Kitabı oxu: «Большая охота Крика»

© Хеллмейстер С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Иллюстрация на переплете и внутренние иллюстрации – Nicta

Иллюстрации в блоке текста Евгении Лукомской

Плейлист

00| Join Me – HIM

01| Gone With The Sin – HIM

02| Half God Half Devil – In This Moment

03| Somewhere – Scream Silence

04| Disappear – Starset

05| Dead Valentine – Hell Boulevard

06| Elegy – Scream Silence

07| Туман и Пепел – EhoSevera

08| Бабочки в животе – EhoSevera

09| Don’t Tell Me How To Live – Kid Rock, Monster Truck

10| Timeless – Guitar Slowed – Bankai, Slatti, Avelinmymood

11| Wicked Game – HIM

12| Bodies – Drowning Pool

13| Livin’In A World Without You – The Rasmus

14| Use Your Fist And Not Your Mouth – Marilyn Manson

15| Chihiro’s Arc (Kagurabachi) – Ryutqc

16| Fragment (Slowed + Reverb) – Ocean Pegas

17| Sister Of Charity – The 69 Eyes

18| Click Clack – NIGYL

19| WASTE – KXLLSWXTCH

20| The Maere – Ofdrykkja

21| Killaz From Da NorthRaw – DJ PLAYASTATION

22| Somebody – Memphis May Fire

23| Love You To Death – STARSET

24| Adrenaline – Zero 9:36

25| The Harder We Fall – Ana Johnson

26| I Need My Girl – The National

27| Wayllunakusun – Alborada del Inka

28| White Dress – Lana Del Rey

29| Thunder – SATV Music

30| Church – Fall Out Boy

31| Soul of a man – Steve Stern

32| Where Is My Love – My Indigo

33| Let Us Burn – Within Temptation

34| Great Spirit – Lakota Lullaby

35| Bullet With a Name – Nonpoint

36| Second Chance – Darkhaus

37| Angels – Within Temptation

38| Almost Martyrs – Alex & Jake Parker

39| Supra Carma – Samael

40| Die For You – Starset

Пролог

Почти весь полет Виктор Крейн проспал у себя в кресле. Лесли досталось место возле окна: ну как досталось, он его уступил. Спать она не хотела, потому тихонько читала томик в мягкой обложке, потрепанный и старый, и никому не нужный до нее: поблекшие индейцы с почти стертыми от времени лицами, в перьях, с колчанами, ружьями и копьями смотрели из седел, под ними были пестрые лошади. Это был Фенимор Купер, «Последний из могикан». Лесли немного удивилась про себя, почему прежде никогда не читала Купера – будто раньше ее это совсем не интересовало. Раньше, но не сейчас.

Забытые хозяева забытой земли, которая теперь принадлежала кому-то другому: много кому, только не им. Вик заплатил за книжку доллар и двадцать центов: строго говоря, она стояла даже не на полке в магазинчике, где они купили бутылку воды и пару безделушек, а так, лежала среди других бросовых книжонок в картонной коробке возле запотевшего холодильника. Продавец подал им ее и два ловца снов, которые понравились Лесли. Они были совсем небольшими, украшенными один бирюзой, другой яшмой. Лесли восторгалась, она хотела привезти ловцов домой, маме и Хэлен.

– Неправильно собраны,– вдруг сказал Виктор, не подымая глаз.

Продавец сощурился, поглядел на него. Немолодой мужчина в очках, белый, в клетчатой рубашке и шортах. Он с неприязнью пожал плечами:

– Это почему же?

Виктор заплатил, убрал бумажник в задний карман джинсов и, взяв крафтовый пакет, в каких школьникам кладут сэндвичи с собой – только у них там было два ловца, ледяная бутылка воды и книжка с потемневшими смуглыми лицами,– пояснил:

– Центр ловца закрывать нельзя, а там у вас камень. Смысл ловца в том, что кошмары, пройдя через его сердце, застревают в паутине, а хорошие сны…

– Молодой человек,– прервал продавец.– Не морочьте мне голову. Какие камни, какие сны? Вам что-то не нравится? Я верну деньги, пожалуйста.

Вик усмехнулся и покачал головой. Лесли виновато улыбнулась, глядя на возлюбленного.

– Нет, не нужно,– добродушно сказал он и тихо посмотрел на нее в ответ.– Они же красивые.

Люди ненавидели таких как он, но продавали ловцы снов, придуманные его народом. Люди ненавидели таких как он, но гордились вертолетами «Апач» и боевыми ракетами «Томагавк». Совершенно никто не хотел переименовать Манхэттен, хотя название восходило к языку племени поухатанов. Они искони жили на земле, которая после их смерти стоила миллиарды долларов. Все порядочные налогоплательщики Америки спокойно обретались на землях Массачусетса, Дакоты, Миннесоты, Мичигана, Орегона, Иллинойса, Кентукки, Огайо, Небраски, Теннесси, Алабамы, и их не коробило с гордостью говорить: «Я из Небраски!», хотя, согласно социальному голосованию, большинством граждан коренные американцы считались неблагополучным слоем населения, третьего сорта людьми, и вообще, они злили всех тем, что не хотели отказываться от того, кем были когда-то и остались до сих пор.

Но двадцать пять штатов из пятидесяти носят индейские названия. Их имена проистекают из языков сиу-лакота, кри, оджибве, алгонкинов, ирокезов, делаваров. Граждане Америки ищут свободы, успеха, лучшей жизни на землях, которые им не принадлежали и толком принадлежать никогда не будут, пока живы те, кто помнит. Настоящие ее хозяева с ненавистью и непониманием смотрят на гору Рашмор, священную гору священной земли Блэк-Хиллс, которая для них все равно что для истовых католиков кафедральный собор, и лица четырех президентов, высеченные в величественных скалах, где прежде курился дым в честь их предков, где они возносили молитвы своим богам, приводят их в бешенство. Это не просто насмешка, скорее плевок в лицо тех, кому правительство клялось не забирать Блэк-Хиллс после того, как поняли, что в кровавой войне за свою святыню индейцы будут сражаться до конца: но планы изменились, когда там нашли золото и признали, что земля слишком богата, чтобы отдавать ее краснокожим. Иногда благородные белые люди могут и нарушать собственные обещания, данные всего лишь дикарям. В конце концов, кто они такие? Умирающий народ, который только мешает процветать счастливому и обеспеченному рядовому американцу.

Глядя на все это, помня все это, Виктор Крейн думал, как иронично – продать индейцу ловец снов, сплетенный черт-те как. В его народе значение имела даже форма сети. У лакота и ирокезов она имела вид паутины, а у кри и тех, кто жил севернее,– рыбацкой сети. Круг плели из ивы, сеть – из грубых нитей или оленьих жил. Ловцы украшали ракушками, жемчугом, камушками, перьями. Их делали на счастье и для защиты самым близким, а не для того, чтобы придать комнате стильный вид. Вик помнил, как говорила Адсила, когда сгибала смуглыми морщинистыми руками, еще такими сильными, ивовую гибкую ветвь:

– Начало круга – рождение, конец – смерть. Мы проходим этот путь, сплетенный паутиной судьбы, которую предрешают нам боги. Круг замкнется, как замыкается цикл самой жизни. Тогда все плохое запутается в сети великого паука Иктоми¹, чтобы уйти с рассветом, а хорошее проскользнет в самое сердце ловца… И останется здесь. Тоже в сердце. Но уже твоем.

Ловцы были хрупкими и ехали в ручной клади, в рюкзаке Лесли. Вик сидел в кресле самолета и сонно клевал носом, пока наконец не уснул. Он слышал, как шелестят страницы книги, как дышит его Лесли, как она иногда возится, чтобы поменять позу, и задевает его коленом или плечом,– и Вика охватывал приятный покой. Ее дыхание было лучше всего на свете. У скольких людей он отнимал возможность дышать? С ними он навсегда связал себя смертью, с ней – жизнью. Было невыносимо думать, что ее тело потеряет тепло и мягкость, грудь перестанет медленно, спокойно подыматься, щеки поблекнут, кожа побледнеет, члены охватит трупным оцепенением. Уже много месяцев ему снился один и тот же кошмар: она лежала на палой листве среди леса, и издали ему казалось – она просто спит, свернувшись между древесных корней. Он подходил ближе, и сердце заходилось от боли. Темнело в глазах, мир терял цвет, пульс стучал в висках и горле: Вик знал, она была мертва, мертва, и в этом виноват только он сам. Он с дрожью склонялся над ней, не в силах прикоснуться. В тот миг его душа отлетала от тела, точно он сам был мертвец, но уйти в те светлые дали, которые предназначались его Лесли, он не мог – слишком много крови было на руках. Смерть разделяла их навеки. Ее определяла к свету. Его – во тьму. Он смотрел в ее лицо и не мог насмотреться. Ему жгло веки и щеки, будто голову сунули в раскаленные угли и держали силой, как тогда, в ту страшную ночь среди трейлеров, когда кругом был огонь. Последним в тех кошмарах он видел, как размыкались ее мертвые губы, и изо рта выползал чудовищно большой, размером едва ли меньше его, Виктора, кулака, черный паук…

Тогда Вик вскрикивал, тяжело дыша, и вскакивал, и садился в постели. Сердце стучало у него во всем теле, руки охватывал тремор, он был весь в слезах. Он плакал, потому что никогда никем так не дорожил, как ею,– и когда ее отнимали, лучше было бы, чтобы отняли его собственную жизнь. Однако это было слишком просто, слишком эгоистично: умереть самому и не видеть, что может стать с Лесли. Гораздо сложнее жить ради того, кого так сильно любишь, чтобы беречь его, покуда дышишь, и однажды все-таки неизбежно потерять.

Он вздрагивал в том сне, сне в воздухе между Техасом и штатом Мэн, и Лесли иногда поглаживала его смуглое запястье, лежавшее на ручке кресла. Когда она касалась его так, чувствовала, как он успокаивался, будто одно ее присутствие могло отогнать любую его тревогу,– и удивлялась, как менялись его черты, становясь из жестких и напряженных мягкими, близкими, родными. Самолет легонько качнуло. Вик уронил голову себе на грудь. Медленно его руки сжались в кулаки. Под веками быстро зашевелились глазные яблоки.

Он что-то видел. Он что-то проживал. Он был совсем не с ней, не здесь.

* * *

Небо в Охваре всегда казалось пасмурным: оно существовало на границе света и тьмы вечными сумерками, но звезд здесь не было, и Вакхтерон² тосковал по звездам.

Он любил смотреть на ночное небо и угадывать созвездия. Он не всегда понимал логику наименования, схожесть с тем, в честь чего их называют, но быстро выучил карту звездного неба и мог ориентироваться по ней. В его душе была надежда, что люди, которые сделали больно ему и кому он сам принес много боли, очистились той кровью, которую он пролил, и вознеслись туда, даже если этого не заслуживали. Иногда он пытался вспомнить их имена, их лица, но не мог. Иногда что-то мелькало в его разуме, когда он отходил от заполошного бешенства охоты: картины прошлого, далекие и близкие, виделись как сквозь мутное стекло. Он помнил плач и собственную бессильную ярость. Он помнил взрывы и крики. Кто-то звал кого-то сержантом: он был на войне? Если да, то в какое время и где он служил? За кого он бился и с кем? Где-то в его памяти воздвиглись остовы сгоревших домов. Нет, не только домов обычных… но и трейлеров. Пахло дымом и гарью, и от запахов этих ему становилось плохо. Маленькие ладошки колотились в темное окно. Помнил крики – звали на помощь, а он не пришел. Помнил, как тащил из тела чужие кишки, будто кровавую гирлянду. Помнил, с каким остервенением потрошил то ли человека, то ли оленью тушу, и руки были скользкими от крови. Помнил мольбы о прощении и пощаде. Помнил, что жалость из него вырвали, и он остался с дырой в груди, сам выпотрошенный, и никого прощать не хотел. «Ты настоящий герой, сынок, немногие поступили бы так. Я напишу об этом в рапорте». Слова скользили словно эхо. Помнил тьму и танец, и белые лица кругом. Ее руки обвивали его шею. Ей приходилось прижиматься к нему очень близко, она была маленькой рядом с ним – он наклонялся. Она дрожала и трепетала в его ладонях: он был полон гнева и нежности тогда. «Кем бы ни был этот ублюдок, мы его найдем: никто о нем знать не должен, иначе проблемы у нас будут огромные, гораздо большие, чем если он пришьет кого-то еще». Алые полосы, белая маска. Потрескавшаяся поверхность. Ложное лицо³…

Вакхтерон вздрогнул, когда услышал женский крик со стороны леса. Крик его встревожил и напомнил о статуэтке девушки, которую он вырезал – раз от раза вспоминая ее облик все лучше и детальнее. Он не хотел признаваться в этом, но думал о ней. Кто она такая и откуда он ее помнит?

Как если существовала бы цепь, протянувшаяся от его сердца к ее, кем бы та девушка ни была,– так цепь эта давила и сжимала с каждым днем все сильнее. Сначала тонкая, будто нить, она становилась вся тяжелее и весомее, и Вакхтерон порой растирал себе грудь и тяжело дышал, замирая на некоторое время, как человек, у которого что-то нестерпимо болит. Сегодня боль стала сильнее и серьезнее. Он отложил нож, посмотрел на небо, увидел птицу: ту самую, странного ворона. Задумавшись, Вакхтерон склонил голову набок, сам похожий на ворона. Ни одной эмоции не было на его старой маске, так плотно припавшей к лицу, точно она сама лицо это заменяла. Ворон кружил над лесом, там, куда Вакхтерону и другим охотникам из прерий путь был заказан. Зачем им в лес? Там убивают другие. Лучше оставить их в покое. Лучше заняться своим делом.

