Kitabı oxu: «Прости, сестрёнка»
Прости, сестричка
Глава 1.
Я толкнула дверь детской — та беззвучно качнулась на новеньких петлях. В комнате пахло свежей краской и слабым ароматом лаванды из диффузора на подоконнике. Глеб, четырёхлетний сын моей сестры, лежал в кроватке-корабле, раскинувшись звёздочкой среди подушек и пледов. Его щечка утонула в мягкости, ресницы трепетали во сне, а губы чуть приоткрылись — тёплое дыхание выходило ровными, едва слышными волнами.
Кроватка была огромной, нелепо большой для такого маленького тела. Арсений заказал её в срочном порядке, не считаясь с ценой. Белый лак блестел под ночником в форме якоря, отбрасывая мягкие тени на стены с наклейками морских обитателей. Я поправила край одеяла — ткань была приятно тёплой, почти живой под пальцами. На экране термостата светилось ровное «22°C», но мне всё равно казалось, что ребёнок может замёрзнуть. Я наклонилась ниже, прислушиваясь к дыханию Глеба, словно это могло успокоить тревогу, ползущую откуда-то из солнечного сплетения.
За три дня комнату превратили в детскую сказку. Пол застелили мягким ковром цвета морской волны, на полках выстроились новые игрушки — деревянные кубики, плюшевые дельфины, конструктор. На Глебе была пижама в голубых слониках — милая, уютная. Он дёрнул ногой во сне, и я замерла, но мальчик лишь всхлипнул тихонько и снова погрузился в свой детский сон.
Бедный ребёнок. Ева вырвалась от Севы, своего гражданского мужа, почти бегством — без плана, без денег, с одним чемоданом и ребёнком на руках. Игроман, опустившийся на дно через ставки, алкоголь и, судя по всему, не только. В конце он поднял на неё руку. Один раз — но это стало тем пинком, который помог ей вылететь из уже совсем неуютного и небезопасного гнездышка.
Я знала Севу ещё до того, как всё покатилось под откос. Он не был злым – но алкоголь делал свое дело, размывал границы личности, превращая человека в нечто непредсказуемое и опасное. Я видела это раньше — слишком близко и слишком долго.
Наши родители научили нас этому уроку первыми. Сначала спился отец — медленно, но верно, с вечеров за телевизором до утренней рюмки перед работой. Потом «с горя» начала мать. Потом он ушёл. Мама вроде завязала.
Но … Все это происходило, когда мы были детьми и подростками. Поэтому сейчас уже не было того контакта, который бы так хотелось с мамой. Про отца – молчу уже.
Сначала сестра сбежала к матери, но та сказала, что нет, она может будет строить свою личную жизнь и ей тут дочка с маленьким ребенком будут мешать.
А у нас с Арсением был большой дом. Не просто большой — огромный двухэтажный особняк за городом, с садом, бассейном, гостевыми комнатами, которые пустовали месяцами. И не только этот. У мужа была недвижимость в Москве, на юге, и за границей тоже.
Когда мама позвонила, её голос был твёрдым и приказным, словно она отдавала распоряжение подчинённому, а не разговаривала с дочерью.
— Аня, забери сестру к себе. У вас огромный дом.
Она знала, потому что я присылала фото. Не много, не часто, но полностью не говорить о том, как я живу было бы и странно, и совсем некрасиво.
Я хотела сказать «да» сразу. Конечно, хотела. Но слова застряли где-то в горле, а в груди сжалось от непонятного, тягучего страха.
Арсений услышал наш разговор — он проходил мимо как раз в тот момент, когда я, сжав телефон, молчала в трубку, не зная, что ответить. Он остановился, прищурился, а потом просто взял трубку из моих рук и пространно, красиво, витиевато, как он умел, рассказал моей маме, как мы будем рады видеть Евочку с ребенком у нас и он готов о них позаботиться, потому что ему не сложно.
Да, я хотела, чтобы Ева приехала. Я скучала по младшей сестре — по её смеху, по тому, как она морщила нос, когда была недовольна, по её привычке засыпать с ногами на подлокотнике дивана. Но я боялась. Боялась так сильно, что по ночам просыпалась в холодном поту, вслушиваясь в дыхание мужа рядом. Чего я боялась? Того, что произошло сегодня вечером.
