Kitabı oxu: «Глупый гений»

«Оскар» в саду

«Вас ждут две недели в раю на тропических островах от нашей турфирмы!» – прочитал я на рекламном буклете, который мне сунула в руку девушка по дороге на работу. Странное дело! Все бегут туда, где море-океан, солнце, пляж, а я оттуда сбежал. Я родился и жил на протяжении двадцати лет на острове в океане. Теперь вот приехал в Лос-Анджелес, собираюсь стать актёром и получить «Оскар», конечно же. Дома все очень высоко ценили мою артистичность и чувство юмора. А тут я пока я работаю официантом. Дома я тоже был официантом, только напротив нашего кафе было море и свежий воздух, здесь же, напротив, воздух грязный, тяжёлый, постоянно гудят машины, а у дверей мусорка. Тут я получаю значительно больше, чем на родине, но и трачу столько же: цены выше, расходов больше. По выходным я хожу на кастинги, поэтому о том, чтобы съездить полюбоваться здешним морем, и речи не идёт. Нет, я пока ни в чём не разочаровался. Я знаю, на что я способен, знаю, что мне непременно повезёт. Надежда попасть в крупный фильм не покидает меня ни на секунду. Мои коллеги (официанты, не актёры) говорят, что если мне так и не повезёт, то хоть на голливудских звёзд я насмотрюсь вдоволь, ведь их здесь как овощей на грядках.

Сегодня, солнечным апрельским днём, вынося мусор в середине рабочего дня, я увидел бомжа. В бомже я узнал известного актёра Билла Флая. Вот это урожай! Трижды лауреат «Оскара», четырежды «Золотого глобуса» и ещё кучи всяких премий, но самое главное, что именно он висел у меня в комнате на стене! Не он сам, конечно, плакат к фильму с его участием. Награды и признания давнишние, но жёлтые газеты об этом актёре пишут постоянно. Что-что, а с прессой он общаться умеет: всегда улыбается при виде объектива, машет рукой папарацци, обожает чудить. Я был наслышан, что голливудские звёзды частенько переодеваются, дабы неузнанными свободно гулять по городу, или как вот Билл Флай, например, прилечь отдохнуть в полдень посреди города… Но почему в мусорку? Прохожие проходили мимо, пробегали, словно заколдованные от возможности видеть звезду, упавшую в кучу мусора. А я видел, и поэтому протянул ему руку (предварительно вытерев её о передник). Дома не поверят, что я встретил этого известнейшего человека, великого актёра современности! Билл Флай улыбнулся мне, хотя фотоаппарата в руке у меня не было… Мне следовало бы достать телефон и сделать селфи, но он с трудом держался на ногах, пел себе что-то под нос, а ещё от него разило алкоголем, как от только что откупоренной бутылки.

– Я в восторге от вашего героя в вашем культовом фильме… как там его… ну лет 20 назад вышел… Ну, где вы играли полицейского, восставшего против продажного коллеги! – сказал я ему как можно искреннее (от волнения мой голос всегда фальшивил).

Эксцентричный актёр ничего не ответил и снова свалился в мусорку. Это напомнило мне сцену из фильма 1984 года, он играл обедневшего аристократа.

– Зачем ты обнимаешь этого бродягу? – спросила моя коллега, когда увидела, как я помогаю звезде подняться.

– Это же сам Билл Флай! Разве ты не видишь? Он переоделся в бродягу, но он богат и знаменит!

– Ну-ну! Руки потом помой, не забудь.

Она мне не поверила. А я отдал ей свой фартук и попросил передать, что я сегодня не приду. Она сказала: не факт, что меня впустят обратно. Я пожал плечами, в тот момент мне было всё равно, ведь в моих руках был человек, получивший «Оскар» в 2001 году.

Я поймал такси и помог затащить Билла Флая на заднее сиденье. Адрес он давать отказался… или же эти причмокивающие звуки обозначали название его дома и улицы? Неважно. Шофёр был опытным, он часто возил туристов и знал все дома здешних знаменитостей. И да, он тоже не поверил, что я везу самого Билла Флая – великого актёра, лауреата «Оскара», «Золотого глобуса»… хотя и не отказался за должную плату отвести меня и бродягу до нужного дома.

На горизонте показался белоснежный особняк с колоннами, и меня вдруг охватили сомнения. А что если этот человек, от бессилия положивший голову на моё плечо, вовсе не Билл Флай, а обычный бездомный? Не могу же я кинуть его у забора! Тогда уж точно налетят папарацци, и ещё обвинят меня, что я специально откопал похожего бродягу, дабы скомпрометировать настоящего.

Навстречу нашему такси вышла женщина в джинсах и футболке. Я решил вытереть своим платком морщинистое лицо бродяги, чтобы в случае моей ошибки этот человек был хоть немного похож на реального Билла Флая – вдруг это и вправду он. Но не успел я поднести платок к его щеке, как женщина поприветствовала его по имени. Я с облегчением выдохнул.

– Вы пытаетесь его усыпить с помощью платка с хлороформом? – спросила она меня с улыбкой и, дождавшись, когда я отрицательно помотаю головой, продолжила: – Тогда помогите мне дотащить его до дивана в гостиной. Да-да, берите под руки… Полегче… Да, он тяжеловат, знаю… Ага, спасибо, юноша, спасибо.

Мы положили его на диван, и он расхохотался. Я заметил, что Билл Флай поцарапал палец: у него была кровь.

– У вас есть какой-нибудь антисептик? – спросил я женщину, до сих пор не понимая, жена она ему или прислуга.

– Нет, – ответила она, а я заметил, что к нам присоединились ещё два человека.

Все домочадцы были одеты в повседневную удобную одежду… а я-то было подумал, что в домах богачей обслуживающий персонал носит костюмы и фартучки.

– Что ж… Разрешите? – Я указал на бутылку водки на столе у дивана.

– Наливайте, – отозвался сам Билл Флай, – И мне стаканчик, будьте так любезны.

Я намочил свой чистый платок и приложил его к ране, а актёру велел поднять руку над головой. Не уверен, что это помогает, но мама в детстве всегда так делала, когда я царапался. Ещё она дула на больное место, но дуть на лауреата «Оскара» я не рискнул: на меня всё это время глазели его прислуги. Кто-то из них шёпотом назвал меня доктором; я загордился. Теперь все молчали. Задрав руку над головой, хозяин дома вдруг снова засмеялся.

– Если папарацци проникли во двор или сейчас снимают меня со спутника, что обо мне напишут завтра?

– А вы помашите им, и они напишут, что вы их поприветствовали… Я пошутил, не надо дёргать пальцами, пусть сперва высохнет.

Прошло десять минут. Я взглянул в окно: шёл сильный дождь.

– Я сабыл свой сонт, – произнёс Джон.

– Что-что?

– Сонтик в мусорке потерял, – пояснил он мне.

Великий актёр, в доме которого я словно гость расселся на мягком диване, то шепелявил, то присвистывал, поэтому, чтобы лучше его понимать, я смотрел на его рот; зубы у него были ярко отбеленные, но не сказать, что без кариеса.

– Сонт… сонтик… А! Зонтик?

– Да… надо вернуться, – сказал Билл Флай и безуспешно попытался подняться.

– Ой, да зачем вам! Новый купите! А этот кому-нибудь может пригодиться там.

– Ну да… Конечно! Благотворительность! Он ведь у меня именной… Как вот этот… эта штука…

Билл Флай элегантно сунул руку под диван и, кажется, застрял там, но на то он и Талант, чтобы с лёгкостью выходить из затруднительных положений: сделав вид сильной задумчивости, он выдержал паузу, а потом спустился на колени и стал что-то искать.

– Вот он!

В его руках сияла статуэтка «Оскара». Так вот что он искал под пыльным диваном! Пыльным… странно, столько слуг, а не убирают. Может быть, он держит этот диван как сейф и поэтому не разрешает под ним вытирать?

– Быть того не может, настоящий «Оскара»! – преисполненный подлинного восхищения, я открыл рот.

– Что? Эта наградишка? – произнёс актёр, причмокнув, – Ну, его! Магда! Магда, иди сюда… пихни его в мой сад!

– Что, простите? – переспросил я, в то время как женщина взяла статуэтку и куда-то ушла.

– В саду пусть стоит у меня. Для нас, для профессионалов, это сущая безделушка, – ответил Актёр. – А нас с вами где-то сталкивало? Ваше лицо мне знакомо.

Вот он, отличный шанс рассказать знаменитости с Голливудских холмов, как я талантлив и как я сильно жажду пасть звездой на аллею славы! Но нет… Меня охватило смущение, это же чувство, которое не давало мне достать телефон и сфотографироваться с ним, после того как я бескорыстно помог ему добраться домой. Всё, что я смог выдавить из себя, так это: «Но это же заслуженный «Оскар»… »

– Думаешь, мы заслужили? Думаешь, заслужили они? Думаешь, я заслужил? Ха-ха-ха! Не, ну может, кто очень старательный и поделом получил, но не меньше их стараются актёры в захудалом театришке, рассчитанном на пятнадцать человек зрителей…! Но кому нужно раскручивать «ничто»? Я был когда-то «ничто»! Было время, когда «ничто», сделавшееся звездой, восхищало! Теперь одного «ничто» мало. Даже больше: «ничто» – это никчёмный элемент, который легче выдумать, чем отыскать и раскрутить.

– О, вы не «ничто», вы не только заслужили этот «Оскар», вы заслужили и все остальные награды, которые вам не дали…

– Актёры вручают друг другу эти штуки потому, что они знамениты, – продолжал Билл Флай, не обращая на меня никакого внимания.

– Не станут они давать эти штуки малоизвестным, малораскрученным, гениальным, – Он выпучил глаза на последнем слове, как будто подчеркнул маркером в тексте, – фильмам, актёрам, режиссёрам… они дадут только тем, о ком говорит весь мир или тем, о ком выгодно будет говорить всему миру, потому что те заключили контракты к съёмкам в суперблокбастерах, в фильмах, в которые вложены миллионы долларов. Миллионы! На раскрутку в первую очередь, а потом уже на производство. Сценарии выстроены по отточенной схеме, вызывающей нужные эмоции, будто их разрабатывали ветеринары для экспериментов на подопытных зверушках. Фильмы эти снимаются по отто… оптопт… оттоптанному пути, следуя которому, общая масса не заблудится и заплатит необходимую сумму за билет. Чтобы потом… номинировать на престижную награду и привлечь внимание к церемонии – ведь это тоже деньги. Деньги-деньги-деньги…

Билл Флай замолчал, закрыв глаза. Я с нетерпением ждал. Продолжение, которое должно было последовать за такой долгой театральной паузой, обещало быть потрясающим. Кажется, мне сейчас раскроется самый главный секрет Голливуда! Карты идут в руки, а уж джек-пот я как-нибудь сам потом сорву!

Прошло полторы минуты. Билл Флай захрапел. Ещё раз осмотрев его роскошную гостиную, я с унынием решил прекратить пользоваться его гостеприимством. Его охранники обыскали меня с ног до головы, будто я мог что-то украсть, пока хозяин спит, открыв рот. Моё шутливое предложение оставить перед выходом металлодетектор не изменило их серьёзных лиц. На улице продолжал идти сильный дождь; я видел, как «Оскар», небрежно втолкнутый в горшок с пальмой, заливало водой. Вода очищала от пыли его отполированную поверхность и делала ещё более сияющим.

«Мама! Папа! Сегодня я держал в руках «Оскар»! Думаете, шучу? Думаете, дешёвый сувенир? Нет! Самый настоящий! Именной! Имя, правда, на нём не моё пока… Билл Флай – помните такого? Конечно, помните, а если нет, загляните в мою комнату. Если вы ещё не сняли со стены мои плакаты, на одном из них вы увидите его самого! Билл сам лично дал мне в руки свою награду, я считаю это хороший знак. Вот так вот. Кушаю я хорошо. Погода отличная. Жду вашего ответа», – Я закончил писать е-мэйл, который за мгновение должен перелететь океан, нажал «отправить» и задумался над тем, что произошло со мной за сегодняшний день.

Я вспомнил «Оскар», мокнувший под дождём в саду мистера Флая. Если бы я забрал его, никто бы даже не заметил пропажи. У меня ему было бы сухо. Я бы пыль с него ежедневно сдувал… Но не мог я украсть его! Не мог! Даже если бы он мне сам его подарил… Я его не заслужил.

На фотографии

– Мам, а это твоя сестра? Тут написано: «Аня Макасенко» на обратной стороне.

– Что, доченька?.. А, да. Анюта. Она самая. Ты наелась? Хочешь я тебе еще фруктиков помою?

Мама мыла посуду, слушая радио, и только потом взглянула на старую фотографию начала 2000-х.

Тётя Аня была младше её на четыре года. Такой энергетики я ни у кого раньше не видела. На этом фото ей двадцать один, и она улыбается широко, открыто – будто голливудская звезда, девушка с обложки. У неё ямочки на румяных щёчках, светло-каштановые локоны короткой стрижки мягко обрамляют виски… Аня – настоящая зажигалочка, таких редко встретишь в нашем сером городе. Может быть, какая-нибудь латиноамериканская красавица так смеётся – у них это в порядке вещей. Но не у нас. Здесь нужно иметь невероятный внутренний стержень, веру в себя и любовь к жизни, чтобы так сиять. На фото она явно в компании друзей, обнимает их за плечи, но в кадре они не попали. Снимали, наверное, жарким летом: кожа на лице блестит, и это делает впечатление ещё более живым. На ней лёгкая майка на бретельках грязно-зелёного цвета, а на шее – подвеска с сердечком.

И ведь подумать только, снимок сделан ещё до эпохи соцсетей! Какая уверенность в себе, какое умение держаться перед камерой. Будто она знала, что через двадцать лет её племянница, почти незнакомая с ней, посмотрит на фото и подумает: «Вот это да! Его могла бы выложить какая-нибудь популярная блогерша». Тётя Аня, конечно, не похожа на современных фотомоделей, но от неё веет какой-то неподдельной, вневременной энергией.

И чего мама её так не любит? Скажу я: «Вот это девушка!» – а мама: «Девица». Я: «Красавица!» – а она: «Ну-ну! Когда без улыбки – так лицо кирпичом». Я: «Сразу видно – самодостаточная, яркая личность!» – а она: «Зависимая, распущенная. Таких по ночам толпы по улицам шляются». Я: «Прическа стильная! Сейчас так не делают, а ведь стильно!» – а мама: «Да просто волосы плохо растут из-за её нездорового образа жизни, вот и стрижётся коротко». Я: «А улыбка? Очаровательная!» – а мама: «Да по ней зубной плачет. Щели между зубами так и светят».

В общем, завидует мама. И есть чему. Мама всегда серьёзная, строгая. Всегда в своих мыслях, напряженная. Черты лица правильные, фигура стройная, но взгляду зацепиться не за что. Быстро забывается. Я в тайне надеюсь, что мне больше те гены достались, что по тётеной линии текут… Гляжу я на тетю и думаю, что она такие плохие слова про свою сестру вряд ли бы сказала. Уверена даже, что она о маме только хорошее думает.

Мне стало жаль эту весёлую девушку с фотографии. Я нашла и пару других ее фото, там она была не одна и не смотрела в камеру. «В её улыбке было что-то трогательное, почти уязвимое – особенно когда она смотрела чуть в сторону и едва поджимала пухлые светлые губы, создавая подобие перевёрнутой улыбки. Думаю, если она так смотрела на парней, то точно разбила немало сердец.

Я никогда особо не задумывалась о существовании тёти, пока однажды, когда мне было восемь, мы с мамой возвращались домой после сольфеджио, как из-за газетного ларька на нас налетела какая-то тётка. Оказалось, это бывшая школьная учительница и мамы и тёти Ани. Она сразу вспомнила их фамилию и начала расспрашивать о сестре, где она сейчас, как поживает. Про маму – ни слова.

– Такая живая, интересная девица! А какая улыбка – озорная! Анюта и пела, и танцевала. Обожаю таких энергичных – ух, зажигалочка! Где же она сейчас?

– Ну, я даже не знаю, где она сейчас. По миру путешествует. Сейчас ведь зимние каникулы повсюду. Дома редко бывает. Вот и дочку, сразу после рождения, бабушке с дедушкой оставила, а сама…

Мама не успела договорить, как учительница перебила, продолжая вспоминать тётю:

– Ох, как я за неё рада! Путешествует! Ах, молодец. Она ведь ещё и докторскую получает? Мой бывший ученик работал в том вузе, где она училась.

– Да, в Польше, – сухо ответила мама и добавила: – Ну, нам пора, а то холодно, Ольга Николаевна.

– Знала, что толк из неё выйдет. А в какой области? Ну, докторская о чём? – будто не заметив, что мы мёрзнем, продолжила учительница.

– Юриспруденция.

– Ну надо же… Анька, молодчинка… А ты сама ведь высшее так и не закончила, да?

Мама буркнула себе под нос: «Ну, всё», – и, сжав мою руку в варежке, молча повела меня через дорогу. И заговорила, словно рассказывая самой себе, ведь и половины не понимала:

– Ага, "молодчинка"… Поняла, что главное в жизни – титулы. Диплом – по папиному знакомству, квалификация – по знакомству дяди. Теперь вот нашла лёгкий способ жить за границей: видится с научруком раз в полгода, вечная студентка. Живёт за счёт парней, в комнатушках. Будет там ещё лет пять спокойно куковать.

Весь вечер после встречи с учительницей мама ворчала о том, как несправедлива жизнь. Ведь она сама столько сделала для школы: вела кружки, представляла класс на межрегиональной олимпиаде по истории и даже победила – впервые в истории школы. Не говоря о том, что вечерами зубрила, чтобы домой по всем предметам приносить пятёрки. Ну вот зачем? Не ясно. Тем более, что несмотря на все старания, чаще выходили четвёрки. Учителя говорили: девочка старается, но не вытягивает, способностей мало. Не то что её сестра – у той память от природы, вот только разгильдяйка… но обаятельная, ей всё можно простить.

Мама поступила в университет сама, без знакомств, но не туда, куда хотели родители – на археолога. А потом, спустя год, бросила, под давлением, что работы всё равно не найдёт. В итоге устроилась куда-то просто, чтобы доказать, что может, и потом уже не выбралась из этой зоны комфорта. Плюс деньги были нужны, а потом она встретила папу и я родилась.

А что Аня? Аня прогуливала уроки, а потом пела и танцевала на массовых мероприятиях, когда срочно требовались артисты среди учеников. Потом поступила туда, куда хотели родители. Лично моё мнение – тётя Аня знала, как жить эту жизнь: без напряга и с зазором на будущее. И пусть говорят, что всё зависит от отношения родителей к детям… но ведь сёстры росли в одной семье.

Ну вот, а потом тётя Аня пришла на день рождения своей дочери – и мы все о ней узнали. Я помню ту встречу смутно, мне лет 9 было. Минут десять я разглядывала эту незнакомую, шумную женщину в сером свитере и с яркой помадой, удобно устроившуюся на диване в нашей квартире, украшенной родителями к празднику. Она всем улыбалась, со всеми болтала, будто знала их всю жизнь. Совершенно расслабленная, уверенная. С дочкой говорила так, словно видит её каждый день, хотя это была их первая встреча за два года. А её дочка, диковатый ребёнок, сторонилась матери. Мне тогда казалось, что с такой мамой всегда весело. А потом тётя снова исчезла из нашей жизни.