Дым ничего не сказал ему, хотя заметил, что он встревожен. Вакхтерон по-индейски сел, положил руки на колени и стал смотреть на кромку леса, туда, где что-то манило и звало его.

Наконец он не выдержал и порывисто поднялся. Мистер Буги вскинул темные брови.

– Куда ты?

– Хочу взглянуть, что там происходит, близ Кикапо,– сказал Вакхтерон и проверил томагавк в ножнах на бедре.

– Тебе сейчас было мало крови?

Их Жатва кончилась, а та, что велась в лесу, их не касалась. Дым с интересом вслушивался, но не встревал пока. Вакхтерон пожал плечами.

– Ну, допустим.

Буги дернул щекой и прошелся подальше от края обрыва – по древним, выбеленным ветром и временем костям исполина, на чьем теле они втроем обретались. Буги с Вакхтероном стали друзьями; оба знали это, не говоря громких слов, и знали, что могли друг другу доверять. Теперь же Буги казался раздосадованным.

– Я говорю правду,– тихо заметил Вакхтерон.

– Не в этом дело, брось,– поморщился Мистер Буги.– Я тебе верю, но ты сам не свой в последнее время. Ты все больше молчишь, и мысли в голове у тебя ворочаются неважные. Я вижу это и чувствую. Я не хочу, чтобы ты встрял в неприятности.

– Вроде каких?

– Вроде тех, которые тебя ждут, если ты разочаруешь Богиню.

Вакхтерон отвернулся, щелкнул языком. От своего он отступать не желал. Буги не выдержал, раскинул руки:

– И все же, зачем ты туда идешь?

– Я бы не стал выпытывать истинные намерения у того, кто о них говорить не хочет,– вдруг подметил всегда молчаливый Дым и затянулся сигаретой.

Вакхтерон усмехнулся. Помолчал. Затем поманил Мистера Буги к себе. Тот подошел ближе и навис над другом, уперев руки в бока.

– Хочу повидать кое-кого.

Он сказал это тихо, так, словно хотел сохранить в тайне лишь между ними тремя.

– Кого?– нахмурился Мистер Буги.

Дым молчал, курил себе и все щурился, думал о чем-то своем. Вакхтерон не ответил. Только медленно вынул из кармана за поножами вырезанную из дерева статуэтку и поднес ее к глазам, словно оценщик – дорогой камень. Наконец-то она получилась такой, как он хотел. Изгиб плавного женского тела, длинная шея и голова, откинутая назад. Длинная коса скользила за ее спиной, пару прядей Вакхтерон наметил на лице неглубокими бороздами, оставленными ножом. И, любуясь чертами, так запавшими ему в память, он сказал:

– Ту, с кем я прежде, подозреваю, был лично очень хорошо знаком.

* * *

Шло время, сменялись Жатвы, но не дни; здесь, в Овхаре⁴, непрерывным потоком крови и гнева длились вечные сумерки, и в страшном этом мире мы были что заживо схороненными в братской могиле – без спасения, надежды или света, мы скорбели по себе, дожидаясь, когда первая горсть земли упадет сверху и все будет кончено.

После Палача я долго не могла прийти в себя: меня сковало слишком сильным страхом, идти в лес опять и опять, чтобы пройти через те же муки, было невыносимо – но куда деваться? Либо меня безвозвратно растерзают тах-тах-кле-ах⁵, либо я попытаю счастья в борьбе за свободу.

Свобода… Все мы стремились к ней, толком не представляя, что будет, когда получим ее и получим ли вообще. Ни я, ни Майкл, ни Конни не знали, как отсюда выбраться, как не знали и те люди, которых мы изредка видели вдали в лесу – явно одного с нами горестного положения, однако раз за разом все мы упрямо пытались выбраться из ловушки, в которую угодили. Тяжело, к слову, бороться за то, чего даже не помнишь: теряется определенная мотивация, и все усилия сводятся к простому желанию не погибнуть самым мучительным образом, только и всего.

Иногда, разведя огонь среди деревьев и камней, мы с ребятами мечтали, что в очередной раз умрем – и чудом очнемся у себя дома. Где, не знали, но там было бы хорошо и безопасно, и день был бы днем, а ночь была бы ночью, и над головой были бы солнце и звезды. Иногда мечтали, что исчезнем навсегда и перестанем испытывать боль, страх, повторяющиеся муки, которые нам дарили безысходность и отчаяние. Не знаю, какое из этих желаний было сильнее, но нам отказывали даже в добровольной гибели, и это было страшнее всего.

Между Жатвами я коротала минуты, задумчиво перебирая в пальцах тонкую алую ленту, ленту с потрепанными краями и поблекшую, вида самого обычного, но для меня – дороже золота и драгоценностей, потому что она была частицей мира, из которого я пришла, а значит, самой настоящей. Иногда, поднося ее к ноздрям, я улавливала фантомные запахи, с которыми приходили отголоски быстрых воспоминаний.

Я слышала топот копыт и мужской смех, чувствовала на коже яркий солнечный жар, а в волосах – прохладный ветер. Я обнимала кого-то за плечи и зарывалась в волосы цвета темного каштана, расколотого и почернелого от времени. Все это казалось далеким прекрасным сном, в котором мне хотелось остаться навечно.

Ничто хорошее вечно не длится, тем оно и бесценно.

Мы считали Жатвы уже по привычке, полосуя отвесную скалу тонкими зарубками, и каждый из нас оставлял свои отметины. Они были единственными свидетелями, словно говорящими: они были здесь, они были настоящими, они были живыми.

Я с трудом нацарапала куском острого камня одиннадцатую линию и, бросив его на землю, отряхнула руки. В эту Жатву мы двигались в обход другой группы, жившей у западной точки скал. С этими людьми мы были незнакомы. Сблизиться нам не давали. Лес, будто живой, путал тропы и постоянно менялся, подчиняясь только воле Охотников. Для нас было бесполезным запоминать направления: лес в одну Жатву не походил на лес в другую; мы пытались составить карту местности, но все было тщетно. К тому же Конни и Майкл рассказывали, как иногда жертвы подставляли друг друга, чтобы выжить и отвлечь внимание убийц от себя, и мы считали, что сближаться с другими опасно. Меня учили не доверять никому. Словам друзей я покорно внимала, но вспоминала ту девушку с темной косой, увитой серебряными нитями ранней седины: девушку, которая вступилась за меня перед Палачом, а после, подчинившись ему, не по своей воле ушла. Я не питала к ней плохих чувств. Она хотя бы пыталась спасти меня, и мы обе понимали, что сделать она ничего не могла. Но одно мучило меня: почему он не убил ее? Каким секретом она обладала, если один из страшнейших убийц Овхары не тронул ее, а просто прогнал? Я пробовала осторожно разузнать о ней у Конни, но она не знала, о ком шла речь. «Ни один убийца никогда не отпускает своей жертвы»,– твердила она недоверчиво. Но не привиделась же мне та незнакомка? Увы, больше мы не встречались, и со временем о ней пришлось забыть.

В то время мы шли близ ручья Кикапо – места, где орудовал жестокий и быстрый Барон Суббота. Бороться с ним было бесполезно. У нас не было ни оружия, ни цели победить, так что расправиться с ним мы не смогли бы. Потому мы решили обойти его стороной и сбежать. Кикапо отделял прерию от леса, и сердце мое билось в горле, ведь в эту Жатву мы прошли так далеко, почти до границы двух территорий! О том, что в прерии охотились убийцы еще более опасные, я старалась не думать.

– Держись близ меня,– шепнула Конни, двигаясь между омертвелых черных деревьев.

Лес становился все прозрачнее, и я заметила где-то там, сбоку от нас, как в глубине чащи скользили другие выживальщики со склонов горы. Я не пыталась помочь им или подсказать выход к ручью: никто из них тоже не помог бы мне. Я видела их неясные тени в мглистом тумане, только и всего. Потом вдали послышался сдавленный крик, и одного из них не стало.

– Он может появиться из ниоткуда,– сказала Конни и махнула мне рукой, исчезая в белесой пелене.– Идем.

Сначала нас было трое, но Майкл пропал из виду, то ли не пожелав идти с нами, то ли вынужденный отстать. Все в лучших традициях – разделись с друзьями по несчастью и будь убитым в два раза быстрее!

Конни бесшумно кралась между черных деревьев в отдалении, я неотступно следовала за ней. Туман стлался по мшистой земле широкими полосами, похожими на морские волны, и нас захлестнуло ими, когда я перешагнула через узкий ручей… Граница была пройдена, меня охватило волнение. Это был первый раз, когда я выбралась из леса, и теперь не знала, чего ждать. Стоило сделать шаг через незримую черту, как я оказалась совершенно одна посреди пустоты и белесой неизвестности, а затем почувствовала под ногами вовсе не мягкую почву, а асфальт. Хотелось позвать Конни, но это было равносильно самоубийству – и, собравшись с духом, я стала ждать, что будет дальше.

Туман рассеялся и отступил, как если бы исполин развел его гигантскими ладонями в стороны, точно театральные кулисы, чтобы показать любопытному зрителю место действия. Передо мной предстали дома в колониальном стиле, украшенные тыквами, черными флажками и горящими свечами: дома с лужайками, деревьями по бокам тротуара и машинами, поставленными у обочины. То была обычная улица, по краям окруженная клубящейся седой дымкой.

Хэллоуин? Здесь отмечали Хэллоуин! Я нерешительно остановилась, разглядывая пустую улицу пустого же городка. Ветер мел по дороге тусклые оранжевые листья, трепал зарыжевшие древесные кроны и плакат, повисший на толстых цепях и забрызганный застарелой, высохшей кровью – уже не алой, а бурой:

«Мистер Буги не любит Хэллоуин».

Брызги были такими, точно кому-то здесь полоснули по горлу и кровь фонтаном хлынула из раны.

При упоминании одного из страшнейших убийц Овхары я поежилась и развернулась, чтобы убраться отсюда поскорее, однако туман смыкался за мной такой плотной стеной, что, шагнув в него, я не увидела ничего дальше вытянутой руки. Мне пришлось вернуться, чтобы не бродить в нем вечность. Я отошла к обочине, держась дальше от центра дороги, а затем завернула за дом с верандой, выкрашенной в белый. У газона лежала груда увесистых камней, и, наклонившись, я подобрала один, с острой гранью: он удобно ложился в руку, и в случае чего я могла ударить им любого, кто нападет на меня. Мне стало чуточку спокойнее.

На пустых дорожках за углом никого не было, лишь вязкий туман, спускавшийся вместо неба над головами, да кривые кроны черных деревьев, украшенные редкой листвой, которая плясала под слабым осенним ветром. На одном из них, на узловатой ветви, сидел крупный черный ворон. Он пристально наблюдал за мной, сложив крылья, и я проводила его ответным взглядом, пройдя мимо.

Вдруг на стене дома, над жаровней для барбекю, где были брошены щипцы для мяса и на железной рукояти висел покрытый багровыми пятнами фартук, проступила кровавая надпись:

«Что бы ты ни сотворил, хорошее или дурное, знай, твой конец предопределен: гореть тебе в геенне огненной, гореть!»

Я поежилась и поспешила убраться оттуда. Оставаться одной в этом городке, на его пустой улице, мне не хотелось: я надеялась, что рано или поздно найду его границу и переступлю ее, чтобы попасть в прерию и встретиться, если повезет, с Конни и Майклом. Что же такое этот странный город? Неужели призрак чьего-то далекого воспоминания? Если так, значит, поблизости есть и убийца.

Напрягая слух, я осторожно попятилась, держась за стену рукой, и развернулась, чтобы пойти дальше… когда передо мной из тумана выступил человек в маске, украшенной кровавым раскрасом.

– Дьявол!– выпалила я и бросилась бежать, но он оказался быстрее.

Он нагнал меня в одно мгновение и, схватив за предплечье, рванул к себе.

– Увы для тебя, но кое-кто похуже.

Тогда я стиснула подобранный камень и, замахнувшись, ударила убийцу в висок. Короткого мига, когда пальцы его разжались, хватило: я стремительно бросилась прочь, однако он схватил меня за косу, намотал ее на кулак и притянул к себе, невзирая на мои болезненные стоны. Я пыталась ударить его снова, но он выкрутил мне руки, забрал камень и швырнул его в сторону.

– Нет, нет! Отпусти меня!

Он невозмутимо стиснул мое горло рукой, покрытой перчаткой, поднял меня на весу и впечатал в стену дома спиной. От страха – странно, но больно не было – мне удалось издать короткий протестующий хрип, и больше ничего. Я быстро улавливала страшные черты перед собой, и паника овладевала мной все быстрее. Человек в маске с кровавыми потеками и черными губами, с длинной темной косой, выправленной из-под рваной накидки с капюшоном, с томагавком на бедре… нет, нет, он не из лесных убийц. Меня обожгло страшной догадкой. Он же из прерии, я слышала, как Майкл и Конни говорили о нем. Говорили, как он быстр, неумолим и жесток и как расправляется с жертвами, выпуская им внутренности охотничьим ножом или томагавком. Точно наяву, я услышала фантомный хруст костей и представила, как лезвие топора вонзается в мою плоть. Меня охватила дрожь.

Это сам Вакхтерон!

Сжавшись, я смолкла и замерла в его руках, затравленно глядя в глубокие глазницы старой маски, сросшейся с ним так, что между кожей и ней не было ни единого зазора. Маску будто вплавили в его лицо. Трепеща, я ждала, что будет дальше, и ждала мук и страданий, но он, поглядев на меня так и этак со всех сторон, точно изучая, вдруг заговорил.

Голос у него был тихий и низкий. Вакхтерон подступился ближе и прижал меня к груди, и я почувствовала, как каждое слово вибрировало в ней:

– Тихо, милая, больше не кричи. Я буду ласков и вежлив, если хорошенько об этом попросишь и перестанешь драться. Может быть, тогда я тебя не трону.

