Kitabı oxu: «Акулий король. Серия 3. Подарок»
Глава пятая
Подарок

Фрэнк Кьяццо встал спозаранку, накинул старый халат, расползшийся на боку, и достал из холодильника вчерашние печеные томаты, которые приготовила вечером жена. Он порыскал по шкафчику на кухне, включив только свет над духовкой, и взял из корзинки свежий хлеб. Прямо пальцами, пачкая их в оливковом масле, достал из сковороды парочку томатов и, положив поверх хлеба, дождался, когда кофемашина сварит ему черный горький кофе. У Фрэнка были нелады с сердцем, еще бы – сколько лишнего веса в нем было и сколько ненужных калорий он потреблял! Кофе, алкоголь и сигареты при таком подходе к здоровью воспрещались. Фрэнку Кьяццо на это было глубоко плевать, хоть он и преодолел отметку в двести восемьдесят фунтов. Сунув в рот половину бутерброда и аккуратно взяв кофе в маленькой чашечке, он встал у окна и прямо так доел свой завтрак, ежась от одной мысли, что сегодня предстоит два важных дела.
Погода, как нарочно, здорово испортилась. Только вчера было светло и солнечно, сегодня Чикаго стал строгим и туманным.
Фрэнк все сунул в рот и старательно заработал мощными челюстями, потом залпом заглотил кофе и пробормотал: «Гадость». Гадость, конечно, но проснуться помогает. Он взглянул на наручные часы, имея привычку надевать их сразу, как встал с кровати. Это было даже смешно. Он ходил по дому в банных шлепанцах, семейных трусах, халате и с часами – жена бы залилась хохотом, но она-то в четыре утра спала, в отличие от него.
Минут через десять, без опозданий, подъехал один из лучших его бойцов, Бруно Мартино – смышленый спокойный парень, на него без вопросов можно положиться. За рулем был Джонни Роски. С этими проверенными ребятами Фрэнк Кьяццо сначала поехал на улицу Кеннеди, забрать бумаги с тотализаторов от своего человека, а потом – за город. Босс поручил ему вчера наведаться в Пилсен, в квартал ирландских хорьков. Кьяццо не светил лицом сам и послал туда Бруно. Бруно узнал, что зачем-то к их людям на свалку на той неделе ездил Конор Айела, – и вот хотелось бы сейчас разобраться, какого черта происходит.
Сама свалка за чертой города не принадлежала дону, мусорным бизнесом лично он не занимался, хотя тот и был определенно прибыльным делом. Он оставил его за Сарто Скварчалупи, тоже сицилийцем с северной части острова, который со своим семейством обосновался здесь гораздо раньше Мальяно, но к рукам прибрать власть так, как Донни, не сумел: для этого нужны были особые таланты, связи, влияние и боевой опыт. Дон решил поступить мудро и крышевал Скварчалупи, оберегая его бизнес от свободных стрелков и тех, кто работал в разных районах со своими бандами, – в конце концов, Скварчалупи был птичкой низкого полета, мелкой, но полезной, и за небольшие дружеские услуги и щедрые отступные принимал помощь и покровительство дона.
Много лет между ними все было тихо и гладко, и вот теперь – гляди-ка – Сарто что-то там мухлюет под носом у дона. Как нарочно, тот был в последние пару месяцев очень занят: на него здорово насели политики из Чикаго и напомнили, что дружба с ними и то, как они ловко закрывают глаза на очень многие выходки семьи Мальяно, чего-то да стоит. Фрэнки не знал точно, но догадывался, что по этой причине дон посетил Пенсильванию, поручив все дела по тем вопросам второму капо, Поли Лучетти, которого заглазно все называли Князь – слишком холодным и неприступным он был. Поли был у Донни самым верным цепным псом, вернее просто некуда – к тому же через Коди их семьи породнились. Ничего дороже своей единственной дочери, Терезы, Поли не имел, хотя был очень богатым человеком, ни в чем никогда не нуждался, получая очень щедрый куш от дона, и еще лет двадцать назад, когда Донни Мальяно был молод и времена ходили неспокойные, все равно носил в нагрудном кармане тысячу долларов наличными – не говоря о том, что сейчас он это и за деньги не считал. Благодаря Терезе он сблизился с семьей больше остальных, больше даже, чем Витале, хотя тот был у Донни правой рукой. Тем не менее Поли все уважали: он был такого характера человек, что никогда не переступал черту дозволенного и, несмотря на то что стал тестем Коди, панибратски с доном себя не вел и их родством не кичился. Может, потому, что Поли был таков, дон и разрешил Кодиаку жениться на Терезе.
