменя и болотной мяты.

Дождавшись, пока гостья утолит жажду, Метанира начала выведывать, как она представляет себе уход за детьми. В каком возрасте, по ее мнению, ребенка следует отлучать от груди и чем после этого кормить? Козьим молоком? Кашицей из зерна? Как лучше всего добиться, чтобы ребенок крепко спал? Как предугадать, что ребенок сейчас опорожнит кишечник, чтобы вовремя подставить горшок и не дать ему испачкать одежду?

ДЕМЕТРА И МЕТАНИРА{3}

Деметра ответила на все вопросы и даже сверх того. Она знала, как отогнать демонов, вызывающих дизентерию, жар и боль от режущихся зубов, а также как защитить младенца от дурного глаза завистниц, которым не дает покоя счастье его матери. Метанира осталась довольна. Она позволила Деметре взять Демофонта на руки и прижать крошечное тельце к груди. Малыш тут же с блаженным вздохом закрыл глаза и заснул.

День шел за днем, неделя за неделей, Демофонт рос прямо на глазах. Только молоко и кашица тут были ни при чем. Деметра тайком делала с ним то же, что когда-то с Персефоной: натирала кожу божественной амброзией и вдыхала в него собственное бессмертие. Каждую ночь, когда дом погружался в сон, Деметра клала Демофонта в горящий очаг, словно дотлевающее полено. Потихоньку, полегоньку она вытравляла из него смертную скверну. Когда работа будет завершена, Демофонт больше никогда не заболеет, не состарится и никогда, во веки веков, не умрет и не удалится в царство Аида.

Но однажды ночью Метанира выглянула из своей опочивальни и увидела сына в очаге, на рдеющих углях. Не разобравшись, что делает няня, – да и как ей было разобраться, если она не знала, кто эта няня в действительности, – Метанира закричала, в ужасе хлопая себя ладонями по бедрам:

– Ох, мой малыш! Что творит с тобой эта безумная?!

Услышав крики царицы, Деметра в сердцах выдернула Демофонта из огня прямо на пол.

– Вот невежда! – выбранила она Метаниру. – Вечно ваше племя не может отличить пользу от вреда! Ты зарубила на корню славное будущее своего сына! Клянусь водами Стикса, я наделила бы его вечной молодостью и бессмертием, но ты все это у него отняла. Узнай же, по крайней мере, кто я: Деметра, Дарительница, я одаряю и смертных, и богов. Вели своим людям выстроить мне достойное святилище вон на том холме и поставить перед ним великолепный алтарь. Когда-нибудь я научу вас нужным обрядам, чтобы вы могли снова заслужить мою благосклонность.

С этими словами Деметра сбросила свой покров и предстала в истинном обличье. Старость ее словно испарилась, теперь богиня возвышалась величественная и бесстыдно прекрасная. Волосы ее ослепительно сияли, от одежд исходило теплое пряное благоухание тимьяна на нагретом солнцем лугу. Пригнувшись в дверях, чтобы не задеть притолоку, Деметра вышла из дворца и зашагала прочь.

У Метаниры подогнулись ноги в коленях, и она рухнула на пол, не замечая ребенка, который заходился плачем рядом с ней, лежа на холодных плитах. Сестры подхватили малыша, но успокоить его им еще долго не удавалось, потому что они были никудышной заменой няньке, которой он лишился.

⁷
Деметра и Персефона

После этого для смертных начался тяжелый год. Деметра сидела в одиночестве в своем новом святилище, тоскуя по своей прекрасной дочери. Она думать забыла о семенах, дожидающихся в земле, и на полях ничего не взошло. Без урожая нечем стало кормить скот, а когда опустели амбары, начали голодать и сами люди.

В конце концов боги спохватились, что давно уже не видят дыма над жертвенными алтарями, и обеспокоились. Зевс отправил свою златокрылую вестницу Ириду звать Деметру обратно в сонм богов, но Деметра только плотнее запахнула свое черное одеяние и на призыв не ответила. Зевс по очереди посылал к ней других богов, те увещевали и молили ее, предлагая множество подарков и новые почести, если она вернется в свои чертоги и к своим обязанностям, но Деметра оставалась непреклонной. Пока на белом свете нет Персефоны, Деметра не ступит на Олимп и не позволит посевам взойти.

Делать нечего, пришлось Зевсу заходить с другой стороны. Он отправил Гермеса в подземное царство – просить Аида отпустить Персефону, пока мир не разрушился окончательно. Выслушав речь Гермеса, Аид растянул губы в загадочной улыбке. Что ж, он вынужден повиноваться Зевсу, как-никак тот стоит над всеми богами. Потом он повернулся к жене:

– Отправляйся домой к своей стенающей матери, Персефона. Но помни, чья ты жена – я брат самого Зевса, повелителя всех богов! Мы могущественная семья! И тем более не забывай: как царица мертвых, ты обладаешь собственным величием и огромной властью над всеми, кто ходит и ползает по земле. Моей супруге дозволено подвергнуть вечной каре любого, кто поступит несправедливо или недостаточно почтит тебя жертвоприношениями.

Персефона возликовала, услышав Аида, и принялась готовиться к возвращению. Но перед самым ее уходом Аид, удостоверившись, что за ними никто не наблюдает, дал ей проглотить крохотное гранатовое зернышко – красное как кровь и сладкое как мед.

При виде Персефоны, вырастающей из-под земли, Деметра вскочила и ринулась к ней из святилища. Не помня себя от радости, она покрывала поцелуями лицо дочери и вдруг отстранилась, пронзенная страшной мыслью.

– Дитя мое, – воскликнула Деметра, – скажи мне, молю тебя, что ты ничего не успела съесть там внизу, под землей! Если не успела, ты сможешь навсегда остаться со мной здесь, на белом свете. Но если ты что-то съела, тебе придется на треть года возвращаться в обитель тлена и смерти, каждый раз, когда придет пора. И объясни мне, как же все-таки так вышло?

– Ты знаешь, мама, – начала Персефона, – когда за мной прибыл Гермес, я так обрадовалась! Аид дал мне гранатовое зернышко и вынудил меня его съесть. Причем как-то украдкой. Я ничего не могла поделать. Честно! Клянусь, именно так и было! А вот как он меня увез: мы играли на лугу, совсем одни, собирали цветы, веселились. И тут я увидела тот чудесный нарцисс. Я потянулась за ним, а из-под земли – откуда ни возьмись – вдруг он! Втянул меня в колесницу и утащил в свое царство, как я ни билась и ни кричала. Мне даже думать обо всем этом невыносимо, но раз ты спрашиваешь, вот именно так все было, клянусь.

Мать с дочерью снова заключили друг друга в объятия, наслаждаясь воссоединением. Вскоре разделить их ликование явилась Геката, и с тех пор она остается неизменной спутницей Персефоны. Прибыла и мать самой Деметры, Рея, чтобы сопроводить ее в чертоги богов. Она сообщила, что Зевс пообещал дать Деметре все, чего та пожелает, и что Персефона будет проводить под землей с Аидом лишь четыре месяца в году, если Деметра сменит гнев на милость и позволит посевам всходить как прежде.

Так и поступили. Все вышло, как планировал Зевс. Но урожай был не единственным даром, который получили смертные от радующейся Деметры. Собрав старейшин Элевсина, она научила их обряду мистерий, которые сулили приобщившимся изобилие и достаток при жизни и блаженство после, когда они сойдут в обитель Персефоны.

⁸
Рождение Афины, Артемиды и Аполлона

Шли месяцы. Метида, по-прежнему заточенная в животе Зевса, едва не лопалась от негодования. Ей удалось превратиться из бабочки обратно в богиню, но очень и очень крохотную, учитывая тесноту ее темницы. Единственное, что в ее теле увеличивалось вопреки всему, – это живот, поскольку день появления ее дочери на свет неотвратимо приближался. Зевс между тем совершенно позабыл и о Метиде, и о зачатом ребенке.

Но однажды он проснулся с жуткой головной болью, которую ничто не могло унять. Тогда он пришел к неутешительному выводу, что в его череп пробрался какой-то из мелких демонов, шныряющих по свету, а значит, избавиться от этой пульсирующей боли удастся только радикальными средствами.

Зевс позвал своего ближайшего советника, Прометея, и вручил ему огромный двусторонний топор. Он был выкован Циклопами из холодной серой бронзы и закален в водах Стикса, чтобы бил без промаха.

– Разруби мне голову, – велел Зевс, склоняясь, чтобы Прометею было проще попасть.

Прометей застыл в нерешительности, но Зевс настаивал. Топор со свистом рассек воздух и вошел в череп повелителя богов, словно в масло.

Из раны выскочила крохотная, но полностью оформившаяся женская фигурка – в женском платье, поверх которого был застегнут золотой панцирь. Подол одеяния колыхнулся, приоткрывая золотые поножи на голенях. На голове фигурки был воинский шлем с гребнем, в левой руке она держала золотой щит, а правая потрясала копьем.

Под изумленными взглядами богов фигурка спрыгнула с головы Зевса на пол и начала стремительно расти, пока ее глаза, видневшиеся через прорезь в шлеме, не оказались вровень с глазами окружающих. Тогда она издала воинственный клич, от которого бросило в дрожь всех, кто его слышал: Море забурлило, Земля содрогнулась, Небо заходило ходуном, звезды перемешались. Гелиос натянул поводья, останавливая на скаку своих коней и придерживая ход дня, чтобы разглядеть новоявленное чудо. Боги, оказавшиеся неподалеку, бросились врассыпную и попрятались.

Когда суматоха наконец улеглась, юная богиня объявила, что ее зовут Афина.

Зевс улыбнулся. Голова больше не болела. Это чудесное создание – его дочь, рожденная из его головы. В последующие тысячелетия он будет твердить об этом при каждом удобном случае, и мало кто вспомнит потом, что у Афины имелась мать. Небывалую мудрость и стратегический талант, которыми вскоре прославится Афина, Зевс тоже поставил себе в заслуги, хотя в действительности гордиться он мог только тем, что ему, испугавшемуся, хватило смекалки заманить Метиду себе в желудок и присвоить ее беременность.

На заре своего правления Зевс соблазнил еще одну двоюродную сестру – Лето, хотя супругой она ему так и не стала. Она принадлежала к числу прекраснейших из богинь, и ее сияющие волосы струились водопадом до самых пят, когда она вынимала из прически серебряные гребни. При этом она была необычайно скромна и робка для небожительницы, на собраниях богов предпочитала тихо сидеть в сторонке с прялкой и вертеть веретено. В этом отношении она сильно отличалась от Артемиды и Аполлона – близнецов, которых она в конце концов родила Зевсу.

У Лето были все основания бояться, что разродиться ей не суждено. Когда выяснилось, что она носит даже не одного, а целых двух детей, прижитых от Зевса, Гера запретила принимать беременную богиню любому клочку земной тверди, куда заглядывает солнце. Лето скиталась в отчаянии по городам и весям, но нигде не могла прикорнуть даже на миг, чтобы дать отдых изможденному и неумолимо тяжелеющему телу. И вот на очередной день скитаний у нее начались схватки. Корчась от боли, Лето поспешила к крошечному острову Делос, жалкому и невзрачному, но имевшему одно бесспорное достоинство: он носился по волнам и потому земной твердью в строгом смысле слова называться не мог. Делос не подпадал под запрет Геры.

– Делос! – обратилась к нему Лето. – Если ты дашь мне пристанище, чтобы я могла разрешиться от бремени, впредь на твоей земле будут строить великие храмы. Смертные будут стекаться со всех концов света и осыпать тебя богатствами. Это твоя возможность обрести почет – и славу! А еще я гарантирую, если ты приютишь меня, то закрепишься на одном месте и обретешь наконец покой. Прошу тебя, помоги мне!

Делос принял предложение Лето, и богиня с благодарным вздохом рухнула на берег острова. Но битва с Герой еще не закончилась. Когда у Лето начались схватки, Гера окутала свою дочь Илифию, покровительницу всех рожениц, золотым облаком. И в этом облаке Илифия не слышала ни криков Лето, ни воззваний всех остальных богинь, поспешивших на Делос, чтобы помочь Лето разродиться. А без Илифии не мог появиться на свет ни один ребенок.

Девять кошмарных дней и ночей Лето мучилась в схватках, пока богини наконец не выяснили, что сделала Гера. Тогда они послали к Илифии Ириду с обещанием подарить божественной повитухе золотое ожерелье такой длины, что его можно будет обмотать вокруг шеи пять раз, если только она раскроет наконец утробу Лето и позволит близнецам появиться на свет. Илифия согласилась.

Едва Илифия ступила на Делос, Лето обхватила руками кряжистый ствол пальмы и опустилась на колени, широко расставив ноги. Через несколько мгновений она родила Артемиду, которая в дальнейшем будет вместе с Илифией покровительствовать женщинам в родах. Собственно, долго ждать не пришлось: едва ноги Артемиды коснулись земли, она обернулась и помогла принять своего брата-близнеца Аполлона.

Когда богини попытались запеленать Аполлона, он гордо откинул пеленки и объявил, чеканя каждое слово: «Я – Аполлон! Отныне и впредь пребудут со мной лира и лук; отныне и впредь буду я возвещать смертным волю Зевса!» И он отправился странствовать по земле, а Делос за его спиной заблестел золотом – так начало исполняться обещание, данное острову матерью близнецов.

Зевс с улыбкой смотрел на двух своих новорожденных детей и думал, кто появится у него следующим. Гера пока не особенно сумела ему потрафить. Их с Зевсом общая дочь Илифия годилась только помогать при родах, а сын Арес, даром что был незаменим во время войны, в остальное время только докучал. Подарит ли ему когда-нибудь Гера такое же великолепное дитя, как подарили Метида и Лето?

⁹
Основание Дельфийского оракула

Аполлон объявил себя провозвестником воли Зевса. Тем самым он получил право раскрывать смертным все, что им неведомо в прошлом, будущем или даже настоящем, если происходит сию секунду, но вдали от их глаз.

Это право наделяло Аполлона огромной властью, которой он откровенно наслаждался. Хотя он не мог менять отцовскую волю по своему усмотрению, ничто не мешало ему при желании вещать так туманно, что смертные терялись в догадках, пытаясь постичь смысл сказанного. Одного этого хватало, чтобы управлять кем угодно, вводя либо в заблуждение, либо в ступор и маринуя в соку сомнений.

Принявшись за работу, Аполлон понял, что ему нужно зрелищное место, где смертные могли бы собираться в ожидании его слова и оставлять принесенные ему дары – золотые и мраморные статуи, бронзовые треножники и котлы, жертвенных животных и прочее. Поискав по всему свету, он остановил свой выбор на местечке в Беотии, где звонко журчал родник, и объявил нимфе родника, Тельфусе, что здесь он воздвигнет свой оракул.

– Подумай хорошенько, Аполлон, – ответила Тельфуса. – Здесь очень шумно. Неподалеку отсюда устраивает свои состязания на колесницах Посейдон – представь, какой стоит грохот, – и еще погонщики приводят сюда вьючных мулов на водопой. Мой тебе совет, если позволишь: посмотри лучше на гору Парнас, вон там. И тишина, и покой, и места вдоволь.

Аполлон двинулся к Парнасу. Гора оказалась невероятно крутой – смертным нипочем не взобраться, если только он не построит для них дороги, – зато вид с террасы, где разместится оракул, открывался великолепный: перед смотрящим с головокружительной высоты простиралась переливчатая зелень и синь прибрежной равнины. Неземная красота. Здесь истончалась граница между миром смертных и миром богов, и почва благоухала пьяняще, словно сама Земля нашептывала свои тайны, овевая слушателя сладким дыханием.

Закончив возводить храм, при котором будет содержаться его прорицалище, Аполлон отправился за водой, чтобы освятить его. Но у полуразвалившейся скальной стены, за которой он рассчитывал найти источник, послышались шорох и шипение, и в нос ударил смрадный запах ползучего гада. Натянув тетиву лука, Аполлон осторожно шагнул вперед.

Он даже не представлял, насколько отвратительное зрелище откроется ему за нагромождением камней! На груде исторгнутых ошметков шкурок и перьев там свивался кольцами огромный удав, прожорливый и зловонный. Под холодной кожей, натянутой до предела на необъятном раздутом брюхе, угадывались последние жалкие трепыхания несчастной жертвы.

Это был Пифон, кошмарная гроза всего живого – смертных, их стад и даже самих богов. В юности этот змей помогал нянчить Тифона, вырастив из него то самое чудовище, которому почти удалось победить Зевса и захватить власть над миром. Теперь же, почуяв Аполлона, гадина с чмокающим звуком разлепила ноздри и повернула голову. Желтые глаза уставились на незваного гостя.

– Кто посмел нарушить мой покой? – прошипел змей.

Аполлон одурачить себя не позволил и не стал тратить время на ответ. Он натянул тетиву и пронзил стрелой сердце Пифона. И только теперь, забившись в агонии и шлепая своими кольцами по земле так, что содрогался Парнас, змей получил ответ на свой вопрос.

– Я Аполлон! Здесь ты умрешь, Пифон, и здесь солнце испепелит твои гниющие останки своими безжалостными лучами!

Переступив через тушу гадины, Аполлон дошел до источника, наполнил кувшин и вернулся к святилищу. Оставалось выполнить еще два дела, прежде чем открывать оракул для обращений. Первое – наказать Тельфусу, которая, как Аполлон понял, намеренно отправила его в логово змея. Вернувшись к источнику, в котором обитала нимфа, Аполлон обрушил на него лавину камней и завалил навсегда.

Второе дело было гораздо труднее: требовалось набрать смертных жрецов для оракула. Окинув взглядом море, Аполлон заметил критский корабль, направлявшийся к Пилосу. Тогда он обернулся гигантским дельфином, подплыл к кораблю и запрыгнул на борт. Корабль тут же изменил курс и, как ни бился кормчий, развернуть его обратно не удавалось. Корабль летел по волнам с огромным дельфином на палубе, который пригвождал взглядом любого, кому хватало дерзости приблизиться. Когда же корабль вошел в бухту у подножия Парнаса, дельфин превратился в ослепительную звезду, и та, взмыв с палубы, влетела в новое святилище Аполлона, перепугав моряков. Через несколько мгновений из врат храма вышел прекрасный юноша и возвестил съежившимся от страха смертным:

– Я Аполлон! Вы будете жрецами моего оракула. Готовьтесь служить мне.

– Но повелитель, – спросил дрожащим голосом кормчий, – как же мы будем добывать пищу в этом глухом месте на такой высоте?

Аполлон рассмеялся:

– Глупец! Пусть каждый из вас возьмет в правую руку нож и дожидается овец, которых принесут сюда на заклание смертные, пришедшие ко мне за помощью. Пока существует мой оракул, мяса у вас будет вдоволь.

Святилище и выросший вокруг него город Аполлон назвал Дельфами – чтобы жрецы не забывали о дельфине, который их туда привел.

¹⁰
История Гефеста

Пока другие боги глазели на Афину, выпрыгнувшую из головы Зевса, Гера сидела в углу и клокотала от гнева. Мало было Зевсу приживать побочных детей не пойми с кем, теперь он взял и родил ребенка сам (так он, по крайней мере, заявил)! Гера решила ответить ему тем же и, собрав всю свою волю и решимость, сумела оплодотворить себя.

Время шло, Гера раздувалась от бремени и от гордости, а Зевс даже не подозревал, что ребенок не от него. Но когда начались схватки, Гера оказалась не в силах молчать. Ковыляя в спальню, она триумфально возвестила поддерживающим ее под руки Илифии и Артемиде, что прекрасное дитя, которое она вот-вот произведет на свет, – ее, и только ее.

Рано хвасталась. Ребенок родился увечным: одна нога у него была короче другой. Скривив губы, Гера ухватила новорожденного за лодыжку и швырнула прочь с Олимпа. Младенец угодил в море, где к нему тотчас подплыла добрая богиня Фетида – она и вынянчила вдвоем со своей сестрой Эвриномой спасенного малыша, дав ему имя Гефест.

Подросший Гефест поселился на острове Лемнос, который славился своими мастерами. Жители Лемноса обучили его кузнечному делу, и вскоре ему уже не было равных в этом ремесле.