– Пошел ты!– сипнула я, отчаянно впившись ногтями в его смуглую руку и пытаясь отвести ее от своего горла. Но хватка у Вакхтерона была железной, а на боль он не обращал никакого внимания.

– Зачем же грубить?– удивился он.– Я прошу всего лишь о малости: о разговоре.

– С рукой на горле не просят!

– Тогда я требую,– ухмыльнулся Вакхтерон.– Успокойся: в эту Жатву свою жажду крови я утолил, потому сейчас отпущу тебя. Повторюсь, не вздумай бежать и не пытайся мне навредить, это тщетно и мы лишь зря потеряем время. Впрочем, солгу, если скажу, что ты меня не восхитила. Редкие жертвы сражаются с охотниками. Однако тебе меня все равно не убить, а если побежишь, я легко тебя догоню, и тогда будет только хуже.

– Куда еще хуже…

– Я сломаю тебе ноги, чтобы не вздумала больше улизнуть.

Я оцепенела. Заметив ужас у меня на лице, он мягко рассмеялся:

– Вот это другое дело. Ты же умная девочка и не станешь выкидывать таких глупостей? Ведь я даже не достал нож.

Элегантным жестом он повел другой рукой в перчатке, точно демонстрируя, что оружия при нем нет.

В следующий миг он уже поставил меня на землю и разжал руку, пристально наблюдая за тем, как я потираю шею и кашляю. С ненавистью взглянув на него, я произнесла:

– Однажды я выберусь отсюда, из этой проклятой дыры, но перед этим вдоволь полюбуюсь на то, как ты и другие такие же ублюдки будете корчиться от мучительной смерти.

– Очень напуган,– издевательски фыркнул Вакхтерон и сложил на широкой груди руки, опираясь плечом о стену дома.– А теперь давай начистоту, малышка.

– Я тебе не малышка!

– Не суть. Ты малышка для меня во всех отношениях…– Он поглядел на меня сверху вниз, усмехнувшись, и продолжил: – Ты же знаешь, кто я такой.

– К несчастью, знаю.

Он кивнул.

– И я знаю, что у тебя большие проблемы с памятью.

– Увы, не настолько серьезные, чтобы забыть тебя.

– Я незабываем,– шутливо развел он руками, вновь принимая прежнюю вальяжную позу.– Однако, видишь ли, меня постигла та же беда. Я ни черта не помню из прошлой жизни и не помню, кто я такой, однако хотел бы исправить это. Проблема только в одном. Мне нужно убивать, а тебе – умирать, чтобы вспоминать больше.– Вакхтерон наклонил голову набок, точно хищная птица, заприметившая добычу.– Так если мы хотим одного и того же, давай поможем друг другу?

– Вот еще!– возмутилась я, расширив глаза.– Нашел себе родственную душу по клубу самоубийц! Я не намерена тебе помогать!

– Даже если тебе удастся хотя бы что-то узнать о своем прошлом? Не поверю.– Он выпрямился.– Я видел ворона, там, в небе, уже много раз. Он не похож на других воронов Овхары.

– Поздравляю тебя с этим,– буркнула я.– Иди и побеседуй с ним. При чем тут я?

– При этом,– невозмутимо сказал Вакхтерон и из-за пазухи своей накидки достал что-то.

Он протянул мне предмет, завернутый в тряпицу, и я, метнув в бесстрастную кровавую маску осторожный взгляд, замешкалась.

– Что это?

– Сувенир. На память обо мне. Может, он что-то подскажет.

Оно было размером с мою ладонь, жестким и тонким. Я убрала кусочек накидки, которым Вакхтерон жертвовал, чтобы это сберечь. Не ожидала от убийц Овхары такой сентиментальности. Но потом язык отнялся, а перед глазами потемнело. То была искусно вырезанная из дерева фигурка меня самой.

Слишком узнаваемые черты, образ, фигура, волосы… Даже лицо. Вакхтерон стремился придать ей схожесть, и я не могла поверить, что это сделал он. Я отшатнулась:

– Что за черт?

Он мрачно отвел взор.

– Сам я не помнил, кем ты была, но руки мои помнили. Я не видел тебя до этих пор на этих же землях, но знал, что ты здесь. К тебе меня привел ворон. И я не думаю, что это случайность.

– Птица захотела, чтобы мы встретились и помогли друг другу вспомнить все?– Я с иронией улыбнулась.– Звучит слишком странно. Может, лучше просто прикончишь меня, мы разойдемся по исходным точкам и сделаем вид, что этой неловкой беседы не было? Ты явно не в себе.

– Чего тебе стоит немного помочь?– покачал он головой.– Я прошу о столь малом. Если я помнил тебя до того, как увидел, быть может, вовсе не обязательно убивать для этого? Кто знает, вдруг мы вспомним все вместе, потому что, я чувствую, чем-то мы связаны. А взамен я отведу тебя к ручью Кикапо: ведь ты же этого хочешь? Хочешь покинуть это место и пройти дальше? Чтобы никто не причинил тебе боли. Никто не заставил страдать.

Он смолк и сощурился и бросил на меня пронзительный взгляд. В прорезях маски я видела его темные холодные глаза. Они видели меня насквозь, по-настоящему видели, будто каждая смерть и рана, которые претерпевало это тело в Овхаре, были оставлены на коже шрамами. И хотя Паучиха делала так, что любые наши раны зарастали без следа, но кажется, Вакхтерон видел мир иначе, своим особым, странным, пугающим взором.

– Я мог бы провести тебя и до дальнего предела, до конца прерий,– тихо продолжил он.– Туда, где начинаются Топи, мимо двух остальных убийц.

Я ушам своим не могла поверить: он это всерьез?! Я хмыкнула, конечно, ни секунды не доверившись ему, но разве теперь у меня был какой-то иной выход?

– Взамен ты просишь только…

– Разрешить мне пройти этот путь с тобой.

– И все?

– И все,– сказал он тише.

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

– Ниоткуда.

Вакхтерон протянул мне руку, словно намереваясь договориться,– и было это так просто и так по-человечески, что я оторопела. Не желая лишний раз притрагиваться к нему, я с опасением посмотрела на ладонь, однако он не двигался – и, видимо, не собирался даже шагу сделать прежде, чем я не пожму ему руку.

И тогда я пожала.

– Лесли,– медленно представилась я. Он стиснул мои пальцы.– Большего сказать не могу: не помню.

– Лесли…– повторил он, смакуя, и снова задумчиво склонил голову вбок.– Это уже что-то. Да… Да. Ты – Лесли. И как только я мог это позабыть?

* * *

– Так что же ты, просто вырезал мой облик по наитию?

Он пожал плечами, идя со мной бок о бок. Одна туманная улица сменялась другой, и декорации Хэллоуина становились все страшнее и мрачнее, а дома выглядели более и более запущенными, брошенными, неприветливыми, будто были живыми чудовищами, выжидающими, когда сумеют заманить нас поближе, чтобы поглотить. Поверить в то, что я неспешно брела по заброшенному туманному городу этого затерянного мира вместе с одним из страшнейших его убийц, было трудно, но мне пришлось взять себя в руки и принять как данность: это все взаправду, и сейчас от моих действий многое зависит.

Например, выживу я в эту Жатву или нет.

– Не знаю, насколько откровенным могу с тобой быть,– уклончиво сказал Вакхтерон.

– Боишься довериться, но меня принуждаешь к честному разговору!– возмутилась я.– Разве это правильно?

– Так откажись,– невозмутимо сказал он.– Правда, такого отказа ты физически не переживешь.

– Как-то это двулично, не находишь? Да какая мне тогда разница, когда и как…

Но договорить не успела, потому что Вакхтерон вдруг метнулся ко мне. Быстро зажав мой рот ладонью, он вскинул голову, чутко вслушиваясь в тишину безмолвного города. Ни звука не издав, он оттащил меня в сторону. Мы притаились за углом старого дома, в тенях террасы с низкой крышей, поросшей диким плющом.

Первая моя реакция была справедливой. Я от души укусила Вакхтерона за ладонь, но он лишь вздрогнул, и выше поднялась грудь, к которой он так крепко меня прижимал. Внезапно я услышала почти незаметный шорох над нашими головами. А затем на дорожку упало множество длинных теней, и фонари, едва горевшие по обе стороны улицы, потускнели, и свет в них задрожал.

Вакхтерон медленно пятился все ближе к стене мертвого дома, неотрывно наблюдая за небом, в котором послышался шелест могучих крыльев. А затем осмотрелся и быстро забился вместе со мной под крышу террасы. Тогда он осторожно убрал руку с моих губ, хотя тут же прижал к ним указательный палец. Это было немое предупреждение: молчи.

Я понятливо кивнула, не собираясь шуметь. Встретиться с тем, кто сейчас охотился в небе, мне хотелось меньше всего, ведь если выбирать из двух зол, то Вакхтерон – объективно меньшее. Огромная тень скользила по земле, тень темнее сгустившихся багровых сумерек, и Вакхтерон едва слышно шепнул мне на ухо, склонив к нему маску:

– Иди за мной.

Он скользнул вбок, глубже в тени, и потянул меня следом, неотрывно глядя на нечто, что скользило в небе над городом. Тогда я поняла: вот он, мой шанс сбежать! Я выжидала. Выжидал и он. Едва тень, скользящая в пелене тумана, исчезла, я попробовала сбежать, но как бы не так. Вакхтерон крепко стиснул мое запястье.

– Мы ведь пожали руки!

– И ты думал, это что-то значит?!– Я огрызнулась.– Да ты такой же кровожадный беспринципный ублюдок, как все остальные, и считаешь, я не воспользуюсь моментом, чтобы спастись?! По непонятной мне причине вы убиваете нас, хотя могли бы помочь.

– Помочь?!– улыбнулся он.

– Да, помочь! В конце концов, все мы в этом чертовом мире пленники, притом – в одинаково паршивых условиях, только вы вооружены, вы быстрее и сильнее нас – так уж здесь это устроили, и если бы я была на твоем месте, то…

– Но ты не на моем,– зловеще напомнил Вакхтерон, и я смолкла.– Еще одна попытка от меня улизнуть, и я подрежу тебе связки на ногах, так, что ни шагу не сделаешь весь остаток Жатвы, и оставлю лесным убийцам на поживу. Тебя найдут и будут мучить, пока не начнешь умолять их о смерти. Это я веду себя как джентльмен, а они не станут.

Так легко, как если бы я ничего не весила, он притянул меня ближе, и я ощутила жар, исходящий от его тела:

– Только попробуй выкинуть еще какой-нибудь финт. Если потребуется, исполню обещанное и на руках тебя понесу: сил-то мне хватит. Хотя и не хочу…

Он поджал губы, смолк, и я непонимающе сузила глаза. Я смотрела в его маску, как если бы это было настоящее лицо. Схватив губами воздуха, не нашлась что ответить. Не хочет чего именно? Ранить меня? Сердце стучало как бешеное, кровь пульсировала в висках. Еще немного – и я просто разорвалась бы от всепоглощающего страха пополам с чем-то другим, чем-то для меня новым, чего я еще не испытывала в этом мире. Если ему меня жаль, может, стоит надавить и воззвать к этому чувству?

– Ты должен меня понять…– тихо взмолилась я, но какие эмоции ожидала увидеть на маске?

Ни единой больше, кроме безразличия. Нет, он все же сущий дьявол. На его белом подобии лица, раскрашенного кровью, не было ничего, кроме зияющих пустот глазниц и плотно сомкнутых черных губ, а еще – кровавых слез, и я знала, что кровь эта принадлежала таким же несчастным жертвам. И, полная гнева, тогда шепнула:

– Хорошо, хорошо… ладно. Будь по-твоему.

Он расправил плечи и свысока взглянул на меня. На фоне хмурого неба и слабого света от тусклых гирлянд, оплетших ветви корявого черного тополя с опавшими листьями, он показался мне призраком этих мест, грозным и зловещим, неизвестно отчего избравшим меня своей временной спутницей.

– Разумно. Что ж. Тогда пойдем.

Обождав еще немного, вместе мы скрылись в зарослях дикого шиповника, примкнувшего к обрушенной старой изгороди, и все кругом снова поглотил туман.

Я старалась поспеть за Вакхтероном, потихоньку выравнивая дыхание и пытаясь понять, во что ввязалась; пульсирующий ужас медленно отступал, и на место ему пришла мысль: неужели я все же поддалась этому душегубу?! Однако мне почудилось, что мы бежали – теперь уже вдвоем – от кого-то. Но от кого, если та страшная небесная тень осталась далеко позади? Вакхтерон не сбавлял шага. Более того, поняв, что его жертва способна шевелиться быстрее, он перешел с широкого шага, за которым я едва поспевала, на рысь. Я знала, что охотники были быстрее и выносливее нас, и это казалось страшно несправедливым. Этакому здоровяку, как он, ничего не стоит промчаться через половину леса или равнины и даже не запыхаться, но у меня-то силы ограничены человеческими возможностями!

Наконец, когда ноги уже ломило от усталости, он остановился возле двухэтажного дома, выстроенного в колониальном американском стиле. Высокая башенка выступала флигелем, вход и терраса были украшены ловцами снов. Подъездные дорожки – заставлены фонарями-тыквами: их пряный сладковатый аромат, смешавшись с тяжелым могильным запахом земли и гниения, повис в холодном воздухе. Сырость взрезала легкие, уставшие от быстрого бега, не хуже ножа. Я внимательно смотрела на переливающиеся огоньки фонариков в деревьях и кустарниках: в окнах горело несколько свечей.

Вакхтерон подметил:

– Скоро город должен где-нибудь кончиться, ведь все это – чья-то иллюзия и воспоминание, так что мы выйдем в прерии, как я и обещал.

Кивнув, я послушно побрела, стараясь подстроиться под его широкий шаг, и спросила:

– Почему сейчас тень нас не преследует?