После этого мама часто вспоминала её – обычно в моменты раздражения, начиная со слов: «Вот так всегда у меня, с самого детства…». То её заставляли сидеть с младшей сестрой целые выходные, то родительские подарки доставались Анечке, а ей – ничего, ведь: «Ты уже большая». В школе мама должна была учиться, по вечерам сидеть дома, а Ане все шалости сходили с рук: гуляла до полуночи, а родители лишь спрашивали, весело ли она провела время.

Комплименты сыпались Ане направо и налево. Мама же… хоть и симпатичная женщина, но взгляд у неё суровый – наверное, люди просто боялись говорить ей что-то приятное. В итоге, как она сама говорит, это сломало её самооценку. Она и без того была тихой, а на фоне шебутной сестры, которая любила смеяться и лезть не в своё дело, становилась совсем незаметной. «А ты куда лезешь? А зачем тебе? Ну и что ты так вырядилась? Тебе не идёт! Нет, тебе широко улыбаться не стоит – некрасиво». Всё это мама не раз припоминала родителям, когда заходила речь о её молодости. Да ещё и друзья с родственниками при каждом застолье обсуждали успехи тёти, её путешествия и личную жизнь – будто она знаменитость. И каждый раз сравнивали её и маму. Ну и ясное дело – не в пользу мамы.

Позже, когда родители стали чаще болеть и почти перестали выходить из квартиры, мама забросила свои хобби, чтобы проводить с ними больше времени. А возвращаясь домой к нам с отцом, она ворчала и проклинала всё на свете – свою судьбу и то, как несправедлив мир. Её родители были куда счастливее, получая открытки раз в полгода от младшенькой, чем от ежедневного прихода старшей, которая помогала сварить суп и прибраться в квартире. Ещё бы – кто будет гордиться прислугой.

Я откопала тётину фотографию двадцатилетней давности, потому что она вдруг решила приехать – встретиться с мамой после многих лет. Мне было интересно. Даже не просто интересно – я ждала её, потому что втайне считала тётю своим кумиром детства.

Но мне также было до чертиков любопытно узнать: почему мама так её ненавидит до сих пор? Ну, детская зависть – ладно. Но когда тебе за сорок? Я подумала, что тут замешан мужчина. Может, папа когда-то выбирал между ними? Без шуток, всё как в сериале.

Я не выдержала и спросила папу в субботу, прямо накануне встречи сестёр:

– Пап, а чего мама так взъелась на тётю Аню?

Папа поправил очки, отложил пылесос и меланхолично ответил:

– У твоей мамы была первая любовь. И этот парень когда-то встречался с её сестрой. А она даже не знала об этом. Потом мама с ним рассталась. Она долго переживала, почти до нашей встречи. Ведь тот парень и Аня всё время то сходились, то расходились. Потом все позабыла. Я думаю, мама куда счастливие сейчас, чем в те молодые годы. Я уверен, что будь у нее побольше свободного времени, она закончила бы учебу. Ведь, у нее, на самом деле, тонкий ум и…

Так чего, в итоге они разошлись? Аня и её парень? – перебила я отца, про себя отметив, что была права: тут точно мужчина замешан!

– У Ани всегда было полно ухажёров. Пока слухи о ком-то доходили до семьи, у неё уже появлялся кто-то новый. А тот парень скоро женится, я слышал. Ему уже за сорок, но вот нашёл же своё счастье. Так порадуемся. А что с самой Аней сейчас – не знаю. Завтра узнаем, когда мама вернётся со встречи.

Вечером я поискала информацию о ней в соцсетях – как я раньше до этого не додумалась? И нашла… О боже, она сильно постарела. Куда делась вся энергия? На фото – без улыбки. Безынициативное, тихое лицо женщины, будто уставшей от жизни. Я была поражена. И мне стало её жалко: как же её жизнь довела! Теперь-то мама наверняка почувствует себя победительницей. Вот почему она решила с ней встретиться. Нет больше опасности. Можно даже посочувствовать и поддержать родную сестру.

В воскресенье к нам снова приехала дочка Ани, названная в её честь – Аня младшая. Аня Вторая жила у бабушки в пригороде и по выходным приезжала к нам, потому что поздно вечером у неё в центре города были подготовительные лекции к поступлению в университет. Аня была ботаником – в том смысле, что занудой, всегда стремящейся самоутвердиться за чужой счёт.

Я же, будучи человеком общительным и открытым к диалогу, решила поделиться с ней мыслями о её маме и показала старую фотографию – раритет, который она, вероятно, никогда не видела.

– Глянь, какая красавица была! На тебя совсем не похожа. Да и на мою мамашу тоже. Образованная, яркая, интересная. Такой женщине, наверное, есть что рассказать.

– Ты мало что понимаешь в этой жизни, если думаешь, что эта женщина интереснее твоей мамы, – произнесла Аня младшая. – По фото выводы делаешь?

– Зачем мне фото, когда я всю жизнь слышу мнения людей, которые знают её лично.

– Очень умно.

Я разозлилась. Как же она меня бесит! Ставит себя выше других. Вечно она так! Я собрала все эмоции в кулак, чтобы не показать слабость, и ответила:

– И как у такой красавицы могла уродиться такая дурочка? Куда всё делось-то? Где гены?

Аня младшая уже собиралась уходить на занятия, а я вышла вместе с ней – в тот вечер меня ждали друзья в клубе. Я почти открыла дверь, когда услышала знакомый голос снаружи. Это была моя мама. Она разговаривала с какой-то громкой женщиной.

Я осторожно выглянула. Это была тётя Аня. Совсем не такая, как на последнем фото в соцсетях. Да, конечно, возраст добавил морщинок, но на щёчках всё те же ямочки при улыбке, а улыбается она часто. Цветущая, яркая, модно одетая, но всё с той же короткой стрижкой с дерзкими локонами у шеи – только теперь они были осветлены, и выглядела она заметно моложе. А ещё – элегантные аксессуары: серьги и кольца. Наверное, те неудачные фото делались для каких-то официальных документов и были нужны для контактов с коллегами. А может, и правда, был сложный период.

– Ой, это что, Женя? – ахнула она, увидев меня, и я обрадовалась, что она меня знает.

– Доченька, дай пройти. Тётя у нас остановится, ей жить негде, – произнесла мама.

– Ой, как это так? – спросила я у Ани, решив, что жизнь довела её до такого состояния, чтобы на лице мамы появилось это наконец-то сочувствующее выражение.

– Да ну, что ты так сразу! – засмеялась Аня. – Я приехала сюда на свадьбу. Мы с моим будущим мужем потом сразу уедем в свадебное путешествие. Он работает в Германии, а я решила пожить у вас. Всё же с роднёй лучше, чем в дорогом отеле, правда?

Оказалось, тяжёлый период у тёти был давно позади. Уже два года как она снова сошлась с тем самым первым парнем мамы. Скоро у них будет свадьба. Всем показалось, что между ними теперь уже зрелая любовь. Они оба повзрослели. Особенно тётя Аня.

Она действительно осталась у нас на несколько дней. Но на торжество нас не пригласила. В последний момент, из-за ситуации с визами, свадьбу перенесли в другую страну.

– А я удивлён. Всё должно было быть уже понятно. Ему сорок пять, не мальчик, – заметил папа, убирая на полки кастрюли после сушки.

Однажды поздно вечером я подслушала разговор родителей на кухне. Тёти Ани тогда не было дома. – Ну я не удивляюсь, что даже сейчас он рад быть с ней, – сказала мама, перемешивая десерт в стаканчике.

– А я удивлён. Всё должно было быть уже понятно. Ему сорок пять, не мальчик, – сказал папа, убирая на полки кастрюли после сушки.

– Мальчик. Все мы дети, когда с нами начинает диалог Анечка. Она вроде очень самостоятельна. Яркая личность, под лучами которой мужчины готовы были на всё, лишь бы побыть в тени её монументальности. Но там пусто внутри. Она очень зависима от окружающих. Если бы только люди знали это… Там только зеркало, отражающее то, что люди хотят видеть и ценить. С этим человеком не построишь близкий контакт. Никогда. Спустя месяц общения она ведёт себя холодно, ещё больше разжигая интерес. А в момент, когда тебе кажется, что ты уже освободилась от неё, прочувствовав всю несправедливость и хорошенько разозлившись, она вдруг атакует добрыми, ласковыми словами – именно теми, которые ты всегда хотела от неё услышать. Ты чувствуешь стыд за то, что думала о ней плохо – и вуаля. А потом всё снова. И ты опять одинока. Уверена, все её мужчины проходили этот путь. И не только мужчины. Всё же все от неё без ума. Магнит.

Господи, опять она ноет. У неё вся жизнь – одно нытьё и зависть. Бедная женщина.

– Я думаю, ты права, – согласился папа, положив на стол вымытые фрукты. – Я бы бежал от такого человека. А тебе никак. Ближайшая родственница. Хотел бы я увезти тебя подальше от всего этого. Может, правда, на курорт какой махнём? В Турцию, в Эфес, а? Может, что новенькое там раскопаем, а?.. И, думаю, мы должны больше времени уделять девочкам. Особенно Анечке младшей. У неё сейчас сложный период – перед поступлением в университет, переезд. Совсем одна.

Признаться честно, отец меня всё больше разочаровывает в жизни. Я перестала подслушивать на этом моменте.

Всю неделю я пыталась поговорить с тётей. Иногда она возвращалась под утро и потом долго отсыпалась. Иногда приходила в обед, но в это время я была на учёбе, а мама – на работе. По вечерам говорить было бесполезно: мама приходила с работы с кучей пакетов с едой, потом гремела кастрюлями и сковородками, шуршала пакетами, готовила, а потом мыла посуду, шумя водой из-под крана так долго, будто специально. Всё остальное время тётя Аня сидела в телефоне. Может, у неё там была срочная работа – всё-таки она доктор наук.

Пару раз за неделю приходили бабушка с дедушкой. Вот кто по-настоящему был счастлив за младшую дочку. Бабушка звонила своим подругам и родственникам и по видеосвязи показывала всем свою улыбающуюся девочку рядом с собой.

Для себя я всё поняла. Моя завистливая мама думала: «Как это так? Кто-то жил в своё удовольствие, кайфовал, пел, танцевал, оставался в сердцах людей, менял парней, колесил по миру, а потом ещё и нашёл настоящую любовь. Ну вот что за несправедливость? Я-то недоучница».

Чтобы побыть с Аней в её последний день пребывания у нас, я отменила все ночные тусовки, и мы заранее договорились провести вечер вместе. Я была уверена, что родители обязательно устроят прощальный ужин. Мама ведь и так готовила каждый день, так что в этот раз приготовила бы что-то особенное. Тем более был дополнительный повод: двадцать лет со дня их собственной свадьбы.

Но утром папа, как всегда, состряпал ничем не примечательный завтрак и объявил, что они с мамой вечером уйдут в ресторан отмечать годовщину. Ну и наглость, ну и единоличничество! Тётя же уезжает – когда они ещё её увидят? Дома осталась только Аня младшая. Кажется, у неё должна была быть встреча в университете сегодня вечером, но она её отменила. Анька вторая, кстати, сдала все экзамены и поступила. Только вот узнали мы об этом лишь на следующий день. Видно, не хотела перетягивать одеяло на себя, раз сегодня годовщину отмечали, да и её мать уезжала.

Вернувшись домой в тот день, в коридоре я увидела конверт, на котором почерком моей двоюродной сестры было накарябано: «Мамочке». Видимо, приготовленный ко дню свадьбы. Я усмехнулась, а потом спросила: – Эй, младшенькая! А где тётя Аня?

Кузина была явно не в духе, пробурчала что-то вроде: «Вот тебе твоя тётя» – и кинула на стол записку, после чего ушла в комнату, хлопнув дверью. Записка была скомканная, судя по виду – не один раз. Листок бумаги накрыл подарок, но текст читался довольно легко: «Милые мои, любимые, я решила, что долгие прощания – это моветон, и вызвала такси в аэропорт. Поэтому увидимся с вами в другой раз. Я сейчас скажу вам то, что давно хотела сказать… Вы – самое лучшее, что есть в моей жизни. Целую, хорошие мои».

Значит, тётя уже уехала. Я позвонила папе на работу, чтобы предупредить, а он сказал, что в курсе – это он вызывал для тёти Ани такси онлайн, так как она уже поменяла все рубли. Ну что ж… жалко, конечно, что мы с ней по душам так и не поговорили. «Вы – самое лучшее, что есть в моей жизни» – ну, я от своей мамы такого никогда не слышала. «Любимая» – может быть, но не более того. И чего сеструха взъелась? Дура.

Меня распирало любопытство, что было в конверте Анюты младшей. Вряд ли деньги. Письмо, скорее всего. Раз его теперь только выбросить, то почему бы не прочитать перед этим?

Я открыла конверт – а там фотография тёти с младенцем. Как я поняла, это было сразу после рождения её дочки. Тётя выглядела очень ласковой и любящей матерью, полностью сосредоточенной на своём ребёнке: смотрела на неё глазами, полными настоящей любви.

Что касается записки, я хотела отдать этот скомканный листок двоюродной сестре, чтобы она сохранила его на долгую память, ведь мать она видит нечасто. Приоткрыла дверь комнаты – и услышала тихий, горький плач. Будто маленький ребёнок тихо рыдал, зарывшись лицом в подушку, в надежде, что кто-то услышит, придёт и пожалеет. Но мне было даже немного приятно видеть её в таком состоянии – расплата за всё её снобничество. Я хотела было войти да крикнуть: «Ну чего раскисла?». Моя мама бы точно подбежала и стала обнимать, даже если бы я была виновата. Ну, это моя мама – не её. У моей матери совсем характера нет. Скучно. Неинтересно.

Сногсшибательная и везунчик

Лёгким движением уставшей руки Антон снял целлофановую плёнку с новой коробки пакетиков чая. Открыл. Нюхнул разок. Затем поставил чайник на плиту. Сел ждать. Если он уйдёт в другую комнату, не увидев пар, то обязательно сожжёт и этот чайник. Нужно будет купить свисток.

Его блуждающий взгляд остановился на упаковке с чаем. На внутренней стороне крышки была какая-то длинная надпись. Нехотя Антон взял упаковку в руки и произнес:

– Если я ещё раз прочитаю про яркий и насыщенный вкус ягод, про упоительные нотки цитрусовых, то я переложу пакеты в банку, а коробку выброшу в мусорное ведро.

Два года Антон работал в рекламном агентстве и сочинял небанальные слоганы и описания товаров. Раскупались не очень. «Выиграйте романтический уикенд в Париже на двоих…», – прочитал он на стикере и глубоко вздохнул: «Какой дешевый трюк»

Тут засвистел чайник, а за ним и будильник. Время между вечером воскресенья и утром понедельника проходит незаметно.

– Лада, будьте так добры, возьмите этот кокос и сделайте вид, что вы из него пьёте. – Этот? Но он же без дырки… откуда пить-то? – спросила девушка приятным, бархатным голосом и рассмеялась.

Фотограф переглянулся с ассистентом: «Очередная красивая дура. Но, правда, очень красивая. Этой можно простить».

Ситуация происходила в фотостудии некрупного рекламного агентства.

Антон на секунду оторвался от монитора и посмотрел на фотомодель. Высокая брюнетка с корсетной талией: небольшой курносый нос, серые глаза, маленький рот, пухлые губы, накрашенные красной помадой; три миллиона подписчиков в социальной сети. Заработок на рекламе – двадцать миллионов.

– Ладно, мальчики, сделайте лица попроще. Я пошутила, – призналась фотомодель, с сожалением отметив отпечаток узости мышления, промелькнувший на их физиономиях.

В этот момент в студию вошёл Антон, и, пока фотографы настраивали аппаратуру, Лада без стеснения стала его разглядывать. Она увидела юношу среднего роста, среднего телосложения, волосы его были аккуратно зачесаны на боковой пробор. Брюнет с глазами то ли серыми, то ли карими – она не могла разглядеть из-за очков. По-видимому, в не столь далёком детстве он был слегка полноват. Один из тех послушных мальчиков, что выпячивают животик, задумчиво глядя в никуда, обдумывая какой-нибудь глубокомысленный вопрос; в его пухлой ручке легко воображалось тающее мороженое в рожке. Сейчас он вытянулся, немного похудел, стал крепче – но впечатление, которое производил на себя самого в домашних видеозаписях, видимо, до сих пор оказывало на него сильное влияние.

Но Лада не знала: Антон с этим давно свыкся. Да, не красавец. Да, не донжуан. Но он знал себе цену, знал жизнь, мало чему удивлялся и временами даже скучал.

Вдруг в студию заглянул директор рекламного агентства, и все вздрогнули, отвлекшись от своих мыслей. Директор, как и все, обращался к фотомодели на «вы». Он не пытался флиртовать и не строил из себя джентльмена. Он заискивал, тайно презирая, будто бы от этого ему была какая-то польза.

«До чего же противно, – подумал Антон. – Пресмыкается перед этой девицей, а когда сюда приходила моя мать, был с ней на “ты”. Моя мать – преподаватель с большим стажем, интеллигентный, скромный, искренний человек, серьёзный профессионал. А он: “мамаша нашего Антона”, значит».

Спустя три часа работы наступил долгожданный перерыв. В студии остались только двое. Антон сидел за компьютером, а Лада, не зная, чем занять руки, уронила штатив. Молодой человек взглянул на неё: сногсшибательная красавица вдруг стала неуклюжей растяпой.

«И чего она не ушла? Не курит – правильно. И не ест? Форму, наверное, держит».

Антон встал, подошёл к штативу, поднял его, установил как надо – и с упрёком посмотрел на фотомодель. Лада открыла рот, собираясь что-то сказать, и неожиданно заговорила.

– Меня никогда не волновала физическая сила противоположного пола, я сама занимаюсь… с гантелями. Но ты… ты вдруг такой сильный, – произнесла она с естественным удивлением, словно это были случайно озвученные мысли вслух, которые никто не должен был услышать.

«Что это за игра такая?» – удивился Антон, хотя ему было не привыкать, что над ним издеваются.

– Я к тому, что по тебе сразу не скажешь… Ох, я хотела сказать не то… Не то хотела сказать. Что же я хотела? Я… забыла.

– Ничего страшного, – пожал плечами Антон и потом нехотя добавил: – Может быть, вы хотите чаю?

Он кивнул на открытую коробку с Эйфелевой башней на упаковке.

– Нет, спасибо, я на диете, – пошутила Лада, но Антон принял её слова за правду. – Так здорово, кто-то в Париж поедет с любимым, – произнесла она чуть тихо.

Изначально не поверив в неподдельность её смущения, он повернулся, чтобы вернуться к компьютеру, но внезапно почувствовал, как до его плеча дотронулась ухоженная рука с маникюром: Лада остановила его.

– У вас есть девушки? – вдруг спросила она.

– Дев… Почему во множественном числе? Я разве похож на Казанову?

– А вы знаете, как дословно переводится фамилия этого бабника Казановы? – фотомодель, не моргая, глядела ему в глаза.

Антон помотал головой, смутившись от внезапно возникшей напряжённости между ним и девушкой.

– «Новый дом», – ответила Лада. – Просто-то как, да?

«Похоже, что теперь моделям наливают перед фотосессией», – промелькнуло у Антона в голове.

– Забавно, – произнёс он и улыбнулся.

– Вы компьютерщик?

– Я рекламист. Иногда – веб-дизайнер, – без особой гордости ответил он.