Глеб дёрнулся во сне ещё раз, и я осторожно прикрыла дверь. Ночник продолжал отбрасывать мягкие тени на стены. Я спустилась по лестнице, держась за перила — они были прохладными под ладонью, полированными до блеска. Мои шаги глухо отдавались на ступенях.
Внизу, в гостиной, я оставила Еву не так уж надолго —может около получаса? Она отдыхала, смотрела какой-то сериал, укрывшись пледом. Я видела, как она расслабленно откинулась на спинку дивана, впервые за последние недели.
Моя младшая сестра. Тонкая, почти хрупкая, с длинными волосами цвета светлого мёда и большими серо-голубыми глазами, которые всегда казались слишком открытыми, слишком доверчивыми. Она была ниже меня, изящнее — там, где я была высокой и заметной, Ева словно растворялась в пространстве, незаметная и мягкая.
А у нас с Арсением детей не было. Не знаю почему. Он требовал, чтобы я прошла полное обследование — анализы, УЗИ, консультации у лучших специалистов. Но мне было страшно. Страшно услышать что-то окончательное, категоричное. Что-то вроде «никогда» или «невозможно».
Я ходила к врачам. Да. Но каждый раз находила отговорки. То времени нет, то цикл не тот, то ещё что-то. Арсений злился, но не настаивал — вернее, не настаивал до конца. А я продолжала откладывать, зная, что рано или поздно правда всё равно выйдет наружу.
Когда он узнал, что приедет Ева с маленьким Глебом, Арсений обрадовался так, как не радовался уже давно. Глаза блеснули, губы растянулись в улыбке, и он сразу стал планировать — кроватка, игрушки, детская площадка в саду. Словно это был его собственный ребёнок.
Но я боялась. Боялась, что его радость — не про племянника. Арсений видел фотографии Евы — много фотографий, которые я показывала ему раньше. Он всегда восхищался: «Какая тоненькая», «Какая симпатичная», «Глаза какие». Я боялась, что его интерес пойдёт дальше родственных симпатий. Гораздо дальше.
Но не настолько же.
Я окликнула её, спускаясь по лестнице:
— Ева!
Она не ответила. Но я услышала шум — странный, приглушённый. Возню. Что-то, что заставило меня ускориться.
Глава 2.
Диван стоял в нише, чуть за углом от лестницы — уютное место, полускрытое от остальной гостиной. Там было тепло и тихо. Камин потрескивал, отбрасывая на стены мягкие рыжие блики.
Я обогнула угол. И всё во мне рухнуло.
Арсений прижимал Еву к дивану, закрывая ей рот ладонью. Её тонкое тело было зажато под ним, ноги беспомощно упирались в край дивана. Он двигался. Ткань её спортивных штанов валялась на полу. Я видела её глаза — широко распахнутые, полные слёз.
Он говорил:
— Тише, тише, твой сын спит.
Голос был низким, почти ласковым. Он менял угол, пытаясь найти лучший — так, как он всегда делал. Я знала эти движения. Я чувствовала их на себе тысячу раз.
Ева упиралась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее, тяжелее — просто не обращал внимания на её сопротивление. Когда она увидела меня, в её взгляде промелькнул ужас. Не просто страх — именно ужас. От осознания, что я вижу это. Что я знаю.
— А так лучше? — спрашивал он её, не останавливаясь.
Потом заметил её взгляд, проследил его направление. Повернулся ко мне. И совершенно не смущаясь, сказал:
— Аня… подожди, мы не закончили, — бросил он мне, задыхаясь от усилий.
Я замерла. Внутри всё похолодело — сначала в груди, потом в животе, потом волна ледяного шока прокатилась по спине, по рукам. Я открыла рот, но звука не было. Только прерывистое дыхание.
— Сейчас же отпусти её! — наконец выдавила я, делая шаг вперёд.
— Аня! Сядь в кресло! — приказал он, не выпуская Еву.
Я хотела броситься на него, вырвать сестру, ударить, закричать. Но весь абсурд, вся чудовищность ситуации просто задавила меня. Ноги подкосились. Я опустилась в кресло рядом с диваном — бессильно, словно меня толкнули.
Ева смотрела на меня в полном недоумении. Она не кричала, не обвиняла — просто смотрела. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. Я видела, что она чуть успокоилась, поняв, что я не набрасываюсь на неё с обвинениями. Не кричу. Не выгоняю.