– А с чего ты решила, что она тобой вообще интересуется?– задал он вопрос вместо того, чтобы ответить на мой, и хмыкнул под маской.– Поторопись, нам желательно не мозолить кое-кому глаза.

– Да?– Я заозиралась, но двор был пуст. Только густой седой туман стелился за оградой, смыкаясь вокруг нас кольцом.– И кому же?

– Им,– сказал Крик, остановившись, и указал на двух черных гладкоперых воронов.

Они сомкнули бритвенной остроты когти на провисших электрических проводах и смотрели на нас агатовыми бусинками множества умных алых глаз, рассыпавшихся по головам и телам, но даже не думали покидать своих мест. Гладкие крепкие клювы их были плотно сомкнуты, крылья прижаты к бокам. Птицы казались почти неживыми: настолько были неподвижны. Отчего же тогда они внушали мне такой странный, иррациональный страх?

Я подошла ближе к Вакхтерону, сжав плечи, и вдруг ощутила себя куда увереннее рядом с ним. Нахмурившись и не отрывая глаз от воронов, почувствовала пробежавший по спине холодок, когда они как по команде повернули ко мне маленькие черные головы.

Они за нами следили.

– Что они могут нам сделать?– едва слышно спросила я севшим голосом.

– Лучше не проверять этого на себе,– сказал Вакхтерон и потрепал меня по плечу.– Да что ты, не бойся. Я тебя в обиду не дам.

– Ага, конечно.

– Лучше обижу сам,– пошутил он, и я хмыкнула.– Ты готова к самому незабываемому свиданию в твоей жизни?

– Очень иронично, если учесть, что предыдущие не помню,– усмехнулась я.

Вакхтерон хохотнул и покачал головой. Он повел меня по каменным плитам, поросшим травой, к террасе, нырнул под сень дубов и увлек вверх по скрипящим старым ступеням.

Фонари, слабо рассеивавшие туман и сырые сумерки, словно живые, качнули тенями, когда мы поднялись под крышу террасы и замерли близ опорных деревянных столбов. Осенний город, засыпанный листвой, с низким, словно пульсирующим багровым небом, нависшим темным закатом над крышами типичных американских домов, казался хитроумной ловушкой – или декорациями к чьей-то жуткой постановке. Отсюда все показалось мне таким настоящим и знакомым… и в то же время подсознание отчаянно шептало, что каждая деталь соткана из тумана согласно воле и желанию Иктоми и все вокруг было обманом. Точно она воспроизвела город по чужим воспоминаниям, сняв общий слепок с его профиля и забыв о том, что он обладает душой, и кроме жути, даже самый страшный внешне, может навевать и другие чувства.

– Знаешь, сдается, я помню это место,– небрежно сказал Вакхтерон, и в его голосе мне почудилась улыбка.

Он подошел ко мне ближе: огромный и жаждущий крови, никем не прирученный зверь. Я подняла глаза, глядя в его маску и пытаясь прочесть, чего он хочет, о чем думает.

– Ты так озираешься, словно тоже помнишь,– продолжил он.

– Немного,– созналась я.– Но прежде мне не доводилось здесь бывать, ни в одной из Жатв. Я никогда еще не заходила так далеко.

– Никогда, говоришь?

Я покачала головой. Вакхтерон задумчиво обошел меня кругом, и круг этот он быстро сузил, встав за моей спиной так близко, что я слышала его дыхание. Он отвел волосы с моего плеча, склонился ниже, и я ощутила прикосновение холодных губ его маски к коже. Боже, он безумен! Лишь слегка отодвинувшись от него, я поняла, что совершила ошибку. Он с мягкой, но ощутимой силой завел мою руку за спину и притянул к себе, а другую ладонь, в перчатке, положил мне на горло, но не сжал пальцы. Он слышал мой пульс под рукой, а я слышала его дыхание.

– И я никогда до сегодняшнего дня не чувствовал себя таким живым, как сейчас…– медленно сказал он.– Я будто спал и все ощущал вполсилы. Теперь же…

Пальцы, до того ласкавшие шею, вдруг стиснули ее, но больно не было – и страха не было тоже. Почему?

– …теперь – почти очнулся. Разве это возможно? Когда одно твое присутствие пробуждает так много новых чувств и подсказывает, кем я был… и кем мог бы быть?

Мое сердце как загнанное билось в груди, и я знала, он чувствовал это всем своим телом, которым вжался в мое.

– А теперь вот он, мой вопрос. Лесли, скажи: помнишь ли ты меня?

– Да забудешь тебя, как же,– пробормотала я с содроганием.– Даже при всем моем огромном желании.

– Нет-нет-нет. Я говорю о том, помнишь ли ты меня… до того, как мы оказались здесь?

В том, в другом, настоящем мире? Я сузила глаза, скользя взглядом в пустоте и пытаясь действительно вспомнить его, и не разум, но нечто более глубокое откликалось во мне. Я словно знала его прежде на уровне чувственных ощущений. Он задумчиво погладил мою шею, и я ощутила, как по телу его пробежала дрожь.

– Я не могу понять…

– Но я, кажется, кое-что могу. Ведь должна же ты помнить свою фамилию,– настаивал он.– Быть может, имена кого-то из твоей семьи. Если у тебя, конечно, есть семья.

– Нет, ничего, сплошная пустота, разве что…– что-то свербело на подкорке мозга, мучило, терзало меня.– Лесли… Лесли…– пробормотала я, но вспомнить не смогла и взмолилась: – Пожалуйста, отпусти! Мне больно.

– Лесли… да… но дальше?– шепнул он мне на ухо, прижавшись щекой к изгибу моей шеи, но я не смогла ответить на этот вопрос до тех пор, пока он не произнес следующее слово.– Крейн?

Крейн.

Лесли Крейн.

Я вспомнила серые глаза, каштановые волосы, смуглые руки, но облик оставался неясным, он рассыпался в ничто, стоило мне сосредоточиться на нем. Улыбка – узкая, как стилет. Свои пальцы: я погрузила их в волосы. В его волосы. Тяжесть его головы на моих коленях. Кто это был, там, в мимолетном воспоминании?

Фамилия Крейн мне знакома настолько, словно я не раз произносила ее. Лесли Крейн… Неприятна ли она? Скорее нет – даже дорога, а почему? Потому что так меня и зовут?

Вакхтерон разжал руки и развернул лицом к себе, наблюдая за тем, как меняется выражение моего лица. Я прошептала, закрыв глаза, точно пробовала это имя на вкус снова и снова. Лесли Крейн. Звучит непривычно, но так, словно бы оно правда принадлежит мне.

– Возможно, и Крейн.– Пришлось осторожничать.

Но для чего ему это знать?

А точнее, почему это так важно для него? Вакхтерон хранил тишину: судя по всему, это он здесь задавал вопросы, моя же задача – отвечать на них, не зная, к чему это приведет.

– Знаешь, Лесли,– задумчиво обронил Вакхтерон.– А ведь у нас с тобой не так много времени вместе. Однако нужно еще столько всего узнать. Вопросов у меня стало теперь больше, чем ответов, как ни странно.

Он протянул руку и положил мне на затылок, пальцы его запутались в темной копне, убранной в рыхлую, растрепанную уже косу. Между нами повисло молчание, показавшееся невероятно долгим. Мы смотрели друг на друга: я – снизу вверх, понимая, что нахожусь в полной его власти. А он наблюдал за мной с изучающим интересом в пугающе светлых, точно неживых, серых глазах, которые я теперь яснее видела в прорези маски. Туман скользил между нами и вокруг нас, и вместе с ним скользило пространство, точно готовясь молниеносно исчезнуть, чтобы обернуться чем-то новым.

– Этот дом,– наконец спросил убийца и положил ладонь на деревянный столб.– Знаком тебе?

Я с сомнением взглянула Вакхтерону за спину и окинула взглядом террасу, и ловцы снов, и резную дверь из старого дуба.

– Думаю, да,– неуверенно произнесла я.– Но не могу вспомнить откуда. Или кто прежде в нем жил.

Вакхтерон долго и пристально смотрел на него, и что-то неизбывно горькое было в его голосе, когда он наконец сказал:

– Я могу. Мы.

Я непонимающе нахмурилась и поглядела сначала на него, затем – в темные окна.

– В нем жили мы,– повторил он.– Я узнал его только потому, что ты была рядом. С тобой бок о бок все так легко вспоминается. А теперь пойдем. Она не должна нас разыскать. Жатва близится к концу, и у нас осталось мало времени.

– Кто эта «она»?

Вакхтерон взял меня за руку и потянул за собой, бросив через плечо:

– Иктоми, разумеется. И я не собираюсь попасться ей. Только не сейчас.

Он решительно прошел к двойной двери, и створы ее распахнулись в стороны, как по мановению руки, хотя мы их не трогали. Вакхтерон пробежал сквозь темный холл, в котором стояло множество странных фигур, похожих на человеческие статуи, накрытые белыми простынями. Дом встретил нас тишиной. Он был неподвижным, но опасным и, кажется, живым наблюдателем. Вакхтерон стремглав прошел сквозь анфиладу комнат, и мне показалось, пространство здесь было искажено, как и все в этом страшном городе. Наконец пол под ногами, покрытый деревянными досками, замело набежавшей палой листвой, а стены истаяли в воздухе, в переменчивом седом тумане. Он тек по полу, точно вода, и окутывал нас, меняя все вокруг.

– Где мы теперь?– испуганно спросила я.

Вакхтерон ничего не ответил. Он торопился так, словно спешил сбежать из этого опасного мира. Но возможно ли бегство, когда вся Овхара – смертельная ловушка?

– Куда мы так мчимся?! Ответь хотя бы на один мой вопрос!

– Подальше отсюда,– бросил он.

Мы спустились по ступеням на асфальт и снова очутились на улице жилого квартала. По обе стороны дороги, окруженной тополями, каштанами и кленами, выросли одинаковые дома. В одном из них, вдали, на втором этаже горел свет, и в нем виднелась чья-то тень. Вакхтерон поспешил к нему, как зачарованный глядя прямо на это окно, и остановился напротив, сжав мою руку в своей.

– А этот дом ты узнаешь?– обронил он.

Один лишь взгляд, и меня пронзила дрожь.

– Да,– прошептала я, испуганно прижавшись к его плечу своим.

Потому что это был мой дом, и я его вспомнила. В нем я жила до того, как оказалась здесь, в этом страшном мире смертей и туманов. Вакхтерон, не в силах отвести глаз от дрожащего за стеклом света, шепнул в ответ:

– Теперь я помню вечер, когда впервые встретил тебя. Ты была там, в своей комнате. Только что переехала в этот город. Я носил вам коробки из грузовой машины в дом… зачем-то. Мы еще не знали друг друга. Тогда впервые я увидел тебя вблизи, но ты меня даже не заметила. Или не хотела замечать.

Почему-то в голосе его появились злость и боль, все сразу, и он сердито продолжил:

– Ты и не заметила бы до тех пор, пока я не надел маску. И пока не сделал то, что должен был.

Я не могла вспомнить, но он вспоминал – пусть обрывками, однако что-то явно важное.

– Что именно ты сделал?

Мы стояли на месте, но дорога под нами теперь гладко скользила навстречу дому, который некогда был моим. Поднялся ветер, тронул кроны кленов, и в воздухе запахло осенним холодом. С гулким звоном, похожим на колокольный, дом словно осветился со всех сторон непонятным сиянием, будто искусно созданный игрушечный макет, подсвеченный огромными незримыми лампами, и я увидела очень ясно там, в окне второго этажа… саму себя. Я-в-том-доме спокойно читала у окна, держа у груди еще несколько книг. Сбоку стояли друг на друге большие картонные коробки.

Множество голосов, звучавших как мой, издевательски подхватили, и по улице пронеслось веселое злое эхо:

– Что именно ты сделал? Что именно ты сделал? Что именно ты сделал?

– Что это за чертовщина?!

Я-другая расставляла книги в шкафу, полностью увлеченная своим занятием. Вакхтерон, поглощенный этим зрелищем, подался вперед, и я почувствовала, что его рука выскальзывает из моей.

Он мне не ответил, и тогда я поняла, что он начал вспоминать.

– Лесли,– сказал он, и голос его дрогнул.– Там моя Лесли.