– О, это вы придумали этот… кокос? – Лада кивнула на сцену перед зелёным экраном, украшенную пальмами в горшках и блюдом с экзотическими фруктами на элегантном столике.

– Нет.

– Ммм. А знаете, кем я работала?

– Наверное, кем-то совершенно непохожим на модель, раз вы просите меня угадать.

– Совершенно верно. Я по профессии – историк. Работы не нашла, хотя была готова трудиться честно. Стала продавщицей в отделе духов. Неплохо раскупались. Особенно мужские – мужчинами. Там мне как-то посоветовали завести страницу в соцсети. И понеслось… Восемьсот лайков в минуту. А я даже ничего особенного не делаю. Вот… смотрите!

Лада очень хотела добавить: «Смотрите, какая глупость», – и сфотографировала себя на фоне бежевых жалюзи на окне, а потом показала результат Антону. Цифра, расположенная рядом с красным сердечком под фото, росла посекундно.

Лицо Антона озаряло белое свечение от экрана смартфона фотомодели. Потом он поднял взгляд на девушку и подумал:

«Такое внимание… и к чему? К оболочке. Как просто одним – и как недостижимо другим – вот так вот прославиться и разбогатеть. Но нашла ли она себя в этом? Какой же тупорылой нужно быть, чтобы удовлетворяться тем, что жмёшь на кнопку телефона… Не желает ли она, чтобы её знали прежде всего как… ну, как историка, например?»

Лада тоже в это время смотрела на Антона и тоже думала: «Вот это дааа… Я же всегда мечтала влюбиться в такой типаж – с самого-самого детства: волшебный интеллектуал с красивыми карими глазами, которыми ни капельки не гордится, прячет их за очками, но очаровывает наповал. Уверенный и спокойный. Точно знаю – добрый. Была бы я другой, был бы он… Нет. Он не должен меняться. Ни капельки. Похоже, он меня стесняется… и как смотрит, боже мой! Может быть, он уже влюблён? Хоть бы не как все. Если он окажется таким добрым, эмпатичным мужчиной, как я предполагаю, то… пускай и не влюбляется в меня. Зато он просто существует.»

Антон поймал себя на мысли, что слишком долго смотрит на лицо девушки. Поэтому нахмурился и протёр глаза руками, сделав окончательный вывод о фотомодели: «Если бы её нос был чуть больше, он бы был похож на свинячье рыло».

Прошло две недели, в течение которых Лада, к удивлению всех сотрудников скромного рекламного агентства, продолжала сотрудничать с ними. Странно: ведь ей было достаточно просто сфотографироваться с товаром на свой смартфон – без всяких посредников. Да, странно… ну да ладно. Выгода агентству есть, а значит – пустые сомнения.

Надо ли упоминать, что во время каждого перерыва девушка оставалась в студии вместе с Антоном?

«Какой он всё-таки умница, – подумала Лада про своего "компьютерщика". – Сидит тут, работает без перерывов… или же он только ради меня не выходит из этого душного помещения?»

– Любишь пить чай? – спросила девушка.

– Нет… на самом деле, я больше люблю кофе. Хоть его пить и не полезно, – ответил Антон.

– О! Кофе. Ты в курсе, что первый кофейный эксперимент приписывают шведскому королю Густаву Третьему?

– Нет. Не в курсе.

– Он взял двух близнецов: одного посадил на кофе, другого – на чай, – произнесла Лада, разглядывая лицо Антона. – Тот, что чай пил, первым ласты склеил.

– Ммм, – протянул он, выражая полную занятость, а чтобы ей было ещё понятнее – уставился на экран монитора с графиком продаж.

Но как-то днем к Антону заглянул его друг.

– Какая у тебя тут подружка! – сказал пришедший.

– Даже не помню, как её зовут, – тихо произнёс Антон, кивнув в сторону Лады, снимающейся в образе Кармен.

– Ууу, какой! Да ты донжуан, оказывается! Я всегда говорит он в тебе прячется.

«Да за кого он меня принимал? – возмутился Антон. – Почему все думают, что если мне безразлична большая часть земного шара, значит, я имею проблемы с общением? Да если бы я только хотел – был бы душой компании! Вон… хотя бы эта модель! Завести с ней разговор – мне ничего не стоит. А он, со своим “донжуан”, считает, что я, молча, прячусь в углу студии, пока она фотографируется, распространяя феромоны… Она такой же человек, как и все остальные. Как только все это поймут – прекратят создавать себе кумиров, прекратят окружать вниманием незначительных личностей от скуки и одиночества вокруг! Что ж, не буду отвлекаться… Сегодня же заговорю при нём с ней – так, чтобы развеять все сомнения этого типа и такого типажа, в отношении моей коммуникации с человечеством! Что же мне такого сделать?.. Она ведёт себя со мной так, будто я уже давно её друг. Хм… Ага! Я в шутку позову её… Да! Точно! Так постоянно делают близкие знакомые – играют на чувствах, не задевая чувствительностей друг друга».

Фотограф уже объявил перерыв, но пока ещё никто не успел выйти из студии. Лада громко смеялась, примеряя пышную свадебную фату, приготовленную для съёмок следующей фотосессии.

– Ах, хороша невеста! – воскликнул директор, всплеснув руками. Вытащив из кармана смартфон, он принялся фотографировать Ладу для собственного удовольствия. – И кто же тот счастливец, что станет твоим женихом?

– Меня никто не берёт, – протянула девушка наигранно, закрывая лицо фатой. – Комплименты комплиментами, а замуж не зовут…

Лада уже была готова рассмеяться, но в этот момент Антон подошёл к ней и впервые по собственной инициативе посмотрел в её, как ему казалось, пустые глаза.

Предвкушаемый им отказ – цель, к которой он шёл, – делал его уверенно-безразличным ко всем окружающим, даже к Ладе. В первую очередь – к Ладе.

– А за меня замуж согласишься? – спросил он сразу же, решив, что не упустит настрой, но, начав говорить, потерял нужную интонацию шутливости и понял, что выглядит скорее застенчивым в своей странной игре, нежели дерзким.

– Да, – ответила изумлённая Лада и медленно опустилась на стул. Она смотрела на него обнажёнными, как ей казалось, глазами – и оттого смущалась сама.

Получив ответ, Антон изумился не меньше, тоже присел и подумал: «Жалко, никто видео не снимает. Вот бы выложить в соцсети, чтобы все видели».

Опыт без потерь

Незнакомое или гениальное? Я ещё раз перечитал фразу. Так – непонятное или недосягаемое? Я отложил книгу и зевнул. На часах – три ночи. Хм… в выходные я перечитаю эту главу раз десять; весь восторг испарится, как только она перестанет быть для меня чем-то новым. А может, уже к завтрашнему вечеру я сроднюсь с лихими фразочками этой признанной книженции с её крепкой и горькой прозой так, что буду воспринимать их как свои собственные, ничем не примечательные мысли.

Сколько себя помню, мною всегда правила жажда знаний. Уже в самом раннем детстве я хотел быть умнее всех остальных. С годами я понял, что хочу быть не умнее, а мудрее всех. Чтобы прослыть умным в четыре года, достаточно научиться считать до ста (по тому же принципу тебя сочтут умным в возрасте сорока лет, но математические задачи должны быть посложнее). Мудрым же научиться быть не так просто. И, как правило, мудрости нельзя научить. Её нужно достичь самому.

Мне было лет одиннадцать, когда я этого ещё не понимал и длинными осенними вечерами после школы мечтал, что появится волшебник и предложит мне сделку: не знал я, что он от меня потребует, но взамен он должен был дать мне мудрость старика. Хорошо, что, став подростком, я перестал верить в волшебников и понял, что моё будущее зависит только от меня.

Я начал читать – причём не столько классическую литературу, сколько критические статьи к ней. Таким образом, я, самый первый из моих одноклассников, научился рассуждать над тем, что обычно переваривает система образования и кормит этим нас, как птенцов. Я любил размышлять – они хотели повторения их слов. Я всегда старался понять, прежде чем забыть. Я научился не принимать на веру, а критически мыслить.

В свои пятнадцать лет, едва научившись ходить, я уже мог летать. И, конечно же, я часто падал при ходьбе. Жалко, преподавателей совершенно не волновало наличие у меня крыльев, когда они отчитывали меня за неумение ровно ходить по грешной земле.

В университете стало попроще. И всё же, когда я приходил в библиотеку с компанией моих недовольных однокурсников (притворяясь таким же недовольным), восемь книг из десяти, которые я мог взять на руки, должны были утолить мои собственные интересы. Даже в те годы, когда ребяческое любопытство сменяется неподдельным скептицизмом, я продолжал открыто испытывать интерес ко всему меня окружающему… Собственно, именно скептицизм подталкивал меня к анализу.

Но человек, активно живущий в обществе, требует понимания и одобрения. Вот от чего я должен был освободиться в первую очередь! Желание не быть мудрецом, а лишь казаться им для всех вокруг безоговорочно побеждало в некоторые периоды моей жизни. Я был готов забыть, что я разумное существо, и присоединиться к глупым, но безобидным сверстникам, чтобы говорить им очевидную, но явно одобряемую ерунду. Наверное, я боялся тогда неизвестного мне одиночества. Позже мне так осточертело слабоумие, мое собственное и других, что я, ради развлечения, начал вести себя полным дурачком, не беспокоясь о том, что меня за дурочка и примут.

К сожалению, когда знаний прибавляется, уменьшается количество интересных книг… Откуда брать новые знания, если большинство авторов кажутся тебе отсталыми? Говорят, влюблённость открывает новые возможности, расширяет границы. Что ж… Я увидел её в магазине, видел всего пару секунд, но уже чувствовал, что готов стать лучше – и становлюсь лучше, совершеннее и чище. Я не мог отвести глаз от её глаз. Знала ли она свою силу? О, эти гипнотические миндалевидные карие глаза… словно нарисованные. Я понимал, что, возможно, никогда больше не встречу её, поэтому не стал оборачиваться по сторонам, хотя меня распирало узнать, смотрят ли на неё все остальные так же, как и я. Как можно было не смотреть!?

Её хрупкая рука отсчитывала монетки в морщинистой ладони бабули, стоящей впереди меня у кассы. «Я возьму два рубля, а копейки снимутся. Наш магазин округляет в пользу покупателей», – произнесла она, и я почувствовал, что теряю почву под ногами, потому что голос этот превосходил все мои ожидания. Эта встреча произошла чуть меньше года назад, но я не помню, что происходило со мной в момент моей очереди, смотрела ли она на меня? Что сказала тогда? Помимо шаблонного: «Есть ли у вас карта покупателя? Нужен ли вам пакет?» В этот момент я увидел её имя на бейджике, аккуратно приколотом к крахмальному воротничку блузки, и как сумасшедший повторял его про себя, чтобы не забыть. Этим же вечером я нашёл её страницу в социальной сети и добавил в закладки.

Мне нравилось в ней всё: и её немногословность – лишь три записи на стене; её внешность – я рассмотрел все немногочисленные фотографии; её аудиозаписи, кино предпочтения, цитаты… На этом всё закончилось. Она огородила себя от возможности добавить её в друзья и написать сообщение, не будучи её другом. Я мог бы написать всем её друзьям, и кто-нибудь бы нас познакомил, но что бы она обо мне подумала? «Раз так добивается, значит, как минимум, сразу жениться хочет», – а я правда этого не хотел… Отчего же? Оттого, что я её всё же не знал.

Среди двадцати работающих кассиров в супермаркете я никогда больше не встречал её. Никакая девушка до и после не пробуждала во мне желание познать её мысли с такой страстью. Я страдал неделю или две, а потом понял, что за это время не узнал ничего нового, не прочитал ни одной книги, не посмотрел ни одного познавательного видео. Нет, решил я для себя, посвящать влюблённостям нужно именно столько времени, сколько они могут тебе дать.

Хотел бы я когда-нибудь встретить чувства такой силы, что будут заставлять мой мозг беспрерывно работать, выдавая одну гениальную идею за другой, но пока что, чтобы провести приятное время с девушкой, мне не приходилось использовать и тридцати процентов моих возможностей и знаний. Если я когда-либо пытался поделиться какой-то интересной информацией со своей спутницей, я начинал ей казаться слишком старательным.

Я не обделён природой мужественной внешностью: коренастый, но не низкий; спортивный, но не качок; сероглазый, но загадочный. Поэтому, когда пытаюсь демонстрировать ещё и свои интеллектуальные способности, я, к сожалению, противореча известным стереотипам, всех только отпугиваю. Знать бы все ответы наперёд, не ошибаться в людях, предвидеть результат каждого своего действия…

Это было ночью, а если быть точнее – ранним утром. Я впервые за долгое время вышел из себя и начал спорить сам с собой:

– Раз ничего нового мир мне принести не может, пусть я взгляну на него новым взглядом!

– Я хочу всё знать. Я хочу быть мудрее всех!

– Да? И что ты будешь делать совершенно один среди глухих и слепцов? Как ты с этим справишься?

– Я приближусь к истине и стану лучше понимать окружающий мир!

– Приблизившись к истине, ты перестанешь понимать людей из-за примитивности их мышления, а твоя собственная мысль – из-за сложности – станет недоступной другим. Чем больше ты понимаешь, тем меньше у тебя единомышленников. Ты уже знаешь достаточно, чтобы считать себя одиноким. Остановись!

На следующее утро я проснулся в теле, рожденным женщиной.

Я отнёсся к этому фантастическому случаю как к эксперименту. Не отключить эмоции… Нет. Прочувствовать всё, что почувствую – и сделать выводы. К тому же, из-за фрагментарности воспоминаний, я догадывался: скорее всего, это затянувшийся сон.

Я посмотрел в зеркало – и чуть не упал: я выглядел девушкой своего возраста, оставаясь при этом человеком своей комплекции… Я не был красивой. Совсем. Я бы не обернулся себе вслед, не стал бы восхищаться своей внешностью. Но ведь это всё ещё я. Я остаюсь собой. Я – личность, несмотря ни на что… Ни смотря на что?

Что заставило меня чувствовать свою никчёмность? Моё представление о том, как я должен выглядеть? Я всё ещё могу быть умным, интересным… И в конце концов, разве раньше для меня было важно только то, что думает обо мне противоположный пол? Неужели моё ощущение собственного «я» зависит лишь от чужого мнения – мнения, к которому я сам всегда относился скептически?

– Ты опоздала! – крикнул мне мой начальник.

Бедные женщины… Как они живут с этим всю жизнь? Куда ни глянь – мужской род считается круче женского. Или я раньше этого просто не замечал? Или скажем так… не возражал?

Я ведь не стал глупее или примитивнее. Всё верно: большая часть человеческого мозга – неокортекс – зависит от развития, от информации, от обучения. Обучение у меня осталось прежним. А вот отношение…

Чтобы не подвергаться гонениям со стороны общества, женщины либо подрывают психику, осознавая, что им нужно бороться, либо учатся испытывать удовольствие от своего притеснения – закрывая глаза на причину своих проблем.

А мы, мужчины… Что мы делаем, чтобы им помочь?

Одет я был удобно. Хорошо, что мы живём в те времена, когда дама в брюках никого не удивляет. Свыкнувшись со своим отражением в зеркале – с тем, что я стал занимать меньше места в пространстве, к тому же стал гибче, – я подумал: а не одолжить ли мне у мамы розовый шарфик, который мне так нравился на ней? Другого такого случая мне, может, и не представится.

К концу рабочего дня я и позабыл про свой новый пол и воспринимал косые взгляды как личное оскорбление. В трамвае мне вдруг вздумали уступить место. Я вежливо отказался, хотя возмущению моему не было предела. Уступать место мне? Я что, так слабо выгляжу? Я что, хилый? Я строен, но мышцы у меня в форме.

Но тут вдруг началось… Об «этих днях» я знал лишь понаслышке. Во время «этих дней» девочки отпрашивались с уроков физкультуры и становились раздражительными. Благодаря знаменитой рекламе я выучил, как по-английски будет слово «всегда», но, оказавшись в магазине, был крайне удивлён ценами на рекламируемые средства гигиены для женщин. Это ещё дороже, чем пачка сигарет! Только вот курить вредно, а как без этой штуки обойтись я теперь не представляю. Боюсь, если я позвоню маме и спрошу совета, она меня не так поймёт. Я зашёл в магазин и взял самые дешёвые, но это всё равно получилось пятьдесят рублей – в расчёте на семь дней. Это каждый месяц, в течение скольких лет? О, налоги за страдания!

И вот я снова в трамвае. Ничего себе, как живот скручивает! Какие-то спазмы непонятные… И до ванной комнаты – как до Луны сейчас! Ещё полчаса ехать!.. Что ж вы все сейчас-то сидите, парни? Тогда мне это не надо было, а теперь – другое дело… Вы же пожилому и с палочкой уступите именно по факту… Ох! Ну хоть кто-нибудь бы состроил из себя джентльмена! Ну, состройте же… О, место в углу вагона освободилось! Самое то!

Когда мы подъехали к центру города, в вагоне началось обычное столпотворение, а я почти заснул, облокотившись на боковую стенку. Как вдруг услышал истошный вопль:

– Как не стыдно! Сидит такая молодая, когда перед ней ребёнок!

Я открыл глаза, обернулся и увидел, что собой представляет кричащая особа. Потом заметил, что меня сверлят взглядами две старушки, сидящие рядом, и несколько пассажиров напротив. Так это вы на меня кричите? Тут я заметил, наконец, женщину с ребёнком лет семи и вскочил с места, позабыв про спазм. Спазм тут же вернулся. Меня прошиб пот, и я только и смог, что пролезть сквозь толпу поближе к дверям, чтобы выйти на следующей остановке. Сидения напротив занимали молодые парни, такой же комплекции, как я был когда-то. Может, женщина, поднявшая меня, и была права насчёт того, что ребёнку бы присесть, но зачем же так грубо по отношению ко мне? Зачем мне добавили переживаний ещё и косые взгляды других пассажиров? Почему именно я?

Я же выгляжу хрупко и невинно – так, как и предписано рекламой и стереотипами быть женщине! Почему не попросили подняться кого-нибудь покрупнее и с сидения под надписью «Для пассажиров с детьми»? Почему эта дама не помнит, как её в юности скручивали спазмы? Почему людям необходимо срываться друг на друга – причём на тех, кого они считают самыми беззащитными – чтобы снять напряжение? Почему, продолжая воспевать девичью слабость, это же общество требует умения самозащищаться? И это вечное… "сама виновата".

Я молчу, хотя мне сейчас ой как непросто. Неандертальцы! Даже не заступился никто… В то же время меня продолжали сверлить глазами все свидетели происходящего.

Сегодня, дамы и господа, я расплачиваюсь за грехи всех проезжающих в этом вагоне. Да. Наверное, потом ко мне придёт обещанное очищение души и тела. Тут же, поймав себя на светлой мысли, я уловил скользкий взгляд сидящего сбоку от меня парня. Это как почувствовать шлепок по мягкому месту после оскорбления. Я должен был приструнить его, показать кулак, дать пощёчину – но внутри всё снова загудело. Я почувствовал себя облитым грязью с ног до головы, мне захотелось накрыться плотным покрывалом и не вылезать оттуда, пока не смогу сам за себя постоять…

Сколько лет мы, люди, существуем, а учёные не придумали ничего действенного… Ах да, учёные же долгое время были одни мужчины. И я не знаю примеров, чтобы девочке в раннем детстве говорили, что она вырастет умной и сделает много открытий… «Ты вырастешь красавицей», – говорили моей двоюродной сестре в то время, когда меня учили учиться. Ох… Снова спазм!