Я знала. Конечно, знала. Арсений не скрывал, что у него были женщины — на стороне. Разовые связи, говорил он. Ничего серьёзного. К браку не имеет отношения. «Это не важно», — повторял он, глядя мне в глаза с той холодной уверенностью, от которой хотелось провалиться сквозь землю.
Но когда он так обрадовался приезду Евы — слишком обрадовался, — я испугалась. Не просто забеспокоилась — именно испугалась. Что его интерес выйдет за рамки родственного гостеприимства. Что он сделает что-то такое, после чего уже ничего не будет прежним.
Но не думала, что настолько.
Он мог. Конечно, мог. Разве он когда-нибудь слышал моё робкое «нет»? Он просто игнорировал его, делая вид, что я ломаюсь, что на самом деле хочу. Разве женщина может не хотеть своего мужа? Разве это вообще возможно?
Наконец он закончил. Я поняла это по тому, как он замер, запрокинув голову, по тому, как расслабились его плечи. Прямо в неё. Без защиты. Специально.
Мой муж владелец фармацевтической сети. Он знает о контрацепции всё.
Ещё один удар. В живот. А если она забеременеет? Что тогда? Он просто заменит меня ею? Или оставит нас обеих, как удобнее?
Арсений отпустил её лицо и сел на диване, поправляя домашние штаны. Часы на камине показывали почти полночь. Он был в домашнем — серая футболка, тёмно-синие штаны. Обычный вечер.
— Ева, я так и не понял, понравилось ли тебе, — сказал он ровным тоном, словно спрашивал про чай.
Он что, не видит, что она плачет? Или думает, что от счастья?
Ева дрожащими руками натянула на себя спортивные штаны — ярко-голубые, мягкие, домашние. Села на диван, поджав ноги под себя, и смотрела на меня с ужасом.
— Аня… Аня… это не я… это он… — начала она, задыхаясь от слёз.
— Евочка, что ты оправдываешься? — Арсений потянулся и положил ладонь ей на колено. — Всё в порядке. Мы же семья.
Я увидела, как у неё перехватило дыхание. Она замерла, боясь пошевелиться.
Я не могла оставить её в таком состоянии. Я пересела на диван, обняла её со спины, прижалась щекой к её волосам — они пахли шампунем с ароматом яблока — и прошептала на ухо:
— Прости, сестрёнка…
У Арсения было странное представление о семье. Однажды, когда он был очень пьян — а напивался он редко, — он проговорился. О том, что было у него… в детстве. Слово на «и». Да, то самое. Потом он отрицал. Говорил, что я всё выдумала. «Озабоченная», называл он меня. «С психбольной фантазией».
Ева вдруг вздрогнула и попыталась встать:
— Мне надо… срочно… в душ, — пробормотала она, глаза расширились от паники.
— Никуда ты не пойдёшь, — отрезал Арсений, схватив её за запястье и усадив обратно. — И таблетки не выпьешь, понятно?
Он смотрел ей в глаза — пристально, жёстко.
— Что?!
— Что?! — одновременно воскликнули мы с Евой.
— А что? — Арсений пожал плечами, как будто говорил о чём-то совершенно обыденном. — У нас с Аней нет детей до сих пор. А ты её сестра. Никто даже не заметит.
Что он сказал? «Не заметит»?
А то, что я не беременна, тоже никто не заметит?
Или он уже решил, что смена жены ему не помешает? Тем более сёстры.
Мы были похожи, но разные. Я повыше, с волосами медного оттенка — пышными, волнистыми, которые виться начинали, стоило их коротко подстричь. У Евы волосы светлее, почти золотистые, но прямые. Я крупнее, заметнее. Она — изящная, хрупкая.
— А если Ева не забеременеет? — спросила я дрожащим голосом.
Странно, но факт того, что он взял её силой, вдруг показался мне менее страшным по сравнению с тем, что он хочет, чтобы она родила.
— Тогда мы повторим, — Арсений улыбнулся.
— Я… как… нет, нет, я не хочу, — бормотала Ева, окончательно растерявшись.
— Евочка, Евангелина, — он взял её за руку, сжал пальцы, — что ты беспокоишься? Ты с Глебом будете жить у нас. Я всё оплачиваю. Все расходы. И ещё деньги на карту буду переводить.