Коричневый «Понтиак» Фрэнка проехал городскую черту и миновал еще три мили, прежде чем добрался до свалки. Ее всегда охраняли люди Скварчалупи: у них тоже была своя семья, большая. Донни Мальяно улыбался им в глаза, а за глаза говорил, что они si riproducono come gli scarafaggi1 и что проблем с ними однажды не оберешься – они родную мать в ломбард за доллар заложат. Хотя Сарто, их главный, и был сицилиец, но Донни его за земляка почти не считал: тот, рожденный на солнечной Сицилии, но не воспитанный по законам почтения и правилам капомафиозо, таковым считаться не мог. И Донни плевать было, что ушли в прошлое времена, когда уважение хоть чего-то да стоило, а доны все чаще стали оказываться за решеткой. Здесь, в Чикаго, время словно остановилось, и он приказывал своим людям вести себя достойно, если не хотят кормить рыб. Донни обладал фантастической способностью: он умел достучаться до кого угодно, даже до самого отчаянного и грубого человека. Но если брался за это сам, а не поручал своим помощникам, значит, для бедолаги дело пахнет жареным.
– Привет, Фрэнки, – сказал Джимми Скварчалупи, один из сыновей Сарто – коренастый американо-итальянец с толстой верхней губой и в легком поношенном пальто. – Давненько не виделись.
– Привет, Джимми. – Фрэнк не стал вылезать из машины, а просто опустил окно на переднем сиденье и пожал ему руку. – Да есть кое-какие делишки к твоему отцу.
– У него сегодня неприемный день, – заметил Джим.
Рядом с ним стоял его младший брат, Тодд, и несколько работников.
Джонни Роски, под машинку бритый крепкий малый с кожей смуглой, как оливковая ветка, и зеленоглазый, был немного похож на молодого Мальяно. Он закусил зубочистку, которую имел привычку посасывать, когда вел, и высунул локоть в окно, с прищуром поглядев на людей Скварчалупи.
Выглядели эти ребята под стать роду своей деятельности: охранники с помойки и походили на охранников с помойки. Холеные парни из Чикаго, их гости, были птицы совсем другого полета.
– Дело срочное, Джимми, – сказал Фрэнк и сузил глаза. – Я бы не стал беспокоить Сарто, если б не было нужды.
– Понимаю, конечно, – невозмутимо ответил тот и сунул обе руки в карманы пальто. – Что ж… Тогда проезжай до офиса, о’кей? Я предупрежу его по телефону, но он правда занят.
– Я много времени не займу, – успокоил Фрэнки и поднял окно.
Джонни мягко повел «Понтиак», не делясь никакими мыслями по поводу прохладного приема, но отметил, что из-под кепок и фуражек на них смотрели осторожно.
– Слушай, Бруно, – сказал Фрэнк и поправил толстый живот над ремнем, сев удобнее. – Я хочу, чтобы ты глядел в оба, а ты, Джонни, даже не вздумай вылезать из машины, понял?
– Понял, шеф.
– Да, шеф.
Они были ребята что надо, за них Фрэнк ручался. Потому что в этом деле промашек не требовалось. Достаточно одной – и не сносить головы.
* * *
После вчерашнего Шарлиз проснулась с тяжелой головой около девяти: выпитое дало о себе знать. Она простонала и приложила ладонь ко лбу. Хотя вино было высшего сорта и в мозгах от него не звенело, как колокол, но все равно неумение пить сказывалось – как и волнение. Вчера она ужасно переволновалась и издергала себя так сильно, что хотела уже днем спросить у кого-нибудь таблетку «от головы», но смутилась. Пока здешних привычек она не знала и чувствовала себя совсем чужой, а потому решила перетерпеть. Часам к четырем вспомнила, что взяла из колледжа аптечку, но, когда перерыла сумку – ее принесли и поставили возле комода на ковер, – не нашла ничего: ни аспирина, ни синупрета от головной боли, ни тайленола, который она принимала во время менструаций – они всегда были болезненными. Промучившись, Шарлиз начала собираться к Донни в ресторан, и когда приехала, то ли от вина, то ли от его присутствия расслабилась.
Теперь боль немного вернулась, но Шарлиз знала, что она пройдет, если выпить кофе и принять душ.
Она прошла в ванную комнату, забралась в кабинку, закрылась стеклянной дверцей и включила горячую воду. Пар быстро заполнил комнату, осел каплями на плечах, лице и животе Шарлиз, прокатился по бедрам. Она подставила лицо под поток воды и крепко зажмурила глаза, а затем, зачесав назад мокрые волосы, вытерла веки мокрой ладонью и, взяв мочалку-перчатку, как следует намылила тело.