– Бабоньки! Как же нам раньше-то везло, иди себе дома, ходи на балы. – заныл я во время обеденного перерыва на следующий день (я сидел, окружённый женщинами-коллегами, и чувствовал себя разбито).

– Чего ж ты замуж не выйдешь и домохозяйкой не устроишься? – спросила меня самая старшая из коллег, как и все считавшая меня женщиной. – Наверное, есть интерес к этой работе?

– Да кто ж меня такую замуж возьмёт!? – ответил я, продолжая представлять себя в том виде, в котором был когда-то, т. е. мужчиной. И они радостно заулыбались.

– Поувереннее надо быть. И тебя полюбят.

– И кто же это будет? – Мне вдруг показалось, что раз уж я принялся играть в эту игру, то стоит вникнуть в её правила и задуматься о правдоподобных мелочах. – Мне «лишь бы кто» не нужен, – добавил я с достоинством.

– А какой тебе нужен? Давай-ка, нарисуй нам своего принца! – произнесла одна из женщин с издёвкой, тут же превратив меня в своём воображении в привереду-придиру. А я что, не могу выбирать? Я что, недоразвитая какая-нибудь? Даже зверюшки, и те выбирают себе самца – по окрасу, по заслугам… А мы-то – люди. Мы, как я говорил, склонны рассуждать.

Чтобы совсем не забыться, я начал описывать им мой психологический идеал женщины: добрая, понимающая, нежная… На удивление, они приняли его радушно, а некоторые даже сказали, что тоже о таком мечтают. Получается, что разрекламированная «крутизна» у мужчин порой больше нравится самим мужчинам, чем женщинам.

– Ты хочешь, чтобы всё было в твоих руках, всё под контролем, – произнесла самая молодая из нас (я уже причисляю себя к женщинам?), моя ровесница.

– Конечно. А кто не хочет?

– Но ведь интереснее, когда другие поступают неожиданно.

– Это пугает, – ответил я.

– Но ведь личности вокруг! Со своими решениями, идеями. Это весело. Зачем всё только по твоему умыслу?

Мы проговорили до самого конца перерыва. Её аргументы валили наповал, хотя я чувствовал, что смог бы с ней поспорить, появись у меня больше времени на размышления. Я начинаю кое-что соображать: если все вокруг вдруг станут такими же сообразительными, как я, то я превращусь в посредственность. Пока ещё незримый лифт поднимает меня на этаж выше, но если этаж с толпой догонит уровень моего лифта… Ощущать на себе блеклость заурядности намного хуже, чем лёгкую и приятную печаль отчуждённого. Получается, что я был слишком высокого о себе мнения. И, похоже, остаюсь… до этого момента. Буду становиться лучше.

Человека, приведшую меня к этим выводам, зовут Аня. Я перекидывался с ней как-то парой фраз, когда был мужчиной, даже пытался флиртовать, но вот так, чтобы говорить с ней на равных… Я имею в виду – как с парнем, а не с привлекательным объектом, затуманившим разум. Ну т. е. забыв о том, что я парень… а, ладно! А интересно было бы пообщаться с Аней подольше. Интересный человек… Вот ведь, я даже не могу сказать «интересная девушка», ведь тогда мои слова рискуют нарисовать образ по шаблону достоинств, принятых в нашем обществе, а не как человека в целом… Я очень надеюсь, что она не такая, как все. Что все не такие – если начать вести с ними рациональную беседу. Надо будет добавить её в друзья. Быть ей другом, а там уж… Может быть, если я снова стану мужчиной, мы могли бы быть парой. Я испугался. Быть женщиной мне неудобно – но и не плохо. Отчего неудобно? Может, просто не привык? Нет, скорее – это раздражение от того, что всё в этом мире слишком удобно для мужчин. Признал бы я это, будь на своём мужском месте? Вряд ли. Признал бы, если бы был женщиной с самого начала будучи в моем привычном окружении? С трудом.

Когда и этот день закончился, я понял, что устал ровно так же, как если бы был самим собой. То есть – мне опять был не важен мой пол. Теперь я мечтал лишь об одном – отдохнуть, просто потому что устал как человек. Отчего я, будучи ребёнком, мечтал стать взрослым? Это ведь всего лишь… время.

Я находился на детской площадке гигантских размеров. Нет – я стал ребёнком, и площадка казалась мне теперь значительно больше, чем была с утра. Сколько мне лет? Я смотрю на руку и загибаю пальцы. Вот сколько! Четыре.

Как просто и понятно быть ребёнком. Забывчивость накатывает на меня, и я ощущаю себя счастливым человеком.

А как я платил по счетам, когда был взрослым? Мамочка, там столько цифр!.. А ужины, обеды – кто мне их готовит? Я сам? Хочу к маме… О, ребята кого-то поймали! Побегу посмотрю, может, они мне разрешат поиграть с ними!

Присоединившись к компании шумных ребятишек, я начал беззаботно скакать по детской площадке, бережно заготовленной специально для нас муниципалитетом района. Я прочитал по слогам надпись с именем депутата на чугунной табличке, прикованной к пластмассовой горке, и понял, что ничего не понимаю – слова расплываются, теряется смысл, остаются лишь буквы и смешные звуки. Меня кто-то толкнул, и, подгоняемый весёлым криком, я побежал за ним. Я радовался, забыв обо всём на свете… пока не понял, что в компанию меня не приняли, что скачу я сам по себе, как сумасшедший в очередном припадке. Покраснев от стыда, я оглянулся – узнать, сколько взрослых смотрят на меня с готовностью позвать моих родителей, чтобы попросить их забрать невменяемого малыша подальше от остальных. Но увидел я лишь умиление беспечной юности четырёхлетнего ребёнка в уставших глазах матерей и бабушек, сидящих на скамейках напротив.

Почему даже сквозь бесплодно проведённые годы мы смотрим на самих себя в прошлом как на куда более глупых и наивных, чем мы есть сегодня? Почему, услышав разумную фразу от маленького ребёнка, мы воспринимаем его чуть ли не гением – в то время как непоседливые дети просто не склонны регулярно подводить итоги и выдавать выводы… Насколько я помню, полушария «нового мозга» развиваются после трёх–четырёх лет. Почувствовав себя глубоко пожилым человеком, я, видимо, стал им окончательно.

По пути домой, в трамвае, мне снова попытались уступить место. Это была молодая девушка, и она назвала меня дедушкой.

– Спасибо, – ответил я ей и отказался сесть. Потом, правда, добавил: – Дочка.

Проводник попросил у меня пенсионный проездной – я заплатил, сказав, что такого не имею.

Трамвай тряхнуло, и я чуть не упал. Поясницу стянуло в тиски, и я понял, что, вероятно, теперь не выпрямлюсь. Вот сейчас бы кто поднялся! Но я не стану просить. И даже показывать, что мне необходимо присесть, не стану. Я уже не так молод, как утром. Но у меня всё-таки гордость.

Нет, стариком нужно становиться постепенно. Слишком хорошо я помню то время, когда тело подчинялось моим приказам с небывалой лёгкостью… которую я не ценил.

Кто сказал, что знания дают силу? В неполноценном обществе знания обессиливают. Когда видишь человека таким, каким был ты сам много лет назад, когда вспоминаешь, какой длинный путь прошёл, прежде чем начал соображать самостоятельно, без чужой помощи, – приходит понимание: невозможно за десять минут разговора научить человека мыслить. Руки опускаются от такого бессилия. Хорошо ещё, если глупые да молодые не рвутся силой доказать свою правоту…

Передо мной сидели женщины и мужчины лет сорока и старше – кто-то читал телефон, кто-то дремал. Трамвай затрясло, как сервант, полный хрусталя, на рельсах. И я тоже чувствовал себя разваливающимся секретером – внутри с чем-то хрупким, пыльным, давно забытым… Мучения, связанные с попытками удержаться в равновесии, длились недолго: на следующей остановке в вагон ворвался поток людей с ближайшей станции метро, и, обхватив меня со всех сторон, больше не позволил трястись. Это было чувство полного единения – словно я залез в бушующее море, укрывшись пуховым одеялом. Пассажиры медленно покачивались. У кого-то зазвонил телефон – заиграла популярная песня, которая, когда-то давным-давно, кажется, ещё вчера утром, мне безумно нравилась. Сейчас же, в эту минуту, её скрипящий треск и навязчивая ритмичность лишь действовали на нервы. Потом – снова шумящая тишина, снова волны плачей и шуршание сумок. Я закрыл глаза и задремал. Хотелось уйти в приятные воспоминания: я открывал скрипучие дверцы шкафов памяти – и обнаруживал там пустоту. Как же так?.. Словно за коробку конфет, уплаченную годами страданий, мне досталась бумажка с номером фасовщика.

А потом мне пришло в голову: пожилые люди не то чтобы ничего не запоминают – они просто считают ненужным хранить всякую ерунду, которая потом терзает нервы. Меня бережно разбудили и выставили на конечной.

По дороге домой, поёживаясь от внезапно налетевшего северного ветра, я молодел. К тому моменту, как я плюхнулся на диван перед окном с видом на ночной город, я окончательно вернулся в самого себя. Сколько огней в окнах напротив! Сколько людей, и все – беззащитны перед временем, перед стереотипами, перед друг другом.

Странно. Казалось, появились силы, даже надежда замаячила где-то впереди. Я молод, самостоятелен… но что-то не то. Словно завис в невесомости, ощущая груз собственного крепкого тела. Человеку навязывается: поменьше думать, поменьше размышлять… Но человек по своей природе не может не размышлять. Запретишь – он просто будет мучиться от этих мыслей. Как было бы хорошо, если бы все проблемы, связанные с глупыми стереотипами, были бы решены. Никто ни на кого не давил бы… Тогда и психологическое здоровье позволяло бы заниматься только тем, что нравится.

Маленькая птичка прилетела и села на мой подоконник. Вот бы сейчас стать ею: одни инстинкты, никаких размышлений. Ощутить кайф полёта и вкус… насекомого? А всё-таки – жить без гнетущих мыслей, а может, и без мыслей вообще. Разве это плохо? Я распахнул окно и расправил крылья…

Прошло, видимо, часа два, за которые я могу лишь догадываться, что произошло. Я нахожу себя сидящим на подоконнике. Я замёрз. Во рту что-то мешается. Хоть бы не насекомое…

Улыбнись, папа

Валентин, 44 года. Отец. Писатель. Последние десять лет временно работает не по профессии.

Бананы, пальмы, океан, румяные щёчки и открытая улыбка – вот что занимает мои свободные от работы секунды, когда я смотрю на экран ноутбука… или в окно, на синее небо. Сегодня – синее небо! Господи, впервые за этот месяц в Петербург. А ведь уже 20 февраля. Какая редкость приятная.

Мне выдалась свободная секунда, я свернул документ, с которым работал, и на рабочем столе увидел фотографию дочери – Валечки. Фото сделано два года назад, на её совершеннолетие, но и сегодня она всё такая же, что меня несказанно радует. Круглое личико, раскрашенное природой самым нежным на свете тоном, окаймлённое чёрными короткими волнами волос; небольшой вздёрнутый нос вдыхает аромат экзотического цветка, улыбающиеся глаза – глаза только что проснувшегося ребёнка, за которые пешком преодолеешь полмира, – светятся. Она выглядит значительно моложе своих лет, и это даёт мне мнимый гандикап, как самому отставшему из самых любящих отцов в мире, – шанс наверстать упущенное за последние десять лет расставания.

– Вот, гляди и запоминай, куда нажимать, – сказал коллега, прервав мою минутку радости, и протянул мне фотоаппарат. – Вот папка «Путешествия», вот меню… тут. Нажимай тут! Верно. Верно… правильно, сюда жми… Куда!?.. Да, сюда. Вот тебе твои фотографии. Фотографии редкие, так что не догадается он. Смотри, не сотри по дороге!

– Спасибо. Ты не представляешь, как я тебе благодарен… Может быть, отметим сегодня после работы мой отъезд?

– У меня дел по самое не могу. Как-нибудь потом – обязательно. Ну… отдыхай там как следует! Это ж надо – четыре года совсем без отпуска!

К обеду небо заволокло серой дымкой. Меня отпустили пораньше, и я отправился навестить маму. В десяти минутах ходьбы от её дома – высотка, где я когда-то работал. Иногда я приходил туда с Валей. Боже! Ей, такой крошке, тогда казалось, что в этом большущем здании ворочается весь мир, а я – тот, кто крутит в нём шестерёнки. Я обошёл здание бывшей редакции с лёгким вздохом и запрыгнул в крутящуюся дверь, ведущую в супермаркет. Сегодня тут можно купить картошку по большой скидке. Купил необходимое – жёсткая экономия уже давно стала моей привычкой.

Передо мной стояли юноша и женщина. Юноша шутил и смешил кассиршу, кассирша с удовольствием хихикала, а потом, после слов: «Не надо сдачи!», – приняла от него десять рублей на чай. Следующая покупательница – женщина лет семидесяти – улыбок не получила, зато встретила упрекающий взгляд из-за кассы.

– Ой, я не додала десять рублей, да? – прошептала она.

Я тут же полез в карман (у меня была кое-какая мелочь), но она опередила меня и положила на прилавок скомканную купюру в пятьдесят рублей. Причмокнув, кассирша дала ей сдачу.

В свою очередь я нашёл в списке товаров в чеке пакет за 8 рублей, который не покупал.

– Извините, но я не брал…

Кассирша снова причмокнула – было заметно, как сильно два покупателя, следующих за очаровательным юношей, подпортили ей настроение.

Как иногда тяжело разрисовывать будничную раскраску! Пытаюсь вообразить: вместо смога на восточном горизонте – горы, а на западном, там, где пробивается застенчивое сияние заходящего солнца, – море. Всё тщетно. Как будто в отместку за мои не к месту оптимистические фантазии реальность награждает меня отменным зрением и обонянием, чтобы я в формате 4D видел и чувствовал всю грязь и мерзость действительности. Будто у меня не глаза, а микроскопы; не уши, а шумомеры.

Потом я зашёл в книжный магазин. Я так долго стоял в отделе путеводителей, что ко мне подошла консультант. В тот момент я рассматривал книгу о Петергофе, вспоминая, как ездил туда с дочкой в начале лета двенадцать лет назад.

– Вам чем-нибудь помочь? – спросила девушка и посмотрела на картинки фонтанов у меня в руках. – Да. У вас есть путеводители по Австралии?

Австралия оказалась на полке под самым потолком, её заслоняла Австрия – сам бы я не заметил. Книга была толстая и тяжёлая, на обложке – кенгуру и какое-то непонятно сконструированное белое здание в море.

– Единственная и последняя. Австралию не так часто покупают… Не слишком популярный маршрут.

Я согласился с девушкой. Она, наверное, подумала: "Ещё один полистать пришёл". Но именно по этому маршруту мне предстояло лететь в эти выходные. С пересадкой мой путь займёт почти сутки.

– Сколько стоит? – спросил я.

– Сейчас посмотрю… Две тысячи пятьсот пятьдесят девять рублей… восемьдесят копеек.

Я смахнул пыль с корешка, пролистал с интересом, поблагодарил за внимание и вернул книгу на полку.

Перейдя дорогу, ведущую к дому моей мамы, я увидел, что с гигантского баннера сняли рекламу фильтров для воды с дельфинами – и сильно расстроился. Это была моя отдушина. Каждый раз, когда я проходил мимо трёх ярко-синих дельфинов, зависших над жужжащей дорогой, я считал, что счастье неминуемо. Впрочем, в том, что их сняли именно сегодня, присутствует какой-то чарующий смысл. Одно замещает другое – и это, должно быть, правильно.

В маминой квартире меня сразу же накормили ужином. Потом мы немного поболтали.

– Мне ничего уже не нужно. Зачем? У меня всё есть. Главное, чтобы у вас, у детей, всё было. И было лучше, чем было у нас. Сыночек, я тут подумала, посчитала… А что, если ты ко мне переедешь? – Мама, мы же с тобой это уже обговаривали. Куда денется моя самостоятельность? Но… может быть, тебе одиноко одной? – Ты не подумай, я сама справляюсь. Но на сэкономленные деньги, может, и Валечка бы смогла к нам прилететь хоть на недельку? – Мама, если бы Валя смогла прилететь – поверь, деньги бы нашлись. – Впрочем, я догадывалась, что там всё не так просто… На самом деле, я бы хотела, чтобы ты себя не так сильно ограничивал. Ты в последние годы ходишь очень худым. – Я ничем себя не ограничиваю. А если что-то нужно тебе – ты только скажи.

Пассажир самолёта, приземлившегося в Сиднее, в разговоре с встретившей его женой:

– Неплохо долетел, если учитывать, что полёт вместе с пересадкой составил двадцать три часа. Почти сутки, милая. И я потерял день из-за смены полюсов! Подожди-ка… мой сосед по самолету идет. Эй, Валентин! Эй-эй! Ну, как – нашёлся чемодан? Нашёлся? Вот и отлично. Ну, и тебе успехов!… Этот тип делил со мной компанию последние десять часов. Видно, что кучу сил и средств вложил в эту поездку. С дочкой должен встретиться. Всю дорогу только о ней говорил. Весь в сомнениях, в нервах и в долгах, как я считаю… О! Глянь-ка – это не к нему ли только что белый лимузин подъехал?.. И не он ли в него только что влез?..

Валентина Валентиновна, 20 лет. Студентка. Русская австралийка.

Я ждала этот день невероятно долго. Полжизни, подумать только! Мы с отцом общались по телефону, и почти каждые два месяца я получала от него письма – чудесные, тонкие, ироничные, тёплые. Но я не знала его как земного человека, а он видел во мне лишь ребёнка, которого проводил в аэропорт десять лет назад.

Единственным посторонним источником сведений о том, какой он на самом деле, была моя мама. Проблема в том, что в своих рассказах она рисовала не образ взрослого мужчины, каким он должен быть сейчас, а юношу, в которого когда-то влюбилась – едва ей исполнилось столько же лет, сколько сейчас мне. Воздушно-романтические оболочки и только. Уверена, у неё остались и другие воспоминания, но, из уважения к нему и к моему о нём представлению (а то потом девочки сравнивают с ним всех остальных мужчин), она решила ими не делиться.

Кого я ожидала увидеть в зале ожидания международного аэропорта Сиднея?

Он должен был быть мужчиной, выросшим из целеустремлённого юноши с оценивающим взглядом, прямой осанкой и гордо поднятым, чисто выбритым подбородком. Скорее всего, в светлом деловом костюме, с дорогими часами на руке. Он будет идти быстрым уверенным шагом, оставляя за собой сильный энергетический след, по которому – как по течению – будут плыть толпы с менее сильной аурой и харизмой.

Я вглядывалась в прохожих, пока не узнала в одном из них своего отца. Светловолосый мужчина среднего роста с уставшим, печальным лицом, заметив меня, улыбнулся – искренне, как человек, который не привык улыбаться. Кожа на его лице натянулась, будто сопротивляясь этой мимической ненужности, а глаза светились. Светло-светло голубые глаза! Немного смущённые… Лицо у него было не круглое, как могло сперва показаться, а припухшее – видимо, из-за длительного перелёта.