То, как он произнес мое имя, отчего-то было сродни удару ножом в сердце. Не знаю, почему мне стало так больно. Он говорил не обо мне, а той, кто была в том доме, залитом светом. В уголках глаз вскипели слезы. Я видела, как жаждал Вакхтерон быть там, быть с ней, и буквально кожей ощутила его странную, сильную, неутолимую потребность. Он оставил меня позади и подошел на шаг ближе к окну. Свет падал на асфальт золотым прямоугольником, и Вакхтерон стоял в тени, на самой его границе, не смея показаться в нем. Он глухо пробормотал:

– Я думал о том доме столько лет. Он стоял на одной из улиц, одинокий и пустой,– и я был пустым и одиноким тоже. Полгода назад я вернулся из госпиталя. Будущего не было, все кануло во тьму. Все казалось зыбким и потерянным. Я только перестал ходить с тростью и почти избавился от хромоты, но сил выживать дальше не осталось. Но иногда после работы я любил прибираться там; подстригать кусты, ухаживать за газоном и садом, ну так, потихоньку, чтобы со стороны это не было слишком заметно… И порой забирался туда, на крышу, и долго думал о своем: о том, что однажды все переменится, так или иначе, и мне улыбнется удача, потому что даже тем, кто очень старается, она нужна. И она не может обойти меня стороной, ведь должно же мне хоть когда-нибудь повезти. Я думал, что семья, которой этот дом принадлежал когда-то, давно покинула его и теперь живет, возможно, более счастливо, чем я. Я видел в тех комнатах, на оставленных вдоль стен снимках, улыбчивые лица счастливых родителей. С моими судьба разлучила меня. Отца я не знал. Мать от меня отказалась. Я видел детей, двух девочек, старшую и младшую сестер, в объятиях мамы и папы. Я знал, эти дети уже выросли, и надеялся, что жизнь их отличается от того, что терпел я, когда был маленьким. И надеялся, что однажды в таком же доме – или похожем на этот – меня встретит его хозяйка. Знаешь, как в старой сказке, когда прекрасная, счастливая и благородная девушка выросла и вернулась туда, откуда она родом, и одно это появление, словно луч света сквозь море тьмы, спасло кого-то вроде меня. И это случилось. Утром в день переезда я таскал вам коробки, но тогда ты меня не заметила – помню, как скользила взглядом по комнатам, искала, куда и что приткнуть. Ты была тогда такая суетливая, быстрая, заботливая. Но тот вечер, когда я шел с поздней смены и не смог уйти, не посмотрев на тебя, и тот дом…

Он замолчал, и что-то заворочалось у меня в животе. Я оцепенела, слушая, как он тяжело роняет слова, не отводя глаз от девушки в окне:

– Но был и другой вечер, когда мое сердце заволокло мраком. Я ненавидел всех, кто превратил мою жизнь и жизнь тех, кто мне дорог, в ад. Я ждал, я долго ждал, но никому не воздавалось по заслугам. Тогда я понял, что воздаяние – в моих руках, и я должен поступить по закону совести. Год я готовился к этому. Год я варился в боли и ярости. Я засыпал и просыпался с мыслью о мести, и за пределами ее не было больше ничего. Я готов был даже к смерти, потому что так жить, как мы жили, невыносимо, и у каждого человека наступает однажды свой предел. Но когда я остановился на другой стороне улицы, под старым вязом, то глядел и не мог наглядеться. Ты листала какую-то книгу, задумчивая и тихая. Волосы у тебя были забраны наверх. Ты выглядела как покой. Как любовь. Как дом. Какой же светлой ты была. Как же мне недоставало этого света. Ты мне понравилась.

Он смолк, и повисла тишина. Клочок нашего с охотником мира заключался в доме с горящими окнами посреди мрака и тумана, и с каждым мгновением то тепло, которым окутал свои слова Вакхтерон, рассеивалось, и странный пронизывающий свет, озарявший все вокруг, медленно померк.

Вдруг я-другая резко повернула голову и взглянула на нас в окно. В то же мгновение меня обуял ужас такой сильный, что я буквально вросла в землю, не в силах пошевелиться: на меня смотрела моя точная копия, только злая, холодная, жестокая. Вакхтерон был быстрым. Он бросился к соседнему дому, потянув меня за собой.

Высокое крыльцо было неплохим укрытием. С навеса падала густая тень, и мы утопали в небольшой нише, вжимаясь в стену дома спинами. Под самим крыльцом было мерзко: там жили пауки, обосновавшие свою маленькую охотничью колонию. Серебрилась по углам их паутина, а в листьях под ботинком у себя я увидела выбежавшую коричневую лакированную двухвостку.

– Ч-черт!– Я подскочила: уж очень не любила этих гадких тварей, но Вакхтерон обнял меня рукой за талию и прижал к себе, больно надавив локтем на грудь. Впрочем, он тут же подвинул локоть, чтобы мне было удобнее, и это изумило меня.

Ладонь его крепко сжала мой рот, так что я могла только возмущенно сопеть, раздувая ноздри. Вакхтерон неотрывно глядел куда-то наверх, в туман, застилавший небо, однако я не видела того, что видел он.

А затем между туч послышался странный звук: будто огромное, туго натянутое полотно пролетело над землей, распластавшись крыльями. Краем глаза я углядела на земле, укрытой ковром багряных и золотых листьев, густую черную тень – и в животе заворочался животный ужас.

Отброшенная тень приняла форму гигантской длиннопалой руки.

Она вела по земле, точно в поисках кого-то – уж не нас ли? Верно, это ее я приняла прежде за тень огромной птицы. Вакхтерон лишь затолкал меня дальше под крыльцо, накрыв собой от этой страшной тени. Она как живая ползла по земле, рыская в поисках нас, и скользила по городу, затмевая собой все вокруг, поглощая дом за домом, один фут земли за другим.

Я притаилась за плечом охотника в нелепой надежде, что зло не заметит меня, если я не буду смотреть на него.

В этом и была разница между мной и им. Я чувствовала, что он боится не меньше моего, но снова возникал главный вопрос – он боится этого чудовищного нечто… или боится за себя? А может, за меня?

Ковер из листьев с шелестом разлетался в стороны перед тенью уже совсем близко, и я затаила дыхание, думая, что будет, когда нас найдут. Однако спустя пару мгновений тень страшной ладони в мимолетном птичьем движении поднялась на огромную высоту и исчезла в тумане, которым заволокло и мой дом.

Некоторое время мы по-прежнему молчали. Наконец я робко коснулась груди Вакхтерона.

– Что это было?– шепнула я и добавила: – Оно уже ушло?

– Да. И нам здесь задерживаться тоже больше нельзя, иначе это плохо кончится.

Он молча и тихо встал. Затем осмотрелся и обошел то место, где исчезла тень, стороной, а после подал мне руку.

– Быстрее за мной,– сказал он, торопясь.– Надо почаще менять места, чтобы нас не поймали.

– Но зачем мы ей?– нахмурилась я, сбиваясь с шага: Вакхтерон почти бежал.– Хорошо, я к этому привычна, во время Жатвы меня ловят все. Но ты-то кому нужен?!

Он резко остановился, из-за плеча взглянул на меня. В его глазах промелькнуло странное выражение.

– Ей не нравится, когда я что-то вспоминаю, и сейчас я вспомнил достаточно, чтобы…– Он запнулся, сощурился и потянул меня за собой.– Ладно. Теперь пошли.

Так мы добрели до старого озера, окруженного ивами. Утопая в тумане, оно виднелось неподалеку. Вокруг нас в воздухе кружились дубовые и кленовые листья. Мы шли по дорожке, окруженной этими деревьями, и были все ближе и ближе к берегу. Заморосило. Растерявшись, я чувствовала нутром приближение конца этой непривычной Жатвы – но задумалась, действительно ли хочу, чтобы он наступал.

Тропа вела нас все дальше, и чем дольше мы шли, тем сильнее сгущался мрак по обе стороны. Мне было не по себе, и я теснее жалась к Вакхтерону, поймав себя на мысли, что он сможет меня защитить – и я нуждаюсь в этой защите.

Как давно я не чувствовала себя в безопасности? Была ли я в безопасности с ним?

Под нашими ногами вдруг что-то скрипнуло. Мы опустили глаза и увидели широкие половицы. Не обмолвившись ни словом, мы с Вакхтероном понимающе переглянулись. Это место становилось тем, чем хотело, чтобы влиять на нас. Туман стлался там, внизу, а тьма обступала, но, когда она раздвинулась, а мы выступили из нее, я увидела комнату – удивительно огромную в той точке, где мы стояли, и сужающуюся до размеров обычной там, где мертвая луна пристально смотрела в окно, серебря сквозь него пол.

– Я был здесь,– вдруг простонал Вакхтерон и прижал ладонь к груди.– Я здесь бывал раньше.

Ноги его подкосились, и он упал передо мной на колени, сгорбившись и опустив голову, точно чья-то незримая рука с неодолимой силой давила ему на спину, заставив поклониться. Прерывистое дыхание вздымало его широкую грудь. И я смолкла, поняв, что мы оказались здесь не случайно.

Но зачем?

Под глазом мертвой гниющей луны, молчаливой свидетельницы, мы проживали снова то, что прожили уже когда-то. По моим плечам пробежал холод. Губы странно закололо. Точно в беспамятстве, со стоном Вакхтерон, явно сопротивляясь, напрягая мышцы и не желая подчиняться неумолимой воле того, что заставляло его вспоминать и повторять прожитое, медленно поднял руку и коснулся подола моего грязного рваного платья. А другой рукой он достал нож.

Меня как жаром прострелило, и я вздрогнула, потому что где-то в настоящем нашем мире осталась настоящая наша ночь, когда он сделал то же самое. И отчего-то страха во мне больше не было.

Однако появилось имя: Крик.

И второе: Крейн.

– У меня странное чувство, что все это уже с нами случилось,– медленно сказала я.– Где-то там, у настоящих Вакхтерона и Лесли, для которых мы – лишь безмолвные тени.

– А может, они – тени нас?– мучительно выдавил он, все еще пытаясь взять свое тело под контроль, но был не в силах сделать это.

Боясь и желая коснуться его темных волос, я глубоко вздохнула.

Мне не хватило воздуха в груди то ли от страха, то ли от волнения. Кажется, я знала это ощущение – когда мой мужчина стоял на коленях, медленно скользя ладонями по моим бедрам, затканным шелком, и крепко сжимал в перчатке нож, вытянутый из ножен.

Лезвие тускло блестело в седых клубах тумана. В Овхаре на нем не было крови, сколько бы оно ни убивало. Я замерла. Все кругом казалось тихим, застывшим. Неживым. И тревога сжала мое сердце.

Вот так, не удержавшись, в странном порыве, будто моим телом управляли незримые силы, я опустила руку поверх головы Вакхтерона, запустив пальцы в тяжелые, забранные в косу, гладкие пряди.

Короткий вздох сорвался с его губ. Он медленно прижался лицом к моим бедрам, зарываясь в грязную ткань. Так доверчиво. Так нежно. Рукой он обхватил мои ноги в кольцо, другую – что сжимала нож – положил под колено, и лезвие едва коснулось кожи.

Каждую секунду я ждала, что он провернет в руке нож и ударит меня им. Я ждала, когда он вопьется острым жалом в мою плоть, подсечет мне ногу, раскроит тело, причинит боль, пустит кровь, как сделал бы это любой охотник во время Жатвы. Я могла представить, что будет дальше.

Он повалит меня наземь. Набросится сверху, и его рука сомкнется у меня на горле, но прежде, чем сломать мне шею, он заведет лезвие прямо под подбородок, так, что оно пробьет мне челюстную кость и пронзит язык. И тогда, возможно, он и подарит мне то, чего я так жду…

Жду прямо сейчас, но не так, как шепчет мне страх. Мягче. Добрее. Нежнее.

Нож заскользил черной рукоятью по коже все выше, а лезвие у него было таким острым, что кружевная ткань легко расползлась под этим шелковым гладким движением. От острия над коленом и по бедру протянулся едва уловимый белесый след. Надави Вакхтерон сильнее, была бы рана, но он не стал… Вдруг он коснулся губами моего живота, прямо поверх платья. Я гулко сглотнула и попробовала дотронуться до его маски и поднять, забыв, что она вросла в него, стала вторым лицом – и снять ее я не могла.

– Лесли, я не могу…– прошептал он и согнулся, будто его пронзила боль.

Я вздрогнула, силясь склониться, но тело не повиновалось мне. Я пыталась сопротивляться: это было сложно, почти невыносимо.

Туман просачивался между нами, как низкое облако. Как дымный морок. Нам обоим здесь было душно. Мы оба это знали. Ни ветра, ни вздоха – ничего здесь не было, ничто не колебало застоявшийся воздух этого странного места. Сам страшный мир замер, как в картине, а мы просто вторглись в нее и стали частью холста.

Его пятерня легла на мою ногу прямо над царапиной, и он хрипло шепнул:

– Ты можешь убегать…

Нет, нет, я знаю, что он скажет. Я точно знаю, что именно! Воспоминания вспышками пронзали меня одно за другим, они проходили сквозь меня как призрачное эхо, и я, расширив глаза, смотрела на Вакхтерона сверху вниз.

Хищник, припавший к моим ногам. Мужчина, которого я боялась и желала, потому что в нем было много света и еще больше – тьмы. Человек, забравший мое сердце. Для этого ему не нужен был нож; он вынул его из груди, потому что я отдала его добровольно.

Я помнила. Я жаждала и боялась помнить…

По спине моей пробежала дрожь, по виску скатилась капелька пота. Я сглотнула, потому что знала: если услышу эти слова, произойдет непоправимое.

– …можешь прятаться, ненавидеть меня…

– Молчи! Умоляю!– немеющими губами выкрикнула я.

Меня охватил страх. Если он договорит, случится что-то очень плохое: это обещание стыло в воздухе, оно давило мне на плечи, и мы оба знали, что он пострадает, когда договорит.

Я не хотела, чтобы он страдал.

Я мотнула головой, не желая этого слышать. Огромным усилием воли я сделала шаг назад и вздрогнула, вжавшись спиной в стену.

– Но…

– Прошу! Хватит!

– …однажды отсюда…

– ПРЕКРАТИ!– выкрикнула я.

– …именно моя рука…

– Ты сделаешь себе хуже! Не вспоминай!

Мой голос зазвенел, дрогнул, в нем были слезы.

Нет, никогда, ни за что! Молчи. Остановись, иначе оно найдет тебя, оно поймет, как и я, что между нами есть какая-то…

Красная лента. Красная лента. Красная лента.

…странная связь, и она так сильна, что сердце в моей груди сейчас лопнет, потому что то, что пожирает нас из цикла в цикл, не хочет, чтобы мы знали!

– …снимет повязку.

Застыла тишина такая, что ее было впору резать на куски. В тот миг я ощутила его руки под платьем, и когда он встал во весь рост, когда поднял меня под ягодицы, когда усадил себе на бедра, прижав спиной к стене, и припал губами маски к моей шее, я прошептала то, что прострелило мое сознание. Единственное слово.

Как я могла его забыть? Оно осталось на кончике языка чужим дыханием.

– Вик.

Вакхтерон поднял голову. Взгляд его был страшен и холоден, и я сжалась в объятиях.

