Kitabı oxu: «Не в ту же воду»
Глава 1
Кирилл А-с-та-х-о-в...
Я проговорила это имя медленно, по слогам, будто пробуя на вкус что-то давно забытое. Буквы перекатывались на языке, как мелкие камушки, найденные на дне старого кармана. За окном петербургское небо наконец-то расщедрилось — высокое, промытое, с лёгкой акварельной голубизной, какая бывает только в конце мая, когда город вдруг вспоминает, что он тоже имеет право на солнце. Я видела, как тёплый свет ложится на подоконник, высвечивая каждую пылинку, и как за стеклом шевелятся молодые липы — ещё клейкие, глянцевые, с листьями такого яркого, почти ненастоящего зелёного цвета, что хотелось потрогать, чтобы убедиться. В квартире пахло остывающим кофе и детскими карандашами, которые Тимка раскидал по всему столу. Из открытой форточки тянуло чем-то цветочным — черёмуха, сирень? — и этот запах ложился поверх привычного быта, как слой глазури на старый пирог.
Вера просто вымыла мне мозг этой встречей. Вымыла до скрипа, до блеска, до звона в ушах. Чуть ли не вечер на протяжении двух недель в моём телефоне вспыхивало её имя, и её голос — восторженный, звонкий, с этими характерными верхними нотками — бил по перепонкам: «Васька, ну ты что! Астахов устраивает сбор однокурсников! В своём загородном доме! Ты представляешь?!» Я представляла. Вернее, пыталась. В голове всплывали размытые картинки университетских коридоров — жёлтый линолеум, пыльные подоконники с чьими-то конспектами, запах столовского борща и молодой самонадеянности.
Прошло десять лет.
Десять.
Кажется — целая жизнь. Нет, не кажется. Для меня это однозначно была целая жизнь. Или даже две. Одна — та, лёгкая, студенческая, с привкусом дешёвого вина и бессонных ночей перед сессией, когда мир казался огромным, распахнутым, сияющим тысячами огней за окном общаги. И вторая — эта. Нынешняя. С запахом детского порошка, со звуком тикающих настенных часов в пустой кухне, с ощущением чего-то тяжёлого, давящего, что поселилось в районе солнечного сплетения и никак не хотело уходить. Даже сейчас, в эту позднюю весну, когда за окном всё звенит, цветёт, кричит чайками — это тяжёлое внутри никуда не девалось. Просто стало привычным, как фоновый шум.
Мне тридцать два.
Я замужем...
Да уж. За-му-жем.
Ну как бы почти классически всё как нужно. Муж, ребёнок, квартира с высокими потолками в тихом центре, машина, вид на канал из спальни — утром я видела, как майское солнце зажигает рябь на воде, и по набережной уже гуляли парочки с мороженым, и это было красиво, по-настоящему красиво, если бы не вот это вечное «но». Знаете, бывает такое количество «но», что они перебивают все внешние плюсики и бонусы. Как фальшивая нота в оркестре — вроде и музыка играет, и скрипки поют, и зал полон, а ты слышишь только её. Эту одну кривую ноту. И всё остальное уже не радует.
У меня шестилетний сын. Тимка. Тимофей.
Я, кажется, сказала «у меня»... а не «у нас», да?
Ну вот как-то так. Нет, нельзя сказать, что муж совсем не занимается ребёнком. Ну... не совсем. Он не интересуется его жизнью. То есть... иногда интересуется. Может спросить за ужином: «Ну что там в садике?» — и я слышу, как вилка скребёт по тарелке, и вижу, как его взгляд уплывает в экран телефона ещё до того, как Тимка откроет рот. А Тимка открывает. И начинает рассказывать что-то про динозавров, про Петю, который упал с горки, про то, что воспитательница красила ногти — и я чувствую, как у меня сжимается что-то внутри, потому что его никто не слушает. Кроме меня.
На самом деле ничего сверхъестественного для работающего мужчины. Я же не слепая, я вижу, что это довольно частый случай. Сидишь на детской площадке — и рядом такие же женщины с потухшими глазами, которые рассказывают те же истории. Мужья приходят с работы, целуют в макушку, спрашивают «что на ужин?» и исчезают в своих телефонах, как в параллельной вселенной. Они просто в этом возрасте ещё не в состоянии осознать, что такое на самом деле быть отцом. Ну, большинство из них.