Понимая, что в ногах у него силы нет, Гефест решил брать свое за счет могучих рук – эта мощь в сочетании с необычайной чуткостью пальцев позволяла ему создавать изделия изумительной красоты и вместе с тем невероятной прочности. Однажды Гефеста осенило: с помощью выпестованного им таланта он и отомстит бросившей его матери.

В один прекрасный день на Олимпе появился ослепительный золотой трон, на котором было начертано имя Геры. Фигуры на украшавшей его чеканке смотрелись как живые – казалось, они двигаются и дышат. Ковка благодаря точно выверенным пропорциям выглядела будто сотканной из тончайшей паутины, а изгибы сиденья и спинки недвусмысленно говорили, что трон предназначен только для Геры и примет лишь ее одну.

Польщенная таким подношением, Гера немедленно уселась – трон и вправду оказался роскошным и удобным, но под тяжестью ее тела в нем включился тайный механизм. Из подлокотников и сиденья незаметно потянулись тонкие золотые плети и, обвив ее бедра и руки, накрепко притянули ее к трону. Только попытавшись встать, Гера поняла, что она в ловушке. Как ни билась она, ни рыдала и ни бранилась, все было напрасно.

Зевс, давясь от смеха, попытался сам освободить жену, но и ему это не удалось. Сын Геры Арес дергал и тянул изо всех сил, но тоже тщетно. Вызволить Геру пробовали по очереди все остальные боги – не получилось ни у кого.

И тогда самый младший из сонма, Дионис, спохватился, что есть еще один бог, о котором все забыли. Гефест. Хотя хромоножку никто не видел с тех пор, как Гера бросила его в море, молва о его увлечении кузнечным делом докатилась и до небожителей. Они поднимали его на смех и утверждали, что Гефест уж точно не олимпиец – разве настоящий бог будет заниматься такой черной работой, да еще по собственной воле? Но теперь до них стало понемногу доходить, что Гефест открыл – и присвоил – новый источник могущества.

Зевс велел Дионису посулить Гефесту все, что тот пожелает, пусть только освободит Геру. Дионис спустился на Лемнос и принялся уговаривать брата сменить гнев на милость. Может быть, Гефест хочет золотой дворец на Олимпе? Нет, отвечал Гефест, дворец он и сам себе построит, гораздо лучше и краше. Может быть, обильные заклания помогут забыть обиду? Нет, ему достаточно жертв приносят жители Лемноса, которые его любят и почитают.

В конце концов Дионис со вздохом оставил уговоры. Создав из ничего два кубка вина, он вручил один Гефесту, жестом приглашая возлечь, как на пиру:

– Давай же тогда просто отдохнем и воздадим должное моему дару, брат!

Такого вина Гефест еще никогда не пробовал – собственно, он почти никакого не пробовал. Выпив это блаженство до дна, он попросил еще… и еще. Дионис не отказывал.

Видя, что вино делает свое дело и Гефест становится сговорчивее, Дионис подался вперед.

– Брат, – прошептал он, – среди богов нас держат за младших и не всегда с нами считаются. Позволь один совет. Это твой шанс заполучить ценную награду: проси Афродиту в жены в обмен на освобождение матери. Сложён ты, прямо скажем, не как бог, так что другая возможность получить в жены хоть кого-то – и уж тем более такую! – тебе вряд ли представится.

Даже захмелевший, Гефест не мог не признать, что в словах брата есть резон. Поэтому он не стал сопротивляться, когда Дионис взвалил его на осла и повез на Олимп.

Там Дионис объявил собранию богов условия договора. Афродита отказывалась наотрез, но ее чувства никого не волновали; богами повелевал Зевс и богинями распоряжался по собственному усмотрению. Он пожал руку Гефесту (едва не свалив его со спины осла), принял изящно выкованный кубок, привезенный в качестве выкупа за невесту, и официально принял сына Геры – точнее, их общего с Герой сына, как он сразу начал называть Гефеста, – в сонм бессмертных.

Гефест нажал потайную пружину на троне, не видимую никем, кроме мастера. Золотые путы расплелись, и Геру больше ничто не держало. Видя, в какое изумление привел богов этот хитроумный механизм, Гефест не преминул подробно рассказать о его устройстве.

На лице Геры появилась улыбка: сынок-то, выходит, не такой уж ущербный, просто немного отличается от других. Зевс может сколько угодно объявлять его своим, боги прекрасно знают, чей он на самом деле.

Просветлело от едва заметной улыбки и лицо Афродиты. Кажется, новоявленного супруга гораздо больше, чем женщины, интересуют его поделки. А значит, можно будет без труда водить его за нос: Афродита не видела причин обрывать свою давнюю любовную связь с Аресом.

Но Афродита просчиталась – дважды. В свое время Гефест не только узнает о ее изменах, но и ловко поймает на горячем. А еще придет день, когда Гефест положит глаз на другую богиню…

Однажды в кузницу Гефеста явилась за новыми доспехами Афина. Увидев ее в одном хитоне, не скрывавшем, в отличие от воинского облачения, изгибы тела, Гефест воспылал страстью и заключил богиню в объятия.

Афина вырвалась и убежала. Гефест кинулся следом и даже умудрился не отставать, несмотря на хромоту. Собственно, он уже обгонял Афину, когда возбуждение взяло верх и произошло семяизвержение. Его божественное семя попало на ее божественную голень.

Афина брезгливо вытерла ногу клочком овечьей шерсти и бросила его на землю. Плодородная Земля, с готовностью принимающая любое семя, приняла и Гефестово – и зачала.

В положенный срок сын Гефеста появился на свет. Как и многие порождения Земли, ниже пояса он был змеем, но выше пояса походил на отца. Афина, питавшая слабость к детям, взяла его к себе и растила как своего – собственно, он и вправду имел к ней самое непосредственное отношение. Она назвала его Эрихтонием.

Когда Эрихтоний вырос, богиня возвела его на афинский престол. Он правил справедливо и мудро, неустанно заботясь о благополучии подданных. От отца он научился плавить серебро и чеканить монету, что способствовало развитию торговли. Он изобрел ярмо, позволявшее запрягать скот парой, а затем плуг, облегчавший возделывание полей. Он сконструировал первую колесницу для смертных и учредил состязания в честь Афины.

Эрихтоний царствовал пятьдесят лет, а затем трон перешел к его сыну Пандиону. Род Гефеста будет продолжать править Афинами еще долго, хотя и не вечно. Самым знаменитым афинским царем всех времен суждено будет стать сыну Посейдона.

¹¹
Гермес – похититель стад

Своего сына Гермеса, зачатого от Зевса, Майя рожала недолго, но мучительно: младенец так спешил появиться на свет, что обманом принудил утробу втиснуть все отведенные ей несколько часов схваток в несколько раздирающих тело мгновений. Едва Гермес оказался у Майи между ног, домашний раб помог измученной матери добрести от родильного стула до постели, где она тут же забылась глубоким сном.

Гермес позволил повитухе спеленать себя. Он мог бы воспользоваться моментом и по примеру старшего брата Аполлона возвестить о своих великих намерениях, но в его головенке зрели другие планы, требующие скрытности. Посасывая большой палец и причмокивая во сне, как положено младенцам, Гермес притворился спящим. Повитуха удалилась, довольная тем, что все прошло хорошо.

Но едва она скрылась из виду, Гермес украдкой выбрался из пещеры, где Майя обустроила себе дом. Он огляделся, щурясь от яркого солнца. Склоны горы Киллены, затерянной на пустынных пространствах Аркадии, буйством жизни не баловали, но в конце концов на глаза Гермесу попалась неторопливо ползущая по своим делам черепаха.

– Вот так удача, подружка! – воскликнул Гермес. – Для меня, во всяком случае. Все знают, каким прекрасным оберегом от злых чар ты служишь, пока жива, но я думаю, мертвая ты окажешься мне еще полезнее.

Гермес перевернул черепаху на спину и долотом отделил панцирь, а затем, натянув на него в нужных местах тростник, воловью шкуру и овечьи кишки, создал первую лиру. Песня, которую он исполнил, перебирая струны нового инструмента, описывала любовные утехи Зевса и Майи в ту ночь, когда был зачат исполнитель. Однако, проявляя чудеса воображения, Гермес уже замышлял следующую проделку – похитить стадо Аполлона.

Прокравшись обратно в пещеру и спрятав лиру в колыбели, Гермес устремился на север, к лугам Пиерии, где боги пасли свой скот, и в предзакатных сумерках украл пятьдесят коров из стада Аполлона. Он увел их далеко на юг к реке Алфей, заставляя идти задом наперед, чтобы отпечатки их копыт сбили с толку даже самого проницательного расследователя. Сам он топал за ними в сандалиях, сплетенных из прутьев и веток с листьями, заметающими его следы. Единственный, кто заметил это стадо в пути, был старик, возившийся в своем винограднике. «Послушай, дружище, – бросил ему Гермес, – если не хочешь неурожая в этом году, забудь, что видел меня!» И поспешил дальше.

На берегу Алфея Гермес загнал коров в хлев и принялся мастерить палочку для разжигания огня: обстругав лавровую ветку, он приставил ее заостренным концом к деревяшке и начал крутить, пока не появились искры. Тогда он стал осторожно подсыпать трут, и вскоре у него уже потрескивал костерок. Затем Гермес выволок двух коров из стойла, повалил на землю и перерубил им хребты. После этого разделал их, запек на огне и разложил мясо на двенадцать порций, приготовив пиршество для двенадцати богов – себя и одиннадцати олимпийцев, в чей сонм он намеревался войти. Однако тут его ждало самое суровое испытание за всю его юную жизнь. От вкуснейшего аромата жареного мяса рот его наполнился слюной, но есть мясо богам не дозволялось, они могли только вдыхать чудесный запах, а всякое там жевание, смакование и глотание было уделом смертных. Гермесу, намеренному доказать свою принадлежность к богам, стоило больших усилий отвлечься от предательского урчания в животе.

И снова Гермес позаботился о том, чтобы скрыть следы своей проделки. Остатки запеченного мяса он закинул в костер, а свои хитроумные сандалии неохотно пустил по водам Алфея. Но уничтожить все подчистую гордость ему не позволила: коровьи шкуры он аккуратно разложил на скале и превратил в камень, увековечив свой подвиг.

Когда занялась заря, возвещавшая второй день его жизни, Гермес стремглав помчался домой, на Киллену. Протиснувшись через замочную скважину двери в пещеру, он нырнул в колыбель и зарылся в пеленки, словно все время тут и лежал.

Однако Майю ему провести не удалось: она уже догадалась, на что способно ее дитятко, когда проснулась накануне и обнаружила, что его нет в пещере. Она предупредила Гермеса, чтобы не вздумал безобразничать, а главное, ни в коем случае не совался к Аполлону – о вспыльчивости лучезарного были наслышаны все боги.

– Мама, перестань обращаться со мной как с младенцем, – отмахнулся Гермес. – У меня большие планы! Мы с тобой достойны приличной жизни, мы должны пировать на Олимпе, а не ютиться тут в одиночестве. Клянусь, так или иначе я сделаю нас олимпийцами.

Аполлон тем временем довольно быстро обнаружил пропажу пятидесяти коров. Отправившись на их поиски, он встретил старика, возившегося в винограднике, и спросил, видел ли тот что-нибудь. Презрев угрозы Гермеса, старик описал все как было, указывая своим костлявым пальцем на странные отпечатки на земле. Но даже с его помощью Аполлон не мог отыскать стадо, пока не увидел парящего в небе орла – птицу Зевса. Его тут же осенило, что вор, должно быть, не кто иной, как новорожденный Зевсов сынок – его, Аполлона, собственный единокровный брат. Аполлон ворвался в пещеру Майи и перевернул в ней все вверх дном, ища – и не находя – своих коров. Тогда он грозно навис над колыбелью Гермеса:

– Ты, маленький паскудник, где мои коровы? Признавайся, или я швырну тебя в Аид, и играй там в царя мертвых детишек до скончания веков!

– Почем я знаю, куда они заплопастиись, – прокартавил Гермес. – Я майенький! Я даже не знаю, что такое эти – как там ты их назвал? – калёвы. Я знаю только теплые пеленки и мамино молочко. Клянусь Зевсом, никаких калёв я в эту пещелу не пливодил.

Гермес прижал подбородок к груди и захлопал ресницами, придавая себе еще более невинный вид.

Но Аполлон, которого младенческие складочки не умиляли, забросил Гермеса на плечо, словно мешок зерна, и понес прочь. Сообразительный Гермес в ответ на это выпустил газы и тут же чихнул, присовокупляя к едкой вони загадочное знамение. Аполлон скинул его на пол и застыл в замешательстве: разум прорицателя терялся в догадках, что это все должно значить.

Именно на такую реакцию Гермес и рассчитывал: вскочив с пола, он тут же кинулся на Олимп, к трону своего отца. Спустя пару мгновений следом за ним прибыл запыхавшийся Аполлон. Братья затараторили, перебивая друг друга:

– Отец, выслушай меня!

– Нет, меня!

– Он врет!

– Это он врет!

– Он украл моих коров!

– Да я еще в колыбели лежу!

Зевс расхохотался, восторгаясь и дерзкой кражей, и дерзкой ложью Гермеса. Повелев всем молчать, он приказал сыновьям уладить спор – то есть вернуть коров Аполлону.

Гермес послушно привел Аполлона к хлеву, где были спрятаны похищенные, гадая, заметит ли брат, что двух не хватает. Аполлон заметил. Он всегда скрупулезно пересчитывал все и вся: треножники в своих святилищах, листья на любимых лаврах, песчинки на берегу, капли в море. А тут аж целых две коровы!

Дымясь от гнева, Аполлон потребовал возмещения. Гермес же, спокойно пристроив на сгиб локтя лиру, тронул струны и завел песню о том, как возникла семья богов, – завершив историю, разумеется, своим собственным появлением на свет.

– О небо! – воскликнул Аполлон. – Это ты сам изобрел такое чудо? С ней можно оживить самый скучный пир! Я недооценивал тебя, братишка, а ты, оказывается, талантище! Уступи мне эту замечательную штуковину, и забудем про несчастных коров.

Гермес отдал лиру Аполлону, и тот, завороженный ее прекрасным звуком, подарил брату взамен две вещи (разве может остаться в выигрыше кто-то, кроме Гермеса?). Первым его приобретением стало пастушье стрекало, а с ним почетное право присматривать за стадом. Вторым – золотой волшебный жезл. С его помощью Гермес дарит удачу некоторым избранным – но и остальные смертные непременно увидят сияние этого жезла в последние минуты жизни, когда Гермес поведет их бессвязно лопочущие души в подземное царство Аида.

¹²
Рождение Диониса, смерть и рождение заново

Когда Персефона в очередной раз вернулась из подземного царства, Деметра увидела, как туго натягивается платье дочери на округлившемся, словно спелый плод, животе. Персефона, сама еще почти ребенок, вскоре родит?

Но ведь она проводит со своим мужем Аидом всего четыре месяца в году. А значит, ребенок, который вот-вот появится, был зачат, когда Персефона еще находилась наверху, на земле. Тогда кто же отец? Боги шушукались, но Персефона отмалчивалась с мрачным видом, не отвечая даже на расспросы матери.

Ребенок и вправду родился скоро – чудесный мальчик с невероятными голубыми глазами. Персефона сразу полюбила его, прижимала к груди, баюкала и ворковала с ним, а он смотрел на нее не отрываясь.

На следующий день Зевс взял младенца из рук Персефоны, поднял высоко над головой и дал ему имя – Дионис. А потом посадил на маленький трон рядом со своим собственным – тем самым, на котором он восседал со времен победы над титанами, – и с гордостью возвестил, что когда-нибудь этот ребенок будет править всем миром.

Так разрешилась загадка отцовства. Боги были изумлены – не столько тем, что Зевс обрюхатил собственную дочь, сколько тем, что он пророчил власть над миром самому младшему в сонме.

Но если боги просто недоумевали, то титаны пришли в ярость. Поражение от рук олимпийца – уже достаточно сокрушительный удар по самолюбию, но знать, что однажды ими будет повелевать вот этот карапуз, – откровенное оскорбление. Те из титанов, кто еще не лишился свободы действий, затеяли заговор против Диониса. Гера, тоже взбешенная тем, что Зевс назначил наследником бастарда, всецело разделяла негодование титанов и предложила им помощь.

Сидеть день-деньской на троне нелегко любому, а для маленького ребенка это и вовсе непосильная задача. Однажды Дионис увидел валяющиеся на земле неподалеку от трона игрушки – волчок, игральные кости, марионеток, зеркало и золотые яблоки. Улучив момент, когда на него никто не смотрел, Дионис украдкой сполз с сиденья и ускользнул поиграть.

Вот тогда-то титаны выскочили из своего укрытия и схватили его, утащили на край света к себе в логово и разорвали на части. Кудрявая голова упала на Землю, и невероятные голубые глаза не мигая уставились в Небо. Все остальное титаны собрали, сварили и поглотили, наслаждаясь этим страшным пиром.

Но самый лакомый кусок они приберегли напоследок – сердце, еще живое и бьющееся. Они принялись спорить, как его поделить, и тут откуда ни возьмись явилась Афина, заметившая дым их очага и примчавшаяся посмотреть, что происходит. В мгновение ока разобравшись в представшей ее глазам картине, она с диким криком выхватила сердце из рук титанов и, метнувшись на Олимп, рассказала все отцу. Зевс взревел от горя и обрушил на титанов громы и молнии.

От мерзкого пира на земле осталось заляпанное жиром кострище, которое со временем начало гнить. В конце концов в этой гнили зародилась новая жизнь, словно грибок на отсыревшем полене, – зараженное скверной племя смертных. Когда они начали плодиться, скрещиваясь с другими смертными, зараза перекинулась на все человечество, и Персефона стала считать всех людей соучастниками убийства, совершенного титанами. Воспользовавшись своим могуществом, владычица Аида постаралась отравить посмертную жизнь любого, кто сойдет в ее подземное царство, обрекая призрачные тени на скитания в вечном мраке и грязи.

Сердце Диониса Зевс бережно сохранил и сумел воскресить сына на редкость занятным способом. Измельчив сердце, он подмешал порошок в кубок, который поднес своей возлюбленной Семеле, дочери фиванского царя Кадма. И когда она выпила содержимое кубка, зачал с ней нового Диониса.

Несколько месяцев спустя, когда растущий живот Семелы стал заметен, Гера узнала о новой сопернице и придумала, как разом избавиться и от нее, и от ребенка. Представ перед Семелой в обличье ее верной няньки, Гера спросила, кто этот таинственный возлюбленный, появляющийся в спальне царевны каждую ночь.

– Он утверждает, что он Зевс, – подзуживала Гера, – но разве ты можешь знать наверняка? Мужчина, чтобы проникнуть в твою постель, кем угодно прикинется. Попроси этого «Зевса» поклясться Стиксом, что он готов ради тебя на все. А когда поклянется, потребуй, чтобы предстал перед тобой таким, каким он ложится в постель с Герой. Вот тогда мы посмотрим…

Бедняжка Семела, измученная сомнениями, сделала в точности так, как научила ее Гера. Зевс без возражений произнес клятву, однако последовавшая за ней неожиданная просьба привела его в ужас.

– Ты не понимаешь, о чем просишь, любовь моя, проси чего угодно другого! – умолял он. – Египетские драгоценности! Восточные шелка! Арабские благовония! Не успеешь моргнуть, как все это – и много больше – будет в твоих руках, только подставляй!

Но Семела была непреклонна. Скрепя сердце Зевс предстал перед ней в своем истинном облике – вся спальня озарилась божественным сиянием и запылала. Пламя охватило и Семелу, не сводившую глаз со своего возлюбленного.

Зевс поспешно вытащил сына из ее утробы, а затем, сделав надрез у себя на бедре, спрятал Диониса там, чтобы доносить его до положенного срока без ведома Геры. И когда пришло время, Дионис появился на свет вновь – на этот раз у отца, который породил его дважды.