Я видела, как её взгляд дрогнул. Как что-то в нём изменилось. Шок сменился осторожной надеждой. Деньги. Безопасность. Для неё и для сына.
Арсений умел делать предложения, от которых невозможно отказаться.
Глава 3.
— И потом, — добавил он с лёгкой усмешкой, — у меня там кажется ничего такого, что можно было бы так бояться.
Он прав. Не маленький, но и не настолько большой, чтобы причинить серьёзную боль. Мне больно не было. Но я выше и крупнее. А Ева меньше и тоньше.
— Правда же? — Он поднёс её руку к губам, поцеловал тыльную сторону ладони, глядя на неё с жадным интересом.
Даже если она забеременеет, он не остановится. Он повторит. Снова и снова.
Ева через плечо бросила на меня испуганный взгляд:
— Аня… я…
Что она могла сказать? Что можно сказать сестре, чей муж только что тебя изнасиловал, а теперь сидит рядом, целует твою руку и планирует, как ты родишь ему ребёнка?
— Не надо ничего говорить, — перебил Арсений. — Анюта не против. Правда же?
Он смотрел на меня. Ждал ответа.
«Правда же?»
Меня не спрашивали. Меня ставили в известность. Как всегда. Как в тот раз, когда он сделал мне предложение — с цветами, с кольцом, с романтическим вечером в ресторане. Он не спросил «выйдешь за меня?». Он сказал «мы поженимся» и назвал дату. Я была не готова, не уверена ни в чём. Но просто выслушала, когда у нас будет свадьба. Вот так.
Арсений был богатым владельцем сети фармацевтических компаний, в региональном филиале которой я работала. Мне был двадцать один. Опыта — почти ноль. Родители разводились, делили квартиру в ожесточённой битве. Сестре было восемнадцать, она почти жила у Севы.
Предложение Арсения показалось спасением. Я просто не понимала, что это западня.
Он оценил ситуацию быстро и точно. Понял, что у меня никого нет. Что я мало что понимаю в отношениях. Что я буду благодарна.
Провинциальная девушка вроде меня должна быть рада! Какое там «нет» может быть?!
Я сидела и гладила Еву по спине, пытаясь успокоить её. И себя. Глебу здесь нравилось — он был в восторге от комнаты, от сада с фонтаном, от бассейна. Арсений пообещал ему детскую площадку с песочницей. Настоящую.
— Девочки… — Арсений понизил голос, наклонился ближе, — а может, как-то втроём попробуем, а?
— Что?! — воскликнули мы в один голос.
— Ну ладно, ладно, — он махнул рукой. — Это я так. Потом поговорим.
Он погладил Еву по ступне — лениво, как хозяин гладит кошку.
— Евочка, а мы иногда позволяем себе побаловаться кальяном. Хочешь? — предложил он неожиданно.
— Так, девочки, я сделаю, — он встал, потянулся, — а вы пока как-то… ну, поговорите. И приходите в зал.
Он улыбался. У него было отличное настроение. Просто замечательное.
Под «залом» он имел в виду промежуточное помещение между столовой и гостиной — открытое пространство с плиточным полом, подогреваемым снизу. Там можно было курить, не боясь прожечь ковёр упавшим углём.
— Аня, где у вас ближайший душ? — тихо спросила Ева, как только Арсений скрылся за дверью.
— Сестрёнка… — Я была полностью разбита. — Он не успокоится…
Я знала фанатичность своего мужа. Если он что-то решил — какая мораль? Какие люди? Всё это не имело значения. Арсюша так решил.
— Аня, ты что, хочешь, чтобы я забеременела?! — в ужасе спросила Ева.
— Нет, — я почти плакала, — но он не успокоится.
— Аня, мы уедем. Завтра же, — быстро сказала она, хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг.
— Я думаю, он тебя теперь не отпустит, — вздохнула я.
Пару лет назад я хотела уйти. Мне надоело быть домашней игрушкой, о которой никто ничего не спрашивает. Работать мне не разрешалось — хотя вначале он обещал должность в московском офисе. Потом просто сказал, что передумал. Не хочет следить за мной, чтобы я там в туалете «с кем-то не перепихнулась по-быстрому».
Я никогда не давала повода так обо мне думать.
Сидеть дома было невыносимо. В конце концов он разрешил мне работать удалённо — координатором пилотных проектов. Но это не отменяло того, что вне работы меня вообще ни о чём не спрашивали.