Вот правда — у некоторых оно есть. Такое встроенное родительское чувство. Ответственность. Я видела таких — в парке, на утренниках, в очереди к педиатру. Мужчины, которые держат маленькую ладошку в своей так, будто это самое ценное, что у них есть. У которых меняется голос, когда они обращаются к ребёнку — становится мягче, теплее, как нагретый на солнце песок. Но это не у всех. Мужчины же не вынашивают ребёнка, не кормят его грудью, не слышат, как он плачет ночью — ну то есть физически слышат, но это не пронзает их насквозь, не выдёргивает из сна как электрический разряд.
Хотя и у части женщин этого нет. Так что является ли это половым признаком? Не знаю. Может и нет. Они просто ходят на работу. А там как бы и забываешь, что нужно этому карапузу. Ну жена же дома! Она всё сделает.
Я отлично помнила, какой этот Астахов избалованный папин сыночек. Мажор, потаскун и пьяница. Я помнила запах его парфюма — всегда дорогого, яркого, немножко сладкого, — который оставался в аудитории, даже когда он уходил. Помнила его развязную походку — руки в карманах, подбородок вверх, — и этот самоуверенный прищур голубых глаз, от которого, если честно, половина курса теряла дар речи. Не я. Ну... почти не я. Даже не представляю, как он сейчас существует. Всё так же на папины деньги? Вполне может быть. Я такие случаи тоже видела — выросшие мальчики сорока лет, которые живут так, будто папин кошелёк — это такой вечный источник, как скважина с нефтью.
Не женат. Ну да — как тут успеть жениться, если не помнишь, с кем спал сегодня? Это из серии: может и женился бы, да не может вспомнить имя. Классика.
А мне эта встреча нужна была как глоток воздуха. Как тот первый вдох, когда выныриваешь из-под воды и всё тело звенит от кислорода. Я даже сказала мужу неправду. Что случается крайне редко — потому что враньё требует усилий, и мне физически неприятно это ощущение: жар в щеках, холодок в пальцах, и слова, которые во рту как будто сделаны из пластика.
Муж у меня...
Дамир.
Упёртый. Ревнивый. Склонный контролировать во всём — от того, куда я еду, до того, что надеваю. Его голос, когда он спрашивает «А куда это ты собралась?», звучит ровно, спокойно, но я слышу в нём металлические нотки, как будто кто-то провёл ногтем по стальной струне. И в то же время он порой не обращает внимания на очень важные детали. На то, что Тимка нарисовал ему рисунок и прилепил на холодильник. На то, что я постриглась. На то, что мне плохо.
Короче... Я сказала, что еду в загородный дом однокурсницы. Замужней однокурсницы. Ну да — обманула. Но если бы сказала правду — что это дом мужчины, холостого, богатого мужчины, — не отпустил бы. Однозначно. Он даже хотел отправить со мной своего водителя, но, слава яйцам, не получилось! Даже не знаю, что бы я тогда говорила. Хотя... откуда водитель знает, чей это дом? Но скорей всего узнал бы, если бы захотел. У Дамира такие люди — они всегда узнают, если захотят.
наша героиня Василиса
Глава 2
Боже... Боже... Как я могла так вляпаться? Ну мы же все уже такие умные. Все знаем про абьюзивные отношения. Читаем статьи, смотрим видео, киваем, думаем «ну уж я-то!..» Ну как бы... знаем. Теоретически. А практически — когда это происходит с тобой, ты просто не в курсе, что это оно и есть. Потому что оно не начинается с крика и захлопнутой двери. Оно начинается с «я просто волнуюсь», «мне просто важно знать, где ты», «мне просто не нравится, когда ты так одеваешься». И голос такой мягкий, и глаза такие тёплые, и руки обнимают — и ты думаешь: ну это же забота. Это же любовь.
Нет, он меня не бил. Не давал такого великолепного повода уйти, обратиться в полицию, хлопнуть дверью с чистой совестью. Наверное, чувствовал, что перейди эту черту — и всё, потом ничего не склеишь. Он был умнее. Тоньше. Его давление было как вода — она же не бьёт, правда? Она просто обтекает, заполняет, поднимается. И ты не замечаешь, как стоишь по горло.
Сначала всё было... ну нормально. Никаких серьёзных отношений у меня до него не было — так, ерунда, студенческие романы, ничего настоящего. И когда появился Дамир — я подумала: ну вот оно. То самое. Настоящее. Семейный человек. Надёжность. Стабильность. Все эти слова, которые звучат так вкусно, когда тебе двадцать четыре и ты устала от неопределённости.
Была ли я влюблена? Ну... в какой-то момент мне так казалось. Может, это были бабочки в животе, а может — просто облегчение, что кто-то наконец взял и решил за тебя, куда вы поедете в отпуск. Граница, оказывается, очень тонкая.