¹³
Дионис и пираты

Единожды умерев сам, Дионис перевернул вверх дном весь Аид и вывел Семелу наверх, на Олимп. И единожды умерев сам, Дионис осознал (насколько это может осознать бог), каково приходится смертным. Пожалев людей, чей век так короток и так печален, он задался целью облегчить их участь и изобрел вино, утешающее людей в прижизненных страданиях, а также придумал церемонии, помогающие смертным умилостивить Персефону, чтобы та была добрее к тем, кто удаляется в ее мрачное царство. Он путешествовал по свету, обучая людей растить виноград и сбраживать его плоды, а жрецам показывал обряды, которые будут защищать людей после смерти.

ДИОНИС И ПИРАТЫ{4}

Но, в отличие от большинства богов, своей божественностью Дионис не кичился. Он не заявлял о своем величии, как Аполлон, и не являлся в мир с воинственным кличем, как Афина. Он часто предпочитал, как Гермес, оставаться в тени и наблюдать за жизнью смертных украдкой. Поэтому многие люди просто не верили, что Дионис – бог, и поднимали его на смех как самозванца, когда он появлялся в их селениях. Кроме того, его второе рождение случилось, когда большинство других олимпийцев уже утвердилось в своем статусе и пантеон казался окончательно сложившимся. Постепенно Дионис понял: чтобы его начали чтить, придется карать тех, кто не признает его божественную природу. И он принялся повсюду насаждать свой культ.

Как-то раз, приняв облик симпатичного юноши с темными кудрями до плеч, он бродил у кромки морского берега. Окрашенный экстрактом из слизи тирских моллюсков пурпурный плащ, выдававший в Дионисе человека богатого и именитого, был виден издалека. Его-то и заметили со своего корабля тосканские пираты и, решив, что юноша в таком одеянии может быть только царским сыном, направили корабль к берегу. Они затащили Диониса на борт, намереваясь потребовать за него выкуп, и отчалили. Но когда пленника попытались связать ивовой лозой, путы тотчас расплелись и упали на палубу, а сам он воззрился на похитителей с лукавой улыбкой.

Кормчий догадался, в чем дело.

– Вы спятили! – вскричал он. – Это не смертный, это кто-то из богов! Аполлон, Посейдон, Зевс – а может, кто-то новый! Высаживайте его скорее на берег, пока он не обрушил на нас бурю!

– Это ты спятил, а не мы! – огрызнулся капитан. – Заткнись и делай свое дело, а этого красавца оставь мне. Пока мы дойдем до следующего порта, я дознаюсь, с кем он в родстве и чего эти родичи стоят.

С этими словами капитан поднял парус, и ветер погнал корабль в открытое море.

Но едва берег скрылся из виду, на борту начало твориться что-то невероятное. Из щелей между досками палубы забило темное вино. Мачту обвил плющ, полыхающий яркими цветами и ягодами. По рее поползли виноградные лозы, усыпанные тяжелыми гроздьями.

Пираты закричали кормчему, чтобы правил к берегу, но было уже слишком поздно. Мгновение спустя Дионис, обернувшись львом, грозно рычал на них с носа, а посреди палубы топтался сотворенный им медведь – огромный, косматый и очень злой. Перепуганные пираты сгрудились на корме, молясь о спасении, но лев, одним могучим прыжком перемахнув к ним с носа, бросился на капитана и растерзал его. Другие пираты, не дожидаясь, пока их постигнет та же участь, попрыгали за борт.

В падении каждый из них менялся на глазах. Скулы раздавались в стороны, нос вытягивался. Спина изгибалась дугой, ноги слипались друг с другом, превращаясь в упругий хвост, оканчивающийся поперечиной, похожей на полумесяц. Руки сливались с туловищем, оставляя свободными только кисти, но и те превращались в блестящие серые плавники. В воду пираты врезались уже дельфинами.

Кормчий тоже собрался прыгать в море, но его Дионис остановил:

– Выше голову, богобоязненный кормчий! Я Дионис, рычащий бог! Мой отец – Зевс, а моя мать – Семела, дочь Кадма.

Дионис наделил кормчего безмерной удачей и позволил плыть дальше, повелев распространять молву о пришествии нового бога. Кормчий, доставив корабль к берегу, отправился исполнять повеление.

¹⁴
Афродита в сетях любви

Когда Афродита начала плести свои сети, мир был еще юн, ведь она вышла из моря до того, как на свет появились дети Земли и Неба. Вожделение возникло раньше нее – собственно, именно оно изначально и соединило Небо и Землю, – но Вожделение было грубым, а порой и жестоким. Афродита облагородила плотскую любовь, превратив ее в игру – с хитростями и уловками, победителями и побежденными, так что все стало гораздо интереснее.

Сама Афродита всегда выходила в этой игре победительницей, хотя и ей случалось бывать в шаге от поражения. Однажды они с Аресом, думая, что Гефест далеко, улучили момент, чтобы заняться любовью. И в пылу страсти не заметили, как сквозь их ложе и сверху со стропил начали тянуться тонкие, но прочные путы, сплетаясь в сеть, которая и спеленала любовников в объятиях друг друга. Чем сильнее они бились, пытаясь вырваться, тем сильнее врезались путы в их плоть. Вернувшийся Гефест позвал всех остальных олимпийцев полюбоваться на позор его жены. Богини, зардевшись, держались в сторонке, но боги обступили ложе и, гогоча и ухмыляясь, принялись расписывать друг другу, что бы они сделали с Афродитой на месте Ареса.

Гефест потребовал, чтобы Зевс вернул кубок, отданный в качестве выкупа за Афродиту. (Зевс к этому требованию остался глух.) От Ареса же он потребовал возмещения морального ущерба. Посейдон согласился выступить поручителем Ареса, если Гефест его отпустит, но, едва обманутый муж убрал сеть, Арес сбежал во Фракию, а Посейдон просто исчез, оставив Гефеста в дураках.

Афродита же удалилась на Кипр, где грации омыли ее и натерли душистыми маслами. На следующий день она как ни в чем не бывало явилась на Олимп – лощеная и самодовольная, вот-вот замурлычет, будто кошка. Она прекрасно понимала, что тугие путы, впившиеся в ее холеную плоть, только сильнее возбудили богов.

Между тем Зевс, хоть и смеялся над Гефестом вместе с остальными, все больше злился на Афродиту. Она постоянно вселяла в него вожделение ко всем подряд – богам и смертным, женщинам и мужчинам, – ко всем, с кем ей казалось забавным его свести. Эти игрища оборачивались для Зевса непрекращающимися ссорами с Герой и немалыми унижениями: в кого ему только не приходилось превращаться из боязни быть уличенным…

Обижался на Афродиту не только Зевс. Почти все олимпийцы знали, каково это – пасть жертвой богини любви. Избежали этой участи лишь Гестия, Афина и Артемида, сразу после рождения поклявшиеся водами Стикса не расставаться с девственностью. Этот обет не смела нарушить даже Афродита.

В конце концов терпению Зевса настал предел. Он решил поставить Афродиту на место, заставив ее возжелать Анхиза – двоюродного брата троянского царя Приама, который занимался тем, что пас скот на склонах горы Ида.

Зевс вселил в Афродиту желание такой силы, что ее начала бить дрожь. Под кожей полыхнуло жаром, стук сердца отдавался в ушах, перед глазами плыло – бессмертная богиня готова была поверить, что сейчас умрет. Поспешив домой на Кипр, она велела грациям довести сияние ее красоты до ослепительного блеска. Благовония, притирания, шелка и драгоценности лились, втирались, окутывали и оплетали ее роскошное тело. К тому моменту, когда Афродита устремилась к Иде, ее притягательность достигла такой силы, что за богиней семенили, истекая слюной, даже волки, львы, медведи и леопарды, пока, изнемогая от желания, не отставали и не удалялись парочками в лес.

Однако у самой хижины Анхиза Афродита все же постаралась взять себя в руки и собраться с мыслями. В конце концов, это ведь просто очередная игра, такая же, как бесчисленные игры, которые она затевала сама. И если все правильно обставить, она обязательно выиграет. Приняв обличье смертной девицы, Афродита подошла к Анхизу и представилась фригийской царевной, которую якобы похитил Гермес и унес на склоны этой горы, чтобы по воле богов отдать пастуху в жены.

Анхиз отшатнулся, заподозрив в девице замаскированную богиню. Он желал ее, но зеленел от ужаса при мысли о том, что случится, если он возляжет с бессмертной. Однако в конце концов сладкие речи Афродиты и неодолимо влекущее тело взяли свое. Анхиз повел ее в хижину и снял с нее сначала украшения, потом одежды, а затем жестом указал на шкуры медведей и горных львов, служившие ему ложем. Изобразив застенчивую улыбку, богиня возлегла на шкуры, пастух возлег на нее, и смертный с богиней слились в порыве страсти.

После этого Анхиз уснул. Когда же он проснулся, девица возвышалась над ним, полностью одетая и до оторопи прекрасная. В воздухе стоял удушливый аромат роз, и вся хижина была озарена ослепительным светом, будто в окно ворвалась звезда. Голова девицы, увенчанная сияющим венцом, касалась потолка. Анхиз оцепенел от страха.

– Встань, Анхиз! – велела девица. – Узри меня такой, какой я не позволяла тебе увидеть меня прежде, во всем великолепии моей красоты. Я – Афродита златовенчанная, истомляющая, мастерица сладостного обмана. Я легла с тобой ради собственного удовольствия. И теперь, когда провернется колесо месяцев, я рожу тебе сына. В его имени – Эней – будут слышны отзвуки стонов, возвещавших о моей страсти к тебе. Я отдам его нимфам, и они будут нянчить его, пока он не подрастет и не сможет жить с тобой. Он покроет себя славой и поведет троянцев в новое будущее. Так я вознаграждаю тебя за наслаждение, которое ты мне доставил. Но запомни хорошенько: никому ни слова о том, что здесь сегодня произошло. Спать с бессмертными всегда опасно; держи язык за зубами – целее будешь. Ты не первый избранник богов в своем роду, и тот твой предшественник уже убедился, как горька бывает эта любовь. Титона, сына твоего деда Лаомедонта, полюбила богиня Заря. Она попросила Зевса даровать ему бессмертие, но забыла попросить в придачу вечную молодость. И теперь Титон дряхлеет и слабеет, а умереть не может. С каждым годом он все больше сморщивается от старости и становится все отвратительнее. Заря, стыдясь, прячет его от посторонних глаз, но его тоненький старческий голосок, похожий на стрекот цикады, слышен все равно. Так что смотри, как бы с тобой не случилось чего пострашнее.

Анхиз поклялся молчать, но в конце концов не выдержал и похвастался друзьям, что спал с богиней. За это Зевс поразил его молнией, и он стал хромать на одну ногу.

Афродита же урок, который намеревался преподать ей Зевс, забыла в два счета. В очередной раз все сложилось в ее пользу: ее сын Эней уцелеет в Троянской войне и переберется с отрядом соратников в Италию, где посеет семена будущей могущественной Римской империи. А значит, потомки Афродиты и Анхиза будут еще не одно столетие править миром.

ПАНДОРА ОТКРЫВАЕТ СОСУД{5}

Боги и смертные

¹⁵
Прометей, Эпиметей и первые люди

Когда настало время создавать смертных, младшие боги вылепили им костяк из того, что добыли в недрах Земли, а потом вручили эти заготовки Прометею и его брату Эпиметею с поручением доделать. Зевс выдал братьям мешок разнообразных орудий и способностей, которыми предполагалось наделять сотворенных. Эпиметей предложил разделить обязанности: он готов взять на себя раздачу орудий и умений, а если впоследствии что-то окажется не так, с этим пусть разбирается Прометей.

Кто-кто, а Прометей мог бы знать, к чему это приведет. Фемида не зря назвала его Прометеем – «думающим вперед», в первые же секунды его жизни увидев в нем ясность ума, позволяющую заранее предвидеть последствия. Второй сын казался полной его противоположностью, поэтому его Фемида нарекла Эпиметеем – «думающим после».

Тем не менее Прометей согласился на предложение брата и, разумеется, когда работа была закончена, обнаружил, что Эпиметей совершил роковую ошибку. Он раздал все содержимое мешка – когти, копыта, крылья, мех, панцири, плавники, чешую, жабры, перья, раковины, клешни, рога, клювы, жала, щупальца, проворство, стремительность, умение маскироваться, умение подкрадываться и прочее, а человеку, стоявшему в очереди на раздачу последним, ничего не досталось.

Бедные люди! Им оказалось нечем прикрыть наготу, нечем защитить нежные ступни, нечем защититься от чужих зубов и когтей – даже убежать в случае чего далеко не получится. Люди были обречены на гибель.

Пожалев бедолаг, Прометей тайком пробрался в мастерскую Гефеста и Афины, похитил секреты их ремесел и отдал людям, чтобы те ткали материю и делали себе одежду, согревающую от холода, а от хищных зверей оборонялись самостоятельно выкованным оружием. И еще кое-что украл он из мастерской и передал людям – огонь, ведь без огня все секреты ремесла ничего не стоили бы. Много лет Прометей помогал людям: учил их мореплаванию и плотницкой работе, читать звездное небо и предсказывать погоду, писать и считать, лечить и прорицать.

Люди преуспевали и благодарили богов за все, что имеют. Научившись выращивать скот, они завели обычай время от времени приносить жертву богам, перерезая жертвенному животному горло и сжигая тушу на огне, чтобы олимпийцы могли обонять аромат жареного мяса. Себе люди не оставляли ничего – ни кусочка жаркого, ни косточки, ни клочка шкуры, ни ошметка требухи.

Прометею этот расклад не нравился: положить столько труда, чтобы вырастить скотину, а потом не получить от этой скотины ни пользы, ни радости? Он сказал Зевсу, что нужно бы устроить все как-то более справедливо, и назначил встречу богов и людей в городе под названием Мекона. Принцип более справедливой дележки тоже предложил он.

– Люди, – разъяснил он Зевсу, – наверняка принесут тебе кого-нибудь в жертву на этой встрече. И когда эту жертву зарежут, я, с твоего позволения, разделю тушу на две части. Ты, Зевс, выберешь какую пожелаешь для богов, а людям достанется вторая. И давай договоримся, что твой выбор станет правилом: впредь все жертвенные туши будут делиться между людьми и богами именно так.

Зевс сначала удивленно вскинул брови, но потом с улыбкой кивнул, соглашаясь.

Когда наступил день встречи, люди зарезали вола, и Прометей освежевал и разделал тушу. Прежде чем позвать к алтарю Зевса, он аккуратно разобрал подношение на две части. Одна представляла собой сверток из воловьей шкуры, отталкивающий всем своим видом, – если не знать, что внутри него скрывалось хорошее сочное мясо. Другая манила слоем аппетитного блестящего жирка, под которым не было на самом деле ничего, кроме груды костей.

Явился Зевс.

– Прометей, друг мой, плоховато у тебя получилось поделить подношение, как я погляжу.

– Да, ты прав, – вздохнул Прометей, изображая удивление, а сам втайне хваля себя за хитрость. – Что ж, пусть ошибка останется на моей совести. Бери ту часть, которая тебе больше нравится.

И Зевс, которого невозможно было провести, намеренно выбрал часть, покрытую жиром, прекрасно зная, что таким образом он обеспечивает себе повод обречь людей на вечные страдания.

– Прометей, ты рыл яму мне, а угодил в нее сам! – прогремел Зевс, вытряхнув жертвенные кости из-под слоя жира. – За твой обман поплатятся эти зарвавшиеся наглецы, с которыми ты так носишься! Я забираю у них огонь – отныне они не смогут больше готовить, плавить металл и согреваться у очага. Вот теперь пусть попляшут!

Так начались для людей самые жуткие времена – холодные, беспросветные и бесприютные.

¹⁶
Прометей похищает огонь

Через некоторое время после провальной встречи в Меконе Прометей прокрался в чертоги богов, сжимая в руке стебель фенхеля. Твердый и волокнистый снаружи, внутри этот стебель был полым и сочным. Выждав, пока Гестия отвлечется на какие-то домашние дела, Прометей вынул из божественного очага тлеющий уголек и спрятал внутрь стебля.

А потом со всех ног помчался на землю, перекатывая стебель в ладонях, чтобы уголек не погрузился в сочную мякоть и не погас. Едва коснувшись ногами земли, Прометей сунул стебель в кучу сухих листьев и принялся осторожно дуть на нее, пока не появился огонек. Тогда он начал подкармливать его мелкими прутиками, и вскоре перед ним уже пылало пламя.

Созвав к своему костру людей, Прометей напомнил им, как поддерживать и использовать огонь. Через несколько дней небольшие костерки плясали повсюду, и, конечно, Зевс, глядя с Олимпа, не мог их не заметить. Он мгновенно догадался, что сделал Прометей, и потребовал его к себе.

– Титан! – взревел он, сам полыхая от ярости. – Гордишься собой, похититель огня? Тогда имей в виду: еще ничего не закончено, и от следующей моей кары ты не избавишь людей ни ловкостью, ни хитростью. Зато сам в наказание за свою гордыню будешь страдать вечно.

Зевс призвал к себе Силу и Власть, а еще велел явиться из кузницы Гефесту:

– Отведите Прометея на Кавказский хребет, в самые дальние восточные пределы. Подвесьте его на утесе, растяните ему в стороны руки и ноги и прикуйте за лодыжки и запястья несокрушимыми адамантовыми цепями и оковами с бронзовыми заклепками. А торс его пригвоздите к скале металлическим острием, глубоко уходящим в камень за его спиной, чтобы не мог он сбежать. И пусть он дрожит там под зимними вьюгами и сохнет под палящим летним солнцем, пока не выдубит оно его кожу.

– Мы проучим его! Пусть поймет, как глупо было пытаться нарушить твою волю, великий Зевс!

– Я не договорил! – прогремел громовержец. – На скалу к тебе, Прометей, будет прилетать орел – сын Тифона и Ехидны, огромный и ненасытный. Он будет рвать тебе когтями грудь, пока не доберется до жирной блестящей печени. И ее он будет клевать, пока не останутся от нее одни клочья. Так он станет терзать тебя каждый день до конца времен, потому что, едва он улетит, печень начнет расти заново, чтобы созреть к следующему пиршеству.

Гефест простонал беззвучно, ужасаясь тому, что небожителя можно подвергать таким пыткам. А еще он стонал, потому что у него отбирали товарища, который, в отличие от большинства богов, понимал, какую радость приносит физический труд. Вместе с тем он подозревал, что своим вмешательством в затеянное Прометеем Зевс все равно ничего не добьется. Даже лишившись огня, люди продолжали развиваться, приспосабливая к новым обстоятельствам все то, чему их успел научить Прометей. Гефест восхищался этой стойкостью и живучестью. Но теперь все это не имело значения. Вздохнув горестно, Гефест собрал инструменты, необходимые, чтобы исполнить волю Зевса, и, когда они добрались до скалы, Сила и Власть распяли Прометея на камне, а Гефест занялся оковами. Наконец дело было сделано. Удаляясь, Гефест увидел высоко в небе огромного орла, предвкушающего ужин.

Орел был не только ненасытным, но еще и неряшливым. После каждой его трапезы на клюве и когтях оставались ошметки Прометеевой печени. Даже они не могли исчезнуть бесследно. Ихор, текущий в венах богов вместо крови, капал из этих ошметков на склоны под скалой, и там, где капля касалась земли, вырастало новое, неведомое доселе растение. Его пурпурные цветы пленяли красотой, но корни были цвета свежеразделанного мяса, а сок – темный, маслянистый и вязкий. Местные жители, понимавшие, как появилось это растение, назвали его Прометеевым.

Первой особые свойства его сока, способного либо лечить, либо травить, обнаружила Геката. Эти знания она передала своей ученице Медее, и та собирала сок, бродя по склонам, когда тайком выбиралась из отцовского дворца по ночам на растущей луне. В свое время именно на этом соке она замешает снадобье, которое защитит героя Ясона от огненного дыхания быков ее отца. Но вскоре после этого Прометеев цветок перестанет расти на склонах: Геракл сразит орла и освободит Прометея из оков.

Однако до тех пор Прометею придется провисеть на утесе тысячу лет, принимая страшные муки за оказанную людям помощь.