Я попыталась уйти. Собрала вещи.
Он просто запер меня в доме. Отобрал телефон, планшет, ноутбук. Приказал охране не выпускать меня за ворота. И когда я кричала, что я свободный человек, охранники вежливо, но твёрдо говорили: «Это распоряжение вашего мужа».
Когда я разбила вазу и расшвыряла вещи, Арсений пригрозил упечь меня в психушку. И я сразу успокоилась. Потому что оттуда я точно никому ничего не докажу.
— Что значит «не отпустит»? — глаза Евы расширились.
— Физически. Ты же видела охрану, — пояснила я.
— Но так… нельзя… — пролепетала она.
— Ему наплевать на то, что можно или нельзя, — я сглотнула комок в горле. — Прости. Я просто надеялась, что до такого не дойдёт.
Слёзы начали наполнять мои глаза — горячие, тяжёлые. Мне было больно, обидно, страшно одновременно.
Что он теперь сделает со мной? Избавится, как только Ева забеременеет? Я боялась даже произнести это вслух.
— Аня… Анюта, я же не знала… Я не знала! — Ева снова заплакала, её плечи задрожали. — Я думала, что у вас идеальный брак! Что у вас всё хорошо! Он так подсел сначала близко… Но я не ожидала, понимаешь? Я не ожидала…
Она оправдывалась. Боялась, что я обвиню её.
Да я всё понимала! Я точно так же много чего от него не ожидала.
— А он думает — ну, или просто говорит, — что у нас всё хорошо! — подтвердила я.
— Тебе больно? — на всякий случай спросила я.
— Что? Нет… Не сильно. Чуть-чуть, — призналась она.
— Скажи ему это, хорошо? — попросила я.
— Как, когда? — Ева была растеряна.
Арсений очень не любил мысли о физических повреждениях. Идея, что он кому-то что-то мог порвать или сделать больно, была для него невыносимой. Поэтому хотя бы в этом он был аккуратен. Даже когда игнорировал моё «нет», он всегда добивался хоть какого-то возбуждения. «Ты должна быть мокрой, иначе будет больно», — говорил он.
«Должна». Всегда «должна».
— Ну вот когда мы сейчас пойдём курить кальян. Или я скажу, а ты подтвердишь, хорошо? — предложила я.
— Хорошо, — кивнула Ева, глядя на меня своими большими голубо-серыми глазами, полными непонимания.
Глава 4
Зато Арсений никогда не поднимал руку. Не хватал меня сильно за запястья, не оставлял синяков, похожих на отпечатки пальцев. Мог кричать — голос его в такие моменты превращался в металлический гул, от которого сжимались виски, — возмущаться, швыряя слова как камни, шантажировать. Но никогда не бил. И даже в постели, когда игнорировал моё нежелание, проталкиваясь сквозь моё безмолвное сопротивление, он всё равно старался не причинять боли. Словно боль была той чертой, которую он не переходил. Это было его правило. Его личный моральный ориентир в пространстве, где все остальные границы давно стёрлись.
Ева так и не сходила в душ. Мы просто зашли в туалет на первом этаже чтобы умыться холодной водой. Вода обжигала ледяными иглами разгорячённое лицо, и я вглядывалась в своё отражение, размытое влагой, пытаясь понять, кто смотрит на меня из зеркала. Нужно было, чтобы не было видно красных глаз — припухших век, сосудистой сеточки на белках, предательской влажности, которая выдавала всё.
— Анют, я тебя люблю, ты веришь, что я не хотела? — Ева обняла меня в уборной. Довольно просторной, с мраморной раковиной — холодной под пальцами, гладкой, скользкой от капель — и зеркалом в полстены, которое множило наши фигуры, превращая объятие в бесконечное отражение отчаяния. Её голос дрожал.
— Конечно верю. Я всё видела, — подтвердила я, обнимая её в ответ, чувствуя, как мои руки сами собой крепче сжимают её плечи, словно пытаясь удержать от падения. — Я тоже тебя люблю.
Мы стояли так, прижавшись друг к другу — я ощущала тепло её тела сквозь тонкую ткань моего домашнего костюма, запах её волос с едва уловимым ароматом жасминового шампуня, — и я чувствовала, как дрожат её плечи. Как бьётся её сердце — быстро, испуганно, я слышала этот частый стук у себя под ухом, когда прижималась сильнее. И моё билось так же — в унисон, в одном ритме страха и беспомощности.