И знаете — деньги. Это совсем не последний в этом мире аргумент. Нет, себя я содержала. Но это же приятно — отдыхать в пяти звёздах, где простыни пахнут лавандой и хрустят от крахмала. Одеваться в бренды, а не по скидке, чувствовать на коже шёлк настоящего кашемира вместо колючего масс-маркета. Ну и так далее. А тем более, когда рождается ребёнок — это суперважно. Когда просто идёшь и покупаешь всё, что нужно, не считая купюры, не сравнивая ценники, — а не на что денег хватило.
Когда только ты — и тебя, любимую, балуют — это приятно. Когда уже ребёнок — появляется чувство благодарности. Глубокое, тёплое, обволакивающее, как тяжёлое одеяло зимой. И ты думаешь: ну он же хороший. Он же обеспечивает. Он же заботится. А эти мелочи — ну подумаешь, контролирует немного. Все мужчины такие.
А он, как любой манипулятор, очень тонко всё это чувствовал и играл на этом. На чувстве благодарности и вины в связке, на долге перед семьёй, на «я всё для тебя делаю, а ты...». Эти слова я слышала так часто, что они впечатались в мозг, как рекламный джингл, от которого невозможно избавиться.
Когда занята маленьким ребёнком — частые звонки мужа воспринимаются больше, как забота, нежели как контроль. Ну правда. Это же вроде бы нормально и логично — позвонить жене, спросить, как дела, как малыш. Только потом замечаешь, что звонки необъективно частые. Что в голосе не волнение, а проверка. Что вопрос «ты где?» — это не интерес, а инвентаризация.
Поэтому... Не сразу я поняла, что всё так плохо. Оно как бы и не было так плохо. Давление чувствовалось — конечно, чувствовалось. Как лёгкая тяжесть в висках перед грозой. Но он чувствовал границу, после которой я начну сопротивляться, — и никогда не переходил её. Гулял вдоль края. Аккуратно. Профессионально. Как сапёр.
Забавно... Что мой муж и отец Кирилла — конкуренты в строительной сфере. Я это всегда знала, но какая разница? Мы с Кириллом не пересекались после универа, не общались. Зачем об этом вообще говорить? И я в общем не знала — участвует ли Кирилл в делах отца или нет. Учитывая его образ жизни — возможно, и нет.
* * *
Такси ехало уже пятьдесят минут, и за окном давно закончился город.
Я смотрела, как мелькают за стеклом сосны — тёмные, прямые, бесконечные, как колонны в соборе, — но между ними уже пробивалась молодая зелень: берёзы стояли в дымке первых листочков, такие нежные, что казалось, дунь — и всё разлетится. Небо было высокое, светлое, с редкими облаками, похожими на растянутую вату. Майское солнце клонилось к горизонту, но до заката было ещё далеко — в Питере в конце мая вечера длинные, тягучие, словно не хотят заканчиваться. В салоне было тепло, окно приоткрыто, и я чувствовала, как в щель тянет запахом нагретой хвои, свежей травы и чего-то сладковато-медового — где-то цвели луговые цветы. Навигатор бормотал сухим женским голосом: «Через двести метров поверните направо», — и водитель молча крутил руль. Мне нравилось, что он молчал. Я устала от слов.
— Далеко ещё? — всё-таки не выдержала я, когда на часах высветилось «17:42».
Водитель покосился на навигатор.
— Минут десять. Может, пятнадцать. Там просёлочная дорога, могут быть ямы.
Я откинулась на спинку сиденья и почувствовала, как затёкшая спина отозвалась глухой, ноющей болью. Почти час от Питера. Вера, конечно, об этом не предупредила. «Ну подумаешь, чуть за городом!» — вот что она сказала. Чуть за городом. Час езды. У Веры вообще странное представление о расстояниях, как, впрочем, и о многих других вещах.
Телефон пискнул. Вера. Ну конечно.
«Ты где??? Тут уже почти все!!!»
Три вопросительных знака и три восклицательных. Классика жанра. Я видела, как буквы подпрыгивают на экране, пропитанные Вериной нетерпеливостью.
«Еду. Это, оказывается, на другом конце Ленобласти».
«Ой, ну ладно тебе! Зато когда увидишь дом — упадёшь!»
Я усмехнулась и убрала телефон в сумку. Сумку тоже долго выбирала — не слишком нарядную, не слишком повседневную. Такую, чтобы сказать «мне всё равно, как я выгляжу» и одновременно «но выгляжу я отлично». Тридцать два года — это тот возраст, когда начинаешь разбираться в таких нюансах.