¹⁷
Дары Пандоры

Зевс поклялся, что от следующей его кары людей не избавит даже Прометей. Он намеревался сотворить зло настолько соблазнительное, что люди сами будут драться за то, чтобы его заполучить, прежде чем осознают опасность.

Довольный тем, как ловко он все придумал, Зевс принялся раздавать приказы. Сперва он повелел Гефесту смешать землю с водой и вылепить из этой смеси фигуру, похожую сложением на богинь. После этого Афродита наделила ее красотой, которая туманила разум всех, кто ее увидит, и заставляла томиться от желания.

В этот момент боги заметили наготу вылепленной фигуры. Афина поспешно облекла ее в сияющие одежды и перетянула талию серебряным поясом. Грации и Убеждение добавили золотые ожерелья, браслеты и серьги, которые поблескивали в свете домашнего огня.

Голову красавицы Афина покрыла изящно расшитой вуалью, поверх которой водрузила венок из весенних цветов и выкованную Гефестом золотую диадему. На ней были изображены все чудовища, рожденные Землей и Морем, выгравированные так искусно, что казалось, они дышат и говорят.

Поправив напоследок складки одеяния, Афина отошла на шаг – полюбоваться своей работой. Творение и вправду изумляло красотой.

Закончив с внешностью, боги занялись эмоциями и способностями. Дотронувшись до рук девушки, Афина вложила в них умение прясть и ткать. Гермес, коснувшись груди красавицы, одарил ее дерзким умом, смекалкой и коварством, а еще – пленительным голосом, без которого другие дары пропали бы зря. А потом он дал ей имя – Пандора, что означало «одаренная всем». Гермес улыбнулся своей шутке: вот уж и вправду хороший подарочек будет мужскому племени это создание, которому суждено быть первой женщиной и матерью всех бед.

Стоило Гермесу произнести ее имя вслух, как Пандора ожила: теперь это была не наряженная глиняная статуя, а женщина из плоти и крови, моргающая и разминающая руки и ноги. По велению Зевса Гермес сопроводил ее вниз на землю и предложил в жены Эпиметею.

Задолго до того Прометей предупреждал брата никогда не принимать никаких даров от олимпийцев. Но при виде Пандоры предостережение вылетело у Эпиметея из головы. Отказаться от Пандоры было для него равносильно тому, чтобы перестать дышать. И Эпиметей принял посланницу Зевса с распростертыми объятиями, обрекая тем самым на пожизненные страдания не только себя, но и весь род людской.

Но это будет позже. Поначалу Пандора с Эпиметеем зажили счастливо, и вскоре Пандора родила дочь, которую они назвали Пирра – Огонь, в честь дара, который Прометей принес людям. Затем появились у Пандоры и другие дети, и в те первобытные времена ей удалось дождаться рождения их детей, а потом и их внуков, и правнуков.

Смекалкой, которой наделил ее Гермес, Пандора воспользовалась для ведения хозяйства. Прежде мужчины жили одним днем, не утруждая себя заботами о завтрашнем. Каждому из них достаточно было поработать хотя бы раз в год, чтобы они ни в чем не знали нужды. Но теперь им пришлось думать о других. Они рассудили, что ни возделывать поля, ни охотиться в лесах Пандора не сумеет, особенно когда будет на сносях, поэтому ей предложили сидеть дома, где было тепло зимой и прохладно летом. Мужчины работали, чтобы прокормить ее и ее детей, а значит, трудились дольше и усерднее, чем раньше. И когда кто-то из них женился на дочерях Пандоры и обзаводился собственными детьми, гнуть спину приходилось вдвойне.

Пандора придумывала, как хранить и заготавливать добытое мужчинами. В глиняные сосуды она закладывала зерно и другие продукты, заливала оливковое масло. Чтобы припасы подольше оставались свежими, она закапывала сосуды до половины в прохладную землю в кладовой. По введенному ею же правилу открывать эти сосуды могла только она сама, определяя, сколько можно оттуда забрать и сколько оставить на черный день – на случай неурожая или затяжной зимы.

Как-то раз Пандора обнаружила в кладовой лишний сосуд – немного не похожий на другие. Откуда он здесь взялся, озадаченно подумала она, и что в нем? Пшеница, масло, сушеные смоквы, мед? А может, и что-то получше – что-то новое, замечательное? Подарок от богов? Пандора опустилась на колени на земляной пол и открыла сосуд.

Оттуда потоком хлынули разномастные вредители и разбежались, разлетелись, заскользили во все стороны. Одни расправили кожистые крылья и скрылись в небе, другие, извиваясь и на ходу обрастая чешуей, поспешили к реке и кинулись в воду; третьи, косматые и мерзкие, устремились в поля, леса и жилища смертных. Это были напасти, которые с тех пор будут одолевать человека до скончания веков, столь же разнообразные, сколь бессчетные. Какие-то станут действовать по ночам, какие-то днем, какие-то заявлять о себе в открытую, а другие, по замыслу Зевса, будут делать свое черное дело втихую, обнаруживая себя, только когда уже ничего нельзя исправить.

Изнурительный Труд, сгорбленный, с натруженными руками и распухшими суставами, поплелся в поля, обливаясь потом. За ним, дрожа, засеменил Голод – тощий и немощный, он не поспевал за Трудом, но все равно был полон решимости добраться до посевов и истребить их. Засуха, облизывая почерневшие растрескавшиеся губы, уселась на источнике и перекрыла ток воды.

Проникая в один дом за другим, Жадность, Ревность и Предательство прыгали в покои мужчин, словно жирные жабы, и устраивались там, глумливо урча. Дизентерия свивалась кольцами в кухнях, истекая зловонной коричневой заразой. Дифтерия, вытирая слюну с подбородка костлявой рукой, направлялась в женские покои, где ее встречала уже забившаяся в складки постели Родильная горячка, сочащаяся гнойными выделениями. Мертворождение – синюшное, обмякшее, холодное и склизкое – сворачивалось в комок в углу, где стоял родильный стул.

Кораблекрушение добултыхалось по реке до моря и там раскинуло щупальца в волнах. И только Война, пропахшая запекшейся кровью, осталась сидеть у сосуда, ковыряясь в зубах и дожидаясь призыва, который, вне всякого сомнения, скоро должен был последовать, раз уж другие напасти взялись за дело.

Перепуганная Пандора попыталась поскорее заткнуть сосуд, но было поздно. Все несчастья оттуда уже выбрались – на дне притаилось только одно создание, которое, по воле Зевса, замешкалось и не успело сбежать. Это была Надежда. В этом состояла, пожалуй, самая жестокая часть задумки Зевса: пока сосуд закрыт, у людей еще остается Надежда. И пока она затуманивает им глаза, не давая увидеть, насколько плохи их дела, они будут терпеть, какие бы беды на них ни обрушивались.

¹⁸
Ликаон проверяет Зевса

Несмотря на все пакости, выпущенные Пандорой, смертные продолжали плодиться и расселяться. Среди тех земель, куда они добрались довольно скоро, был дикий гористый край, который позже назовут Аркадией. Там родился Гермес, бог воров и обманщиков, а также его страшноватый сынок Пан, на которого не могли безнаказанно смотреть человеческие глаза. Поступь цивилизации там была почти не слышна: местные жители столетиями отказывались от даров Деметры и предпочитали подбирать желуди с земли.

Одним из первых правителей этого края был Ликаон, необузданный дикарь, приживший с многочисленными женами пятьдесят сыновей, младшего из которых звали Никтим.

Ликаон поклонялся Гермесу – собственно, и насадил здесь его культ, – а вот в божественности Зевса он сомневался, и требование постоянно приносить жертвы этому богу его злило. Наконец Ликаон решил раз и навсегда выяснить, настоящий ли Зевс бог. Он пригласил громовержца в гости, и, предвидя возможность осуществить одну давнюю задумку, Зевс это приглашение принял.

После роскошного пира Ликаон проводил гостя в лучшую опочивальню во дворце. Но, едва Зевс заснул, Ликаон подкрался к его ложу и отдубасил своей палицей, не оставив живого места. Зевс, однако, продолжал спать как ни в чем не бывало, мерно дыша. Озадаченный Ликаон пырнул его кинжалом. Зевс только плечами повел, словно стряхивая муху. На следующее утро он встал бодрым, свежим и отдохнувшим и заявил, что можно подавать завтрак.

Ликаон, все еще недостаточно убежденный, стал лихорадочно придумывать новый план. Заметив играющего поодаль Никтима, он схватил одной рукой сына, а другой – нож и, крепко удерживая ошарашенного мальчика поперек туловища, собрался его зарезать. Однако Никтим, забившись, вышиб нож из руки отца – тогда рассвирепевший Ликаон перегрыз ребенку горло.

Когда бьющееся в конвульсиях тельце затихло, улеглась и ярость Ликаона. Он вытер кровь с лица и стал думать, как быть дальше. В конце концов он разделал труп и приготовил завтрак, часть мяса сварив, а остальное зажарив. Уложив приготовленное мясо на блюдо, он позвал слугу и велел ему отнести угощение Зевсу. Ликаон был уверен, что гость, не обладающий всеведением подлинного бога, съест мясо, не подозревая о его происхождении, и тем самым предоставит хозяину вожделенное доказательство.

Но Зевс сразу понял, что за блюдо перед ним, – собственно, он знал, что именно так все и будет, предвидев этот исход еще до того, как получил приглашение от Ликаона. Поднявшись с кресла, он взялся обеими руками за края стола и перевернул его, усеяв пол и стены ошметками мяса убитого Никтима. А потом навис грозной тучей над сжавшимся в углу Ликаоном:

– Злодей! Злодей, каких свет не видывал! Мало того, что ты имел наглость отрицать мою божественную природу, теперь своим отвратительным поступком ты лишил себя природы человеческой. Убирайся прочь из этого дворца, построенного для людей! Прочь из этих мест, где глупцы повиновались тебе как царю, покинь человеческое племя навсегда и прибейся к тем, с кем тебе самое место!

Зевс сверкнул глазами, и Ликаон вдруг начал меняться. Мышцы на спине и бедрах начали расти, пока на нем не лопнула одежда. Пятки ушли в лодыжки, и сандалии соскользнули с ног. Нос вытянулся, переносица раздалась, раздвигая в стороны пожелтевшие и налившиеся кровью глаза. Уши заострились. Рот осклабился в оскале, с вываленного между зубов языка закапала слюна. Кожа покрылась грязным серым мехом.

Ликаон превратился в волка. Издав протяжный вой, он скачками унесся на лесистые склоны. Пик, на котором он провел остаток своей жизни, стал называться Ликейской горой – увековечивая имя преступника, творившего зло в его окрестностях.

Чтобы местные жители до скончания веков не забыли совершенное Ликаоном, Зевс наложил на них заклятье. Каждые четыре года один из юношей должен был, как в свое время Ликаон, превращаться в волка. И если этот юноша, удалившись в дикие леса, девять лет не нападал на людей и ни разу не вкушал человечины, к нему возвращался человеческий облик. Но это была не единственная кара Зевса за злодеяние Ликаона. Он готовил куда более страшное наказание, от которого должно было пострадать гораздо больше людей.

¹⁹
Потоп

Преступления Ликаона оказались последней каплей в потоке зла, творимого людьми. Воровство, убийства, изнасилования, прелюбодеяния неуклонно множились. Престарелых родителей лишали заботы, детей бросали на произвол судьбы, на голодающих соседей не обращали внимания.

Люди начали пренебрегать даже богами. Хотя до такого нахальства, как неверие в Зевса, никто, кроме Ликаона, не дошел, многие теперь очень неохотно делились плодами своего труда с божествами, которых они почти никогда не видели и чьи заслуги и участие в человеческой жизни постепенно забывались. Считая появление всходов и созревание винограда само собой разумеющимся, люди не удосуживались поблагодарить за урожай Деметру и Диониса. Родившие здорового ребенка уже не догадывались сделать подношение Артемиде и Илифии, а благополучно вернувшиеся домой моряки не приносили жертвы Посейдону.

Поэтому Зевс уже давно предлагал истребить смертных подчистую. Другие боги возражали, убеждая Зевса не торопиться: они считали смертных вполне понятливыми и хотели дать им еще один шанс. Но совершенное Ликаоном потрясло их до глубины души. Зевс, воспользовавшись случаем, вновь предложил стереть людей с лица земли, и теперь остальные олимпийцы только дружно закивали.

Тогда Зевс принялся думать, как осуществить намеченное. Сперва он собирался выжечь землю молниями, испепелив всех, кто по ней ходит, но Земля воспротивилась, напомнив Зевсу о пророчестве, согласно которому миру суждено погибнуть в огне. Тогда, решил Зевс, пусть Земля утонет в объятиях Моря и все ее обитатели пойдут на дно. На это она тотчас согласилась.

Этот потоп предвидел Прометей и предупредил о нем своего сына Девкалиона. Девкалион жил во Фтии с женой Пиррой, дочерью Пандоры и Эпиметея. Супруги являли собой образец добродетели: усердно трудились, соблюдали закон и чтили богов. Поэтому, а также из отцовской любви, Прометей хотел, чтобы Девкалион и Пирра пережили потоп, который Зевс однажды нашлет на землю, и подробно рассказал сыну, как подготовиться.

Когда небо затянуло невиданной черноты тучами, а море покатило на берег неслыханно высокие волны, Девкалион понял, что время пришло. Он вытащил во двор перед домом крепкий и хорошо просмоленный деревянный ящик, не пропускавший воду. Места в нем хватало только для них с Пиррой и для припасов, на которых они могли какое-то время продержаться.

Девкалион с Пиррой забрались внутрь – как раз вовремя. Вода начала прибывать, и ящик поплыл, ударяясь о стволы деревьев и задевая кусты, а потом закачался на волнах над бывшим огородом. Вскоре он уже поднялся до уровня окон, сквозь которые было видно, как вода поглощает все нажитое. Супруги поспешно задраили крышку, чтобы море не поглотило и их.

Вокруг царил переполох. Люди, похватав самое ценное, метались, пытаясь спастись от воды, но море подступало, и отыскивать клочок повыше и посуше приходилось снова и снова. Сперва соседи сражались за места на склонах, потом, отталкивая друг друга, лезли на самые высокие деревья, и вот уже между стволами снуют лишь дельфины, а трупы людей плавают высоко над кронами. Нереиды с удивлением смотрели на преобразившийся мир: теперь они могли резвиться в домах и храмах – целые города становились их площадкой для игр. Заодно с людьми погибли и животные: ни быстрые ноги, ни сила и когти не спасали от грозных волн. Птицы, взмывшие поначалу в небо, рано или поздно уставали летать и, обессиленные, падали в воду.

Через девять дней и ночей Земля очистилась, и Зевс повелел морю отступать. Ящик Девкалиона и Пирры прибило к горе Парнас – в том самом месте, где Аполлон однажды воздвигнет Дельфийский оракул. Во времена потопа этот склон принадлежал Фемиде, матери Прометея и Эпиметея, приходившейся, следовательно, бабушкой и Девкалиону, и Пирре. Обводя взглядом пустынные земли внизу, спасшиеся супруги не понимали, как они могут надеяться когда-нибудь заселить их заново, и в отчаянии воззвали к Фемиде:

– Бабушка! Мы скорбим об утрате остальных людей, хоть они и не были праведниками. Что нам сделать, чтобы по земле вновь ходили люди?

– Каждый из вас должен кинуть через плечо кости своей матери, – отвечала Фемида.

Девкалион и Пирра переглянулись озадаченно. Это ведь будет святотатство! Даже если им каким-то чудом удастся отыскать кости своих матерей в этом полностью изменившемся мире. Подумав еще немного, они уже готовы были смириться с тем, что на них закончится человеческий род, но тут Девкалиона осенило. Ответ Фемиды – это не ответ, это загадка.

– Пирра, я понял! – воскликнул он. – Наша общая мать – Земля, а ее кости – это камни, и из этих камней появятся люди!

Они набрали столько камешков, сколько смогли унести, и принялись, спускаясь по склону горы, бросать их через плечо. Там, где падали камни Девкалиона, из земли вырастали мужчины, а из камней Пирры – женщины. Если бы супруги подождали и обернулись, они бы увидели чудесное зрелище: сперва из земли показывалась голова нового человека, и, едва открыв глаза, он спешил высвободить руки и ноги, чтобы поскорее зажить полной жизнью.

Животные, за неимением у них собственных Девкалиона и Пирры, возвращались на землю медленнее. Еще долго после потопа повсюду лежал мягкий ил – в нем-то и зародились животные, каждое из которых имело свои сроки созревания и появления на свет. Какие-то из этих новых созданий выживут и продолжат плодиться, а чье-то существование – например, Питона, с которым расправится Аполлон, – милосердно прекратят боги и их дети.

²⁰
История Ио

Близ города Аргос жил речной бог по имени Инах, у которого была дочь Ио. Инах первым выстроил храм, посвященный Гере, и в награду богиня назначила его дочь своей жрицей.

Но, едва приступив к своим обязанностям, Ио начала мучиться пугающими снами. Каждую ночь ей являлся Зевс в своем излюбленном обличье – умопомрачительного красавца с чувственными губами и темными кудрями над широким лбом.

– Дитя мое, – говорил он, – почему цветок твоей прелести до сих пор не сорван, если ты можешь насладиться самым великолепным из возможных союзов, сойдясь с повелителем всех богов? Оставь холодный мраморный храм моей жены и приходи на Лернейские луга, где твой отец пасет свои стада и где я утолю наконец свою страсть к тебе.

Уже сейчас, во сне, Ио чувствовала, как ласкают ее настойчивые пальцы Зевса. Не зная, что и думать, она обратилась за советом к отцу. Инах отправил гонцов к оракулу Аполлона в Дельфы и к оракулу Зевса в Додоне – узнать, как же им с дочерью теперь быть. Ответ оба привезли один и тот же: отдать дочь Зевсу, иначе Зевс поразит Аргос молнией и испепелит город вместе со всеми жителями.

Рыдая, Инах выгнал Ио из дома. Ноги как будто сами понесли девушку на Лернейские луга, где ее будет каждую ночь посещать Зевс. Она не увидит его ни разу – он всегда будет приходить в грозовых тучах, которыми поспешит окутать и ее, надеясь так укрыться от взгляда Геры, – но в этом сыром тумане Ио будет чувствовать его губы и пальцы на своем теле.

Однако вечно скрываться от богини невозможно – даже богу. Однажды ночью, когда Зевс ласкал Ио, он увидел, как тучи расходятся под руками Геры. И в панике он сделал первое, что пришло ему в голову при виде пасущихся вокруг стад Инаха: превратил Ио в корову.

– Ну надо же, Зевс! – начала Гера, растащив в разные стороны все тучи. – Откуда у тебя такая прекрасная телочка? Белее белого, ни единого рыжего волоска на всей шкуре! А какие рога! Чистый полумесяц! Ты ведь знаешь, как я люблю коров, – подаришь мне эту красавицу?

Гера прекрасно знала, кто эта телка на самом деле, и Зевс знал, что Гера знает, но деваться ему было некуда, поэтому Ио стала собственностью Геры. Чтобы Зевс не смог ее спасти, Гера приставила к Ио неусыпного стража – сына Земли Аргуса, у которого была сотня ярко-голубых глаз, рассыпанных по всему телу. Какие-то спали в одно время, какие-то в другое, но одновременно – никогда.

День за днем томилась Ио на Лернейских лугах. Когда зарядили затяжные дожди, луга превратились в болота, в которых она утопала по колено. Ее бросало в дрожь от шипения водяных змей, извивавшихся в жидкой грязи, в которую ей рано или поздно приходилось опускаться, чтобы вздремнуть.

В конце концов она побрела к дому, а за ней неотступно следовал Аргус. Однажды она увидела своего отца и сестер. Подбежав к ним, она принялась ласково тыкаться носом им в бок и, дождавшись, когда они обратят на нее внимание, стала чертить неуклюжим копытом, в которое превратились ее прелестные розовые пальчики, две буквы – И и О, снова и снова, пока родные не догадались, кто она такая. Залившись горестными слезами, они кинулись обнимать ее, но помочь ничем не могли.