Мы пошли в зал, как предложил Арсений. Зачем? Потому что иначе он бы что-то выкинул, добиваясь подчинения. Я знала это точно — видела десятки раз, как работает его система давления: сначала просьба, потом требование, потом угроза, потом действие. Он всегда так делал — давил до упора, методично, терпеливо, неотступно, пока не добивался своего. Сопротивление только разжигало в нём азарт, превращало процесс в игру, где он всегда был победителем.
— Сеня, ты сделал Еве больно, — тихо сказала я, когда мы уже все по очереди немного затянулись мятным дымом. Кальян булькал монотонно, заполняя тишину, в воздухе расплывались белёсые облака, пахло свежестью и сладостью одновременно. Во рту оставался привкус мяты и чего-то горького.
— Что? — на лице появилась неприятная озабоченность, брови резко сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, — Ева, это правда? — обратился он к сестре.
— Да, — она опустила голову, взгляд упал вниз, на собственные руки, — немного.
— Хорошо, хорошо, я в следующий раз обязательно буду использовать любрикант, — быстро проговорил мой муж, как будто секс с моей сестрой — это какое-то уже решённое дело, пункт в расписании, задача в списке дел. И вообще даже ничего такого не происходит — всё нормально! Всё по плану! По ЕГО плану! Его голос звучал деловито, почти обыденно, словно он обсуждал покупку продуктов или выбор маршрута на выходные.
— Я тебе не мешаю? — вырвалось у меня. Слова вылетели сами, прежде чем я успела их остановить, и повисли в воздухе — острые, колючие, обнажающие всю абсурдность ситуации. Вот так при жене говорить о том, что у него обязательно ещё раз (и не раз) будет это с моей сестрой…
— Анюта, ты что, с ума сошла? — тут же отреагировал он. — Ты моя жена. Это не обсуждается. Мы сейчас говорим о том, что Евочка может родить нам ребёночка, который будет считаться твоим, Аня, — совершенно честно не понимая моего вопроса, разъяснил он нам! В его голосе звучала уверенность человека, который видит картину целиком и не понимает, почему другие не видят очевидного.
Мы переглянулись с сестрой. У неё в глазах был испуг — зрачки расширены, взгляд мечется, не находя точки опоры, — и недоумение. Я видела, как она пытается осмыслить услышанное, как губы беззвучно шевелятся, подбирая слова, которых нет.
— А ты Еву вообще о чём-то спросил? — подняв тон, выпалила я. Голос прозвучал резче, чем я хотела, с металлическими нотками, которые сама себе не узнала.
— А Евочка не против, да? — улыбаясь, обратился мой муж к сестре. Улыбка широкая, обаятельная, та самая, которой он очаровывал партнёров на переговорах. Белые ровные зубы, лёгкие морщинки у глаз — всё располагало к доверию.
Она смотрела на него широко открытыми глазами, не в силах ничего сказать. Рот приоткрылся, но звука не последовало.
— Ну вот, я же говорил, Евочка всё понимает, она на нашей стороне, мы же семья! — заключил Арсений, победоносно смотря на нас обеих. В глазах блестело торжество, уголки губ приподнялись ещё выше. Он откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу, — поза победителя, хозяина положения.
Вот, оказывается, что означает такое широкое понимание «семья»… А я-то и не знала! Слово, которое для большинства означало защиту, тепло, безопасность, для него превратилось в универсальный ключ, открывающий любые двери.
Далее Арсений стал рассуждать о том… Как это всё может быть. Он говорил спокойно, размеренно, словно проводил презентацию бизнес-плана. Жесты плавные, уверенные, каждое движение выверено. Он рисовал картину будущего широкими мазками, не обращая внимания на наши лица.
— Девочки, всё очень просто. Первые месяцы всё равно ничего не будет заметно, а потом, как только животик начнёт быть виден, вы обе поедете в Италию, я уже присматриваю дом. — Он говорил так, словно планировал отпуск, а не беременность моей сестры. — Я всем буду говорить, что моя жена Аня беременна. И поэтому лучше ей вынашивать ребёночка в средиземноморском мягком климате. Я буду к вам постоянно приезжать. А Глеб, я уверен, будет в восторге от моря, — выдал он нам свой, оказывается, уже созревший, полный план.