Дорога свернула, и вот — из-за деревьев показался забор. Высокий, кирпичный, с коваными элементами наверху. За ним виднелась крыша — нет, несколько крыш: основной дом и пристройки. Ворота поползли в сторону, и я увидела подъездную аллею, обсаженную стрижеными кустами — свежая, яркая зелень после стрижки казалась бархатной, — фонари, ещё не зажжённые в вечернем майском свете, и гравий, сухой, тёплый, хрустящий под колёсами, как сахар.
Дом.
Нет. Не дом. Поместье. Резиденция. Я не знаю, какое слово подходит, но это точно не то, что я себе представляла. Три этажа. Огромные панорамные окна, в которых отражалось закатное солнце — стёкла горели тёплым золотом, и казалось, что внутри дома пожар. Серый камень и дерево. Современный, но без этого нуворишского блеска — без колонн, без позолоты, без дурного вкуса. Скорее — скандинавский минимализм, помноженный на русский масштаб. На террасе стояли люди с бокалами — в лёгких рубашках, кто-то в футболке, — и я видела их загорелые руки, слышала приглушённый смех, музыку — что-то джазовое, ненавязчивое, с тягучим звуком контрабаса. Пахло шашлыком, жасмином с клумбы и нагретой за день террасной доской.
— Здесь? — спросил водитель, и в его голосе я уловила нотку уважения. Или удивления.
— Здесь.
Глава 3
Я расплатилась, вышла и почувствовала, как тёплый майский воздух обнял меня — мягкий, густой, пахнущий цветущей сиренью, свежескошенной травой и чем-то дымным от мангала. Каблуки слегка увязли в гравии, и я пожалела о выборе обуви. Но только на секунду. Потому что дверь распахнулась — тяжёлая, деревянная, с кованой ручкой, — и навстречу мне вылетела Вера.
— Вась-ка-а-а!!!
Она налетела на меня, как ураган, — запах её духов (что-то новое, сладкое), мягкие руки, лёгкий льняной топ, звонкий смех прямо в ухо. Я обняла её и почувствовала, как что-то в груди отпустило — немножко, на миллиметр, но отпустило.
— Ты худая совсем! Ты ешь вообще? — Вера отстранилась и оглядела меня, держа за плечи. Её глаза — большие, карие, с этими вечными искорками — бегали по моему лицу, считывая что-то, что я старательно прятала.
— Ем. Нервы. Ладно, давай не об этом.
— Пойдём, пойдём, пойдём! — Вера потащила меня за руку, как в университете, когда тащила на лекцию, с которой мне хотелось сбежать. — Тут такие все! Ты не поверишь!
Мы вошли внутрь, и меня накрыло. Тепло — не от отопления, а от людей, от тел, от вечера; двери на террасу были распахнуты настежь, и лёгкий сквозняк гулял по огромному пространству, шевеля длинные льняные шторы. Пахло камином — нет, не камином, скорее мангалом, жарящимся мясом, свежим хлебом и вином. Пространство огромное — открытое, как лофт, с высоченными потолками и деревянными балками. Справа — кухня-остров, на которой стояли блюда с едой, бутылки, бокалы. Слева — гостиная с огромным камином — сейчас, в мае, не зажжённым, — но рядом горели свечи в больших стеклянных подсвечниках, и их мягкий свет играл на лицах людей, сидящих на диванах. И всюду — голоса, смех, обрывки фраз, звон бокалов, музыка. Через открытые окна доносилось пение птиц — какие-то отчаянные, поздневечерние трели, словно они тоже пришли на праздник.
И люди.
Знакомые. И незнакомые одновременно.
Первым, кого я узнала, был Женька Соколов. Когда-то — тощий, длинный, в вечных мятых рубашках и с рюкзаком, набитым непонятно чем. Теперь передо мной стоял мужчина с аккуратной бородой, в хорошем свитере, с обручальным кольцом на пальце и с тем особенным, чуть усталым выражением лица, которое бывает у молодых отцов.
— Василиса?! — он улыбнулся, и улыбка была та же. Та самая, с ямочкой на левой щеке. — Боже, сколько лет!
— Десять, Женька. Ровно десять.
— Двое детей, — сказал он, как будто предъявил визитку. — Мальчик и девочка. Четыре и два. Работаю в IT, в Яндексе.
Я кивала, улыбалась, чувствовала, как что-то странное происходит внутри — смесь ностальгии и лёгкой зависти, и одновременно облегчения. Они изменились. Все изменились. И это почему-то утешало — значит, и я имела право измениться.