Шли месяцы. Наконец, когда настала летняя жара, Зевс придумал, как облегчить страдания Ио. Он послал Гермеса в обличье пастуха туда, где в тени позевывал Аргус. Подсев к стоокому стражу, Гермес довольно скоро заворожил его своими увлекательными историями, а потом, когда сгустились сумерки, вытащил свирель и принялся наигрывать на ней колыбельные. Один за другим закрывались глаза Аргуса. К тому времени, как на небе показалась луна, они закрылись все. Тогда Гермес, щелкнув пальцами, выхватил из ниоткуда клинок и отрубил Аргусу голову.

Гера тут же почуяла неладное. Она поспешила на луг и, увидев останки Аргуса, недолго думая вызвала его дух, который еще витал рядом, превратила его в овода и велела выгнать Ио с луга, пока Зевс не явился ее спасать. Дух, повиновавшись, принялся раз за разом пронзать шкуру бедной коровы своим бритвенно-острым жалом, вновь гоня ее прочь от родного дома. Тем временем хозяйственная Гера, не терпевшая, когда что-то пропадает зря, опустилась на колени у тела Аргуса и начала осторожно открывать его сомкнутые веки. Изъяв из глазниц всю сотню его прекрасных глаз, она украсила ими хвост своего ручного павлина и повелела, чтобы впредь все павлины носили на хвосте глаза Аргуса.

Ио мчалась по свету, не зная, где в следующий миг настигнет ее неотвязный овод. Устремившись на запад, она добежала до Додоны, потом пронеслась по берегу моря, которое с тех пор в ее честь зовут Ионическим. Оттуда свернула на север, где обитали грифоны, стерегущие золотые россыпи, и их враги, одноглазые аримаспы. В конце концов она очутилась в горах Кавказа и, карабкаясь на очередной склон, увидела Прометея, висящего в оковах на скале.

Прометей предсказал Ио, что отдохнуть ей удастся не скоро, а до того предстоит еще немало мучительных скитаний. Она заберется дальше на восток, в земли свирепого племени скифов, а потом на юг, к амазонкам – те в своей ненависти к мужчинам пожалеют ее и переправят через пролив, который впредь будет называться Босфором – «Коровьим бродом». После того как овод снова погонит ее на восток, через иссушенные просторы близ того края земли, где восходит солнце, она развернется и отправится на запад, к устью Нила. И тогда, проследовав вдоль него на север до впадения в море, она вновь встретит Зевса.

Зевс, продолжал Прометей, коснется Ио как прежде, только на этот раз лишь рукой, и вернет ей человеческий облик. Она родит ему сына, которого назовет Эпафом, что означает «рожденный от прикосновения». От его детей и внуков произойдут впоследствии Европа, Кадм, Дионис, Персей и Геракл – последний в один прекрасный день прикончит орла, который терзает Прометея, и наконец избавит титана от мук. А сама Ио навеки останется в памяти людской как прародительница всех этих и многих других знаменитостей.

Все вышло так, как предсказал Прометей.

Превратившись после прикосновения Зевса обратно в человека, Ио сохранила свои великолепные, изогнутые полумесяцем рога. Египтянам, видевшим это чудо, стало понятно, что бывшая дочь Инаха отныне их собственная богиня, спустившаяся на землю с небес, неся во лбу месяц. Они будут звать ее Исидой.

²¹
Фаэтон правит колесницей солнца

Царевичи, как правило, общаются с себе подобными. Вот и Эпаф водил дружбу с Фаэтоном, наследником трона соседней Эфиопии. Матерью Фаэтона была Климена, дочь Океана, вышедшая за эфиопского царя, однако подлинным отцом Фаэтона (по крайней мере, по словам Климены) был не кто иной, как Гелиос, каждый день проезжавший по небу на своей сияющей колеснице.

Время от времени два царевича, одинаково сомневавшиеся в своем происхождении, поддразнивали друг друга – мол, выдумываешь ты все насчет отца-бога. Однажды, после очередного вечера в компании Эпафа, Фаэтон пришел в покои матери сам не свой:

– Мама, откуда мы знаем, что Гелиос и вправду мой отец? У тебя есть доказательства?

Он уже не первый раз приставал к ней с расспросами, и Климена больше не могла отделываться туманными утешительными заверениями. Она признала, что предъявить ей в доказательство нечего. Предвидя именно такой ответ, Фаэтон изложил свой замысел, который вынашивал уже довольно давно: он намеревался явиться к Гелиосу во дворец, встретиться с богом и во всем разобраться.

Климена решила, что отговаривать его смысла нет. Фаэтон скоро войдет в круг мужчин, ему нужно знать, кто его отец. Когда-нибудь он унаследует трон отчима – разве сможет он править своим народом как подобает, не будучи уверенным в собственном происхождении? Кроме того, царице поднадоели эти настойчивые выспрашивания, ставящие под сомнение ее добродетель. Пусть уже сам выяснит правду, решила Климена.

И Фаэтон пустился в многодневный путь на восток. Чем ближе он подходил к дворцу Гелиоса, тем больше странного и удивительного ему попадалось: муравьи, добывающие золото; черви, прядущие нить тоньше паутины; люди, имеющие лишь по одной гигантской ноге, – устраиваясь вздремнуть в полуденный зной, они ложатся на спину, задирают ногу и спят в ее тени, как под навесом. Каждый раз с наступлением ночи, закутываясь в плащ и готовясь ко сну, Фаэтон гадал, что принесет ему следующее утро.

В конце концов перед ним раскинулся луг, пестрящий цветами никогда им раньше не виданных оттенков. Посреди луга стоял дворец, целиком построенный из золота и украшенный бронзой, серебром и слоновой костью – все это сияло и переливалось так, что глазам было больно смотреть.

Прищурившись, Фаэтон взошел по ступеням и отыскал дорогу в тронный зал, где на золотом престоле, инкрустированном изумрудами и рубинами, восседал Гелиос в венце из солнечных лучей. Трепеща перед особой столь величественной, Фаэтон все же задал свой вопрос.

Гелиос присмотрелся к юноше повнимательнее, а потом, сняв венец, чтобы не ослепить гостя, пригласил его подойти поближе.

– Ты действительно мой сын, Фаэтон, – подтвердил Гелиос. – Порукой тому твои рыжие волосы, синие глаза и манера держаться. Но чтобы окончательно развеять сомнения, омрачающие твое сердце, я клянусь водами Стикса дать тебе в доказательство все, чего ты попросишь.

Может, Гелиос и был светлой головой, но дальновидности и отцовского опыта ему явно недоставало. Иначе он не дал бы это опрометчивое обещание. К несчастью, глупый бедолага Фаэтон поспешил поймать бога солнца на слове:

– Я хочу побыть возничим твоей колесницы, отец! Всего один день! Позволь мне испытать, каково это – выполнять работу моего истинного отца, прежде чем я унаследую трон человека, который занял твое место в моей жизни.

При этих словах румяное лицо Гелиоса побледнело, и он с жаром принялся отговаривать Фаэтона от его затеи, но чем больше он распалялся, тем больше упрямился сын. Делать нечего, пришлось Гелиосу готовить Фаэтона к предстоящей поездке.

Он велел юноше натягивать вожжи как можно сильнее, потому что кони слишком горячи, им лишь бы домчаться поскорее до конца пути и вернуться в конюшню. Не стоит слишком забирать ни к северу, ни к югу, но и править строго по прямой через центр неба не следует: лучше всего стараться описать по небосклону дугу. Еще он предостерег Фаэтона, чтобы не приближался к живущим на небе чудовищам – гигантскому Раку, прожорливому Льву и раздражительному Тельцу со смертоносными рогами.

У Гелиоса было в запасе еще много полезных советов, но Фаэтон слушал вполуха. Он уже забрался в блистательную колесницу – для этого слуге пришлось принести табурет – и стискивал в кулаке позолоченные вожжи. Кони, почуяв неопытную руку, косили друг на друга заговорщически, и это тревожило Гелиоса.

Но вот Заря распахнула ворота конюшни, начиная собственный путь, и кони Фаэтона, зная, что дальше их черед, нетерпеливо захрапели. Через несколько мгновений они уже стремглав летели по небу, дыша огнем в спину Заре.

Держать коней в узде Фаэтону удавалось плохо: они закусывали удила и вскидывали голову. Под невесомым юношей, которому далеко было до внушительных габаритов Гелиоса, колесницу мотало туда-сюда, будто пустую. Вскоре Фаэтона начало заносить. Впервые за много веков звездный змей, обвившийся вокруг Северного полюса, почувствовал солнечное тепло и вздыбился, готовясь нанести удар. Перепуганный Фаэтон потерял высоту, и его потащило к югу. Колесница задела землю, опаляя кожу и его собственного народа, и народа Эпафа.

Дернув поводья, Фаэтон бросил упряжку вверх – и оказался между Раком, щелкающим клешнями, с одной стороны, и Львом, разевающим зубастую пасть, с другой. Снова ринувшись вниз, он обжег землю так сильно, что она растрескалась. Персефона озадаченно подняла голову, не понимая, откуда проникли в ее мрачное царство солнечные лучи.

Земля воззвала к Зевсу, умоляя сделать что-нибудь, пока ее не спалили дотла. Зевс не придумал ничего другого, кроме как поразить Фаэтона молнией.

Фаэтон выпал из колесницы, а кони помчали ее дальше. В конце концов они добрались до западного края мира, где и остались дожидаться своего истинного хозяина.

Семь сестер Фаэтона искали его тело по всему свету – и нашли, все еще пылающее, в топях у реки Эридан. Застыв на берегу, они рыдали, пока от горя у них не разорвались сердца.

Тогда боги, из сочувствия к такой скорби, превратили сестер в тополя. Но они все равно заливались слезами, качая тонкими ветками на ветру. Тогда боги почтили и их слезы: стекая по стволу, каждая слеза превращалась в каплю янтаря, золотую, словно солнце.

²²
Европа и бык

Сын Ио Эпаф женился на Мемфиде, и у них появилась дочь, которую они назвали Ливия. Когда она выросла, в нее влюбился Посейдон, и она родила от него двоих сыновей – Бела и Агенора.

Агенор стал царем Финикии, страны мореплавателей, лежащей под сенью пальм на восточном берегу Средиземного моря. Там его жена Телефасса родила ему много детей, среди которых был сын, названный Кадмом, и дочь по имени Европа, унаследовавшая красоту Ио.

Однажды Европа с подругами собирали васильки на лугу, спускавшемся к песчаному берегу. День был жаркий, над дюнами висело марево зноя, обманывая взгляд и являя ему то, чего в действительности могло и не быть.

Европе явился – а может быть, померещился – бык, величаво ступающий по кромке прибоя, словно он только что вышел из моря. Белоснежный и огромный – в отцовских стадах подобного и в помине не было. Европа на миг зажмурилась, проверяя, не пропадет ли видение, но, когда она открыла глаза, красавец бык уже вышагивал по лугу и явно ей не привиделся.

Он был великолепен. На фоне зеленой травы и синих васильков его белоснежная шкура сияла еще ослепительнее. От этого резкого контраста у Европы даже помутилось в глазах, и на мгновение она перестала понимать, где находится. Когда же она, встряхнувшись, согнала с себя морок, бык подошел уже так близко, что она различила и умный взгляд, и шафрановую сладость его дыхания. Вот он уже ласково ткнулся носом ей в плечо, а вот нежно подтолкнул на траву, а вот, опустившись рядом, положил голову ей на колени.

Заинтригованные явлением загадочного красавца, к ним сбежались другие девушки с охапками собранных цветов. Быстро сплетя из них гирлянду, они вручили ее Европе, и та принялась обматывать ею рога быка. Закончив, она осторожно сняла его голову со своих коленей и забралась ему на загривок – завязать сзади концы гирлянды.

Бык с неожиданным проворством поднялся на ноги, и Европа, скользнув с загривка на спину, обхватила руками его шею, чтобы не упасть. Подруги засмеялись, радуясь новой игре и надеясь, что им тоже дадут покататься.

Но в следующий миг бык уже мчался к морю, унося на спине Европу, державшуюся изо всех сил, чтобы не свалиться под копыта на всем скаку. Еще миг – и вода плещет у ее лодыжек, захлестывая подол алого платья. Третий миг – и ее похититель рассекает волны широкой грудью. Они словно расступались перед быком, и родной песчаный берег быстро скрылся позади.

С невероятной стремительностью плыл бык с Европой навстречу заходящему солнцу. Вскоре они уже были в таких далеких западных пределах, куда корабли Агенора не заходили ни разу.

В конце концов на горизонте показался растущий на глазах остров. Бык выбрался на берег и пригнулся, чтобы Европа сошла. Она соскользнула с его спины и упала на колени в песок, но тут же поднялась и на подгибающихся дрожащих ногах, уставших все это время сжимать бычьи бока, поспешила к ближайшему сосняку, надеясь, что бык не сможет протиснуться между часто растущими деревьями.

Однако у самого леса ее вдруг остановил чей-то голос за спиной.

– Не бойся, Европа! – произнес он так властно, что девушка помимо своей воли обернулась.

Бык исчез, на его месте стоял мужчина.

– Я Зевс, и я долгие месяцы любовался тобой издалека. Этим утром я повелел василькам налиться яркой синевой, чтобы ты пришла на прибрежный луг, и теперь я привез тебя сюда, на свой родной остров Крит, намереваясь утолить свою страсть к тебе. Я неплохой любовник. От одного моего нежного касания твоя прапрабабка Ио зачала нашего сына Эпафа, от которого и пошел весь твой славный род. Стань моей – здесь, сейчас – и твое имя будет славиться даже больше, чем ее.

Не найдя, как ему отказать, Европа не стала противиться. После Зевс подарил ей выкованное Гефестом из золота змеевидное ожерелье, звенья в котором были расположены так плотно, что оно казалось струящимся. Оно стекало в ложбинку груди, словно отыскивая путь к сердцу.

Европа родила Зевсу трех сыновей, прежде чем он в конце концов выдал ее замуж за критского царя Астерия. Старший сын Минос унаследовал трон после смерти отчима. Второй сын, Радамант, вершил суд над душами сошедших в подземное царство. Младший, Сарпедон, погиб под Троей, к величайшему горю родителей.

В Финикии же Агенор пытался узнать, что случилось с его дочерью. Но ее подруги твердили одно: ее унес в море какой-то бык. Безутешный Агенор, заливаясь слезами, велел Кадму искать сестру по всему свету и домой без нее не возвращаться. Кадм не возвратился, потому что Европу так и не отыскал, зато его странствия положили начало роду, который будет связан с Зевсом совсем другими узами.

²³
История Каллисто

Кое-где отдельным смертным все же удалось пережить великий потоп, забравшись на вершины гор. Когда вода ушла и Земля подсохла, они спустились и стали жить дальше бок о бок с теми, кто возник из камней, которые бросали Девкалион и Пирра.

Одной из таких уцелевших была дочь Ликаона Каллисто, жившая в том краю, что позже назовут Аркадией. Еще в юности Каллисто присоединилась к спутницам Артемиды и поклялась чтить богиню, храня целомудрие.

Дни напролет эти девы охотились с Артемидой в полях и лесах, облачась в коротенькие хитоны (чтобы подол не путался в подлеске и высокой траве) и высокие сапоги (чтобы не царапать ноги в колючих зарослях). В жару охотницы делали перерыв среди дня и купались в речке или источнике. Ночью они спали на земле, укрываясь шкурами добытых животных.

Каллисто была самой красивой из спутниц Артемиды. И разумеется, Зевс не мог не заметить ее гладкие загорелые ноги, мелькающие в солнечных лучах. Его охватило вожделение.

Зевс не сразу придумал, как поймать охотницу. Он сознавал, что приближаться к ней в облике животного, как к Европе и некоторым другим его любовным трофеям, бессмысленно, поскольку во всякого зверя, чей облик повелитель богов сочтет для себя достойным, Каллисто просто метнет копье. Единственное живое существо, в присутствии которого охотница ослабит бдительность, заключил Зевс, – это Артемида, его собственная дочь. Вывод этот предвещал довольно порочное развитие событий, но Зевсом владела страсть. Призвав на помощь все свои способности к перевоплощению, он принял обличье Артемиды и, осторожно ступая прелестнейшими точеными ногами, подкрался туда, где в тени под деревом спала Каллисто. Пристроившись у нее за спиной, Зевс обвел пальцем кромку ее уха.

– Проснись, Каллисто! – прошептал он. – Это я, Артемида! Обними же меня!

Удивленная, но польщенная Каллисто открыла глаза и повернулась на бок, чтобы поприветствовать свою госпожу, – и тут же почувствовала жаркие губы на своих губах и жадные руки на теле.

Впрочем, никакой Артемиды рядом уже не было. Подбородок Каллисто царапала жесткая борода, а грудь ласкали мужские ладони. А потом на нее навалилось что-то тяжелое, и вывернуться было невозможно. К тому времени, как она разобралась, что происходит, все было кончено. Над ней, поправляя на себе одежду, стоял Зевс.

– Ни слова моей дочери, иначе она покажет, как скора на расправу, – предупредил он. – В свое время я позабочусь о тебе и о ребенке, которого ты теперь носишь.

С этими словами он исчез.

Долгие месяцы Зевс не напоминал о себе ничем, кроме округляющегося и растущего живота Каллисто. Поначалу ей удавалось скрывать его под складками хитона: дни становились холоднее, и Артемида со спутницами купались реже, а когда они все-таки плескались в каком-нибудь источнике, Каллисто всегда старалась спрятаться за скалой или зарослями тростника.

Однако настал день, когда ее тайна стала явной. Артемида и остальные попрыгали в пруд у источника, а Каллисто замешкалась на берегу, надеясь незаметно соскользнуть в воду, когда остальные отвлекутся. Но одна из подруг, смеясь над нерешительностью Каллисто, плеснула на нее водой. Промокший хитон облепил округлившийся живот, заявляя о беременности так же недвусмысленно, как заявила бы нагота.

– Потаскуха! – крикнула Артемида в гневе. – Как смеешь ты оставаться среди непорочных, нарушив обет целомудрия? Если сношаться и плодиться тебе приятнее, чем оставаться с нами, что ж, превращайся в зверя и ни в чем себе не отказывай!

Гладкая кожа Каллисто мгновенно начала покрываться грубой бурой шерстью. Тонкая шея раздалась и срослась с покатыми плечами, переходящими в устрашающе мощные лапы. Кисти и ступни удлинились, ногти почернели и загнулись смертоносными крючьями. Соблазнительные губы, которые целовал Зевс, выпятились, сливаясь с носом. Сияющие зеленые глаза сжались в черные бусины. Стоять на двух ногах ей становилось все труднее, и, потоптавшись неуклюже, она вскоре опустилась на четвереньки.

Каллисто превратилась в медведицу. Точнее, она приняла медвежий облик – а внутри по-прежнему оставалась собой. Артемида в своей бесконечной жестокости сохранила Каллисто человеческий разум и душу, чтобы несчастная осознала и прочувствовала весь ужас свершившегося с ней. И действительно, Каллисто временами забывала, как она выглядит теперь, и это рождало новые страхи: увидев в лесу других медведей, она в панике убегала, позабыв, что сейчас ее место как раз среди них.

Когда пришел срок, родила она, как свойственно медведицам, легко, а потом, как водится у медведиц, вылизала малыша с головы до пят. Но малыш этот был обычным человеческим мальчиком, и назвала она его Аркад. Это имя отсылало к слову, означающему медведя в том языке, на котором она говорила, когда была человеком, и одновременно намекало на его принадлежность к аркадскому царскому роду. Напрягая изо всех сил непривычный к человеческой речи язык и связки, которым давалось лишь рычание, Каллисто как могла научила сына произносить это имя.

Прошло три года. Каллисто поняла, что Аркад становится слишком резвым и шустрым, у материнской лапы его уже не удержать, и она с печалью в сердце оставила его у пастушьего поселения. Пастухи, разглядев в голеньком ребенке несомненную царскую породу и манеру держаться, отвели его во дворец. Там он и рос дальше.