Бросив ее на хромированную подвесную полочку, Шарлиз продолжила мыться уже руками, поглаживая скользкое от пены тело и вспоминая, что было вчера по дороге из «Вест Луп». Ее бросило в жар, пот прошиб спину.
Боже, она правда сделала это с ним.
Когда Сюзан узнает, просто умрет! Шарлиз улыбнулась и хорошенько намылила живот и под коленями, затем – под грудями и шею, хаотично двигаясь по телу. Она прошлась по лицу мыльной рукой. Перед глазами все был тот вечер и костюмная серая ткань. Только ее Шарлиз и видела, когда мягко ласкала Донни и скользила по нему губами. Только ее – и больше ничего, ну, может, короткие мышино-серые волоски у него на смуглом лобке в узкой-преузкой полоске расстегнутой ширинки.
Вспомнив это, она содрогнулась, будто ей стало зябко, и облилась горячей водой, а потом хорошенько прополоскала рот. Но даже после этого его вкус все еще оставался на языке, и Шарлиз это нравилось. Почему же после он отослал ее к себе? Шарлиз поморщилась. Это было так странно, так непривычно, будто он получил от нее все, что хотел, и избавился. Шарлиз обняла себя за плечи и еще долго грелась под душем, не в состоянии ответить на прямой вопрос, чего она ожидала, но мысль о том, что он просто охладел к ней, отвергла. Она чувствовала душой, что это не так.
Тогда почему же он попросил ее уйти?
Уже вытираясь пушистым полотенцем, Шарлиз присела на край эмалированной ванны и закусила губу. Что, если она в первый же свой вечер настолько неверно себя повела, что только и будет целый месяц таскать ему кофе? Что, если потом она уедет отсюда ни с чем? И что, если он – худшие мысли, которые лучше от себя гнать – больше никогда с ней тет-а-тет не встретится?
Она встрепенулась, стараясь об этом не думать, и, выйдя в спальню, оделась просто и по погоде: снаружи было свежо, шел холодный фронт с безбрежного Мичигана. В тонкой кашемировой водолазке и черной юбке ниже колена она спустилась к завтраку. На кухне хлопотала одна Алессия.
– Мой бог, – сказала она. – Ты такая бледная! Что он с тобой делал, скажи? Мучил тебя? Рассказывал свои несмешные итальянские байки?
– Все было чудесно, он такой забавный и остроумный. Мы выпили две бутылки вина, – слабо улыбнулась Шарлиз. – И у меня нет тайленола.
– По бутылке на каждого, и уверена, это было то вино, которое пьется, как вода, а бьет в голову, как водка, – вздохнула Алессия и покачала головой. – Я дам тебе таблетку и завтрак, и ты будешь как новенькая. Мы с Ритой поедем сегодня в «Мэйсис»: папа сказал взять тебя с собой, но я бы и без него догадалась. Только имей в виду, – она выразительно поглядела на юбку и голые ноги, – там холодно, надень чулки. Я тебе дам кое-что хорошее, это средство мертвого подымет. Я всегда принимаю, если сильно болею.
Шарлиз кивнула и села за стол, не шелохнувшись, когда Алессия, порывшись на полках, подошла ближе со стаканом воды и таблеткой, а потом положила руку ей на голову и ласково, почти по-матерински погладила.
– Спасибо, – Шарлиз снова улыбнулась, посмотрев ей в лицо, и проглотила лекарство без вопросов.
– Какие у тебя роскошные волосы, – заметила Алессия и задумчиво перебрала их пальцами. – Плотные, густые. Но не мешает подровнять.
– У нас в пансионе не было своих парикмахеров, – отшутилась Шарлиз.
Алессия села напротив, и обе принялись за яичницу и бекон.
– Зато здесь – есть. – Она протянула Шарлиз корзинку с хлебом. – Как тебе вчерашний ужин?
– Очень изысканный. Я впервые попробовала настоящую итальянскую кухню. Ну, кроме пасты и пиццы.
– Смотри не скажи это папе, – рассмеялась Алессия, но осталась довольна, разделывая свой завтрак. – Он патриот своей маленькой родины.
– Он родился не в Чикаго, тогда где?
– В Нью-Йорке. – Алессия выпрямилась. – Но душой он предан Сицилии, и поверь мне, милая, – это стоит запомнить и уважить, если ты хочешь понравиться Донни Мальяно. А теперь доедай свой завтрак и пойдем: Фредо нас уже заждался.