На нём были светлые брюки – и только брюки. Компанию им составляла бесформенная гавайская рубашка пёстрых цветов. Когда он подошёл ближе, я разглядела на ткани десятки нарисованных дельфинов. На его правой руке я заметила пластмассовые часы с циферблатом и поняла: он такой же любитель причудливых ретро-вещей, как и я. Несомненно, оригинал мне понравился куда больше, чем нарисованный персонаж из фантазии мамы.

Нежные солнечные лучи ласкали наши руки через приспущенное стекло окна лимузина. Я рассматривала их и сравнивала, прижавшись щекой к папиному плечу. Наши руки похожи – только его крупнее, волосатее и старше. Все эти десять лет я гадала, почему мы с мамой так сильно отличаемся друг от друга? Теперь понимаю: чтобы появился новый человек, его нужно словно из конструктора собрать из двоих. Не бывает такого, чтобы черты одного проявлялись полностью, не оставляя места чужому.

– Bonzer! – воскликнул папа популярное австралийское словечко, которое выучил у меня пару часов назад, когда мы остановились между двумя толстыми пальмами на набережной у Харбор-Бридж.

Папа сказал, что у нас удивительно красиво и так ярко, что даже ослепительно. Он наслаждался полуденным солнцем, глубоко вдыхал морской воздух и щурил глаза, глядя на мост. А я с грустью думала, что, должно быть, давно уже ослепла – ничего такого не замечаю и не чувствую. Зато я вижу, какой он тактичный, чувствительный и нежный.

В целом, папа показался мне таким же эрудированным, как в письмах. Хотя он и здорово насмешил меня, не поверив, что Австралию нельзя объехать за пару дней его отпуска – ни на лимузине, ни на машине побыстрее. Мне кажется, он так и не осознал, что я живу на материке, а не на острове.

Когда, отпустив лимузин за ненадобностью, мы гуляли по центральным улицам Сиднея, его, как мне показалось, немного смутил внешний вид австралийцев. Они показались ему непривычно раскрепощёнными по сравнению с русскими. Как оказалось позже, смущение происходило не из-за отвращения или предубеждения, а от удивления: что так – возможно. Что он сам, даже нарядившись в костюм банана, останется здесь нормальным человеком.

– Валя, попугай! Смотри-смотри!

– Ну, пап… и вправду попугай. Они у нас толпами по городу гуляют.

– Серьёзно? А что это у него на шее? Вроде бирка с номером. Как в заповеднике. Их у вас как голубей! Жалко, хлебушка с собой нет… Удивительно… Здесь люди ходят легко. Лёгкой походкой. Видно, раз уж всё вверх ногами – на них притяжение меньше действует…

Заметив мой смех, папа, возможно, решил, что я смеюсь над ним, а не вместе с ним. Он быстро сменил тему и стал показывать мне фотографии своих путешествий – с карты памяти старого, но очень дорогого фотоаппарата.

Вот огненная трава под буро-синим небом африканской саванны. Вот водопад Анхель в Южной Америке: шумная струя, будто разочаровавшись в небесах, кидается вниз с вершины скалы, окружённой облаками, прямо в беспросветный туман. Вот труднодоступное плато в Венесуэле, вдохновившее Артура Конан Дойла на написание «Затерянного мира».

– Ты видел там динозавров, пап?

Вот джунгли в Южной Америке. Вот пустыня в Сахаре. А вот – с китами, чтобы посмотреть на которых папе пришлось прервать совещание во время командировки в Канаде.

– Классные фотки. Но почему тебя нет ни на одной из них?

– Ну… я же один ездил. Да и просить посторонних или коллег сфоткать тебя на каждом углу… как-то… я стеснялся.

– Но можно же было сделать селфи, папа!

Папа не слишком силён в технике. Я видела его телефончик, когда он звонил бабушке, чтобы сообщить, что он в Австралии. Кнопки и малюсенький чёрно-белый экран. Такие, кажется, перестали выпускать больше двадцати лет назад. Возможно, этот экстравагантный вкус – необходимость. Ведь, как он говорит, целый час уходит на то, чтобы включить компьютер и написать мне e-mail. А смартфонами он вообще не умеет пользоваться. Жалко… Мы могли бы видеться каждый день. Теперь бы я обязательно находила свободных полчаса в день.

Не может быть, чтобы у такого человека, как он, не было друзей, которые могли бы ему объяснить и помочь. От моей помощи он отмахивается, говорит – не стоит тратить время. Но ведь… сколько времени может быть потом только для нас двоих!

Алина, 43 год. Эмигрантка. Работает в IT. Мать Валентины.

Дэд сэт! Он же сейчас придёт… Зеркало! Тааак… Всё в порядке. Всё на месте. Почти как десять лет назад. Он увидит тот же хищный взгляд – и, надеюсь, не заметит морщин. Как там он писал в своём рассказике, когда его ещё называли многообещающим автором? «Взгляд хватает, словно когти орлицы. Отпустит – останутся глубокие царапины. Не такая большая проблема для того, кто летит вниз с высоты три тысячи метров».

Хорошо, что я подстриглась на прошлой неделе – сейчас самое то! Такой он меня ещё не видел. И чего дочка меня критикует – за то, что я её копирую? Если мне идёт так же, как и ей, если она такая же красивая, как я, то куда от этого денешься?

О! Юбка помялась… Дурацкие складки! Он ведь, наверное, до сих пор оценивает людей по внешности – как это принято в отсталых обществах. А я выгляжу так неряшливо… Отчего я хочу ему понравиться? С возвращением людей из прошлого возвращаются и комплексы. И дурацкое старое мышление.

– У тебя фантастический дом! – произнёс он.

– Ну, с твоим, наверное, не сравнить.

– Да, но в вашем… чувствуется ваша с Валей рука.

– Ты, кажется, забыл: Валя уже пару лет как здесь не живёт. Снимает квартиру с подругами – поближе к университету. Валя, знаешь, когда я только переехала, я была в полном отчаянии…

«Отчего?» – читаю я в его встревоженном взгляде, и безмятежно продолжаю:

– Оттого, что не всё так, как я мечтала. Не всё получалось. Мне приходилось ездить на работу в Сидней из небольшого городка, пока я не решилась снять тут комнату. Валя продолжала ходить в школу там, куда была принята с самого начала, и мы виделись только по выходным. Каждую пятницу я преодолевала двести километров, чтобы быть с ней. А иногда моя подруга, которая с ней жила, привозила её ко мне… Ну, ты всё это знаешь. Хотя, наверное, не понимаешь. Когда ребёнок совсем далеко – это не то же самое, что просто за двести километров.

– Нет, на самом деле я…

– Ну, а когда дела пошли в гору, когда появился этот дом, я решила, что припомню тебе твои слова: «Куда ведут твои компьютеры? Боже, как трудно с человеком, который не понимает искусства! Ты сама словно машина. Разве человек может существовать одними расчётами?» Видишь, даже я теперь понимаю, что вид из моего окна – это и есть подлинное искусство. Но… ведь и ты теперь неплохо живёшь, счастлив?

– Ну, я… Да.

– Слышала, как вы погуляли. Лимузин к трапу, грандиозные планы на каждый день отпуска, шикарный обед в самом дорогом ресторане города. Извини, что не присоединилась – не смогла уйти с работы. В общем, всё это я тебе говорю просто как информацию. Желание тебя кольнуть или поцарапать прошло. Мы оба добились своего и неплохо живём. Ладно… Уже пять? Мне пора на йогу. Потом ещё поговорим. О себе расскажешь, если захочешь… Ах да. Что же я ещё хотела тебе сказать?..

Я держала ладонь у лба, старательно вспоминая нужную интонацию. И не сводила с него глаз. Как же он обмяк! Куда он вообще делся? Помню, каким был… От полного утопления в его меланхоличных глазах меня спасала лишь потрясающая уверенность их обладателя в собственном таланте. Как будто весёлый, яркий фокстрот кто-то перебивает ноющей, скрипящей трубой. Кажется, он так описывал какого-то героя в романе, который так и не опубликовали. Это был его первый провал. Или второй? Теперь же – поблекшие голубые озёра. Даже переплыть по необходимости – не тянет. Ну как такой человек может ворочать такими деньгами? Банк, что ли, ограбил? Нет. Сейчас он скорее похож на жертву, чем на грабителя. Видно, прицепился когда-то к кому-то, кто теперь ему помогает… может, из жалости.

– Знаешь, Валентин… Воспитывать ребёнка – это тебе не мороженое покупать при каждой встрече. И не лимузином или рестораном радовать. Это – правильно распланированное питание. Ежедневные занятия, игры, прогулки на свежем воздухе. И, главное – быть рядом, когда она в тебе нуждается. СМСками и письмами раз в месяц тут не обойтись. А сейчас ещё и учёба, и квартира. Короче, ты мог бы отправлять ей сумму посолиднее, раз уж так привык легко расставаться с крупными купюрами.

Он нахмурился, задумался, поджал губы и уставился в пол. Да, вот такой он человек. А раз такой – мог бы и не транжирить. И не хвастаться этими экзотическими фотографиями из путешествий на край света, которые стоят громадных денег! Она мне так искренне рассказывала про всё это – радовалась за него. Совсем забыв, как не могла заснуть, пока я в очередной раз не сочиняла сказочный ответ на вопрос: «Когда же ко мне приедет папочка?» Бедная моя малышка…

Валентина. Дочь. Русская.

На мой вопрос, почему он всегда такой молчаливый со мной, папа ответил: «Если буду много болтать, ты запомнишь только мою болтовню. А я хотел бы запомнить только тебя и воздух Австралии. Говори как можно больше – о себе, о своих чувствах, надеждах и воспоминаниях. Я был бы рад просто стоять в стороне и наблюдать… и, если ты позволишь, снимать тебя на видеокамеру для бабушки.» Но я тоже хочу запомнить тебя. Поэтому и ты говори, папа.

Я живу в Австралии уже десять лет и, как оказалось, мало где побывала! О существовании каких только мест я не знала – до его появления здесь. Мы съездили во все ближайшие крупные города, проехались по Великой океанской дороге, то и дело останавливаясь, чтобы оценить сочетание цветов в океанской волне или сфотографировать какую-нибудь зверюшку. А иногда он просто смотрел в небо (или на песок под ногами) и вздыхал. Возможно, это был ностальгический порыв. Несмотря на всё это, папа только однажды произнёс: «Я хочу домой». Это было в тот день, когда мы поднялись с экскурсоводом на самую верхотуру моста Харбор-Бридж. Папа сильно испугал меня бледностью своего лица.

– Ты такой белый… Тебе плохо? – обеспокоенно спросила я.

– Нет, я просто ещё не загорел, – ответил он, застенчиво улыбаясь и сильнее сжав поручень трясущимися руками.

В конце первой недели наших приключений я предложила остановиться и вообразить, что мы проживаем обычный день: сходим в магазин за продуктами, посидим дома перед телевизором, поиграем в настольную игру – словно живём одной семьёй, словно ничего необычного в наших с ним встречах нет. Я, в свою очередь, беспокоилась, что запомню его только в обстановке суетливого веселья и так и не увижу, каким должен быть нормальный домашний отец. Но стоило ему опуститься в кресло, как его настигла идея нового приключения, и, видя блеск в его грустных глазах, я не могла отказать – реализовать эту идею.

Всё же временами папа получал наслаждение не только от наблюдений. Он был способен испытать настоящее ребяческое удовольствие – удивительное для человека его материальных возможностей. Словно все десять лет он жадно копил свободное время, пригодное для радостей, и только сейчас…

Сок эмоций, законсервированный вкус которого навсегда останется с ним.Я поймала его взгляд во время того, как наш катер рассекал волны залива, огибая сиднейскую Оперу. А я ведь, было уже закрутившись в этом нескончаемом списке развлечений, подумала, что он просто красуется. Нет, он искренне наслаждался, запечатлевая в своей памяти не только цвета, слова и движения, но и малейшие колебания переживаний.

«Папочка!» – хотела я произнести в тот момент, но не стала отвлекать его на себя. У меня были лишние десять минут, чтобы молча рассмотреть его, вспомнить, каким он мне всегда казался, каким я его встретила и каким он, должно быть, был на самом деле.

– Почему ты больше не пишешь, папа? Я ведь читала все твои рассказы, которые мама привезла сюда, и была в полном восторге. Я чувствую точно так же и вижу те же цвета.

Он заговорил неожиданно прямо и просто, без оправданий и нытья, как это бывает у творческих личностей, прекративших сочинять или показывать, что сочиняют из-за большой нестерпимой обиды. Я поверила в правдивость и искренность его мыслей.

– Мне не хватает силы слов, милая. Вот обуздать бы силу ветра и яркость света, мощь раската грома, нежность свежих лепестков – и… Это будет уже совсем другой вид искусства, в котором я бездарен, к сожалению. Когда я начинал писать, у меня получалось легко и скверно, но огромное количество реализовавших себя бездарностей давало мне уверенность и надежду на то, что и я смогу стать признанным писателем. Тогда я не понимал, что размышление о произведении должно занимать больше времени, чем его прочтение, ведь только такую книгу можно считать стоящей. Но когда я это понял, мне уже не хватало силы слов. Идею, которую читатели, словно рыбаки, кинувшие удочки в обмелевшее озеро, будут вылавливать из текста – сухого набора предложений, – с большей пользой можно озвучить устами мэра или президента. Преступление – когда так называемый смысл суют в толстенный том, а несчастный читатель потом вынужден выжимать его, как тяжёлый пододеяльник, чтобы получить те заветные три строчки.

– А мне кажется, что ты просто поддался мнению высохших веток, – возразила я. – Они не знают, что такое цветение: ведь для них это неестественно, а значит – ненормально и даже отвратительно. Они могут оценить только силу, ломающую их с хрустом! Им подавай новые идеи, как свежую воду, а состав – не важен. Им и помойные стоки подойдут, пап, если те будут необычно вонять. Они жаждут попробовать – чтобы потом брезгливо самоутвердиться: «Фи, обычная жидкость!» Они не могут так тонко чувствовать и получать удовольствие от того, что им невидимо и неведомо. Им не понять, какой это наркотик – для других, для таких, как мы с тобой. Но… всё же их можно простить за испытания жгучим солнцем – ведь у них нет листьев, которые бы освежали их, как нас с тобой. На мой взгляд, настоящие произведения цепляют словами, чувствами и мыслями, которые они рождают. Отними их – и ничего не останется.

– Ты у меня такая умница.

Папа вяло улыбнулся – в благодарность за поддержку. Обрадовался ли он тому, что я понимаю его как никто другой, или огорчился, что потерял во мне крошку-несмышленыша, видевшую в жизни лишь хорошую погоду.

Эти русские холодят своей загадочностью и согревают своей сердечностью. Надеюсь, что когда-нибудь я вернусь в Россию. И когда меня спросят: «Do you come from a land down under?» – я отвечу: «Нет. Я просто сделала полный круг».

Валентин, отец: – Мам, конечно, я передал часы Вале от тебя… Да, очень понравились… Говорит, очень красивые!.. А? Говори громче, связь плохая! Валя как сама? Очень хорошо! Только… Я узнаю в ней себя всё больше с каждым днём. Больше, чем мне хотелось бы. Здесь, на другом конце света, живёт моя молодость, и я, старик, могу ей любоваться, словно совершенной хрустальной вазой на краю обрыва… Ну, ладно, тут роуминг… Я говорю, дорого тут! Ага… Мы тебе потом перезвоним… Целую.

Я «повесил» трубку и убрал обратно в свою сумку футляр с часами. Вчера я подарил Вике новый смартфон, который она нехотя приняла, а сегодня не мог поверить, что вру своей матери. Ну как я могу после всего этого передать дочке часы за тысячу рублей, сделанные в Китае? Что бы сказали все мои знакомые-друзья на Родине? Что я мог бы раскошелиться ради дочери на часы подороже, а маме просто соврать… Вдруг в зеркале я заметил Валю. Давно ли она в комнате? Я сразу же заговорил с ней о картинах на стене. Если она что-то услышала из телефонного разговора – она быстро забудет и не успеет проанализировать, по крайней мере, до моего отъезда.

– Замечательные картины… Мама говорила, что ты хорошо рисуешь, но я не думал, что у нас в семье растёт новый Ренуар… с австралийскими мотивами. – Да, здесь есть и мои картины тоже. Какая тебе больше нравится? – Хм… Не знаю. Все. В любом случае, раз они в вашем доме, значит, все на ваш вкус. А вкус у тебя отличный. – Ну же, какая? – Хм… Хочу показать именно на твою… и не хочу ошибиться, ведь все они нравятся мне в одинаковой степени.

– Пап, я… Ты знаешь, я чуть не забыла попросить тебя не присылать мне денег больше, чем нужно для оплаты учёбы. Я ведь теперь подрабатываю и сама оплачиваю счёт за квартиру. Мы снимаем с подругами, ты знаешь… Мне на всё хватает, и я не транжира… Хочешь знать, какая картина нравится больше мне? Эта. Один мой друг мне подарил. Он купил эту репродукцию на пляже по дешёвке. Просто она ему безумно понравилась, и он захотел поделиться со мной радостью. Я ценю её больше всех остальных в доме.

Я спросил: дорог ли ей тот парень? Она отмахнулась и сказала: просто друг. Ее ответ мог бы быть подлиннее, потому что я надеялся успеть прийти к верному решению относительно ее подарка. В конце концов, я протянул ей бабушкин презент. Валя улыбалась, она была искренне рада и даже не стала кидаться банальностями типа того, что главное внимание. Всё же она не могла не заметить кичливую подделку.

Всё замечательно, несмотря на то, что здесь у меня нет времени мечтать. Даже поздно вечером, когда перед сном я удивляюсь теплым темным видам из окна, какие я встречал лишь однажды, шестнадцатилетним, во время отпуска в Болгарии. Я перенасыщен впечатлениями и не в силах вообразить себе что-либо лучшее чем то, что происходит со мной последние две недели. И зачем я, вдруг, решил, что это не предел? Зачем начал терзать свои мысли и чувства, подобно тому, как трясут яблоню по осени, чтобы набрать спелых яблок…? Что ж, за мое «мало тебе?» яблоком по голове я получил: вспомнил, что послезавтра возвращаюсь домой. Впервые за все эти десять лет мечтаний, все еще закутанный в мечтательный шлейф, я с беспокойством подумал, а что будет потом?

Свежий морской воздух стал первым новым ощущением за многие годы. Он напомнил мне дни детства, когда все было новым и свежим, мир, не переставая удивлял и дарил надежды: всё впереди. Что впереди? Чего я ждал тогда? Какие-то бестелесные цели, бесцельные дороги открывались мне.

Австралийский континент улетал всё ниже вниз сквозь иллюминатор. Что дальше? Перееду к маме, буду отправлять суммы побольше, как просила Алина… Почему я забыл взять с собой книжку? Журналы тут все на английском… Почему я не взял с собой что-нибудь почитать? Чем мне занимать мою фантазию по дороге домой? Чем мне занимать себя дома, когда все мечты воплотились и остались на краю земли?

Но тут мы поднялись выше облаков, и я почувствовал, как вместе с яркой синевой за бортом ко мне возвращается надежда: я вспомнил про открытку, которую Валя сунула мне в карман во время последнего объятия. Я вытащил её, открыл и увидел вложенную купюру в две банкноты по пятьсот австралийских долларов.

С дрожью в сердце я посмотрел на предложение, начертанное зеленым фломастером на открытке с видом Сиднейской оперы: «Улыбнись, папа».