– Лесли Крейн!– грозно сказал он, и голос его множился гулким эхом, отлетая от стен, точно усиленный в десятки раз.– Я помню тебя!

Я могла разобрать теперь эти глаза. Я твердо помнила их цвет: они были темно-серыми. И я, кажется, знала, каким было его лицо под маской. Дрожа, я положила ладонь ему на кадык, мягко погладила шею по всей длине и ощутила, как он тверд подо мной.

– Ты мне принадлежишь. Ты моя. Ты обещала, что будешь моей всегда, ты принесла клятвы. Ты помнишь это?

– Да.

Я не знала отныне, отчего стало вязко дышать, будто воздух в легких сгустился – и теперь задыхалась.

Чего я ждала, его прикосновения?

Когда я сказала свое «да», он впился губами своей маски в мои, смял их, подчинил меня себе, и внезапно маска его обратилась в лицо, покрытое тем же страшным раскрасом, только теперь – смуглое, теплое, живое, такое знакомое. Он дернул меня за волосы, заставляя изогнуться так, как ему было удобно целовать. Спрятал под собой, словно обнял незримыми крыльями. Я коротко сжала пальцы на его груди, сгребая в кулак безрукавку, и второй ладонью лишь прижалась к точеному бронзовому лицу. Вакхтерон низко, тихо простонал в мой рот. Я потянулась к ремню на его бедрах. Звякнула пряжка. В моей ладони стало горячо и твердо, и я хотела направить Вакхтерона в себя, чтобы никогда больше не быть одинокой и чтобы не был одиноким он. Пустота во мне, не заполненная никем, вдруг стала перелитой через край, и я всхлипнула, когда он помедлил, прежде чем войти. Он вжался в мои бедра своими, и я крепче стиснула его талию, сомкнув на ней лодыжки, а шею сжав в объятиях. Он мягко потерся о меня членом, и я вспомнила, как когда-то давно он уже был во мне.

Да, когда-то давно мы знали друг друга, когда-то давно – я уже не помню, сколько циклов назад и в какой из жизней – я уже целовала его так и принимала его, становилась с ним одним целым. Если закрыть глаза, вспоминается легче…

Я скользнула рукой ниже по смуглой шее и сжала ее. Он позволил это сделать и не оттолкнул, напротив – язык глубже проник в меня, танцуя по моему и заставляя желать большего. Или, по крайней мере, не останавливаться.

Наше время подходило к концу.

Тогда он вошел, и я выдохнула ему в губы имя, которое любила больше собственного. Стремясь стать единым, неделимым целым, он толкнулся глубже и замер, ощущая, как я сжимаю его в себе. Я знала, чего он желал, потому что хотела того же прямо сейчас. Я перебирала это имя на языке, как четки, пока по нему плясал чужой язык, и огибала кончиком белые острые клыки, слегка выдающиеся из ровного зубного ряда. Под моими сомкнутыми веками скользили и вспыхивали наши общие, одни на двоих, воспоминания, и погружаясь в них глубже, как в темные глубины озера Мусхед, близ которого жил мой Виктор Крейн, я вспоминала и себя тоже. А потом открыла глаза. Под веками Вакхтерона мелькали яркие вспышки серебряного света, озарявшие смуглое лицо.

Я поцеловала его в шею. Он лег щекой мне на висок, коротко простонал – и благодаря тому голосу я вспомнила, каким мягким и беззащитным он порой мог становиться, особенно в моих руках. Я качнула бедрами навстречу, и он дрогнул и отвердел внутри еще сильнее. Он задевал во мне нечто большее, чем плоть, перевитую нервными узлами, по которой прокатывался своей плотью; то было сплетение душ, и пальцы, которыми он мял и гладил мое тело, будто вплавились в него, стали частью меня – как я стала частью его. Желающее, соединившееся, слитое в едином порыве тоски друг по другу двухголовое чудовище, я и он, дрожало. И он, и я задыхались перед тем, как все прекратилось бы.

Вдруг Вакхтерон резче лег на меня грудью, будто оступился. Коротко клокотнув горлом, он отстранился, сжав руки у меня на бедрах. Теперь на нем снова появилась маска.

Он выскользнул из меня, отпустил и упал на колено. За его спиной клубился туман.

– Вик!

Я присела рядом на корточки, взяв его за плечи, и с ужасом поняла, что он обмяк и повалился вперед. Оседая в моих руках, он успел выдавить прежде, чем я заметила это: тонкую паучью лапу за его спиной, уходящую в бездонную глубину тьмы, которой стала комната, дом, город – все вокруг. Земля почернела вокруг нас, границы спальни стерлись под ногами. Тихо прижавшись к Вакхтерону, я шепнула:

– Что это? Почему все меняется?

Мир дрожал, дрожали и границы стен, и потолок, и окно, и луна за ним.

– Потому что я знаю…– глухо сказал Вакхтерон и полез рукой в карман. Вынул он ее оттуда, уже сжимая в кулаке алую ленту.– Я наконец знаю…

С потрепанными краями, но еще яркую. Длиной в локоть. Сделанную из хорошего, крепкого шелка – такую же, как моя.

Он тихо дрогнул, согнувшись от боли. Я опустила глаза и расширила их в ужасе, поняв, что грудь его пронзает огромный черный коготь.

– О боже…

Очень медленно коготь потянул Вакхтерона прочь от меня, в черную бездну, разверзшуюся за его спиной. Воздух теперь разил сыростью и мертвечиной. Дом задрожал, стены и крыша с громким стоном разошлись – и там, в огромной бреши между ними, на фоне сумерек я увидела ее.

Огромную, жуткую Паучиху. Она смотрела на меня в ответ, и в ее глазах, блестящих в лунном свете, точно черные жемчужины, я видела усмешку.

Вакхтерон нашел в себе силы поднять на меня взгляд. Руки его я не отпускала, как бы нас ни пытались разлучить. Теперь мне казалось: когда это случится, произойдет нечто страшное.

– Боже, Лесли,– шепнул он.

Крыша надо мной дрогнула, и второй паучий коготь медленно спустился в разверстую щель мне за спину. Он ожидал меня – свою жертву, и Вакхтерон с усилием поднялся с колена на ноги, наколотый на паучью лапу, как бабочка на иглу. У него был только один выход, чтобы я возродилась, и я знала, что он этого не хотел. Умирающий и потерянный, он, покачиваясь, подошел ко мне.

– Уже слишком поздно,– сказал он.– Наше время кончилось. Она здесь. И она голодна.

Я знала, что последует за этим, и протянула к нему руки. Он обнял меня, дрожа всем телом; обнял крепко и сильно, а затем грудь пронзило болью, и я сдержала крик, уткнувшись в еще теплую мужскую шею. Вакхтерон упал на колени вместе со мной. Он вынул нож из моей раны и придержал меня за талию, наблюдая за тем, как свет жизни гаснет в моих глазах. Он не мог противиться Иктоми, потому что был охотником, а я – его жертвой. И только что нам об этом напомнили.

Кровь из моей раны капала на землю, расплываясь алыми соцветиями. Умирая, я неотрывно наблюдала за Вакхтероном.

Нас с ним разлучили уже дважды, и первый наш раз я почти что вспомнила. Тогда-то она и растащила нас в разные стороны. Меня – наверх, в полосу тумана, в забытье, а его – во тьму.

Нам напоминали, что мы с ним – люди совершенно разного порядка, и в цикле порядок этот был нерушим.

* * *

Он пробудился среди тумана, и когда открыл глаза, тело его, точно роса, покрывали бисеринки крови.

Даже не спрашивая, он мог бы понять, чьей была та кровь, и от одной мысли ему становилось плохо.

– Ты наконец очнулся.

Женщина, стоявшая неподалеку от металлического стола, к которому он был прикован цепями, была ему незнакома – и в то же время он поразительно ясно знал, кто она. Ему не нужно было смотреть в ее лиловые глаза и не нужно было видеть ее красивое смуглое лицо, чтобы понять: перед ним – Иктоми.

– Иногда мне кажется, люди, даже такие умные, как ты, по сути своей, не понимают, что такое высшая цель, хотя всю жизнь свою стремятся достичь ее или хотя бы понять. Приблизиться к тому, что вы называете смыслом, ради которого существуете.

Сглотнув, Вакхтерон напряг руку, затем другую, но цепи держали его крепко, и он знал, что не мог вырваться, хотя пробовал. Пробовать всегда стоило.

– Вы ищете его, а смысл заключается лишь в том, чтобы просто жить. В самом процессе,– продолжила Иктоми.– Поскольку ничего иного извлечь из нее невозможно, а значением разные события наделяете вы сами. Ведь вы – созданные от скуки создания, чтобы онкве⁶, богам, населяющим небытие, не было в величии своем и незыблемом могуществе так… одиноко. А если вы созданы по подобию нашему, значит, сути вашей и цели нет вовсе, ведь нет цели и у существования таких как мы, ибо мы вечны и бесконечны. И в отличие от вас, глупыми вопросами не задаемся. Однако…

Она сделала к нему несколько шагов, и на стены упала огромная паучья тень. Вакхтерон, дрогнув, задергал цепи яростнее, силясь выбраться. Но тут же прекратил и замер, когда Иктоми, встав близ его стола, так похожего на стол для разделки трупов, нежно положила ладонь ему на живот.

– Однако, как и у вас, у нас есть нечто особенное. Наши желания и решения. Много лет назад я решила, что больше не хочу смотреть на гибель одного мира за другим, которые создания, подобные мне, так небрежно уничтожали. Со временем я прикипела к миру людей, не столько потому, что вы нравитесь мне.

Она напрягла пальцы, и острые ногти едва вошли под кожу Вакхтерону. Он сжал челюсти, не желая показывать собственной боли.

– Сколько потому, что я придумала для вас слишком много всего интересного. Мне нравится создавать, и то, что я создала в вашем мире, прекрасно. А прекрасное достойно того, чтобы существовать. Кто-то полагает, я лишь жалкий имитатор, отражатель существующего порядка вещей и их свойств, но это ерунда: все не так просто, и я предтеча многих вещей, которые вы знаете.

Ногти, острые и похожие скорее на лезвия, проникли глубже, и Вакхтерон коротко выдохнул. Иктоми улыбнулась. Улыбка ее была зубастой, на человеческую непохожей. Паучья тень ее, огромная и страшная, заскользила по стене.

– Великое добро невозможно без великой жертвы. Тебе ли не знать? Ты, человек, нашедший смыслом своей жизни месть, разве ты не согласен со мной? Видимо, нет. Ведь все, что ты сделал сейчас,– отдалил на шаг спасение вашего мира, потому что решил вспомнить женщину, которую должен убить.

Вик выдохнул, зрачки его сузились, он прогнулся на столе от боли, когда Иктоми медленно погрузила пальцы в его плоть и начала ворошить ими внутренности. Пот покрыл его лицо и тело, проступив через поры, но он держался.

– Я не убью ее,– проронил он.

Она перебирала кишки, желудок, все в нем, точно четки, пристально наблюдая за тем, как он корчится, и он мучился от неизбывной боли, разрываемый ею на части. Все, чего он хотел,– забыться или умереть.

– Нет, убьешь,– мягко сказала Иктоми и сняла с него маску.

Натянув свои цепи, он рванулся к ней, оскалившись, и она погрузила пальцы еще глубже. Он ощутил вкус крови на своих зубах, а она двинулась выше, и плоть его осталась раззявленной и распахнутой, раскроенной от живота, там, где побывала ее рука. Она стремилась выше, касаясь пальцами ребер и легких, и двигалась туда, где надрывно стучало и билось оголенное человеческое сердце.

Распотрошенный, Вакхтерон лежал на столе, истекая собственной кровью, но не смел ни кричать, ни стонать, хотя безумие от ужасающей боли застилало ему разум.

– Ты забудешь ее снова, как забывал много раз подряд, потому что я того захотела,– медленно сказала она.– Ты думаешь, я мучаю тебя так впервые? Или полагаешь, мне нравится тратить на это время? Я терплю все это лишь потому, что у вас необычайно сильная связь, а сильная связь означает великую жертву. Великая жертва дает больше воуаш-акэ. Ты убьешь ее, и она умрет от твоей руки, снова и снова, даже если тебе придется каждый раз вспоминать ее и умирать здесь.

– Нет!– выкрикнул он.

– Хорошо же,– сузила глаза Иктоми.

Она потянула за ребра, и Вакхтерон захлебнулся собственным криком, агонизируя. Он слышал хруст и чувствовал, как все его тело обжигает огонь такой силы, какого он не испытывал никогда. Добравшись до сердца, прикрытого костяной броней, Иктоми сжала в кулаке сердце Вакхтерона, впившись в него ногтями и пронзив ими насквозь.

Кровь пошла горлом, он захлебнулся ею.

– Ты не вспомнишь ее. Ты не вспомнишь, потому что я так сказала. Потому что ничто не сильнее моего слова здесь, в Овхаре, и потому что ты мой слуга.

– Нет,– его хватило только на это слово, прежде чем она сжала сердце крепче.

Она видела его непримиримый, злой огонь в глазах, и, когда пульсация в ее кулаке прекратилась, склонилась над Вакхтероном, наложила маску и поцеловала черные губы его ложного лица. А затем, оставив тело там, где было, она вытерла руки о собственный костюм и отошла в сторону.

В тенях ее уже ждали, за ней наблюдали, и тот, кто делал это, был гораздо смертоноснее всех охотников.

– Ты же видел, что происходит и как опасно, когда они вспоминают,– покачала она головой.

Нечеловек в человечьем обличье, сама тьма, которая была плотной и плотской, и могучей, и переменчивой, как сумрак и тени, лишь кивнул. Глаза его светились двумя алыми точками в темноте. Он очень нравился Иктоми, потому что с большой охотой служил ей. У каждой тюрьмы есть свой запор и страж, и это был он.