Однажды уже взрослый Аркад, охотясь в лесу, повстречал Каллисто. Она узнала его с первого взгляда и от радости вновь позабыла, как выглядит. Поднявшись на задние лапы, она раскинула передние, чтобы заключить сына в объятия. Аркад в ответ прицелился в идущую на него страшную зверюгу копьем.

Испугавшись, что сейчас сделает сына матереубийцей, косолапая Каллисто неуклюжими скачками поспешила прочь, но Аркад, в котором проснулся охотничий азарт, кинулся за ней. Каллисто припустила бегом. В конце концов она выбежала на поляну, где стояла заброшенная хижина дровосека, и ринулась внутрь.

Почти нагнав медведицу, на поляну выбежал Аркад, но замер перед постройкой, узнав в «хижине» храм, который когда-то велел выстроить аркадцам Зевс. После завершения строительства он запретил любому живому существу входить внутрь – под страхом смерти. Добыча Аркада оказалась в буквальном смысле загнана в угол, и он мог легко пронзить медведицу копьем, не переступая запретный порог, тем более что убить ее будет угодно Зевсу.

Но, едва Аркад вновь поднял копье, Зевс наконец выполнил обещание, данное когда-то Каллисто. Он вознес перепуганную мать на небеса и превратил в звездную Медведицу, которая с тех пор вечно бродит вокруг Северного полюса. Сына же он вознес на небеса следом за ней и сделал Стражем Медведицы – теперь он ходит по пятам за своей матерью, словно охраняя ее.

²⁴
Дафна и Аполлон

У Аполлона было множество удивительных талантов, о чем он не преминул сообщить обступившим его изумленным богиням, едва появившись на свет. Он завораживающе играл на лире, метко стрелял из лука, а еще возвещал смертным волю Зевса в головоломно загадочных формулировках.

И так же удивительно ему не везло в любви. Кто-то из тех, за кем он ухаживал, предпочитал ему других, кто-то выбирал Аполлона, однако позже изменял ему, кто-то просто погибал в результате какой-нибудь жуткой трагедии, которые, кажется, начинали грозить любому, кто ему приглянется.

Плохую службу Аполлону сослужила и привычка нелестно отзываться о способностях Вожделения – Эрота. Как и Аполлон, Эрот был вооружен луком и стрелами, только его оружие было меньше и проще, чем Аполлоново, богато украшенное золотом и слоновой костью. Но, несмотря на простоту, стрелял лук Эрота метко. Эрот не стремился поразить окружающих блеском и роскошью, ему важнее было поразить цель и вселить в сердца любовную страсть. Тут чем легче и незатейливее, тем удобнее.

Однажды Аполлон заметил Эрота, скучающего в уголке внутреннего двора в чертогах богов.

– Без дела сидишь? – спросил он. – Или просто закончились увальни, не поспевающие увернуться?

Эрот улыбнулся:

– Посмотрим, кто тут увалень.

И, едва Аполлон повернулся к нему спиной, Эрот украдкой вытянул из колчана две стрелы. Одну с золотым наконечником, пылающим, как пламя, а другую – со свинцовым, холодным, как смерть.

Первую он всадил Аполлону меж лопаток. Такой острой была эта стрела, что Аполлон даже не почувствовал, что она пронзила ему сердце.

Вторая стрела предназначалась Дафне, дочери речного бога Пенея. Ее Эрот выбрал неспроста: он надеялся свести счеты с двумя богами сразу. Дафна, как и Каллисто, примкнула к последовательницам Артемиды, а значит, как и Каллисто, дала обет целомудрия. Эрота давно злило это непреложное требование Артемиды – хранить девственность, поэтому теперь он заранее ликовал, предвкушая, как лишит богиню-охотницу одной из самых верных спутниц и заодно проучит Аполлона.

Собственно, стрела со свинцовым наконечником, убивающая влечение, в случае Дафны была ни к чему: девушка и так истово следовала завету Артемиды. Но, дополняя свинцовой стрелой золотую, поразившую сердце Аполлона, Эрот добивался, чтобы Дафна отвергла златокудрого красавца не только из-за обета, но и из-за того, что сочтет Аполлона отвратительным и мерзким. А учитывая, что Аполлон мнил себя самым неотразимым из богов, вот смеху-то будет, когда он получит отказ.

Дафна – пешка, на которой Эрот строил свою игру, – притягивала восхищенные взоры и без помощи его стрел. Она пленяла так, как часто пленяют дочери речных богов. Изящная и гибкая, на бегу она словно парила над землей, и ее длинные темные волосы струились шлейфом по воздуху. Она не завязывала их в узел на затылке, как Артемида и другие охотницы: узел стеснял ее, и она чувствовала себя будто в оковах. Поэтому Дафна оставляла волосы распущенными, и они лились по спине водопадом или развевались на ветру. Глядя на эти волны и переливы, ее легко можно было представить дома, в водах отцовской реки.

Как только сердце Аполлона пронзила Эротова стрела, он почувствовал необъяснимое желание навестить сестру – и без промедления отправился туда, где она охотилась со своими спутницами. Едва коснувшись ногами земли, он увидел Дафну, которая чуть поодаль от остальных выслеживала рысь.

Аполлон возжелал девушку в тот же миг. Возникнув из ниоткуда в нескольких шагах впереди нее, он предстал перед ней в своем самом подлинном, как ему казалось, обличье: белокурый юноша с улыбкой, которая должна была очаровывать с первого взгляда. Но Дафна с первого же взгляда почувствовала омерзение. Остановившись как вкопанная, она резко развернулась и направилась к подругам. Однако Аполлон каким-то загадочным образом возник перед ней снова.

Встревожившись, Дафна сделала обманный рывок вправо, а сама кинулась влево и, выбежав из подлеска, помчалась по лугу, спускавшемуся к отцовской реке. Она стремглав летела вперед, и из-под ее ног с паническим стрекотом бросались врассыпную кузнечики.

Аполлон гнался за ней, откровенно наслаждаясь преследованием. Заструившиеся по ветру великолепные волосы Дафны распалили его еще больше. Какая будет красота, думал он, когда я научу ее укрощать их шелковыми лентами и гребнями из слоновой кости!

Дафна, не помня себя от страха, бежала со всех ног, но силы ее понемногу иссякали, и сердце стучало в груди молотом. Только бы добраться до защитных берегов отцовской реки, прежде чем обессиленные ноги откажутся повиноваться, молила она. Аполлон же не только не сбавлял шага, но неуклонно нагонял Дафну, как нагоняет охотничья собака зайца, подбираясь все ближе и ближе, пока не начинает клацать зубами у него над загривком.

Выбежав наконец на берег, Дафна споткнулась. Аполлон, воспользовавшись этим, тут же обхватил ее за талию и притянул к себе.

– Спаси меня, отец! – взмолилась девушка. – Спаси как угодно от этого мерзкого создания!

И Пеней сделал что мог.

Аполлон, уже прижимаясь губами к затылку Дафны, почувствовал, как она цепенеет в его руках.

– Не бойся, – прошептал он. – Я буду нежен.

Но Дафна деревенела по-прежнему. Аполлон начал покрывать поцелуями ее шею, надеясь вызвать возбуждение, но кожа почему-то царапала губы, словно сухая кора. Озадаченный, он попробовал перебрать ласково ее струящиеся волосы, но вместо шелковистых прядей под пальцами зашелестели листья.

Аполлон отступился и в изумлении уставился на Дафну: даже для него, бога, знающего, на что способны другие боги, происходящее оказалось полной неожиданностью. Кора покрывала ноги, торс, руки и шею девушки и уже подбиралась ко рту, все еще распахнутому в беззвучном крике. Еще миг – и вот уже нет ни рта, ни лица – ничего. Пеней превратил дочь в небольшое изящное деревце.

Вздохнув огорченно, Аполлон, не чувствительный ни к какому горю, кроме своего, потер в пальцах душистые листья.

– Глупышка, ну зачем же было убегать? Может, в этом состязании ты и победила, но теперь ты от меня никуда не денешься.

Он начал собирать ветки с листьями. Слишком свежие и гибкие, они не обламывались под его жадными пальцами, а рвались, истекая соком. Из этих обрывков Аполлон сплел венок и возложил его себе на голову. Так он и ходит с тех пор, увенчанный Дафной.

Артемида же, к разочарованию Эрота, осталась почти безразлична к потере спутницы, которой она вроде бы дорожила.

– А нечего было гриву распускать, – только и сказала богиня.

²⁵
Артемида и Актеон

Кадм искал Европу уже не один месяц, и боги велели ему прекратить. По их воле он основал первый греческий полис – Фивы – и стал его правителем. Зевс дал ему в жены Гармонию, прекрасную дочь Афродиты и Ареса. Их свадьба была роскошной и пышной, и боги почтили ее своим присутствием наряду со смертными.

Над свадебным подарком для невесты Гефест долго ломал голову. Он не мог забыть, что Гармонию его жена родила от связи с любовником, и это уязвляло и угнетало Гефеста не одно столетие. И хотя сама Гармония ни в чем виновата не была, ее свадьба давала Гефесту возможность отомстить наконец ее родителям. Поэтому в подарок он выковал ожерелье, подобное тому, которое когда-то делал по заказу Зевса для Европы, – змеящееся и пылающее золотом. Но в золотой сплав для этого второго ожерелья он подмешал кое-что новое: кровь горгоны, перья гарпии и гадюку с головы Тисифоны – колдовские вещества, несущие проклятье и владельцу ожерелья, и его любимым и близким.

На саму Гармонию проклятие ожерелья подействует лишь много лет спустя, однако до тех пор оно успеет погубить четырех ее дочерей. Семела, мать Диониса, сгорит заживо, настояв, чтобы Зевс явился перед ней в его истинном обличье. У Ино, вынянчившей осиротевшего малыша Семелы, Гера в наказание отнимет разум, и потерявшая рассудок несчастная Ино спрыгнет с утеса с собственным сыном на руках. Агава и ее сын Пенфей посмеют назвать Диониса ненастоящим богом – Дионис покарает Агаву, наслав на нее безумие, и она разорвет Пенфея на части.

Пока же четвертая сестра, Автоноя, вышла замуж за Аристея, сына Аполлона и Кирены. Довольно долго ее жизнь была безоблачной. Она родила Аристею нескольких детей – в том числе Актеона, которого отправили к кентавру Хирону, чтобы тот воспитывал его вместе с другими юными героями. Хирон учил своих воспитанников музыке, прорицанию, врачеванию и охоте. Она-то и увлекла Актеона больше всего. Вернувшись в Фивы, он почти все время пропадал на охоте в компании своих товарищей и своры собак.

Как-то раз после утренней охоты Актеон с приятелями принялись искать тенистое место, чтобы переждать в прохладе полуденный зной. Они спустились в долину и вольготно там расположились: кто-то прикорнул под деревьями, кто-то бродил по струящемуся рядом ручью, остальные разлеглись на его берегах с едой и питьем. Актеон приметил неподалеку небольшой грот. Догадавшись, что, скорее всего, там находится источник, из которого берет начало ручей, он отправился со своими собаками на разведку. Если он прав, то пройти нужно всего ничего, зато наградой ему будут более глубокая тень и прохладная ключевая вода.

Вот только не он один искал в этот день спасения от немилосердной жары. За стенкой грота, в заводи под бьющим из стены источником купалась Артемида, которая тоже все утро провела на охоте.

Ей прислуживали спутницы из ее свиты. Кто-то чистил ее хитон, вытаскивая колючки и репьи, прицепившиеся к подолу, когда Артемида носилась по чащобе. Кто-то, опустившись на колени у заводи, поливал богиню водой, еще кто-то, встав у нее за спиной, высвобождал из гребней и расчесывал ее медные волосы. Кожа Артемиды, подрумяненная солнцем, отливала в полумраке пещеры золотом.

Когда в этот полумрак шагнул Актеон, он не сразу понял, чему стал свидетелем. А когда понял, оцепенел – сперва от изумления, потом от ужаса. Сердце выпрыгивало из груди, и казалось, его стук отдается беспорядочным эхом от стен грота. Актеона словно обманывали все чувства разом, он не понимал, где он и даже кто он.

Артемида поднялась навстречу незваному гостю, будто не заботясь о том, какие из ее прелестей он увидит. Ее спутницы тут же выстроились перед ней, загораживая богиню от мужских глаз, но ее обнаженные плечи и побледневшее от ярости лицо возвышались над этой живой стеной.

– Нечестивец! – воскликнула Артемида. – В своем ли ты уме, охотник, чтивший меня подношениями, а теперь явившийся сюда бесстыдно глазеть на обнаженную богиню? Ну ступай, расскажи остальным, что видел, – если останется чем рассказывать.

И она плеснула на Актеона водой. Там, где капли коснулись кожи, начал расти мех. Она плескала еще и еще, и его тело менялось на глазах. Руки удлинились, тазовые кости втянулись в спину, и он, не в силах держать равновесие как прежде, упал на четвереньки. Глаза разошлись к вискам, голову увенчали раскидистые рога. Актеон стал оленем – самой желанной добычей для охотника, которым он был еще несколько мгновений назад.

Собаки, дожидавшиеся снаружи, почуяли запах дичи и ринулись в грот. Перемахнув через свору одним длинным прыжком, Актеон помчался в лес, охваченный незнакомым прежде страхом. Поначалу ему казалось, что он сумеет скрыться, но собаки его были натасканы выше всяких похвал: они выгнали оленя на открытое поле, а потом не давали остановиться, пока он не выбился из сил. Когда же они наконец окружили его, он попытался выкрикнуть их клички: «Вихрь! Тигрица! Буря! Эбен!» – но оленьему языку не давались звуки человеческой речи. Из его горла вырывался только хрип, но и он вскоре смолк.

Задрав оленя, собаки принялись рыскать вокруг в поисках Актеона – наверняка он похвалит их и даст награду, – но его нигде не было. Они выли и выли, зовя хозяина, пока Хирон, догадавшись, что произошло, не изготовил статую Актеона, чтобы их утешить. Тогда они улеглись вокруг и заснули, положив морды на лапы.

Автоноя, узнав о гибели Актеона, отправилась искать его останки и, найдя, похоронила. Это был первый, но отнюдь не последний из потомков Кадма, навлекший на себя немилость богов.

²⁶
Ниоба и Лето

Поначалу фиванский трон передавался в основном от потомка к потомку Кадма и Гармонии, но какое-то время городом правил Амфион, сын Зевса и Антиопы. Амфион женился на Ниобе, дочери лидийского царя Тантала и Дионы, дочери Атласа.

Семье Тантала повезло состоять в близком родстве с богами, которые относились к ним почти как к равным. На особенно короткой ноге Ниоба была с Лето, матерью Аполлона и Артемиды.

Любому другому смертному этого хватило бы с лихвой. Ниоба же, едва став царицей Фив, неоправданно возгордилась, отравляя свою душу беспочвенными сравнениями. В мыслях и словах она постоянно сопоставляла себя с Лето и приходила к выводу – сперва робкому, потом все более дерзкому, – что она по меньшей мере не уступает богине ни внешностью, ни достижениями:

– Я и сама по большому счету из богов: моя мать – дочь Атласа, а мой супруг – сын Зевса! А Лето – дочь двух титанов, о которых сейчас уже никто и не вспомнит…

Или:

– Казалось бы, такая богиня, как Лето, должна затмевать красотой любую смертную, однако стоит посмотреть на меня сейчас, и станет понятно, кто есть кто.

Или еще хлеще:

– Лето так гордится своей двойней… Это при том, что у меня, видит небо, семь сыновей и семь дочерей, и все как на подбор удалые красавцы и прелестные умницы!

И даже:

– Почему Аполлон так любит отпустить кудри подлиннее? А Артемида носится в мужских охотничьих сапогах и болтается по лесам с девицами? Что бы это значило, м-м-м? Даже если у меня отнимут шесть дочерей и шесть сыновей, я все равно останусь богаче Ниобы как мать.

Довольно долго Лето, куда более снисходительная, чем остальные боги, пропускала все эти шпильки мимо ушей. Но когда мойры решают, что роду суждено сгинуть, безрассудство пускает корни в человеческом разуме и цветет буйным цветом, пока не перейдет все границы и не навлечет на обладателя гнев богов. Так однажды зарвалась и Ниоба. Прошествовав по улицам Фив в златотканом платье, усыпанном драгоценными камнями, она ворвалась в храм Лето, где как раз курили фимиам в честь матери и ее близнецов. Ниоба велела присутствующим снять с головы лавровые венки и прекратить церемонию. Если им хочется кого-то почтить как бога, пусть ищут не на Олимпе, а поближе, в царском дворце, заявила она.

Тут даже терпению миролюбивой Лето настал предел. Она призвала к себе Аполлона и Артемиду и не успела даже перечислить до конца все оскорбления Ниобы, как близнецы уже спешили в Фивы.

Аполлон нашел сыновей Ниобы на охоте и, вытащив из колчана самые быстрые свои стрелы, перебил их одного за другим. Охотники повалились на землю, всполошив дичь, которую выслеживали.

Артемида тем временем явилась во дворец. Там она отыскала в женских покоях дочерей Ниобы, выбиравших себе наряды на день и сооружавших друг другу прически. Ее стрелы засвистели, рассекая воздух так же стремительно, как стрелы брата, – и уже через несколько мгновений девушки лежали бездыханными, а кровь ручьями растекалась по мозаичному полу.

Горе Ниобы, узнавшей о случившемся, было так же безмерно, как до того ее спесь. Она рвала на себе волосы, царапала щеки, раздирала в клочья прекрасные платья. «Элелелеу! – вопила она. – Элелелеу!»

Она рыдала. Рыдала так, что глаза опухли, а лицо пошло пятнами; рыдала так, что промокли лохмотья, оставшиеся от ее одеяний. Рабыни пытались ее успокоить, стряпухи пробовали отвлечь ее яствами, но она безутешно бродила по опустевшим залам дворца – та, кому судьба подарила столько детей, теперь осиротевшая.

Боги, сжалившись над Ниобой, обратили ее в камень и вызвали вихрь, который перенес ее обратно на родину. Там окаменевшую Ниобу и оставили – на зубце горы Сипил. Но, даже превращенная в камень, она по-прежнему струила слезы по голому склону. Местные пастухи скоро начали бояться этой скалы, потому что по ночам вокруг нее разносилось эхо леденящих душу рыданий. А еще больше страха нагоняла на них коленопреклоненная женщина на вершине скалы: ее было отчетливо видно издалека, однако стоило вскарабкаться на скалу, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, как она пропадала.

А что сталось с телами детей Ниобы? Совершать над ними погребальный обряд оказалось некому, потому что вместе с Ниобой боги обратили в камень и весь царский двор. Девять дней тела лежали непогребенными, пока наконец боги не предали их земле сами.

²⁷
Арахна и Афина

В Лидии, еще до того, как выйти замуж и стать царицей Фив, юная Ниоба была знакома с другой девушкой – по имени Арахна. Ниоба происходила из царской семьи, а отец Арахны знатностью не отличался, но девушек роднила любовь к красивым материям. Ниоба любила облачаться в тонкие ткани, а Арахна любила их создавать.

На самом деле Арахна славилась на всю Лидию своим непревзойденным умением прясть и ткать. Из всех окрестных источников и рощ сбегались наяды и дриады полюбоваться работой Арахны и подивиться тому, какую тонкую нитку она ссучивает из кудели, как ровно подбивает уто́к, как грациозно ходит туда-сюда перед станком, продевая челнок с намотанной нитью утка через нити основы. Ее пальцы ласково перебирали натянутую пряжу, и даже когда она укладывалась спать после целого дня работы, они продолжали двигаться, словно ища незримую нить.

Но самую громкую славу Арахне принесли краски – и истории, которые она с их помощью рассказывала. Идмон был красильщиком: он добывал желтую краску из ягод крушины, красную – из марены, пурпурную – из местных моллюсков. Арахна выросла среди мотков свежеокрашенной пряжи, развешенной на просушку на солнце. Она смотрела на желтый и видела мех Каллисто, красный вызывал перед ее мысленным взором кузницу Гефеста, а пурпурный – платье Европы. Зеленый, добываемый из дельфиниума, становился в ее воображении лесами Аркадии, по которым бродил Пан, а синий, добываемый из вайды, – морем, из которого вышла Афродита.