Бедный шаман

Ивану Федоровичу едва минуло шестьдесят. Его бизнес за рубежом трещал по швам, а он, под удивлённые взгляды трёх бывших жён, метнулся на другой конец Земли – в Африку. Следует заметить, что ни экстравагантностью поведения, ни ветреностью в принятии решений владелец миллиардного состояния, хранящегося в швейцарском банке, до этого случая никогда не отличался.

Джип, подпрыгивая, двигался по пыльной тропе в африканской глуши.

– Вот! Уже вот! – в третий раз за последний час повторил местный мужчина-проводник, вытянув худощавую руку прямо перед собой: до намеченной цели осталось совсем немного.

Джип резко встряхнуло, и рука проводника стала указывать на небо.

С печальным вздохом, взглянув на блеклые облака, Иван Федорович продолжил рассказывать молодой африканской женщине, одетой (как он решил) в форму охранника заповедника, с того момента, как его перебил проводник.

– Восемь миллиардов. Да-да, всё не так плохо, любой скажет… но я живу по другим законам. Куда более жестоким, чем те, что ограничивают людей с меньшим достатком. У меня неплохой счёт в банке, но я ни цента оттуда не сниму. О, нет. Он мне нужен в нетронутом виде. Цифра может только увеличиваться, но никак не уменьшаться, мэм. В то же время я постоянно должен: жёнам, детям, обслуживающему персоналу, государству… Да и от удобств я отказываться не собираюсь. Не могу я допустить, чтобы этот жалкий бизнес крахнул!

Женщина кивнула, чтобы изобразить понимание, а потом, выпучив красивые карие глаза, уставилась на хижину в середине внезапно возникшего пустыря.

Джунгли, оставленные позади, издали свой последний дикий рык, который подхватил и донёс до ушей пассажиров старенький джип.

– Ну вот и приехали, – произнёс проводник с такой лёгкостью, будто бы путь их длился не три часа, а три минуты.

– Так, что… может, проверить, дома ли вождь? – спросил Иван Федорович, оглядевшись по сторонам. Впервые за долгое путешествие его охватили сомнения, и он решил потянуть время.

– Дома. Там вот. Ждёт, – ответил проводник, выпрыгнув из машины.

– Хочу вам напомнить, мистер Иван Федорович: никаких фотографий и не предлагайте ему денег – это обидит его, – предупредила женщина.

Иван Федорович набрал в грудь побольше воздуха, нервно дотронулся до своих густых усов, вынул из нагрудного кармана платок, протёр вспотевшую шею, поправил бежевую шляпу с полями и вошёл в дом шамана.

Пожилой сморщенный человечек сидел на небольшом коврике у стены в глубине тёмной хижины и трясся, крепко зажмурив глаза. Проводник пролепетал в адрес шамана что-то типа «бопобупулулаку» и откланялся, попятившись задом к выходу.

Старичок, казалось, не придавал значения присутствию мультимиллиардера в его пыльной, полупустой лачуге, собранной из сухих веток. Иван Фёдорович решил, что такое длительное молчание со стороны хозяина крайне неприлично, и даже если шаман находится в трансе, он, согласно своему статусу, имеет полное право его оттуда вывести. – Эй, мистер шаман! Я пришёл. Говорят, и вы меня ждали.

Шаман открыл глаза, оказавшиеся на удивление такими же блестящими, как у молодого африканского копытного животного, и жестом предложил сесть рядом с ним, на невысокую деревянную табуретку с трещинами. Затем он налил из кувшина в миску тёмно-коричневой жидкости, от одного вида которой Иван Федорович встрепенулся.

– Хлюп-хлюп, – приказал шаман, протягивая миску Ивану Федоровичу.

– Не понимать, – ответил Иван Федорович, прекрасно всё понимая.

Тут в хижину вошла женщина в форме охранника заповедника.

– А-а, вы уже начали… Шаман только что предложил вам выпить напиток, который очистит вашу ауру от злых духов. Не бойтесь, это как помыть руки перед едой или снять обувь перед входом в гости.

– Да, но я бы даже руки не стал этим мыть… Ладно, что уж там!

Иван Фёдорович отхлебнул и почувствовал вкус сушёных фруктов.

– Значит так. Переводите! Я проделать это громадное расстояние… это… – Иван Фёдорович хотел было исправить ошибку в окончании, но решил, что им, необразованным людям, так будет даже понятнее, и продолжил, не боясь ошибиться вновь: – чтобы решить все проблемы с моим бизнесом. Значит, что вам необходимо знать про мой бизнес… Дело достаточно молодое. Дополнительный доход, который я с него имею, облегчает мне, так сказать, покрытие повседневных расходов и не даёт поводов залезать в глубокий карман. Вы должны знать, что если этот бизнес хлопнется, меня впереди ждут: депрессии, угрызения и куча других переживаний. Я – человек, репутация которого настолько идеальна, что мне непозволительно даже пылинки допустить на моём чисто вычищенном смокинге… Что там уже говорить о том, сколько мне придётся потратить средств на оплату чеков психотерапевтов! Переводите.

Женщина перевела.

– Что-то вы очень быстро перевели! Хотя, не знаю, может, это особенности вашего языка – одним словом обозначать сразу десять. Ну, что вы скажете, мистер шаман? Что мне ещё такого выпить, чтобы поправить мой бизнес? Учтите, я скептик, и если бы не чудеса, которые вы сотворили с достойными людьми с разных уголков мира (я наслышан об этом), я бы к вам не сунулся.

Шаман зашептал какую-то мумбу-юмбу, длившуюся добрых пять минут, а потом, закукарекав, как петух, выдернул из букета в кувшине две сухие веточки. Одну веточку он протянул Ивану Фёдоровичу, а другую, сунув себе в рот, стал смачно жевать.

– Ага, это значит, закуска к напитку, – решил Иван Фёдорович.

– Шаман говорит, что он заговорил эту ветку от всех ваших проблем. Только учтите: в тот момент, когда почувствуете себя на самом краю критической ситуации, из которой своими силами вам не выбраться, засуньте её в рот и жуйте. Учтите, силы хватит лишь на один раз.

– Чего ж он вторую сам сжевал? Так впустую обходиться с драгоценным материалом!

– Вы не понимаете, это он через духов природы сам её заряжает.

– Э-э, так не пойдёт! Гоните мне две штуки. Я заплачу.

Женщина встревожено затрясла руками, словно в лихорадке, когда Иван Фёдорович почти уже залез в свой карман.

– Я же вас предупреждала: шаман не берёт денег! Он не продаёт силу духов. Вы можете оставить лишь благодарность – столько, сколько захотите, – отдав эти деньги проводнику у въезда в город.

– Смешные вы люди… Да вы только посмотрите, как живёт ваш шаман! У него возраст уже не тот, чтобы ютиться в этой жалкой лачуге! Да и под дождём, наверное, крыша протекает! Я дам ему столько, сколько ему хватит на нормальную квартиру в городке по соседству. Ну как?

После долгих переговоров шаман, оценив сердобольное к нему отношение, отдал Ивану Федоровичу ещё одну веточку.

Довольный тем, что и здесь, в Африке, он смог доказать свою способность убеждать, Иван Фёдорович заплатил проводнику сумму не меньшую, чем, по словам женщины, заплатили предыдущие гости – путешественница из Восточной Европы, приехавшая просветить свою ауру, физик в двухмесячном отпуске, ищущий ярких впечатлений и аристократ из Англии, ищущий себя, – и забрался в джип.

Женщина решила остаться и напоследок предупредила гостя быть осторожным на дороге, ведь с тех пор, как к шаману пришла всемирная слава, на его элитных клиентов начали нападать бандиты с желанием получать немного налички (и, в отличие от шамана, получать напрямую). Иван Федорович поблагодарил за предупреждение, но уверенность, что он доберётся до города так же благополучно, как и обратно, не покидала его. Почти всю наличку он отдал шаману, а украденную карту не составит труда заблокировать.

Бандиты напали на джип на развилке, в момент, когда правое переднее колесо наехало на большой камень. Судя по внешности, нападающие были недоедающими хлюпиками, но пули в оружиях этих эмоционально неустойчивых юношей, брошенных правом рождения в нищету африканских трущоб в разгар цивилизованного века, испугали Ивана Федоровича посильнее, чем нули в счетах психоаналитиков.

«Бедный вождь, – промелькнуло в голове у Ивана Федоровича, – живёт в лачуге неспроста! Ничего не имея, он ничего не может потерять. А я, идиот, имею многое, но ничего не могу сейчас отдать».

Трясущимися руками Иван Федорович выскреб из карманов пару жёваных банкнот и протянул их бандитам… Но вот же напасть! Пары грязных купюр им оказалось мало. Похоже, они решили отыграться на этом белом за все их многовековые испытания по вине таких же белых. Иван Федорович осознал в тот момент всю вину своей расы, но его собственная жизнь всё равно казалась ему дороже таких рассуждений. Эти обозлённые ребята вынуждены носить драные секондхендовские шорты и футболки вместо набедренных повязок; жить в домиках из пластика и покрышек, окружённых вонючим мусором, вместо лачуг из натуральных материалов в нетронутой отравляющими отходами природе; питаться просроченными продуктами из пластиковых пакетов, протухшим мясом, облепленным мухами, вместо свежесорванных фруктов и свежеубитых зверей.

Чтобы не быть подстреленным, словно лань, Иван Федорович сунул в рот сухую веточку и стал быстро жевать. Похоже, что не помогает: пистолеты чудесным образом почему-то не опускаются. Тогда он протянул другую палочку бандитам, жестами разъясняя, что это шаманская вещь, которая поможет им связаться с аурой духов природы и решить все их проблемы. При этом Иван Федорович рискнул повторить те слова, которыми шаман заговаривал веточки. Лучше всего у него получилось кукареканье.

Что помогло Ивану Федоровичу больше: сила его убеждения или же жёваная веточка во рту – он так и не понял, это уже было неважно. Бандиты забрали талисман и убрались за тёмные заросли кустов.

Ближе к вечеру шаман достал из трухлявого шкафчика чистую накрахмаленную рубашку, брюки и шляпу с полями.

– Мой авто уже здесь? – спросил он женщину, ожидающую за дверью лачуги.

– Вот-вот… Но тут к тебе ещё посетитель.

Голос её стал мягче и менее уверенным, чем был при обращении к бизнесмену.

– Кто там может быть без предварительной записи?

На пороге стояла девчонка в грязной, на несколько размеров больше нужного, футбольной форме знаменитого европейского клуба, отданной беднякам африканского посёлка в качестве благотворительности.

– Заходи, малышка, не бойся, – пригласила женщина.

– Расскажи шаману, что ты хочешь.

– Мой папа второй день не ест. Сопливит и чихает. Помоги, шаман. Я сюда долго добиралась.

Шаман глубоко вздохнул. Как только эта девчонка нашла его!?

Раздался рык мотора джипа. На поляну вернулся проводник Ивана Федоровича – без самого Ивана Федоровича, но с группой бандитов. Последние вышли из машины и, послушно склонив спины, передали шаману веточку, отданную им бизнесменом.

– Ну вот, – произнёс шаман и взглянул на женщину.

– А ты, дочка, сомневалась, что этот тип такой же, как все остальные. Моя репутация, как всегда, спасена. Может, и все свои проблемы этот тип решит. Ведь, как поговаривал мой дедушка, после глубоких потрясений котелок варит лучше. Вторую-то он сжевал?

– Как будто голодный, – ответил один из бандитов.

Проводник протянул шаману охапку драных банкнот. Шаман отсчитал от неё самые целые бумажки и отдал девочке.

– Мой сын отвезёт тебя в город, купишь там лекарство в аптеке для своего отца.

– Так бы почаще, – произнесла дочка шамана, а потом повернулась к отцу. – Значит, я звоню нашему шофёру, чтобы сказать, что мы будем ждать его у шоссе? Две минуты – и мы там.

Сказав это, женщина взяла смартфон из рук старика-отца и стала набирать номер.

– Значит, и на ужин успеем, – сказал шаман.

Через пятнадцать минут они добрались на блестящем «Роллс-Ройсе» до красивой большой белоснежной виллы, окружённой ухоженным парком с фонтанами.

Садясь во главе длинного стола, бедный шаман провёл взглядом по членам своей шумной семьи и вздохнул. Даже если он продаст свои машины и свой дом, он не сможет решить всех проблем бедноты, а хуже того – без этих удобств ни он, ни его семья, как ему казалось, уже не смогут существовать.

Куда было бы проще, если бы мультимиллионер стал отдавать лишние деньги нуждающимся без всяких там манипуляций… От этой мысли шаман быстро отказался – он слишком легко мог поставить себя на место Ивана Федоровича. Старик глубоко вздохнул, и взгляд его остановился на предмете на стене: это была большая рамка, в которой под стеклом красовалась чистенькая футболка игрока знаменитого клуба – точно такая же, какая была на бедной девочке.

Глупый гений

Хотите жить вечно? Хотите получить лекарство, которое вам в этом поможет? Я эту штуку изобрёл вчера. «Вечность» – это я, возможно, хапнул, но годков триста-четыреста при здоровом образе жизни протянуть можно. Сегодня у меня брали интервью, приглашали на телевидение, на радио, предлагали написать автобиографию; Нобелевская премия этого года, говорят, у меня уже в кармане. Хотя я никогда не сидел за одним столом с королём и королевой, никогда не был на балу и не против был бы побывать, всё же я отказался. Посижу я пока тихо, да посмотрю на всю эту шумиху со стороны, как учёный наблюдает за поведением подопытных.

Даже когда был совсем маленьким, во время праздников я молча сидел в тёмном углу и размышлял. Родители переживали, а друзья-знакомые их успокаивали, говоря, что я просто коплю энергию; что пройдёт чуть-чуть времени – и я стану шалопаем; что, на их голову, меня прорвёт, как ржавую трубу. А вот и нет. Уже в одиннадцать лет я закончил школу с отличием, в пятнадцать – университет (мог бы и раньше, но мне нравился беззаботный образ жизни студента), с шестнадцати лет я с утра до позднего вечера работаю в частном научном центре. И самое главное: к шестнадцати годам я уже точно знал, какому открытию посвящу всю свою жизнь. Но мои планы сорвались: к своей цели я пришёл через полгода. Сейчас мне восемнадцать лет, и я изобрёл лекарство от старости. Грубо говоря, это лекарство затормаживает разложение. После того как моё изобретение проверили все самые известные учёные мира, во мне признали гения… Говорят, сомнений нет; штука, стоящая. Но я не какой-нибудь простофиля, нет. Я уже успел кое-что понять в человеческой психологии и не ждал от людей ничего, кроме как лицемерия, прикрывающего желание заработать на моём открытии.

Одна единственная колбочка с чудо-раствором хранилась в сейфе, доступ к которому был лишь у меня и ещё у пары сверхсекретных учёных.

Кем мне быть? Не так. Кем ощущать себя? Вселенским королём или всемогущим узником? С моими способностями я не вижу настоящей жизни, я заточен в четырёх стенах, а люди проходят мимо меня, словно посетители в зоопарке – мимо клеток с экзотическим зверем. «Ой, глянь, он ещё и разговаривать умеет! Я думал, он только думает». Коллеги относятся ко мне как к ребёнку, стараются покровительствовать в делах связей с общественностью – единственное, в чём они лучше меня, потому что в протянутый ко мне микрофон я ни «б», ни «м». Чем сильнее они осознают мою значимость, тем сильнее и крепче их рукопожатия, тем влажнее их ладони. Сколько они успели бы сделать к своим годам, если бы с завистью не отвлекались на таких, как я!

Недавно один из таких коллег сообщил во всеуслышание свою догадку: будто мне уже далеко за сто лет, и я сам первый испробовал на себе эликсир молодости. Стоит ли упоминать, что за некомпетентность его отстранили от работы со мной, потому что: во-первых, моё открытие имело не омолаживающий, а затормаживающий эффект; отсюда следует во-вторых: своё изобретение я должен был изобрести лет восемьдесят назад, но те ингредиенты, которые я использовал, в то время ещё не были так доступны и известны.

Да, признание – такая штука: одни обожают, другие считают меня недостойным случайного успеха, дарованного свыше слепой мадам Фортуной. «В нём есть искра!» – говорят те, кто за всю жизнь ни разу ничем не блеснул. Пыль рассуждает о моих возможностях и даёт мне оценку, за которую я, по их мнению, должен быть благодарен. Мне не нужна их оценка. Мне нет смысла от их признания. Я сам в силах понять, насколько велико моё открытие. Одно ощущение от этого знания для меня – награда.

В то время как весь мир авансом был мне благодарен, мой отец считал меня своим главным разочарованием в жизни. Мой отец в далёком прошлом – спортсмен и чемпион, и любые мои достижения умственного труда приравнивались к случайным продуктам лени хлюпика. Чем грандиознее были мои свершения, тем больше он во мне разочаровывался, тем меньше шансов оставалось, что я хоть чуть-чуть преуспею в физической культуре. К этому я отношусь философски. Я бы тоже вряд ли жаловал достижения моего сына по физкультуре. Как деревья копят кольца с годами, мой отец копил жирок: гантели были им забыты, а я, несмотря ни на что, постоянно о них вспоминал, когда спотыкался о них, выходя на балкон. Мама говорит, что втайне отец считает мои успехи своими собственными, ведь если бы он меня хвалил и гордился мною – я бы ничего не добился.

Теперь, став финансово стабильным, я мог не травить себя его разочарованным молчанием в мою сторону. Я собрался переехать в отель в ближайшее время, чтобы потом найти и снять квартиру.

Смотрю сейчас в окно: вижу многолюдный город. Сколько людей ради посещения мест, связанных с памятью о великих поэтах или учёных, преодолевают океаны, мили, километры… А мои соседи пока не знают, что рядом с ними, вот уже восемнадцать лет, живёт величайший гений на свете. Не знают и мои немногочисленные «друзья» в социальных сетях. Меня это не волнует. Ведь когда узнают, они не смогут даже поздравление мне написать. Совести не хватит – после того как никто (никто!) не подписал моё открытое письмо с просьбой о спонсировании разработки моего будущего открытия. Да… в такие моменты я предвкушаю, каким мощным реваншем должна стать моя мировая слава. Теперь весь мир у моих ног.

Перед телекамерами и фотографами я позировал в очках и белом халате. Все были довольны: общество видело учёного таким, каким ожидало его увидеть, а я, неузнаваемый в другой одежде, без очков, оставлял себе право личной жизни. Коллеги поражались: отказываюсь от того, к чему стремятся полные бездари. Ведь самореклама – это лишний доход!

Я ехал на трамвае и смотрел на улицу через рекламный плакат на окне: на самом деле я видел только пасмурное небо конца марта и ноги прохожих – середину перекрывала реклама приставучей сотовой связи. Я попробовал сменить своё местоположение, но человек, стоящий рядом, был такой высокий, что у меня чуть не появился комплекс Наполеона. Я вздохнул и снова посмотрел в окно: вот какой-то ненормальный пешеход идёт с голыми ногами – похоже, что он одет в широкие шорты. Ну, даёт мужик! Холодно же ещё! Я поднялся на цыпочки, чтобы увидеть его лицо, и понял, что это была женщина в юбке и тонких капроновых колготках. Женщина? А, ну тогда ладно…

Всё, о чём я теперь мечтал – чтобы на остановке на меня пала тень от какого-нибудь столба, и солнце, в самый первый жаркий день весны, больше не жарило мне в висок. Я переключил своё внимание на сидящих пассажиров. На одиноких сиденьях у окна, один за другим, расположились парень лет двадцати и женщина лет сорока. Их волосы были почти одного цвета, только её – с помощью бальзама и шампуня «Блеск и объём» – вяло удерживал лак; волосы юноши, несмотря на то что кто-то старательно пытался прилизать их гелем, торчали на макушке, словно молодая трава. Женщина была строго накрашена, а у её сына (я решил, что это мать и дитя) только недавно появилась щетина в виде пушка. Оба выглядели очень богато и аккуратно: на ней – пальто с мехом и очки в золотой оправе, а на нём – кожаная куртка цвета дорогого дерева. Парень лениво потягивался, а потом закинул голову на спинку неудобного сиденья, словно желая позагорать на солнце, но стоило женщине к нему легонько обернуться, как он дёргался, приближался к ней и внимательно слушал.