– Если кто-то пройдет сквозь болота…– покачала она головой, но он перебил:

– Не пройдет.

Голос у него был низким и глубоким, будто колодезный зев. Иктоми улыбнулась. По спине ее пробежали мурашки. Ей приятно было слушать его голос. Это напомнило ей то время, когда Хейока⁷ мог говорить и не был нем.

– Останавливать всех, кого бы то ни было, чтобы никто не вошел и никто не вышел,– моя работа,– сказал он.– Разве не так, богиня?

Глава первая
Столярная мастерская Вика Крейна

Скарборо встретил нас дождем, и мы въехали под покровы тяжелых, мрачных туч, нависших над городом. По сравнению с просторами техасских прерий наши зеленые леса, напитанные густой изумрудной влагой, показались свободно дышащими легкими природы. Здесь и самой хотелось вдохнуть поглубже горьковатый запах дождя и озона, и я с удовольствием смотрела на капли, дробно отскакивающие от асфальта.

Вскоре наш пикап свернул с трассы на въезд в город, и мы с Виком, до того момента ехавшие в напряженном молчании, поглядели друг на друга и устало улыбнулись.

– Ты тоже скучала по нему?– спросил он и прищурился.

Я замешкалась, сразу поняв, что он имеет в виду город. Трудно сказать, считаю ли я Скарборо своим полноценным домом. Но какая-то часть души все же прикипела к этому маленькому городку со своими нравами и повадками. Пусть он мрачен и чудаковат, пусть на западе простиралась большая стройка, которая придавала ему неряшливую незавершенность…

Пусть из всех достопримечательностей тут и были разве что городская ратуша и большая католическая церковь, да еще местный краеведческий музей, пожалуй… но Скарборо тем не менее был по-своему очарователен.

Люди здесь странные, неприветливые, чужаков и тех, кто на местных не похож, не терпят, но впервые в жизни именно здесь у меня появились настоящие друзья. Никогда и ни с кем мне не было так хорошо болтать, веселиться и просто находиться рядом, как с Джонни и Дафной. Никогда прежде я не видела свою сестру такой спокойной и живой… по-настоящему живой, а не тенью матери, блуждающей в поисках тепла и ласки. И именно тут я узнала, что Хэлен, оказывается, совсем не из робкого десятка!

Здесь же я встретилась с Аделаидой. Забыть ее невозможно: жаль, нам было дано слишком мало времени, чтобы узнать друг друга лучше. Своих родных бабушек я не знала так хорошо, как ее, и в глубине души понимала, что была привязана к ним не так сильно.

И, конечно, здесь я встретила Вика.

Я окинула его задумчивым взглядом. Вроде бы все тот же скромный и молчаливый мужчина, которого я впервые повстречала в самой ужасной ситуации из всех возможных: избитым и униженным в мужской школьной раздевалке, когда он не в силах был ответить своим обидчикам… но многое в нем неуловимо переменилось. Возможно, потому, что он наконец просто стал собой, настоящим?

Мы спокойно катили по пустой дороге. Город еще только просыпался: было воскресенье, на пустых улицах почти не было прохожих, а дождь так и вовсе не располагал к прогулке.

– Думаешь, твоя мать нормально отреагирует на нашу новость?– вдруг спросил Вик.

Теплые тени залегли в уголках его губ. Сейчас он был таким болезненно родным, что мне хотелось крепко обнять его и не отпускать.

– Конечно нет, это же моя мама.– Я улыбнулась.– В любом случае теперь ты живешь не в трейлере. От Селены тебе достался дом. Может, это ее успокоит?

– Может быть,– усмехнулся Вик и повернул направо под зеленый сигнал светофора.– Кстати, нехорошо возвращаться с почти пустыми руками.

– Мы купили сувениры.

– Знаешь, куда она мне засунет эти ловцы снов?– пробормотал Вик, и я прыснула со смеху.– Давай заедем в «Сэвен-Эллевен» и купим ей что-нибудь вкусное?

– Пожалуй, стоило бы. В противном случае не только матушка, но и Хэлен вряд ли даст свое согласие на наш брак.

– А, так нам и ее надо подкупить. Ну ничего, здесь у меня есть туз в рукаве.

– Ты все продумал заранее?

Вик улыбнулся, но как-то загадочно, и под глазами у него залегли густые тени, когда мы въехали под сень деревьев, смыкающихся над головами, точно крыша.

– Я всегда все продумываю на пять шагов вперед,– сказал он, и я поняла, что он не шутит, хотя уголки его губ были приподняты.

От его слов повеяло странной прохладой, так что я притихла, отвернувшись к окну.

С Виком всегда так. Он смеется и веселится, сыплет остротами, и кажется, что перед тобой – добряк из добряков, но проходит секунда, и он говорит что-то такое, отчего по коже мурашки бегут.

Что он имел в виду под «все продумываю заранее»? Знал ли он об Овхаре, Иктоми, мире индейских богов и вендиго⁸? Полагаю, он мог о чем-то догадываться, но не быть в курсе всего. Скорее всего, так оно и было. Чтобы Вик – мой осторожный и предусмотрительный Вик, который всегда начеку и на все смотрит с крайней подозрительностью,– так спокойно принял эту новость?

Но зачем ему устраивать представление о своем полном неведении? Чтобы я не дала задний ход? Нам однозначно нужен был разговор, и я собиралась выждать удобный для этого момент.

Пикап остановился у супермаркета, прошуршав колесами по гравию. Вик накинул мне на голову свою замшевую куртку и вышел из машины. Я отстегнула ремень безопасности, выскользнув под дождь.

– Ты думаешь, я злая ведьма из «Волшебника страны Оз»?– серьезно спросила я, путаясь в бахроме, упавшей мне на лоб.– И растаю, если намокну?

– Хм.– Вик завел меня под большой прозрачный навес и задумчиво придержал за подбородок, покрутив в стороны мое лицо. Я состроила ему ехидную рожицу.– Кто тебя знает, чикала⁹? В семейной жизни и проверим.

– Дурачок.

– Навсегда твой дурачок.

Я взяла его за руку и потянула за собой в магазин. Там было тепло и светло, под потолком горели люминесцентные яркие лампы и играла приятная музыка, но в пыльном техасском баре нам было уютнее и лучше, потому что здесь, в Скарборо, в нашем районе, люди хорошо знали меня – и знали Вика Крейна.

Мы прошлись вдоль стеллажей. Редкие покупатели и сотрудники магазина нет-нет, но бросали на нас косые взгляды, а кто-то не выдерживал и перешептывался. Нет, это уже чересчур!

– Чего они на нас пялятся?– проворчала я, вернув Вику куртку и сосредоточенно разглядывая полку с выпечкой.

Я изо всех сил старалась не вскипеть от злости.

– Пусть пялятся, раз их жизни так скучны, что приходится следить за отношениями какого-то там индейского парня.– Вик примиряюще толкнул меня плечом.– Что ты, Лесли. Не сердись.

Точно все было в полном порядке, он невозмутимо приоткрыл дверцу холодильника, нахмурился, изучая ассортимент тортов на полках. Я пристроилась рядом, обняв его за талию, и буркнула:

– Но ты мой индейский парень.

– Да?– усмехнулся Вик.– Тогда берегись, скоро узнаешь обо мне еще больше плохого от сплетников.

– Они просто завидуют. Я увела такого жениха!– цокнула я языком и притворно попеняла пальцем в пустоту.– Ай-яй-яй, Лесли Клайд, какая же ты нехорошая, наглая девчонка! А может, Виктор Крейн негодяй и повеса, так они думают?

– Они не понимают, как я могу тебе нравиться,– мягко сказал он.– Только и всего.

– Ты индеец и уборщик, это же джекпот! Таких как ты с руками отрывают.

Он едва сдержал широкую, веселую улыбку.

Мы наконец выбрали торт – фисташковый, украшенный соленой карамелью и дорожками из кленового сиропа – и понесли его на кассу, когда Вик задумчиво остановился у стойки с канцелярией:

– Я же не привез Хэлен ничего с Потлача, кроме ловца. А что я мог, м? Еще больше дурацких сувениров? Так она сложит их в коробку и наскоро позабудет.

– Это ты зря,– неодобрительно покачала я головой.– Хэлен до ужаса любит всякие безделушки.

– Я подумал, надо купить ей альбом,– сказал Вик.– Она же плетет из бисера. Будет зарисовывать в нем эскизы своих… украшений.

– Хорошая идея. А если ты прикупишь ей маркеры для скетчинга, она в тебя влюбится и у меня уведет!

Вик тихо рассмеялся, но снял с полки самый большой и дорогой набор маркеров и солидного вида скетчбук. На обложке его красовалась бегущая лошадь.

– Только не проговорись, что он отсюда,– подмигнул Вик. Я подмигнула в ответ.

– Подельники и сообщники?– игриво подставила я кулачок, и он стукнул по нему своим.

– Бонни и Клайд.

– Они плохо кончили!

– А мы кончим очень хорошо,– заметил он.

– Сперва я отучусь в колледже.

– Сперва ты выйдешь замуж, а потом колледж,– возразил Вик.– На церемонии, кстати, я должен буду, как твой муж, по традиции племени дать тебе индейское имя.

– И какое имя ты бы дал мне?

– О, я долго об этом думал.

Под недовольными взорами мы расплатились на кассе и, добежав до джипа под дождем, сели в него. Вик аккуратно положил пакет с покупками на заднее сиденье, затем провернул ключ в зажигании и включил в салоне печку. Я с сомнением поглядела на приборную панель: старенький пикап доверия мне не внушал. Лишь бы печка работала исправно и не загорелась, а то мало ли…

– Так ты не ответил, какое имя мне придумал,– заметила я, когда мы уже тронулись в путь.

– Это просто,– и бровью не повел Вик.– Чикала Ханви.

– Что ж, красиво,– мне даже душой кривить не пришлось, звучало действительно неплохо.– А что это значит? Чикала я знаю, а второе?

– Ханви – Луна,– охотно поделился Вик, и я восхитилась.

Как поэтично… Маленькая Луна. Наверняка это значит для индейцев что-то очень важное. Романтическое.

А вот и показалась крыша моего дома между деревьев. Мы почти добрались до него, когда я все же решила уточнить, пока мы не замяли тему:

– Почему же именно так, м?

Вик спокойно свернул на подъездную дорожку и заглушил мотор. Внимательно и серьезно посмотрел на меня, но в глубине серых глаз загорелись яркие искорки:

– Хочешь знать, почему Луна? Все просто, чикала.

Он торжественно помедлил, ожидая, когда я закушу от интереса и нетерпения губу, и вдруг резко бросился вперед, налег на мое кресло и отчаянно начал меня щекотать. Пока я заливалась хохотом, он прорычал:

– Да потому что ты в браке всю жизнь будешь маленькой и кругленькой, совсем как Луна, и будет у нас семья большая-большая.– Он начал умеючи щекотать меня под ребрами, и я заливисто рассмеялась и взвизгнула, пытаясь отбиться от его рук и поджать колени к груди.– И будет у нас много-много деток, таких прехорошеньких, и тогда…

В окошко с моей стороны громко постучали, и мы оба подскочили как ужаленные – так, что Вик здорово приложился о потолок головой. Я подняла взгляд и похолодела: это была мама, не сказать что очень счастливая. Она стояла под зонтом и, сухо поджав губы, глядела на то, как мы дурачимся. В тот же миг настроение у меня резко испортилось, от волнения пересохло в горле. Вот и настал тот момент, когда придется объяснять, где я отсутствовала столько времени, и конечно, не обойдется без рассказа о Техасе. Я бы не хотела упоминать об этом, но, вероятно, она и без того догадалась, что я вовсе не с группой из колледжа проводила эти дни. Сжав плечи, я съежилась на сиденье, словно взглянув на происходящее глазами своей матери. Я приехала черт знает откуда, одетая в старую, потрепанную куртку мужчины, который маме никогда не нравился. Мужчины, которого она грубо выпроводила из своего дома этой зимой. И вот теперь он привез меня на своем разваливающемся пикапе и смеет так фривольно себя вести. Я почти видела на ее лице возмущенное «Что он себе позволяет?!». Конечно, очков бонуса мне явно не добавил факт обмана. Я попросту сбежала от нее из колледжа с Виктором Крейном, индейцем из Скарборо! Кошмар. Мы трупы.

– Здравствуйте, миссис Клайд,– смиренно сказал Вик и открыл дверь, перегнувшись через меня.

– Доброе утро,– холодно сказала она.– Лесли, домой.

– Привет, мам.– Я неловко замялась.– Ты получила мое сообщение?

Но она не ответила и повторила:

– Я сказала – домой.

Взгляд ее был непроницаемым. Я знала, что это значит: она не захочет даже выслушать нас. Но Вик спокойно вышел из машины первым и, взяв в руки пакет из супермаркета, обошел пикап и встал возле меня. Прямо напротив моей матери.

– Если вы не против, может, как раз поговорим в доме? У нас есть новости, миссис Клайд. Полагаю, весьма важные.

Голос его был ровным и тихим, словно Вик овладел профессией заклинателя змей и теперь гипнотизировал кобру. Мама гневно раздула ноздри, побелела. Она хотела бы многое сказать здесь, ему в лицо, но мельком поглядела вбок, на дом рядом с нашим, и я заметила, что на террасе с большим кустом роз в горшке возилась пожилая соседка.

Больше всего на свете мама боялась двух вещей: сплетен и того, что кто-то из нас, непутевых сестер Клайд, опозорит ее доброе имя. Она метнула на Вика взгляд, которым запросто можно было убить, но он даже бровью не повел.

Знала бы мама, с кем на самом деле она связалась, и ее хватил бы удар.

– Хорошо,– сказала она.– Пройдите внутрь.