Всеми этими красками и многими другими переливались ее ткани. Все эти истории и многие другие ткали ее пальцы. Когда она снимала готовое полотно со станка и раскатывала, наконец являя миру всю вытканную на нем историю, у поклонников перехватывало дыхание от восторга. Слава Арахны была заслуженной, заслуженными были и дифирамбы, которые ей пели.

Чтобы жизнь изменилась безвозвратно, достаточно одного мига, но к этому роковому мигу нас ведет не один шаг. Арахна постепенно привыкла считать свое мастерство исключительно собственной заслугой. Ее мать рано умерла, а у местных мастериц перенимать, на ее взгляд, было нечего. Нить словно сама тянулась из кончиков ее пальцев, сплетаясь в чудо из чудес. Без достойных соперниц Арахне неоткуда было научиться такой добродетели, как скромность. И если поклонницы говорили, что ее наградила этим даром не иначе как сама Афина, Арахна воспринимала похвалу лишь в переносном, метафорическом смысле.

Однажды, в очередной раз услышав про дар как награду, Арахна пробурчала себе под нос, не переставая расхаживать перед станком: «Наградила, не наградила – вот пусть явится сюда, и мы посмотрим, кто кого. Спорю на свою жизнь, что заткну Афину за пояс».

Эти слова, хоть и произнесенные едва слышно, достигли ушей богини, и та, приняв облик старухи, протиснулась сквозь толпу зрителей.

– Осторожнее, девочка! – предостерегла Афина. – Одно дело утверждать, что не имеешь равных среди смертных, – и это действительно так, и совсем другое – заявлять о том, что превосходишь богиню. Афине ведомо милосердие, проси у нее прощения немедля, и, может быть, ты избегнешь ее гнева.

– Ступай домой, старая, и учи своих домочадцев, – ответила Арахна. – А Афина пусть сама о себе печется.

АРАХНА И АФИНА{6}

В тот же миг старуха исчезла – и на ее месте воздвиглась Афина. Блеск ее стальных доспехов, кажется, затмевал солнце, вокруг как будто повеяло холодом, толпа сразу посерьезнела. Все, кроме Арахны, пали на колени и преклонили головы.

Арахну же явление богини застало врасплох. Щеки ее сперва запылали, потом стали белыми как мел. Она окаменела перед своим станком, и впервые за все время пальцы ее тоже замерли.

Но достичь таких высот мастерства, каких достигла Арахна, возможно, только обладая железной волей, поэтому строптивая ткачиха – знала бы она, во что ввязывается! – быстро взяла себя в руки. Сняв со станка недоделанную работу, она заправила его заново, подготовив начальную кромку. То же самое сделала Афина на своем станке, который возник перед ней из ниоткуда.

Насколько же разные сюжеты они изобразили! В центре полотна, созданного Афиной, была выткана ее победа над Посейдоном в споре о том, кто будет покровительствовать городу, который впоследствии назовется ее именем. Дары, принесенные городу двумя богами, предстали на полотне как живые: казалось, что источник, который забил из скалы по воле Посейдона, поит своей водой оливу, выращенную Афиной. Вокруг центрального сюжета Афина выткала предостережения для Арахны. Все сцены как на подбор демонстрировали дерзость людей и последовавшее возмездие: повсюду люди обращались в горы, птиц и деревья за то, что посмели тягаться с богами.

Арахна же показала безудержную похоть небожителей. Вот Зевс в обличье быка рассекает синие волны, унося на спине перепуганную Европу; вот он же в облике белоснежного лебедя ластится к Леде; и снова он, превратившись в зеленого пятнистого змея, насилует Персефону. Не оставила Арахна без внимания и других: Посейдон в виде вороного жеребца покрывал светлогривую Деметру, а Аполлон, завернувшись в коричневый пастуший плащ, брюхатил нимфу Иссу. Порицающие богов сцены, изображенные Арахной, изумляли разнообразием, за которым благодаря таланту создательницы полотна отчетливо прослеживалась чудовищная закономерность.

Закончив работу, мастерицы отошли от станков, чтобы можно было оценить результат. С первого взгляда было очевидно, за кем техническое превосходство: ни Афина, ни сама Зависть не смогли бы найти изъяна ни в художественном исполнении, ни в качестве получившегося у Арахны полотна.

Ледяная ярость захлестнула сердце Афины. Она пнула грузики своего станка, так что те завертелись по полу волчком, но гнев от этого не унялся. И тогда она обрушила его на работу Арахны. Предавая само ремесло, которому она покровительствовала, Афина разорвала прекрасное творение в клочья, а затем, схватив челнок, избила им создательницу полотна. Не в силах вынести такого унижения, гордая Арахна свила петлю, сунула в нее голову и прыгнула с обрыва. Но Афина перехватила ее за талию, и веревка провисла.

– Живи уж, нечестивица, – молвила Афина с внезапной жалостью. – Хотя бы на ниточке.

И она окропила Арахну соком травы, которую вывела Геката. У Арахны тотчас отпали волосы, нос и уши, а сама она стремительно сжалась в едва заметную точку. Руки и ноги втянулись в живот, и он раздулся от этого, словно шар. Арахна стала пауком.

Лишив Арахну рук, Афина отняла у нее и большие пальцы, без которых невозможен никакой ремесленный труд. Но другие восемь неугомонных пальцев богиня ей оставила, и теперь они торчали из-под ее шарообразного брюха – четыре справа и четыре слева. С ними она заново приспособилась вырабатывать нить, только бесцветную, и по-прежнему продолжала прясть и ткать, хотя новые изделия выходили одно тусклее и невыразительнее другого.

А когда какая-нибудь муха или мотылек имели наглость мешать ее работе, Арахна парализовывала их ядом, наматывала на них пряжу, будто на челнок, и хранила как жуткое свидетельство своего неувядающего таланта.

²⁸
Филемон и Бавкида

Смертным нелегко было узнать богов, когда те спускались на землю, – так виртуозно олимпийцы меняли свой облик. Им ничего не стоило уменьшить себе рост, скрыть ослепительную красоту, избороздить морщинами лицо и припорошить волосы сединой. Благоухание, исходившее от тела, они забивали человеческими запахами пота и грязи. Если дело того стоило, они готовы были обращаться даже в животных. Надо ли говорить, что с таким умением маскироваться боги легко проникали всегда и всюду.

Особенно часто обличье менял Зевс – не только потому, что питал слабость к смертным женщинам, но и потому, что считал своим долгом повелителя всего мира посматривать, как там ведут себя люди. А для этого, как выяснилось, нет способа лучше, чем инкогнито пожить какое-то время среди них. В такие вылазки он часто брал с собой Гермеса: тот знал обычаи и повадки людей лучше других богов, и эти знания небожителям нередко пригождались.

И вот однажды Зевс с Гермесом, бродя по предгорьям Фригии, вышли в цветущую плодородную долину, надежно укрытую от ветров. Люди там были сытые, дородные и самодовольные – настолько самодовольные, что ни один не снизошел до того, чтобы поприветствовать странников. А когда Зевс с Гермесом стали проситься посидеть в доме, чтобы переждать в тени полуденный зной, отговоркам не было числа: у одних слишком тесно, другие проветривают постель, у третьих ребенок спит.

Когда солнце уже клонилось к закату и повеяло вечерней прохладой, Зевс с Гермесом поднялись чуть выше в горы и там заметили скромную хижину. В ней жили Филемон и Бавкида, муж и жена. Перед этой хижиной они сыграли свадьбу, когда были молодыми, в ней они прожили до самой старости. Они были бедны, но бедность их не тяготила: они умели радоваться малому и не тужить.

Едва завидев приближающихся гостей, Бавкида вышла им навстречу и пригласила в дом. Она поворошила вчерашние угли в очаге и, осторожно раздувая затеплившиеся огоньки, дождалась, пока в очаге заплясало веселое пламя. Тогда она повесила над огнем котел с водой, а сама отправилась в огород за капустой. Филемон тем временем достал с балки кусок копченой свинины – остатки от прошлогоднего забоя. Этот кусок он закинул в котел, и вскоре по комнате поплыл аппетитный мясной аромат.

Когда к свинине в котле присоединилась капуста, Бавкида вытащила простую кровать, на которую положила тюфяк, набитый душистой травой. Сверху легло покрывало, обычно приберегаемое для праздничных случаев. Взыскательному взгляду оно показалось бы аляповатым и простецким, но в полумраке хижины нехитрая накидка поблескивала изысканно, как настоящее сокровище. Бавкида пригласила гостей садиться. К ложу она придвинула стол, а на нем расставила собственноручно приготовленные обоими супругами роскошные яства: оливки и маслины, маринованную вишню, птичьи яйца, запеченные в золе, сыр, орехи, сушеные смоквы и финики, виноград, яблоки и соты с медом. Запивали все это грубым вином, которое разливали по чашам, вырезанным из дерева…

Вскоре, однако, Филемон с Бавкидой заметили странность: гости пьют и пьют, а вино в чаше для смешивания все не убывает. Старички посмотрели друг на друга с тревогой: знать, сами боги к ним пожаловали, проверяют их почтительность!

Вскочив на ноги, они извинились за скромность подношений и умоляли простить их. А затем, выбежав из хижины, принялись ловить гуся – их верного сторожа, который много лет своим гоготом отпугивал четвероногих воришек, повадившихся в огород. Гусятина была бы достойной заменой капустной похлебке, которую супруги собирались подать на горячее, но гусь оказался проворнее их – и вдобавок смекалистым: он спрятался за спинами богов, словно прося защиты.

– Пощадите гуся, смертные, – заговорил тогда Гермес. – Мы боги, как вы догадались, но ваше гостеприимство нам и без того пришлось по сердцу. Ваши соседи из долины будут наказаны за себялюбие, а вас мы наградим за то, что поделились тем немногим, чем сами богаты. Теперь пойдемте, поднимемся вместе на гору.

На вершине Зевс с Гермесом велели супругам посмотреть на долину. Селение, где жили люди, теперь скрылось под водой, и только хижина Филемона и Бавкиды по-прежнему лепилась к склону, который стал берегом огромного озера. А потом хижина на глазах хозяев превратилась в величественный храм. На месте грубых деревянных опор сияли белизной мраморные колонны. Новая кровля, крытая золотом, пламенела в лучах закатного солнца. На фронтонах под скатами кровли восславлялись деяния богов.

– Филемон и Бавкида, как нам вознаградить вас за почтение? – спросил Зевс.

Супруги пошептались.

– Оставьте нас служить вам при этом новом храме, – ответил Филемон. – А когда придет пора умереть, пусть мы скончаемся вместе, чтобы ни на кого из нас не легло горькое бремя хоронить другого.

Зевс исполнил их просьбу. Много лет они преданно служили в храме, пока однажды Бавкида не увидела, что Филемон покрывается листвой, а Филемон не увидел, как вырастают ветви на теле Бавкиды. И пока они изумлялись, их ноги, тела, а потом и шеи оделись корой. В последний миг перед тем, как кора запечатала им губы, старички улыбнулись друг другу и прошептали: «Прощай, любовь моя!»

Бавкида стала липой, а Филемон – дубом. Но росли эти два чудесных дерева из единого корня, навеки сплетясь ветвями.

²⁹
Гирией и его вол

В окрестностях Фив жил старик по имени Гирией, кормившийся со своего каменистого поля, которое вспахивал его престарелый вол.

Еще молодым Гирией овдовел и так и не смог ни с кем из женщин поладить так же, как с покойной женой. Поэтому он привык жить один. Но гостеприимства ему было не занимать: ни один путник не проходил мимо его ворот незамеченным, всех он приглашал разделить с ним салат из той зелени, что удалось нарвать, и похлебку, сваренную из бобов, которые он растил, собирал и сушил каждый год.

Однажды вечером, возвращаясь с волом после дневных трудов, Гирией увидел на дороге трех мужчин. По обыкновению пригласив их к себе отдохнуть в прохладе, он вошел следом за ними в дом, привязал вола в отведенном ему углу и наполнил ясли сеном. А потом достал из кладовой вино, смешал с водой и зачерпнул из чаши сперва тому гостю, который сидел ближе.

– Спасибо, – сказал тот, – только ты лучше сперва налей моему брату Зевсу.

О сказанном гость тут же пожалел, но даже богу не дано поймать сорвавшееся с языка неосторожное слово. Теперь в маскировке не было нужды, и гости вмиг вернули себе истинный облик. Они вытянулись в полный рост и стали касаться макушками кровли. Грубые плащи исчезли, обнажая кожу, от которой исходило такое сияние, что глазам Гириея стало больно. Воздух загустел и словно дрожал, наэлектризованный, как перед грозой. У Гириея перехватило дыхание, в ушах зазвенело. Словно беззащитная букашка, сжался он в смятении перед посетившими его небожителями.

Когда прошла, казалось, целая вечность, самый молодой из гостей заговорил – таким тоном, что Гирией уже не мог стоять потупившись и поднял голову.

– Я Гермес! – возвестил гость. – А это Посейдон и мой отец Зевс. Мы странствуем по земле, чтобы проверить, чтут ли нас смертные, как прежде.

Гирией обвел мысленным взглядом крохотную комнатушку, в которой жил, перебрал в уме скудные припасы в единственной кладовой. Как же ему почтить подобающим образом своих гостей? В панике он схватил одной рукой кухонный нож, а другой потянул за носовое кольцо своего вола. Тот покорно отвернулся от яслей. Весь дрожа, Гирией запрокинул волу голову и полоснул ножом по горлу. Его старый товарищ повалился на пол, теряя жизнь вместе с булькающей кровью.

Когда вол замер, Гирией вытащил тушу во двор, освежевал и разделал. Потом разжег костер и уложил в него воловьи огузки. Едва от костра потянуло дымом, боги поспешно выбрались наружу и обступили поджаривающееся мясо, вдыхая чудесный аромат.

В конце концов они насытились и вспомнили о хозяине, который в страхе переминался рядом.

– Ты почтил нас на славу, – молвил Гермес. – И за это, чтобы твое благочестие стало примером прочим смертным, мы дадим тебе все, чего попросишь. Речную нимфу в наложницы? Царство? Свергнуть Полидора и посадить тебя на фиванский трон? Одолжить тебе шлем Аида, чтобы ты проник незамеченным в сокровищницу Мидаса и унес оттуда сколько сможешь?

Ничего этого Гириею было не нужно, но ведь отказ наверняка оскорбит и прогневает высоких гостей. Вернуть бы покойную жену… Однако старик знал, хоть и понаслышке, чем оборачиваются просьбы о возвращении родных из царства мертвых.

Взглянув на тушу бедного вола, он остро ощутил, что остался теперь один-одинешенек, да еще и без помощника, и вспомнил, о чем мечтал всегда, но считал – до этого момента – несбыточным.

– Вот бы у меня был сын! – сказал он. – Могучий, как вол!

Боги воззрились на него в недоумении.

– Так ведь мы предлагаем тебе нимфу в наложницы, – растолковал Гермес. – С нимфами всегда все на славу получается.

Гирией призвал на помощь все свое мужество и, откашлявшись, заявил решительно:

– Спасибо, но я бы, если можно, предпочел сына, похожего на меня. Смертного, который разделит мою участь.

Боги посовещались. А потом со смехом – не самым приятным – сказали Гириею:

– Неси сюда шкуру того холощеного быка, которого ты нам принес в жертву.

Гирией притащил шкуру, сгибаясь под ее тяжестью. Когда же он, отдуваясь, выпрямился, то увидел, что боги задрали полы хитонов, демонстрируя свое хозяйство. Смущенный – даже, скорее, устрашенный – видом божественных гениталий, Гирией поспешно отвернулся, гадая, что они задумали.

За спиной раздался новый взрыв смеха, а потом журчание мочи и удары струй в воловью шкуру.

– Повернись, Гирией, – велел Гермес, – и прими дар твоих богов. Зарой эту окропленную нами шкуру в Землю, которая родила нас всех, и подожди девять месяцев. Ты получишь своего сына, могучего, как вол, – и смертного.

С этими словами боги исчезли.

Гирией сделал, как было велено: вырыл яму, уложил туда намоченную шкуру и закопал. Однажды утром его разбудил детский плач. Выскочив во двор, Гирией нашел там новорожденного мальчика. Старик взял сына на руки и дал ему имя – Орион.

³⁰
Орион

Орион был крупнее обычного младенца, еще когда Гирией нашел его во дворе: Земля вскормила его в своей утробе на славу. Таким же могучим великаном он рос и дальше. Он стал отличным помощником в поле старику отцу, который с годами все больше дряхлел.

А еще Орион был необычайно красив. Едва на щеках у него пробился юношеский пушок, от него стали терять голову все встречные девушки. Поговаривали, что к двадцати годам у него было уже пятьдесят сыновей от стольких же матерей. А если попадались женщины, которые не поддавались на его чары, то он не стеснялся и взять их силой. Плеяды спаслись от его домогательств, только воззвав к Зевсу, который обратил бегущих от Ориона сестер сперва в горлиц, а потом в звезды.

Однако главной страстью Ориона все же была охота. Еще ребенком он преследовал любое животное, которое нелегкая заносила в его владения. Зайцы, белки, ежи, барсуки, куницы, хорьки, землеройки, ящерицы, полозы, ужи, черепахи сухопутные и морские – никто не уходил от пращи Ориона.

Повзрослев, он сменил пращу на палицу и лук со стрелами и вместе со своим псом Сириусом выслеживал дичь по лесам, лугам и болотам, в горах и холмах, то бегом, то крадучись, чтобы в конце концов наброситься и прикончить. Его путь был усеян тушами кабанов, медведей, горных львов, пантер, рысей, шакалов, волков, косуль, ланей, оленей, горных козлов и лис. Нечего было даже и пытаться ускользнуть от Ориона.

Проснувшись одним летним утром, жители Хиоса, который славился своим вином, обнаружили, что почти весь будущий урожай уничтожен. Где-то лозы были выдернуты из земли и обгрызены корни. Где-то объедены все наливающиеся грозди. На следующее утро картина повторилась. Догадаться, в чем дело, было нетрудно: поскольку зима выдалась мягкой, холод и болезни не особенно проредили ряды косматых и пернатых обитателей острова, и теперь орды лесных животных, подгоняемых голодом, стали совершать набеги на виноградники.

Правитель Хиоса Энопион послал за Орионом и пообещал отдать ему в жены свою дочь Меропу, если он избавит их от напасти. Орион прибыл не мешкая – Посейдон наделил его способностью бегать по волнам, как посуху, – и принялся за дело. К концу дня перед порогом дворца Энопиона высилась гора перебитых вредителей. Виноградники были спасены, и Орион ждал обещанной награды.

Но Энопион от своих слов отказался. Он предлагал Ориону просить взамен что угодно, однако охотник был непреклонен. Ночью он забрал что хотел – изнасиловал Меропу в стенах отцовского дворца, зажав ей рукой рот, чтобы никто не слышал ее отчаянных криков.

Когда Меропа рассказала о надругательстве Энопиону, лицо у него стало цвета вина, которым он так гордился. Подкравшись к Ориону, пока тот спал, Энопион ослепил его. Орион вскочил, вопя от боли и ярости, но обидчика уже и след простыл.

Глядя, как беспомощно топчется на месте ослепший гигант, его пожалел Гефест и на время приставил к нему раба по имени Кедалион, который стал его поводырем: он сидел на плечах Ориона и нашептывал ему в ухо, что происходит вокруг. Гефест сказал Ориону, что вернуть ему зрение может только Гелиос и что искать бога солнца нужно там, где тот каждое утро встает с постели.

Так Орион с Кедалионом отправились на восток, ко дворцу Гелиоса. Долго шли они и наконец достигли краев, озаренных такими яркими лучами рассветного солнца, что даже изувеченные глаза Ориона различали какие-то проблески. Чем дальше шли великан со своим поводырем навстречу восходу, тем больше прояснялось у Ориона в глазах, пока в один прекрасный день зрение не вернулось к нему окончательно. Сгорая от нетерпения снова отправиться на охоту, Орион пробежал весь обратный путь без остановки – под ногами его дрожала земля, Кедалион из последних сил цеплялся за шею, чтобы не слететь.