* * *
У Донни было с утра много забот. Поли Лучетти прибыл с докладом и сказал, что в южном Чикаго накалилась обстановка с их людьми, работавшими на тотализаторах, мол, нашлись какие-то недовольные среди клиентов и возмущались, пока ребята их не успокоили: но у Поли было подозрение, что среди завсегдатаев оказались подсадные, работавшие на Айелу, чтобы поднять шум. Донни заметил, что надо бы обойтись как раз без шума и без всяких неприятностей, шито-крыто, – и Поли кивнул. Ему такие вещи пояснять было не нужно. Он в этом деле работал едва не дольше самого дона, так что хорошо знал, что можно, а чего нельзя делать.
Витале был подле дона и, как хороший consiglierе, много молчал и много слушал. Дон не раз говорил, что он еще очень молод для советника, но перспективен, и насмешливо подмечал, что никого умнее и смекалистее Витале рядом все равно нет. Витале последнее счел как надо – за нежное подтрунивание, почти дружескую шутку, и это было не обидно: напротив, почетно.
Консильере – такая тонкая должность, когда ты для дона – буквально правая рука. Тебе он доверит все: свою деловую переписку, свой кофе и бутерброды, которые именно ты принесешь ему на каком-нибудь собрании, когда не будет времени даже выйти в туалет и помочиться, и свою безопасность, если надо отвезти его по делам на машине, – нередко консильери садились за руль и правда лично отвечали за сохранность босса.
Консильере был вхож в практически все тайны мафиозного главы. Если бы Витале или кому из других советников пришло в голову подставить своего дона и занять его место, он мог бы сделать это самым быстрым и наиболее бескровным образом – из всех подчиненных ближе его у босса никого не было. Уже ниже был сотто капо, которому подчинялись капореджими, – его в семье Мальяно пока не нашлось, Донни предпочитал ставить Поли и Фрэнки на одной ступени, чтобы исключить любую возможность конкуренции, кроме здоровой. После шли капореджими, «генералы» мафии. Затем шли солдаты. Босс отдавал прямые приказы консильере и двум главным капо, те общались с капореджими помельче. Никто из солдат не получал распоряжений от дона, и ему это гарантировало безопасность: так никто не смог бы подставить его и упечь за решетку.
Формально он никому ничего не приказывал и вообще умывает руки. Схема проверена десятками, а может, и сотнями лет, ведь сколько существует мафия, столько есть и закон о молчании, омерта.
Конечно, случалось всякое, и бывало так, что вся система давала сбой и подгнивала, особенно в нынешнее время, когда честь и порядочность в пределах одной семьи – пустые звуки. Мафиози были уже не те, даже старые, и дела свои они вели уже не так, как Донни это помнил еще по отцу и дяде. Он сохранил и взлелеял в себе тот дух, который они жестоко воспитывали в нем и в себе. Для них омерта – не просто кодекс, а слово нерушимое. Омерта – свод правил куда более священный, чем любой закон любого государства, в котором им доводилось жить. Но Донни не просто воспитали сицилийцем.
Он был сицилийцем до последней жилы в теле и не доверял ни закону, ни властям, ни политикам, никому – кроме себя самого и своей семьи, пожалуй, о которой пекся пуще всего, что есть на этом свете.
Он хорошо понимал, что времена меняются, и с тысяча девятьсот семидесятого, когда чертовы фэбээровцы ввели закон Рико, гибли целые крупные семьи, чье господство прежде казалось абсолютным. Если прежде ФБР получали только косвенные улики и отцы мафии выходили чистыми из любых передряг, то теперь, после введенного закона, многие активы, подконтрольные мафии, государство арестовывало. В последние десять лет каждый год кого-то сажали за решетку. Донни Мальяно был бы там уже очень давно, если бы не цепкая деловая хватка и изворотливый ум, позволившие ему все свои способы дохода максимально отдалить от своего имени. Пока у других мафиози не оказывалось денег, чтоб платить по адвокатским счетам, Донни жил богато, как привык, и более того – знал, что ФБР закрывает глаза на многие его преступления.
Но почему?
Потому что это был Чикаго. Город, где человек может выйти за хлебом и уехать в морг с пятью пулевыми отверстиями в черепе или грудной клетке. Город, где одна преступная группировка так жестко схлестывалась с другой, что на улицах открывались настоящие военные действия с пальбой не просто из пугачей, а тотальным вандализмом и расправой над мирным населением. Но как по волшебству, когда крышевать этот город стали Донни Мальяно и его Пешекане, количество вооруженных стычек, грабежей и убийств значительно сократилось.
Pulsuz fraqment bitdi.