Вдруг в вагон вошла девушка необычайной красоты: высокая, стройная, светлые волосы почти до колен. Парень вскочил с места, чтобы уступить ей, трамвай дёрнуло, и они смущённо обнялись. Их взгляды встретились, чтобы никогда не расставаться, но трамвай тряхнуло, и они разбежались кто куда, будто ничего и не было. А на следующей остановке женщина указала на выход – мать и сын вышли из вагона.

Я чуть не выбежал вслед за ним: куда же ты, смотри, кто остался там, в вагоне! Неужели я один заметил, что вы оба почувствовали? Я понимаю, что вы – всего лишь показавшаяся мне картинка, но а вдруг это один шанс на миллион, а? Даже будучи учёным, я понимал ценность отношений: иметь достойного партнёра – значит иметь хорошую подпорку для нахождения на пьедестале этой жизни.

Парень даже не обернулся – он вдруг не по-сыновьи поцеловал женщину, и я понял, что он ей не сын. С сочувствием я перевёл взгляд на белокурую красавицу. Она разговаривала по телефону:

– Нет, Маша, в кино я с тобой не могу сегодня пойти. Я так устала на работе, и мне нужно скорее домой, а то любимый уже давно вернулся и ждёт ужин. Ой, я так опаздываю, так опаздываю!

Один тягомотный день сменял другой, мне уже казалось, что ничто не вернёт мне лёгкость бытия, не вернёт надежд, которые колыхались во мне до открытия «сыворотки молодости», как вдруг я увидел, как девочка лет пятнадцати, приспустив на нос очки, разглядывает кукол Барби на полке в детском отделе супермаркета. Она шептала то ли их имена, указанные на упаковках, то ли цены – в любом случае она была поражена их несоответствием с товаром. Было заметно, как её бледные руки дёргаются в противоборстве здравого смысла и желания их купить. Хотел бы я так же смотреть на машинки или пистолеты на противоположной полке, но мысль «куда мне это сейчас?» била меня по рукам посильнее, чем родительские «нет, это тебе не надо» в своё время.

Взгляд девочки устремляется к меховым игрушкам, но тут женщина, видимо мама, громко позвала её:

–Танечка! Нам пора… Скажи кому-нибудь, что тебе уже семнадцать лет, так не поверят же!

Я бы точно не поверил, хотя девушка была с меня ростом. Такой тип был знаком мне по учёбе в школе. Я списывал у них диктанты (к русскому языку и литературе я до сих пор равнодушен), в этом наше с ними общение заканчивалось… Сейчас, с высоты моих прожитых с тех пор лет, этот типаж мне казался сравнимым с непричесанным ангелом: чистым, нежным и немного неряшливым.

По случайному стечению обстоятельств мы с Танечкой попали в одну и ту же очередь к кассе. Весна ударила в голову тому, кто подбирает музыку для магазинного радио – заиграла сногсшибательно весёлая мелодия. Танечка пританцовывала, пока не заметила, что на неё смотрят. Её руки тут же потянулись к журналу, чтобы оправдать неуклюжие движения в ритм песни. Итак, неуверенную в себе девушку снова одёрнула мать:

– У нас уже есть такой журнал, куда тебе ещё один?

Хоть я и выдающийся фармацевт, главным своим достижением я считаю умение получать удовольствие от удовольствия, которое получают другие. Это как любоваться лучами света на стене, отражающимися от стёкол окон в доме напротив. Ощущать самому – для меня неимоверно скучно.

Я учёный и не верю в судьбу, но, встретив эту девушку ещё раз, почти поверил. Она возвращалась из университета после занятий в субботу. Это был средненький университет, если не сказать замшелый. А что тут удивительного, если он находился в месте жительства моих родителей. И я решил, что мне суждено придумать колоссальный план. Я стану тем, о ком она, юная мечтательница, наверняка бредит перед сном! Подружусь с ней, а через год мы будем с ней парой, потом супругами. Однако, с людьми строить планы сложно, а порой мучительно.

На мою удачу, её несуразную шапку с помпоном подхватил ветер на глазах у улыбающихся однокурсниц – девушек, которые, в отличие от неё, выглядели не только на свой возраст, но даже старше. Я перенял эстафету у ветра, крепко схватившись за помпон. Улыбаясь лишь глазами, я с лёгкостью влюблённого голубя подбежал к ней, прежде чем она дёрнулась с места, и вручил ей пропажу. Танечка онемела. Её длинные спутанные русые волосы непослушно легли ей на плечи. Было заметно, как она взволнована происходящим и в то же время пытается представить, какая картина рисуется в головах более популярных однокурсниц.

Я мимолётом взглянул на наше отражение в окнах припаркованного рядом автомобиля: не зря я купил это длинное пальто – в нём я не мальчик, каким меня все считали, а взрослый мужчина. С прошлого года во мне заметно прибавилось уверенности, и я даже сам стал верить, что, благодаря своему открытию, исполняю роль тайного рыцаря, спасая человечество от недостатка времени.

Да, меня пока не знают в лицо, но, может быть, я когда-нибудь всё-таки покажу себя – и пусть мои знакомые, мои одноклассники, мои однокурсники, учителя и преподаватели – все! все, кто сейчас добавлен у меня в друзья в социальных сетях, все, кого я считаю скорее скоплением врагов, нежели друзей, – будут знать, что даже через тысячу лет моё имя будет не пустой звук.

Что тысяча лет для четырёхсотлетних? Но я отвлёкся, сейчас происходила репетиция похожего события: девочка превращалась в принцессу. Если бы в своё время меня так просто превратили в принца… Замечательное будет время: ум и уверенность. А я – рядом. Где мне ещё быть, когда именно я, крепко держа её за руку, отведу к совершенству по обходной дорожке – чистой, ровной, не тронутой ошибками общества, которые не смог обойти сам и потому весь в шишках.

Чтобы всё не пропало даром, я притворился нездешним и попросил объяснить мне, как пройти до метро. Поборов смущение, она начала объяснять дорогу. Я долго ловил её блуждающий взгляд, а когда поймал – широко улыбнулся и предложил проводить меня. Улица, ведущая к метро, была многолюдной, и она не отказалась. По дороге я рассказал ей, кто я такой и где она может обо мне почитать. Танечка, как я и ожидал, слышала о моём открытии. Она считала, что я должен был быть намного старше и что я вообще – выдумка. Она была так юна и простодушна, что даже мысли не допустила, что у меня может быть относительно неё какой-то план, что я не действую ветреными порывами – единственными властителями некоторых семнадцатилетних особ. Я понимал, что, возможно, кажусь ей чересчур старым, и она вряд ли согласится встретиться ещё раз, но внезапно, к моей удаче, я заметил большую рекламу турагентства, отправляющего всех на море. Я вспомнил вслух, что очень давно не был на море.

– Я никогда не была на море, – произнесла она задумчиво, и я, не будь я учёным, решил было, что это судьба.

– Даже на нашем?

– На нашем…

– На заливе, вы разве не были?

– Не… не была…

– Хотите, съездим в понедельник после ваших лекций?

Танечка взглянула на меня с испугом: не слишком ли много для такого чудесного дня? Робкая улыбка выдавала мысли: ей непросто нырять с головой в холодное море безрассудства после семнадцати лет рассудительной жизни.

«Хотите, я зайду за вами, или, может быть, ваши родители подвезут вас к месту встречи?» – предложил я, и она успокоилась.

Немного поразмыслив, она согласилась, но на встречу пришла без родителей.

Мы просто прогулялись вдоль залива, а затем немного посидели на скамейке. Там Танечка воспользовалась Wi-Fi. Я догадываюсь, что это произошло потому, что если она не постит сторис каждые три часа, она может потерять уважение подруг. При этом она выглядела весьма равнодушно по отношению ко мне. Но я знал, что на самом деле, в глубине души, эта девушка была на вершине тщеславного блаженства. Я понадеялся, что когда-нибудь, с возрастом и опытом, это прекратится, и она станет искренней в отношениях с людьми, желающими ей добра, а ещё – что она не будет ошибаться в моменте, когда и перед кем стоит проявить искренность.

– Вы красивая, – сказал я ей, чем привлёк её внимание.

Она смутилась. Произнесла что-то вроде «красоты не существует» – и снова уткнулась в телефон.

Вернувшись домой, Танечка будет долго перебирать варианты того, какой могла бы быть моя следующая фраза, и выберет лучше, чем ту, что я смогу сейчас сказать. Я промолчал, взяв её руку в свою: мягкая маленькая ладошка – ненакрашенные ногти, скорее даже вовремя неподстриженные, чем отращенные. Она задрожала и, наверное, почувствовала приятное волнение. Потом мы молчали. Мимо проплывал ледокол, и мне захотелось заметить вслух, что он не очень чистый и протекает чем-то вонючим, но я не стал портить её мечтательных размышлений: на месте ледокола она, наверняка, видела белоснежный лайнер. Я подождал, пока она заговорит.

– Тебе нравилось учиться в школе и в университете? Тебе никогда не приходилось терпеть издевательства однокурсников? – спросила Танечка задумчиво.

– Я не люблю, когда мне задают конкретные вопросы. Не люблю чувство подчинения. Всё, что я могу сказать, – так это надо поменьше думать о том, что подумают о тебе. Давай говорить о нас. Давай, ты скажешь, куда бы мы могли отправиться и где бы могли сейчас быть?

– И здесь хорошо.

У меня не нашлось аргументов против, но мне не хотелось бы, чтобы этот юный непричесанный ангел посчитала, что мы остаёмся здесь только лишь по её приказу. Кажется, она начинает думать, что может чувствовать себя со мной вполне уверенно.

Спустя месяц таких внезапных прогулок в парке, я решил сменить тактику ухаживаний. Уводить её с занятий я больше не хотел – пускай получает образование. Но приглашать её куда-то в выходные без разрешения родителей у меня тоже желания не возникало, поэтому мне пришлось спросить заранее, хотела бы она отправиться со мной искупаться с дельфинами в дельфинарии или, взяв лодку, сплавать к фьордам в заливе. Танечка напрочь отказалась от моей идеи. «Дельфинарий – это не гуманно», – сказала она, даже не захотев обсуждать другие мои идеи. Она будто обиделась на меня. А когда я предложил ей пойти в цирк – и вовсе оскорбилась. Куда делась девочка, радующаяся музыке, бесплатно услышанной в магазине? Зачем всё так усложнять? Мои попытки хоть что-то объяснить ей закончились неудачей. Неудачей, прочувствованной мной ещё до того, как она с полным безразличием сказала мне, что я «не прав». А потом, чтобы окончательно добить меня, наплела чушь вроде: "Высокий IQ не важнее, чем хоть какой-нибудь минимальный EQ. А у тебя, мне порой кажется, эмоциональный интеллект и вовсе отсутствует".

Конечно же, я догадывался, отчего всё это произошло: получив себе в пару солидного молодого человека, став, наконец, на вершину общественно одобряемой пирамиды, она перестала терзать себя за то, что не такая, как все там находящиеся, и… стала такой. А я было решил, что у неё хватит сил противостоять атаке на свои собственные интересы, когда в её руках будет оружие принятых в обществе стереотипов: я и одобрение однокурсниц. Хм… А смогу ли я противостоять накинувшемуся на меня спокойствию, когда получу статус признания?

До позднего вечера я слонялся по улицам в размышлениях. Переночевать я решил в доме родителей. К подъезду я шёл, преисполненный печали. Вдруг я услышал крик. Обернувшись, я увидел, как какие-то парни пытаются отнять у старика кошелёк. Старик сопротивлялся, шепча то ли молитву, то ли слова, которые должны были вызвать сострадание у грабителей. Впервые в жизни я пожалел, что не послушал моего отца и хоть раз в день не поднимал его гантели. Подобравшись поближе, я понял, что парни совсем мальчишки и, осмелев, кинулся на помощь сам, не дожидаясь подмоги. Длинное пальто на мне было расстёгнуто, и я казался в два раза крупнее, поэтому мальчишки испугались меня и убежали.

– Вы целы? Они у вас ничего не успели взять?

– Цел… взяли… но…

– Необходимо вызвать полицию.

– Нет-нет. Это мой внук, мы лишь немного поспорили. Завтра всё будет в порядке. Спасибо вам. Но… был бы я посильнее, да помоложе… Всё в порядке.

Старик ушёл.

– Да что ж им, в их пятнадцать лет, всё мало! – не выдержал я, крикнув на всю улицу.

Дома мои уставшие родители смотрели телевизор. Ещё месяц назад, когда я только узнал о том, как сильно могу разбогатеть, я предложил им больше не работать. Работу свою они не любили и охотно согласились, но всё равно к концу дня выглядели уставшими, включали телесериал и засыпали, когда в двенадцатичасовых новостях подводили невесёлые итоги уходящего дня.

Двенадцать часов – новый день. С чего он начинается? С нерешённых проблем вчерашнего дня. Возможно, поэтому он не задастся точно так же, как вчерашний. Может быть, поэтому люди уже настроены на то, что в конце дня им будет сообщено, что плохого за прошедшие сутки было намного больше, чем хорошего?

Людям, с которыми я знаком, в среднем тридцать–сорок лет, а они все уже – эмоциональные старики. А что я в свои восемнадцать? Я изобрёл лекарство, которое продлевает их старость и глупость. А кто же поможет мне открыть, что такое молодость? Похоже, она пропадает где-то между быстротечным детством и ранней старостью. Возраст тут не важен. Жажда веселья, безалкогольной забывчивости, честной влюблённости, безграничных путешествий и сладкого вкуса на долгую память иногда охватывает людей, но не в силах управлять ими. Заложники хмурого общества, в промежутках между нелюбимым делом, способствующим их существованию, считают слабостью проявление радости жизни, а за развлечения с радостью принимают вредные средства и короткие ленивые выходные.

Рано утром я зашёл в научный центр, открыл сейф и уничтожил единственный экземпляр моего великого открытия. Вчера я был глупым гением, сегодня я – гениальный глупец, а завтра, быть может, я стану нормальным человеком.

Неудачи купидона

– Ничего ты не понимаешь, – сказала я своей подруге Ане, сидя на корточках с биноклем в руках перед окном в проёме между восьмым и девятым этажом её дома. – Я сделала это не от скуки, а для того, чтобы создать хоть какую-то романтичность в этой парадной пустыне высохших чувств!

– Вон-вон, кто-то идёт! – Аня ткнула пальцем по стеклу – это означало, что я должна была посмотреть на небольшой двор, расположенный между нашими с ней домами.

– Ну, не… это мужик какой-то. Ищи взглядом высокого парня или девушку, тоже очень высокую.

– Но почему тогда ты решила соединить души именно этих двоих?

– Её дверь слева от моей, его – справа. Я их пространства как бы уже давно своей квартирой соединяю. Дело за малым. Вообще, наша парадная на молодёжь скупа. Младше двадцати пяти только я и эти двое. Ещё есть парень из квартиры под нашей, ему чуть за двадцать, но он мне не нравится: когда я была маленькой, он делал мне замечания, что я громко прыгаю по его потолку. Я бы могла и пенсионеров каких свести… Но с пожилыми было бы тяжелее, а тут, я уверена, мне помогут их бурные гормоны. Аура влюблённости вокруг каждого из них жаждет отразиться в первом попавшемся субъекте. Я укажу на этот субъект. Уже указала, отправив в их почтовые ящики любовные послания от терзающегося анонима, который будет ожидать свою тайную любовь сегодня, «в субботу, 13 апреля, ровно в три часа дня, под второй берёзой во дворе напротив парадной». Остаётся только ждать.

– Дождь, кажется, пошёл.

– Не сахарные, не растают.

– Не романтично как-то под дождём-то.

– Самое то! Особенно если зонт окажется один на двоих. Надеюсь, кто-нибудь обязательно не возьмёт.

Меня поражала настойчивая уверенность рационалиста в моём голосе во время свершения этой тонко спланированной игры людскими чувствами.

И вот, как во сне две юные стройные фигуры – одна с зонтиком, другая с букетом цветов – приближались друг к другу нерешительными взмахами полупрозрачных крыльев, видимых только мне одной.

– Смотри, химическая реакция началась!.. Чувствую себя учёным, который за своё открытие получит Нобелевскую премию.

Я была довольна и горда собой, пока не проснулась и не поняла, что всё это всё-таки сон. Ну, ничего, план сработал отлично – воплотить его в жизнь будет не трудно. Главное – решиться незаметно опустить письма в их почтовые ящики.

– Я всегда чувствовала, что мой идеальный спутник должен был родиться незадолго после меня, но по какой-то причине этого не произошло. Из-за заложенной во мне способности ждать я продолжаю ждать. Иногда он является ко мне ночью вместе со светом луны на стене рядом с моей кроватью и нашёптывает, каким он должен был быть, и какой должна стать я, раз у него нет возможности воплотиться в человека. Я должна быть им, продолжая оставаться собой, – ответила я Ане на её вопрос: «Почему бы тебе себе самой кого-нибудь не подыскать, в таком случае?»

Не стоило ей раскрывать план игры до того, как я отправлю письма. Непонимание, словно теннисным мячом об стенку, откинет меня обратно к сомнениям, оставленным далеко позади. Ответ мой Аню не устраивал. Не воспринимала она объяснений, процитированных из моего сна. Всё-таки приснившаяся Аня была куда более понимающей соучастницей.

– Понимаешь, к большинству дверей ключ подобрать не трудно: десяток-другой из существующих уж точно подойдёт. А есть необычные двери… тьфу! – люди, к которым ключ нужен особенный, созданный специально под заказ. Понимаешь?

Нет. Не понимала она.

Мне стало не по себе и не до романтики. Я почувствовала себя старой, слишком старой для подобного рода глупостей. Почти так же некомфортно бывает, когда оденешься слишком легко в первый по-настоящему холодный день конца лета. Глупо. Глупо, что я так легко поддаюсь общественному пофигизму и пытаюсь топить свои живучие чувства!

Размышления не давали мне покоя, и вот однажды вечером, возвращаясь домой с учёбы, я почувствовала, что в подъезд зайду не одна. Пока я ждала ответа в домофоне, какой-то парень догнал меня, остановился позади и тоже стал ждать. Я не хотела оказаться в лифте наедине с незнакомцем, поэтому отключила вызов и стала копаться в сумке в поисках ключа, чтобы потом отойти подальше, уступив ему путь в подъезд.

Внезапно его рука с ключом протянулась к домофону поверх моего плеча. Ключ есть – значит, свой. Я рисковала, но мы вошли. Сначала я, затем он. В этот момент мне показалось, что я узнаю запах его парфюма – кажется, это парень с этажа ниже, из квартиры прямо под нами. Неприятный тип, да ещё так душится, как Людовик Четырнадцатый. Впрочем, пусть лучше душится, чем воняет.