Теперь охотничьим мастерством Ориона заинтересовалась Артемида и пригласила его к себе на Крит. Там они провели много счастливых дней, охотясь на животных острова. Однажды вечером они лежали на пригорке, меряясь достижениями, и оказалось, что в этот день Орион впервые за все время почти сравнялся с Артемидой по числу добытой дичи. И тогда, распаленный успехом, он стал хвалиться, что сумеет выследить и забить любую тварь, которую родит Земля.

Этой похвальбой он навлек на себя нечеловеческий гнев. Земля, породившая и самого Ориона, услышала его слова и рассвирепела от дерзости своего сына. В ярости она создала того, кого Орион не мог выследить, потому что даже не подозревал о его присутствии. Создание это было крошечным, тихим и коварным, как его двоюродные братья пауки, но, в отличие от них, у него имелось оружие – яд на хвосте, гораздо более смертоносный, чем у любого паука. Сотворенный Землей первый скорпион пробрался сквозь подстилку из палой листвы и ужалил Ориона в бедро.

Ногу великана мгновенно пронзила жгучая боль, и вскоре яд уже распространялся по жилам, делая свое злое дело. Ориона бросало в пот, мышцы сводило судорогой, изо рта текла слюна, сердце лихорадочно колотилось, воздуха не хватало. Его стошнило мясом, которое он съел всего час назад. Он метался по косогору, пытаясь вырваться из силков яда. И когда смерть наконец положила конец его мучениям, Орион очнулся на адском лугу, где сновали призраки всех животных, которых он успел убить за свою жизнь. Он был приговорен к тому, чтобы охотиться на них до скончания веков, преследуя дичь, которую не добудет никогда.

Артемиду утрата товарища по охоте раздосадовала, но не настолько, чтобы вмешиваться. Земля – грозный противник, а Орион все равно умер бы рано или поздно, у смертных до безобразия короткий век. Однако увековечить славного охотника Артемиде хотелось, поэтому она поместила портрет Ориона среди звезд, не забыв изобразить рядом и верного Сириуса. Напротив него на ночном небосводе она посадила Скорпиона. Орион и Скорпион вечно преследуют друг друга, но никогда не догонят.

³¹
Эригона и Икарий

Пустившись странствовать по свету, чтобы нести смертным свои дары, Дионис начал с окрестностей Афин. Когда в сгущающихся сумерках он постучался к крестьянину по имени Икарий и его дочери Эригоне, они без возражений пустили путника переночевать и накормили простым ужином из тушеных овощей.

Утром Дионис открыл хозяевам, кто он на самом деле такой, и дал Икарию попробовать принесенного с собой вина. Он показал крестьянину, как сажать виноград, как ухаживать за ним, как сбраживать ягоды, когда поспеют. А еще предупредил Икария: как ни веселит новый напиток, употреблять его следует с умеренностью.

Прошло несколько лет, прежде чем лозы у Икария выросли и стали давать плоды, и еще несколько месяцев вино выдерживалось в погребе. Наконец, на исходе мрачной холодной зимы, Икарий решил, что время пришло. Он открыл один из бочонков и попробовал: что ж, оно, конечно, похуже будет, чем у бога виноделия, но всяко лучше воды. Вечером он созвал соседей-мужчин и налил им вина, не забывая вслед за Дионисом предупреждать, чтобы знали меру.

Однако совету бога люди следуют куда охотнее, чем совету себе подобного. Сперва вино горячило соседям кровь, потом ударило в голову, и они забыли о предостережении Икария. Вынеся из его дома еще мехи, они отправились куролесить по полям. И когда их разобрало окончательно и ноги перестали держать, повалились в мерзлые борозды и лежали там в беспамятстве до утра.

Проснувшись, они почувствовали себя хуже некуда и решили, что Икарий пытался их отравить. В ярости они затащили его в лес, убили, а тело забросали землей и прелой листвой.

Когда скорые на расправу соседи явились за отцом, Эригоны дома не было, она ушла за водой к деревенскому колодцу. На обратном пути, уже заворачивая к дому, девушка увидела свою собаку, Майру, которая, поскуливая, дожидалась у ворот. Заметив Эригону, Майра вскочила, ухватила зубами подол хозяйкиного платья и потащила ее за собой, петляя по полям, а потом углубившись в лес. Так они добрались до свежего холмика, под которым лежал Икарий. Майра принялась разгребать лапами землю и листья, пока не показалась сперва ладонь, затем окровавленная рука.

С воплем ужаса Эригона пала на колени. Раскидав землю над головой отца, она очистила его лицо, потом прижала его коченеющее тело к себе и стала раскачиваться вперед-назад, рыдая.

Она оплакивала не только отца, но и себя саму. Отец погиб, а у нее не было ни брата, ни дяди, ни деда, которые взяли бы на себя его обязанности – подыскать ей жениха, совершить сговор, условиться о приданом, вывести ее за порог дома и в буквальном смысле вручить новобрачному, вложив руку невесты в руку жениха. И если таким мрачным ей рисовалось будущее на этом свете, то после смерти ей грозила еще более печальная участь: умерев бездетной девственницей, она будет обречена вечно скитаться, не обретя покоя, между миром живых и юдолью мертвых. Ей будет отказано даже в тех спартанских удобствах, которые предоставлял Аид душам людей, проживших полноценную жизнь, а ее душа станет легкой добычей для любого колдуна, которому вздумается привлечь ее себе на службу.

Но, стеная и убиваясь, Эригона замечала то тут, то там вещи, которых в лесу быть не должно: то ремень, зацепившийся за ветку, то сандалию под кустом, то пряжку для хитона. Знакомые вещи. Все они принадлежали соседям, с которыми ее отец накануне вечером разделил дар Диониса. И Эригона стала догадываться, почему погиб отец, – точнее, от чьих рук он погиб. Обезумев уже не только от горя, но и от ярости, девушка поклялась отомстить.

Решение было принято. Теперь Эригоной овладело холодное спокойствие, и она четко увидела свой дальнейший путь. Душе самоубийцы в царстве теней уготованы такие же страдания, как душе девственницы, но, сведя счеты с жизнью, она, по крайней мере, сама выберет, какой смертью умереть, – и заодно поквитается с обидчиками.

Закончив приготовления, Эригона посмотрела на недвижное тело отца и, воздев руки к небу, крикнула: «Дионис, услышь мое проклятие! Как я сейчас буду качаться на этом суку, пусть так же качаются все дочери Афин!» С этими словами она испустила дух. Смерть ее не была ни быстрой, ни легкой.

Через несколько дней Афины охватило странное помешательство. Девушки вдруг заходились безутешными рыданиями, начинали рвать на себе одежду и бегать по улицам. Они уверяли, что их гонит из дома жуткий призрак с красными глазами. Если родители не удерживали дочерей силой, девушки вешались. И даже если родители пытались их удержать, некоторые все равно вырывались и вешались, не в силах противиться безумной тяге к самоуничтожению.

Афиняне отправили гонца к Дельфийскому оракулу, умоляя Аполлона о помощи. Аполлон велел им найти и наказать убийц Икария, а чтобы умилостивить дух Эригоны, учредить два обряда, которые девушки Афин будут проводить каждый год при открытии мехов с вином нового урожая. Первый обряд будет называться «Качание»: в нем девушки должны раскачиваться на доске, подвешенной к дереву. Так исполнится буква, но не дух проклятия Эригоны. В ходе второго обряда под названием «Бродяга» девушки должны были имитировать в танце те петли и зигзаги, которые выписывала Эригона, когда Майра тащила ее за подол через поле в лес, к телу Икария.

Убийц, скрывавшихся на острове Кеос, нашли и казнили. И с тех пор каждый год, когда зиме приходил конец и открывались мехи с молодым вином, афиняне молились Дионису, чтобы это вино принесло им в грядущем году только хорошее и не наделало бед, а афинские девушки качались на качелях и танцевали, прогоняя прочь дух Эригоны.

³²
Аполлон и Гиацинт²

³³
Леда и ее дети

Еще долгие годы потомки Амикла продолжали править Спартой. Его внук Эбал женился на дочери Персея Горгофоне, и она родила ему сына – Тиндарея.

Какое-то время Тиндарей жил в изгнании, выдворенный из Спарты своим единокровным братом Гиппокоонтом, внебрачным сыном Эбала, но затем благодаря помощи героя Геракла и правителя города Плеврон Фестия ему удалось вернуть себе спартанский трон. Он женился на дочери Фестия Леде и воцарился в Спарте.

Однажды Леда, посмотрев в небо, увидела белоснежного лебедя, который в ужасе удирал от Зевсовой птицы – орла. Орел уже нацелился схватить добычу, но лебедь ринулся вниз, прямо к Леде на колени, и прижался к ней, дрожа от страха. Тогда орел, воспарив вновь, скрылся в облаках.

Леда стала успокаивать перепуганного лебедя, приговаривая, что бояться нечего, опасность миновала. Он перестал дрожать и положил голову в ложбинку ее груди. Она принялась поглаживать его шелковые перья.

Устраиваясь поудобнее, лебедь все выше задирал подол платья Леды, обнажая ее голени. Вот его перепончатые лапы уже ласкают ее колени. А вот пух на его животе уже щекочет ее бедра. А потом он вдруг обнял ее крыльями всю целиком, и она почувствовала между ног какую-то совсем незнакомую плоть. Огромная птица содрогнулась, глотнула судорожно воздух – и пропала. Подняв взгляд, Леда увидела смотрящего на нее сверху вниз мужчину – она поспешно выпрямилась и оправила подол платья.

– Не бойся, Леда, перед тобой Зевс! – возвестил гость. – Из всех смертных женщин я выбрал именно тебя, чтобы удостоить своих объятий. В положенный срок ты родишь мне двух детей – оба будут бессмертными. Одному суждено стать героем, другой – погибелью для героев. Но услышь еще вот что: сегодня ночью к тебе наведается твой муж, и вы зачнете еще двух детей. Они будут смертными, однако разделят судьбу первых двоих: один станет героем, другая будет нести героям погибель.

С этими словами Зевс исчез.

Когда пришло время, Леда корчилась в схватках и стонала, как делают все женщины в родах, но в подставленные руки повитухи вытолкнула не младенцев, а два яйца. Из одного вылупились Клитемнестра и Кастор – дети Тиндарея, а из другого – Елена и Полидевк, дети Зевса.

Клитемнестра была милым, но совершенно непримечательным ребенком. Ее миловидности и знатности хватило, чтобы составить достойную партию микенскому царю Агамемнону, и в браке с ним она родила четверых детей. Только много лет спустя она показала, насколько решительной может быть, если дойдет до предела.

Характер остальных трех детей Леды был виден сразу. Елена еще ребенком покоряла всех своей красотой. Ее похитил Тесей, намереваясь взять в жены, когда она повзрослеет. Но у Зевса были на нее другие планы, поэтому он отправил за ней ее братьев, хотя они сами еще не вышли из подросткового возраста.

Силы, умения и отваги Кастору и Полидевку было не занимать с малых лет. Кастор великолепно ездил верхом, а Полидевк побеждал в кулачных боях, оба превосходно ходили под парусом и выдерживали почти любые испытания. Благодаря этим своим способностям они не только вернули сестру, но и помогали другим героям. Они искали вместе с Ясоном золотое руно и охотились с Мелеагром на Калидонского вепря. Но оборвался их славный путь не в дальних краях, а совсем недалеко от родного дома.

К ним обратились бывшие товарищи по походу за руном – братья Идас и Линкей из Мессении, которые вознамерились угнать большое стадо скота и не могли обойтись без помощи Кастора и Полидевка.

На дело отправились вчетвером. Вчетвером угнали стадо. Но когда пришло время делить добычу, распоряжаться стал Идас, и довольно безапелляционно. Зарезав одну из коров, он разложил мясо на четыре горки и заявил, что съевший свою порцию первым получит половину угнанного стада, а вторая половина достанется доевшему вторым.

Четверо подельников приступили к трапезе. Каждый уплетал мясо за обе щеки, но первым все-таки закончил Идас, а потом повернулся к брату, сгреб остатки его порции и проглотил их тоже.

После этого он сыто рыгнул, поднялся из-за стола и переправил все стадо домой в Мессению на пару с довольно ухмыляющимся Линкеем. Кастор и Полидевк, опомнившись, помчались в погоню. Вторгшись в Мессению, они не только увели все украденное стадо, но и еще много ценного прихватили в придачу.

Отогнав стадо подальше, Кастор с Полидевком спрятали коров в хлеву, а сами забрались в полый ствол большого дуба, собираясь там пересидеть, пока все не уляжется. Но они забыли, что Линкей от рождения обладал необычным даром: его орлиный взор не только преодолевал огромные расстояния, но и проникал сквозь непроницаемые преграды. Ища похитителей стада, Линкей взобрался на вершину горы Тайгет и начал обводить взглядом Пелопоннес. Вскоре он различил близнецов в стволе дуба и крикнул дожидавшемуся внизу брату, где они укрылись.

Идас выволок Кастора из ствола и прикончил. Тогда Полидевк выскочил следом за братом и расправился с подоспевшим Линкеем. Зевс, глядя на все это, убил Идаса молнией, а Полидевка вознес на небеса, чтобы сын наконец зажил так, как подобает богу.

Но Полидевк безутешно оплакивал Кастора. Он умолял отца лишить жизни и его тоже, чтобы он мог спуститься в Аид и воссоединиться с Кастором, либо, наоборот, позволить ему поделиться с братом своим бессмертием.

Зевс предпочел второй вариант. Отныне и впредь, заявил он, братья будут проводить один день вместе в подземном царстве, а следующий точно так же вдвоем на небесах, оставаясь, как и прежде, неразлучными. И хотя близнецами в строгом смысле слова они не были – отцы им как-никак достались разные, – в их честь Зевс поместил на ночном небе новое созвездие – Близнецы, очертаниями напоминающее братьев, которые положили друг другу руки на плечи. Но Зевсу больше понравилось называть их Диоскурами – «сыновьями Зевса», присовокупляя достижения обоих сыновей – и своего собственного, и Тиндареева – к своей личной славе.

³⁴
Меламп и дочери Пройта

Мелампа из города Пилос сделало прорицателем проявление нежданной доброты. Однажды он увидел, как его рабы убивают змей, устроивших себе гнездо в стволе дуба. Пожалев убитых, Меламп сложил погребальный костер и сжег змеиные тела как подобает. А осиротевших детенышей выкормил.

Подросшие змеи в благодарность проскользнули как-то ночью в его покои, когда он спал, и, вылизав ему уши, наделили способностью понимать языки всех животных. Наутро Меламп, к собственному изумлению, разобрал, о чем щебетали друг с другом птицы за его окном. А потом весь день до вечера он подслушивал невольно разговоры других животных, обсуждавших то, о чем люди даже не подозревали: где находятся разные потерянные вещи, к чему дергается у человека какая-то часть тела и почему у тех или иных людей возникают те или иные болезни.

Дар, полученный от змей, Меламп обратил на помощь людям. Так, ему удалось спасти себя и еще несколько человек, подслушав беседу двух жуков-древоточцев, из которой следовало, что они вот-вот прогрызут балку насквозь и тогда крыша обрушится. В последний момент Меламп успел вывести наружу почти всех, кроме одного недоверчивого упрямца, который остался в доме и погиб, придавленный рухнувшей кровлей.

Со временем Меламп научился и другим полезным умениям, что-то перенимая у животных, что-то у других прорицателей, что-то у богов. Так он освоил и ряд приемов, помогающих лечить помешательство, которое насылали боги. Благодаря этой способности он добыл жену себе и своему брату Бианту.

В то время Тиринфом правил Пройт. У него было три дочери, одна другой краше, и каждая помимо красоты блистала умением прясть и ткать. Удача баловала всех трех.

Но избалованные Удачей девушки начали задирать нос. Потом эта заносчивость переросла в спесь, а спесь в высокомерие. Они презирали всех и вся. Однажды, расстегнув золотые пряжки, скрепляющие хитоны на плечах, они спустили верхнюю часть своих одеяний до талии и, выставив напоказ белые груди, устроили непристойные пляски перед храмом Геры. Статуя богини потрясенно смотрела на них с фронтона – и так же потрясенно смотрела сама Гера.

Богине уже случалось обрушивать свой гнев на других так или иначе оскорблявших ее девушек, лишая их надежды выйти замуж. В ее власти как покровительницы брака было исполнить или загубить на корню желание девушки обрести мужа. Но поступок дочерей Пройта был настолько чудовищным, что оставить их в старых девах было мало – требовалось наказание посуровее. Гера погрузилась в раздумья, и вскоре ее губы тронула едва заметная улыбка.

– Если считают, что им не пристало радовать меня, как подобает девицам, пусть потешат, как другие любимые мной создания, – провозгласила она и навлекла на них страшное безумие.

Девушки тотчас выбежали из дворца и помчались на отцовские пастбища. Там они пали на четвереньки и, широко разевая прелестные ротики, принялись щипать траву. Когда на пастбище явился их озадаченный отец, они подняли головы и, не переставая жевать, посмотрели на него бессмысленным коровьим взглядом. Он помахал перед ними рукой, надеясь снять это временное (боги, пусть будет временное!) помрачение, но они только мычали и продолжали пастись. Пройт с ужасом понял, что дочери считают себя тёлками.

Впервые за долгие столетия Гера придумала для смертных новое наказание. Другие боги превращали людей в животных, меняя их облик, и это было довольно жестоко: несчастные были вынуждены, душой и сердцем оставаясь человеком, жить среди зверей и перенимать их повадки. Гера же изменила сознание девушек, не тронув тела, и тем самым выставила их на бесконечное посмешище перед народом Пройта. Три царевны, щиплющие травку на лугу, – разве такое забудешь? Кроме того, рассудила Гера, если когда-нибудь она смилостивится и освободит их от заклятья, вряд ли вместе с разумом к ним вернется прежняя спесь – ведь они будут помнить, как нелепо выглядели, возомнив себя коровами.

Пока же, несмотря на все мольбы Пройта, никто из тиринфян не мог излечить его дочерей. А дело принимало совсем скверный оборот. Спустя несколько недель на пастбище их шелковые хитоны превратились в лохмотья. Девушки вертели голыми задами, размахивая воображаемыми хвостами в попытке отогнать отнюдь не воображаемых слепней, которые атаковали нежную плоть. Питаясь одной травой, совершенно не предназначенной для человеческого желудка, они исхудали и отвратительно смердели; блестящие густые волосы поредели, сияющая кожа запаршивела. Жалкие тени бывших невиданных красавиц, они дрожали на холодном ветру, возвещавшем приближение зимы, но все равно упорно бродили по лугу, отказываясь укрыться в отцовском хлеву.

Не зная, что еще придумать, Пройт позвал Мелампа и предложил ему треть царства и любую из дочерей в жены, если ему удастся их вылечить. Меламп мялся и отнекивался. Тогда Пройт в отчаянии пообещал еще треть царства и жену брату Мелампа, Бианту.

Это предложение устроило целителя, и он принялся за работу. Определить, кто за всем этим стоит, ему удалось в два счета. Корова – любимое животное Геры, богиня фактически поставила этим помешательством царевен свое тавро. Так что для начала задачей Мелампа было умилостивить ее роскошными подношениями – золотом, павлинами, искусно расшитыми одеяниями. Когда богиня, по его расчетам, уже склонялась к тому, чтобы снять морок, он стал чистить девушек от скверны всем, чем только можно: в ход шел черный морозник, синие пролески, сера, морская вода – а также поросята, которых он резал над головами девушек. Их кровь и смыла остатки наваждения.

Напоследок Меламп повел царевен, теперь являвших собой образец кротости и скромности, к источнику, в воду которого он подмешал лишь одному ему известные снадобья. Они испили оттуда – и исцелились окончательно. Дочери Пройта снова стали людьми – не только телом, но и духом. Со временем к ним вернулась и былая красота – но не спесь.

Меламп и Биант с новобрачными остались помогать Пройту править Тиринфом. От Мелампа и его жены пошел род непревзойденных провидцев и целителей, которые на протяжении многих поколений будут наставлять смертных.