Потом была Маша Краснова. В универе — тихая, незаметная, вечно в библиотеке. Теперь — успешный юрист с собственной практикой, стрижка каре, деловой жакет даже на вечеринке, и голос обрёл такую уверенную, низкую вибрацию, что я её поначалу не узнала.
— Замужем. Двое. Мальчишки. Сущие бандиты, — сказала Маша, и в её голосе сквозила гордость, которую она даже не пыталась скрыть.
Дима Корнилов — помню, как он курил на крыльце универа и мечтал уехать в Барселону. Не уехал. Открыл ресторан на Васильевском. Женат. Дочка. Показывал фотографии на телефоне — пухлые щёчки, бантик, и я видела, как его грубые мужские пальцы нежно листают экран. Это было трогательно до кома в горле.
Лена Светлова. Катя Петрова. Антон Грищенко. Один за другим — и у каждого история: дети, браки, разводы (у Антона уже два), карьеры, ипотеки, переезды. Я слушала, кивала, и всё это лилось на меня, как тёплая река, — чужие судьбы, чужие развилки, чужие «а помнишь?». И я чувствовала себя одновременно частью всего этого — и где-то далеко, на расстоянии вытянутой руки.
Вера подошла ко мне с двумя бокалами вина — белое, холодное, с мелкими капельками конденсата на стекле.
— На, держи. Тебе нужно, — сказала она тоном врача, выписывающего рецепт.
— А тебе?
— А мне нужно вдвойне, — Вера отпила и оглядела зал с выражением охотника, оценивающего территорию. — Слушай, тут есть свободные мужчины?
Я чуть не подавилась.
— Вер, ты же с Олегом.
Вера скривилась. Это была целая гамма — от раздражения до усталости, — и я увидела, как её губы сжались в тонкую линию, а потом расслабились, как будто она решила, что не стоит тратить на это мышечное усилие.
— Олег... Олег — это такой вялотекущий процесс. Как насморк. Вроде есть, а вроде и нет. Два года — и ни одного разговора о будущем. Ни одного, Вась. Я уже намекала так, что глухой бы услышал. Но Олег не глухой. Олег просто удобно устроился. Ему хорошо. У него есть я по вторникам и пятницам, футбол по субботам и мамин борщ по воскресеньям. Зачем что-то менять?
Я молча слушала, потому что знала — здесь не нужны советы. Здесь нужны уши.
— Мне тридцать два, Вась, — Вера понизила голос, и в нём появилось что-то хрупкое, что она обычно тщательно прятала за смехом и сарказмом. — Тридцать два. И я до сих пор жду, что кто-то скажет мне: «Давай попробуем по-настоящему». Не «давай посмотрим», не «мне хорошо и так», а по-настоящему. Знаешь, с утренним кофе на двоих и планами на лето.
Она замолчала, и я почувствовала, как между нами повисла тишина — тёплая, густая, как мёд. Вера сделала ещё глоток вина и расправила плечи.
— Так что... Да, я здесь в том числе с этой целью. Осуждаешь?
— Нет, — сказала я тихо. — Совсем нет.
И это была правда. Потому что, глядя на Веру — красивую, живую, отчаянно жадную до настоящего, — я видела в ней то, что уже давно потеряла в себе. Надежду.
Дело в том, что Дамир как-то быстро начал мне внушать, что если я только подумаю... Хотя тогда я даже и не думала ничего даже близко... Так вот — что если я только подумаю ему изменить, с кем-то закрутить, куда-то уйти, то он ребёнка не отдаст.
По факту это манипуляция. Это не желание быть с Тимой.
Да, есть отцы, которые не расстанутся со своим ребёнком ни за что на свете, только потому что очень любят и не могут без него.
Но у нас была классическая ситуация, когда время, проведённое с ребёнком, это было как что-то почти героическое. Как обязательный плюсик в карму, в его личное дело, и чтобы в моей памяти было точно и чётко записано — что в это воскресенье, или субботу, или как-то ещё, он целых ТРИ часа, боже мой, ТРИ часа провёл с Тимой! И при этом он сидел на диване с планшетом, а Тима играл рядом на полу. Я слышала из кухни, как Тима задаёт ему вопросы — «Папа, а почему динозавры вымерли?» — и Дамир, не отрываясь от экрана, отвечает: «Ну... потому что». И всё. Два слова. И Тима замолкает, привыкший уже к тому, что от папы больше двух слов не дождёшься. И я чувствовала, как у меня сводит скулы от этого молчания, от этой привычной, обыденной несправедливости.
Он же так занят, ему так надо отдохнуть — ну вы поняли.