Навстречу нам по лестнице спускался сосед – милый старичок с пятого этажа. Я подумала, как хорошо, что это не мой папа. Папа обладает такой же хорошей фантазией, как и дочка: он бы обязательно вообразил, что я и этот тип вместе гуляем тайком, а потом по очереди поднимаемся на лифте, чтобы никто из родных не заподозрил чувств между нами. Тут же я поймала себя на мысли, что улыбка милого старичка с пятого этажа, обращённая ко мне и к парню, следующему за мной словно телохранитель, выражала умиление, посвящённое давно забытому чувству влюблённости.

Прошло от силы десять секунд, а я напридумывала целый роман! Но я не хочу быть его участницей – ведь самая лучшая позиция – читатель на диване.

Преодолев вертикальное расстояние от лифта до почтовых ящиков в проёме между первым и вторым этажом, я кинула быстрый взгляд на молодого соседа, ожидавшего лифт, и помчалась на свой родной девятый. По дороге я словно пересмотрела снятое мною видео: парень, стоявший, прислонившись к стене в ожидании лифта, был слишком высоким для моего соседа снизу.

На седьмом этаже я притормозила, чтобы перевести дух и дать возможность неизвестному человеку доказать, что он не живёт на восьмом. Двери лифта раскрылись на девятом, и в полной тишине позднего вечера я расслышала звонок в квартиру и мягкий голос, ответивший на вопрос женщины: «Это я». Да, это был он – будущей партнер моей соседки.

Да, юношеский тембр показался мне слишком безынициативным, но с другой стороны – может быть, моей соседке слева именно такие и нравятся.

Через минуту я поднялась и увидела, как в открытую дверь из нашей квартиры высунулся папа.

– А, вот ты где!

Я объяснила ему, что поднялась пешком, чтобы не ехать в лифте с чужаками. Выслушав меня, папа сказал, что теперь наш сосед будет думать, будто я бегаю от него, раз я так дерзко отказалась делить с ним пространство лифта.

Как я уже говорила, мой отец – большой фантазёр. А сосед всё же – милый парень. Снимает квартиру вместе с родителями в нашем доме уже второй год. И соседка тоже милая – её я знаю с самого детства, хотя дальше «здрасти» у нас разговор никогда не заходил. Что там сегодня за день? 13 февраля. Завтра эти оба получат анонимки – и это будет только началом!

Чтобы узнать их имена, я включила поиск сетей Wi-Fi в своём телефоне: лучше всего ловили пользователи под никнеймами «OlgaFoxtrot» и «Konkistador111». У мамы я уточнила имя соседской девочки, живущей рядом слева – оказалось, мои догадки верны: её зовут Ольга. На анонимке, направленной соседу из квартиры справа, имя получателя я подписывать не стала. В конце концов, в семье один мальчик – родители поймут.

Сидя перед ночным окном, я размышляла, как они будут романтично смотреться, танцуя на крыше противоположного дома под луной. Вечер превратил серый город в сцену, достойную Античности. Небо над городским светом стало сине-сиреневым, появились быстро бегущие облака, а в окнах, как зажигалки зрителей, зажглись люстры. Тут и правда вот-вот разыграется спектакль. Зрители готовы. Время для автора!

Словно лунатик в ночи, я опустила заветные Валентинки в ящики с номерами их квартир. Главное – в полной темноте не засунуть их в чужие. На первом этаже перегорела лампочка, и никто не думал поставить новую. Как всегда. Заветные цифры я подсветила экраном телефона. Всё. Свершилось. Обратного пути нет.

Обидно было одно: я не могла весь день простоять у почтовых ящиков и увидеть их лица в самый романтический момент их жизни. Тем не менее, в течение десяти минут по возвращении домой из института я разминалась, перебегая с первого этажа на второй. Ощущение триумфа не покидало меня даже тогда, когда мне пришлось закрыть за собой дверь моей квартиры изнутри.

– Там новые соседи уже въехали? – спросила меня мама. – Я возвращалась из магазина, когда они несли диван по лестнице…

– Какие соседи? – переспросила я, а сама надеялась, что речь идёт о квартире рядом с лифтом – квартире людей, совершенно меня не интересовавших.

– А, справа от нас…

– И это… Что они… Зачем!? Чего вдруг переехали? Когда?

– Да уже пару дней. Муж и жена, оба средних лет. Он невысокий, полненький, она – высокая, стройная. Так вот, новые соседи сегодня учились закрывать замки в квартире…

Мне было всё равно на их умения. Я была ограблена. Мою мечту насильно выселили из моих целей. А потом на меня ещё и напало видение: женатый мужчина получает письмо-анонимку с признанием в любви и предложением встретиться у второй берёзы во дворе. А что если почту проверяет его жена? Ну вот, хотела стать свахой – а стану разлучницей. А девушка? Бедная, она, наверное, решила, что в неё втюрился мужик средних лет, да ещё и женатый.

Теперь каждый мой выход на лестничную площадку был сродни прыжку в неприятные воспоминания. Надо ж так влипнуть! К счастью, новенькие соседи ходили парочкой и улыбались. Кажется, моя никчёмная валентинка не помешала их семейной идиллии. Девушку я тоже встретила – настроение у неё было неплохое. Один раз я поднималась вместе с ней и её подругой на лифте и узнала, что со следующей субботы в три часа дня она будет ходить на танцы. Совпадение ли это? Или желание именно в это «берёзовое» время быть подальше от дома, кишащего неприятными возлюбленными?

Пахло весенним дождём. Пришло ощущение луж под ногами. Хоть бы знать их имена в соцсетях… Я бы отправила им электронные валентинки. Интереса ради я снова включила на телефоне поиск Wi-Fi. Пользователь «OlgaFoxtrot» на месте, ловится лучше всего. Пользователь «Konkistador111» безвозвратно исчез. Последние несколько дней слабо маячит только «ТитанКапустин».

Я должна придумать себе новое развлечение. Мне необходимо сильно увлечься чем-нибудь из реальной жизни, иначе меня снова унесёт в книги и кино – в мир бестелесных иллюзий, из которого я с таким трудом выбралась полгода назад, благодаря своей сумасшедшей идее стать купидоном.

Обычно я по субботам отсыпаюсь, но в эту – в три часа дня – нехотя выползла из своей квартиры, чтобы пойти в магазин. Не успела я закрыть за собой дверь, как по лестнице что-то промчалось. Пожав плечами, я воспользовалась услугами нашего старенького лифта, а когда очутилась на первом этаже, поняла, что это «что-то» догнало меня и испуганно притормозило на последней ступеньке перед площадкой. Хотело обогнать, но оказалось слабоватым.

По старой доброй привычке я не вглядываюсь в лица и безмятежно продолжаю путь. Иногда на моем пути возникают преграды, которые я вежливо обхожу. Дверь, ведущая на улицу, открылась, и передо мной возникла крупная женщина с пакетами. Выйдя на свежий воздух, я услышала, как мягким голосом парень, следующий за мной, поздоровался с соседкой. Мягким, безынициативным голосом.

Так он что, не переехал?

Я боялась оглянуться и выдать свой интерес, поэтому, никуда не сворачивая, неспешным шагом добралась до дворика с берёзами. У второй берёзы я увидела мою соседку слева. Она недолго говорила по телефону с подругой, а потом убежала в сторону метро. Оглянувшись, я увидела, как парень трусливо забежал во двор, быстро, словно опаздывая куда-то.

Интересно, как далеко его семья переехала? Как долго он добирается сюда? Сколько времени проводит здесь, ожидая её появления?

Хватит задаваться вопросами! Нельзя же всю жизнь так отчаянно бегать и ничего не получать. Их юность уйдёт безвозвратно, и её место займёт наглый, тяжёлый пофигизм. Я. Я и никто другой на тысячу человек в этом городе. На миллион! Я должна что-нибудь сделать – раз уж теперь это не безразлично не только мне.

Идея пришла сама собой, когда на следующее утро какой-то жилец застрял в лифте. Наш старый лифт любит останавливаться, заточая в себе двух и более человек – стоит кому-нибудь пару раз нажать кнопку вызова. Я заставлю их застрять в нём и познакомиться поближе!

Возвращаясь как-то в выходной с прогулки, совершённой специально в промежуток от трёх до четырёх часов, я снова увидела его. А он, похоже, заметил меня… Ну и подумаешь – я здесь живу, в конце концов! Я – на лифт, он – вверх по лестнице. Правильно, она вот-вот должна выйти из квартиры, а он должен быть рядом, чтобы занять место в лифте – несущем их с неба на землю. Грубый факт реального движения – в момент их возвышения над прозаичностью всего земного.

Снова перегорела лампочка. Дурацкий глазок не показывает ничего, кроме теней, поэтому, прижавшись к двери со стороны своей прихожей, я внимательно вслушиваюсь. Шаркающие шаги, хруст пакета, какие-то шуршания и знакомый мне не понаслышке вздох предчувствующей неудачи – похоже, он сильно волнуется. Потом мне кажется, что в потоке непрекращающихся звуков я узнаю голос моей соседки, обращённый к её бабушке:

– Ну, я пошла!

Бешеный стук моего сердца оглушает меня, и я не в силах распознать шаги, означающие, что девушка действительно вышла из квартиры. Времени проходит достаточно, чтобы она успела это сделать. Створки лифта заскрипели. Сейчас или никогда!

Я открываю свою дверь. Слышу грохот. На площадке – никого. Открытый лифт замер на нашем этаже. Из глубины кабины на меня изумлённо смотрят большие влюблённые глаза «Конкистадора111» – настолько смущающие, что я опускаю взгляд на ручку своей двери. Ленточкой к ней крепко привязан нежно-розовый цветок.

– Вот это провал…

Вне цивилизации

В детстве меня часто видели в компании с книгой «Затерянный мир» Конан Дойля, поэтому никого не удивило, что из меня вырос искатель путешествий. Я веду блог вот уже десять лет, с тех самых пор, как окончил университет (привет, кафедра Археологии!), мотаюсь по миру и не нахожу ничего нового. Утром сел в самолёт – к вечеру ты уже в другой цивилизации. Доход мне приносит бизнес, в который меня ввели мои родители; бизнес, никак не связанный с моей профессией и не вызывающий во мне ни малейшего интереса. А я всегда мечтал самореализоваться за счёт своего собственного дела: сделанного, так сказать, мною лично от начала до конца – например, найти нетронутое цивилизацией племя людей… в том смысле, что совсем нетронутое теми проблемами, с которыми живём мы.

Думаете, я брежу наивной мечтой? Я уже сам начал так думать, а потом… всё произошло так быстро, что я не успел даже испугаться: мой гид по джунглям исчез, а я зацепился о корягу и скатился с холма в неглубокую речку, в которой меня подхватило потоком. Только спустя полчаса я оказался на суше – весь изнеможённый и в синяках. Конечно, я заснул, а когда проснулся… глазам не поверил: я лежал на удобной кровати в хижине из сухих, туго связанных между собой веток. Вся мебель там была из натурального материала, будто бы люди, построившие её, не знали, что такое пластик или металл и что из них всё теперь делают. Но следует признать – сделано всё было качественно. Я застонал, чтобы привлечь к себе внимание моих спасителей. Не прошло и десяти секунд, как в комнату вошла высокая, крепкая молодая женщина с длинными распущенными волосами. От неё пахло цветочными духами. Подойдя ко мне поближе, она произнесла что-то непонятное. Я решил представиться:

– Ме-ня зо-вут Ле-о-ни… Лё-ня. Лё-ня. А те-бя?

Тут вдруг женщина заговорила басом. Я не понял, чего она хочет, но сообразил, что это мужчина.

– Меня зовут Ко, – сказала она по-английски, – Я чуть-чуть говорю. Но чуть-чуть. Отдыхайте. Вас обработали. Вы отдыхайте.

А дальше началось что-то невероятное. Как я узнал от переводчицы, я попал в закрытое современное племя: у них вроде как даже канализация есть, а устройство совсем другое. Во-первых, не поймёшь, кто есть кто, в смысле кто тут важный, а кто так, сошка мелкая; все вроде как занимаются натуральным производством, ремесленничеством, фермерством, но в то же время у них есть компьютер – он стоит в отдельном помещении, и, на удивление, им мало кто пользуется, хотя это бесплатно для всех. Во-вторых, сами они не подозревали о том, что в других обществах всё может быть иначе, чем у них: меня разглядывали с интересом, удивлением и, возможно, даже с несогласием. Я чувствовал, что они боялись меня. Ну, я бы на их месте, наверное, тоже меня боялся, ведь все они были не намного выше и тяжелее, чем женщины в нашем обществе. Как только я вспомнил про женщин, я решил спросить у них (и спросил):

– А где у вас бабы, ребята?

Переводчик попросил объяснить мне значение слова «бабы». Я заменил слово «бабы» на слово «женщины», но понятнее им от этого не стало.

«Ну, это вроде как тоже люди… Но у них… косметики на лице больше. Что такое косметика? Ну, это краска, которую на лицо наносят… Ну, платья они одевают и юбки… Да, примерно как передник у вашего повара, но без штанов под ним… Нет, им не холодно. Если они не хотят – они одевают штаны… Нет, мужчины юбок не носят. Мы не унижаем мужчин. Униженный мужчина – это мужчина в юбке. Нет, женщина в юбке – это нормально. Нет, мы не принижаем женщин – они сами этого хотят… Нет, у них нет выбора. Тьфу! Есть у них выбор! А мужчины эти глупые тряпки не носят. Вот. И точка. Так, как же мы их различаем-то? Волосы у них длиннее… Нет, у вас у всех тоже прически разные… Тогда, тогда… Они куда более эмоциональные… Ну, эмоции у них есть! Как не понять-то?! Вы тупые что ли, ребята?.. Да не кричу я! Не пугайтесь вы так… Ладно… Хм… А! Они мамы детей! Ну… дети у них бывают. Нет, не воспитывают, а производят… Ага! Поняли, наконец-то!»

Несколько человек из племени подняли руки.

– Ага! Поняли, наконец-то!

Тут я понял, что руки тянули вверх те, кто поняли, но оказалось, что это были те, кто причислял себя к женщинам. Ну, ничего себе! Получается, что я попал в бесполое общество! То есть, пол-то у них у всех есть, но они совершенно не придают ему значения. И мужчины, и женщины носят брюки, потому что считают их удобными, имеют разную длину волос и не занимаются накачкой мышц… или женщины их качают, потому что, в общем и целом, фигурами они схожи… возможно, различий не видно из-за свободного покроя одежды. В то же время их лица я бы мог назвать красивыми – по крайней мере, тех, кто подняли руки. Хм… ну я в курсе того, что нормально для одних – ненормально для других, но мне непривычно находиться в меньшинстве.

– Не, ребят. Как так можно жить! Вы столько теряете, стирая половые различия… Ну, например… Хм… Ну, вот вы, например, не привлекательны с моей точки зрения… Как вы удовольствие-то получаете? Не расстраивайтесь так! У вас есть какие-нибудь красящие ягоды? Во! Малина, вишня и черника подойдут – тащите их ко мне поближе, давай!

Я схватил за тонкую руку одну из их дам, повязал ей на голову платок и, как смог, накрасил ей губы соком от красных ягод, а из синего сделал тени для глаз. Ну, красавица! Почти… Ещё бы юбку… Я попросил принести мне какую-нибудь занавеску или простыню, затем, чтобы не смущать барышню, намотал ткань прямо поверх её одежды. Получилось что-то типа хитона, как на какой-нибудь древней гречанке на древнегреческих вазах… Соглашусь, греки-мужчины тоже носили такие, но… всё же отсутствие брюк подразумевает скорее женский род. В общем, новая модель для подражания в этом нецивилизованном обществе была готова. Одна из женщин сильнее остальных заинтересовалась моим примером высокой женской моды. Бабы, и в джунглях бабы. Эта особа, кстати, чаще всех задавала вопросы и внимательнее других слушала мои ответы. Как оказалось – это была глава их деревни.

– А, так у вас ещё и матриархат!? – спросил я переводчика.

– У нас равноправие.

– Ну, какое же равноправие, когда женщина у власти?

– У нас выбирают любого.

Я махнул рукой и ещё раз полюбовался моей моделью. Вот преобразилась – и другое дело, сразу на бабу стала похожа! Совсем другое дело! Им всем, кстати, так понравилось слово «баба», что они начали называть им друг друга без разбору, причём без необходимого эмоционального оттенка – так, как если бы произносили слово «отец» или «человек». Не мог я этого допустить и предложил делиться на «баб» и «мужчин», но слово «мужчина» они не могли выговорить, точно так же, как слово «женщина». Любые мои попытки внедрить русские слова (кроме уже успевшего мне поднадоесть слова «баба») в словарь их племени не увенчались успехом. Похоже, язык у них совсем не ворочается: «ш», «ф» и «ж» их веселили, словно я клоун на разогреве перед выступлением тигров, хотя всё это время я старался быть брутально-серьёзным.

В последний день моего пребывания в этом странном обществе (меня должны были отвести на то место, где я их нашёл, где они меня спасли, чтобы там меня нашли мои проводники, с которыми они связались через компьютер) я радостно заметил, что многие из девушек теперь носят юбки… и занавесок на окнах поубавилось. Несколько дам даже подошли ко мне со словами благодарности: дескать, в жаркое время дня удобно продувает… Я был горд и рад, пока одна из них не заговорила откровенным басом. Да, это ж был мужик! Я попросил его быстро пойти домой и поменять юбку на брюки, а он заявил мне через переводчика, что я несправедливо хочу нарушить его право не перегреваться в жару, видите ли! Я попробовал ему жестами доказать, что на той даме, которую я раскрасил и разодел первой, всё это смотрелось женственно и натурально, потому что она по природе это заслужила тем, что подняла руку.

– Она не поднимать руку. Он не та, он другой, – ответил мне переводчик.

Что значит это «не поднимать»? Что значит… И тут я понял, что в тот первый раз я раскрасил мужчину… и что добрая половина племени, разгуливавшая в юбках и с макияжем, тоже были мужчинами. Я схватил свою сумку и попросил поскорее увести меня от этих отсталых невежд!

Оригинал

Одна молодая персона по имени Хуана на вопрос: «Сколько будет дважды два?» – оригинальности ради ответила: «Пять!». Хуана думала, что невесёлые лица вопрошающих расплывутся в улыбках, но этого не произошло. В наказание за ошибку её посадили за решётку. Посадили к толпе других заключённых, которые, толкая друг друга, выкрикивали «пять!» вполне серьёзно.

– Вытащите меня отсюда! Я не такая, как все остальные! Я просто пошутила! Правильный ответ: четыре! Слышите? Четыре!

Потом Хуана осипла, устала и, пробившись сквозь толпу к стенке большой камеры, увидела, что там тихо сидят люди и, развлечения ради, считают логарифмы.

– Кто вы? – спросила она удивлённо.

– Такие же заключённые, как и вы.

– Вы тоже дали неверный ответ на вопрос?

– Нет. Мы не ошиблись.

– И вас всё равно посадили?

– Так получилось, – ответили они, – что те, кто нас посадил, совсем не умеют считать.

В оформлении обложки использованы фотографии авторов: Pille R. Priske "Nice, France", Anton Darius "T H E L O S T C A T", Christelle Hayek "Byblos souks, Byblos, Lebanon" с unsplash.com.