Дома было тепло и сухо. Только перешагнув порог, я поняла, как сильно соскучилась по родным стенам. Здесь пахло корицей и ароматными свечами с запахом пачули, раскуренными на комоде в коридоре и на каминной полке в гостиной. Стоило входной двери закрыться за нами, как с кухни прибежала Хэлен. Волосы у нее были растрепаны, бледное лицо с острым носиком сияло от радости. Не поглядев на то, что с Вика можно было одежду выжимать, она налетела на него и крепко обняла. Я осталась ни с чем, разочарованно расставив руки для объятий.

– Вик! Ли! Вы вернулись!

Он крепко обнял ее в ответ и приподнял в воздух, ласково покачав в стороны, точно малютку. Только после этого Хэлен прижалась ко мне, целуя в щеку, но тут же отстранилась и нахмурилась:

– Ты продала мои украшения?

– Продала,– рассмеялась я.– Все твои сбережения привезла обратно в целости и сохранности.

– Надеюсь, не продешевила!– пригрозила Хэлен.

На деле ее браслеты, фенечки и колечки взаправду отлично расхватали на Потлаче, так что индейские девушки просто передали мне к концу дня конверт с деньгами и пожелали Хэлен расти и развиваться на бизнес-поприще. Вот же маленький алчный делец! Я подозревала, что в мечтах та уже открыла супер-дупер (ее любимое словцо в последнее время) магазин бисерных украшений, так что просто залезла в рюкзак и вынула оттуда конверт:

– Вот, держи.

Просияв, она выхватила его и вприпрыжку побежала на второй этаж. Наверняка пересчитывать свой заработок и прятать его в жестяной коробке из-под печенья.

Мама молчала. С каменным лицом все это время она нарочито медленно снимала куртку и встряхивала зонт. Затем, повесив его на крючок, сказала:

– Пройдите на кухню. Лесли, покажи, где это.

С Вика буквально текла вода, но, кажется, мою маму это совершенно не смутило. Она не торопилась следовать за нами. Поманив Вика, я привела его к большому обеденному столу, на котором стояла одинокая конфетница, и, порывшись в буфете, дала кухонное полотенце:

– Вытри волосы.

Он быстро промокнул растрепанную темную косу и отложил полотенце, когда мама вошла на кухню. Она смерила Вика долгим взглядом. Затем села во главе стола и жестом пригласила присоединиться. На меня она даже не посмотрела.

Это был очень плохой знак.

Вик устроился слева от нее, так, что между ними был пустой стул. Возможно, он подумал, что я хотела занять его, но я опустилась напротив, а не рядом с ним – потому что знала, что у меня от паники разорвется сердце, если сделаю это.

Вик начал первым. Я жалко сглотнула и стиснула руки, поняв, что неприятного разговора никак не избежать. Это надо просто перетерпеть. Сдернуть одним махом, как пластырь с ранки.

– Миссис Клайд.– Вик говорил тихо и спокойно.– Я просил Лесли связаться с вами вчерашним вечером, поскольку нам есть что рассказать.

Она молчала, буравя нас беспокойным холодным взглядом. Но Вика это совершенно не смутило, и он продолжил:

– Мы с ней знаем друг друга уже год. И я не уверен, что вы понимаете всю серьезность ситуации, но мы с Лесли испытываем друг к другу очень сильные чувства.

– Я тоже испытываю к вам очень сильные чувства, мистер Крейн,– резко перебила мама.

– Вы можете звать меня просто Виктором,– сказал он.

– Хорошо, ладно. Послушайте, Виктор,– из ее уст его имя звучало почти как персональное оскорбление.– Я могу ошибаться в своих предположениях, но, мне кажется, вы хотите сообщить мне некоторого рода неприятные новости. Так ведь?

– Не совсем, миссис Клайд,– невозмутимо ответил он.– Как раз очень даже приятные. Я прошу руки вашей дочери и надеюсь, что вы войдете в наше положение и не откажете в родительском благословении.

Черт! Вик! Это не должно было звучать как угроза!

Мама остолбенела. Хотя она была отчасти готова к тому, что сказанное Виком ей не понравится, но эти слова всерьез выбили ее из колеи. Она долго молчала, то краснея, то белея, и я даже заволновалась, что у нее поднялось давление. Наконец, громко сглотнув, она сказала:

– Лесли беременна?

– Мам!– возмутилась я.– Ну с чего ты это…

– Нет.– Вик покачал головой.– Миссис Клайд, между нами не было никакой близости. Я все понимаю и не стал бы осложнять…

– Осложнять,– желчно повторила она и сузила глаза.

За ее спиной я увидела промелькнувшую в коридоре тень. Это была Хэлен. Она не спешила присоединиться к нам, слушая весь разговор исподтишка и зная, что добром он не кончится. Раньше у меня оставалась надежда на обратное, но теперь и я была в этом абсолютно уверена.

– Вы намерены осложнить наше положение еще сильнее?

– Нет, миссис Клайд.– Вик отлично владел собой, хотя я видела, что он очень осторожно подбирает слова и тон моей матери ему не нравится.– Я хочу, чтобы все было по чести. Так, как положено. Я люблю вашу дочь и хочу предложить ей замужество. Все по правилам, миссис Клайд. Все по закону.

– Я не знаю таких причин, правил и законов, чтобы девушка стремилась замуж за такого как вы, если только она не в положении,– спокойно ответила мама.

– За такого как я?– тихо усмехнулся он, опустив взгляд.

– И я не даю согласие на это безумие. Потому что не хочу, чтобы моя дочь сломала себе жизнь, Виктор. Особенно с вами.

Он слушал ее, с тенью легкой улыбки на губах глядя вбок, и я знала почему: в его глазах можно было ясно прочитать вскипавшую злость. Когда мама кончила говорить, он приосанился. Улыбка превратилась в каменную маску. Медленно, исподлобья, он взглянул на нее.

– Сломала жизнь?– повторил Вик.

– Вы меня хорошо услышали. Или страдаете, кроме заикания, тугоухостью? Тогда советую сперва обратиться к доктору, а уже затем делать такие сомнительные предложения. Лесли, иди к себе наверх.

Я нахмурилась:

– Мам, при всем уважении, но я не буду этого делать.

Она оторопела, перевела на меня возмущенный взгляд. Я мягко продолжила:

– Ты можешь попросить меня, а я могу отказать. Я ведь уже не ребенок, давай наконец признаем это.

– Я не собираюсь ничего признавать!– вспылила она и подняла ладони.– Все, разговор закончен!

– Мы его не закончили,– возразил Вик.

– Я думаю иначе.

– В этом вопросе для меня важнее мнение Лесли, а не ваше.

– Тогда для чего вы обратились ко мне за благословением?

– А разве вы не хотели бы сделать все как надо и как принято, если есть хоть малейший шанс…

– У вас этого шанса нет.

Вик задумчиво посмотрел на нее. Она впилась в него сердитым ответным взглядом. Устав от этой перепалки, я серьезно сказала:

– Мама. Я понимаю, что ты переживаешь за меня, но я люблю Вика. Пожалуйста. Не поступай так с нами.

Она мотнула головой, не желая меня слушать.

– Не поступай так со мной,– тихо добавила я.

– Лесли, что за глупости! Ты не представляешь, что такое говоришь.

– Вполне представляет,– сказал Вик и выпрямился, положив локоть на край стола. Мама вспыхнула, проследив за его движением.– Она уже совершеннолетняя, миссис Клайд. Простите мою дерзость, но она может решать сама, что делать со своей жизнью дальше.

– Решать сама,– вдруг повторила мама и сузила глаза.– Или следовать вашим решениям, Виктор?

Он потемнел лицом. Взглянул на меня. Каждая его черта теперь отражала только холодную ярость и уязвленную гордость. Он посмотрел мне в глаза, медленно спросив:

– Какое твое окончательное решение, Лесли? Скажи мне это здесь и сейчас и не думай о том, что сказала наедине. Я приму любой ответ. Я не могу заставить тебя сделать это. И не хочу.

Я помедлила, чувствуя на себе пристальный взгляд матери, но не Вика. Поднявшись, он подошел ко мне и что-то достал из кармана джинсов, а после тихо передал это в руку.

– Ты можешь принять любое решение,– сказал он, и вдруг я поняла, что он не шутил, не пытался давить на меня и не манипулировал, и все, что было до, все, что от отчаяния и жажды обладать он прежде говорил, теперь было далеко позади нас, оставив меня наедине только с собственным сердцем.– Я подумал. Нельзя начинать жизнь со счастья, к которому принуждают. Кто угодно. Особенно если это тот, кто тебе дорог.

Мама опустила глаза. Она не смотрела на крохотную шкатулку, которую Вик отдал мне, а теперь я разглядывала ее. Я же вспомнила: она принадлежала Адсиле. Та отдала шкатулку в больнице, когда мы пришли прощаться. И теперь Вик вложил вещь, принадлежавшую самому близкому человеку в его жизни, мне в руку.

Мне и без слов было ясно, что там. Я откинула крышку и взволнованно посмотрела на красивое тяжелое серебряное кольцо, перевитое незнакомыми мне символами.

– Тогда она сказала, что благословляет нас,– тихо прибавил Вик.– Но я не так представлял себе это, миссис Клайд. Я надеялся, что мы с вами сможем понять друг друга, но был неправ в очень многих вещах; может быть, во всех. Я люблю Лесли и не буду ее ни в чем неволить. И настаивать не буду тоже, чтобы она не разрывалась между нами на части. С меня довольно. С нее – тоже. Спасибо, миссис Клайд.

– Меня не за что благодарить,– сухо сказала она.

Я задумчиво молчала, понимая его лучше, чем могло показаться на первый взгляд. Что бы ни говорил Вакхтерон, чем бы ни грозил прежде, теперь он отступал, зная лучше кого бы то ни было: то, чего он хотел, я должна была отдать добровольно, иначе он бы этого не принял.

* * *

И хотя разговор между нами не был окончен в тот день и Виктор Крейн оставил меня перед открытой дверью и полной свободой, но я чувствовала себя скованной цепями крепче железных. Его историю я не узнала до конца и, прежде чем принять решение, окончательное и способное переменить наши жизни, желала ее услышать. Желала я понять больше и о том, что рассказали мне братья Каллигены, а потому свободные от учебы вечера проводила в компании книг, в которых, увы, нашла слишком мало ответов, но хотя бы узнала, что вендиго нам не солгали.

Я ждала удобного случая, чтобы дать ответы и задать вопросы, но мы с Виком долго не виделись, а потому только писали друг другу. Он был занят ремонтом в старом доме Селены, а также работой на ферме Лоу. Мама не желала ничего слышать о Викторе Крейне. Она была обижена и зла, зла потому, что только я решала свою судьбу, и хотя это тяготило меня, но возникшие проблемы были куда весомее, чем ее обиды.

Оставшиеся полтора месяца до окончания школы я исправно посещала уроки и занятия, сдавала экзамены и заканчивала все учебные дела. Время шло, и воздух вокруг нас кипел от напряжения. Я чувствовала, грядут перемены, и не в первый раз ощущала себя крошечной веточкой, упавшей в бурную горную реку. В моих силах было только переждать и выжить в этом бурлящем водовороте. А что будет дальше? Никто из нас этого не знал.

Что меня действительно волновало, так это Дафна и Джонни: не отвернутся ли старые друзья после четырех месяцев разлуки? Но они так радушно меня приняли, налетели в школьном дворе и стиснули в объятиях, что все мои тревоги вмиг развеялись.

Дафна была единственной, кому я сообщила о предложении Вика, но, так как она встречалась с Джонни – я была не сильно этим удивлена,– то и Палмер вскоре обо всем узнал. В середине неожиданно жаркого мая мы собрались с ними в кафетерии «Челси» за молочными коктейлями, чтобы обсудить все последние события с глазу на глаз. Оказалось, ребятам тоже было чем похвастаться.

– Меня приняли в Денвер.– И Джонни просиял.– Я получил стипендию!

– Господи, Джон!– обрадовалась я.– Это же так здорово!

– Теперь мы с Дафной будем учиться в одном колледже.– И он обнял ее за плечи.

Она выглядела польщенной, но с деланым недовольством сказала:

– Я не то чтобы в восторге, но раз ты такой навязчивый…

– Куда ты от меня денешься?– резонно усмехнулся Джон и вдруг, посмотрев в окно, сказал: – Наконец-то Вик приехал. И не один.

И правда, на улице стоял его старый пикап. Мы ждали его уже полчаса, но я не ожидала, что он будет в чужой компании. Взглянув в окно, я мигом узнала его спутника.

– Микаэль?– Я вскинула брови, неохотно помешивая свой коктейль трубочкой.– А он что здесь делает?

– О ком ты?– переспросила Дафна.

– Один парень с ранчо Каллигенов. Познакомились с ним на Потлаче и удивились, узнав, что он на них работает. Смотрит за конюшней, работает с лошадьми…

– Жеребец работает с лошадками, логично,– ухмыльнулась Дафна, с удовольствием созерцая поджарое мускулистое тело, которое даже под свободной толстовкой нельзя было спрятать.

Джон фыркнул:

– И зачем он здесь?

– Понятия не имею! Вик не говорил, что он приедет в Скарборо.

– К слову, он вообще очень скрытный,– крайне внимательно подметила Дафна, зачесав за уши золотистые локоны.– Мне кажется, он много чего недоговаривает. Надеюсь, из-за этого у вас с ним нет проблем, Лесли.

В который раз я удивилась ее проницательности. Дафна была права. В свою жизнь Вик впускал меня ровно настолько, насколько был готов это сделать. Я бывала в его трейлере, но не в доме матери. Я не знала, есть ли у него друзья и как их зовут. Не видела его детских фотографий. Не знала о нем стольких вещей…

Почти месяц кряду мы с ним не виделись: до того Вик был занят, да и я налегла на учебу. В тот день Вик просто приехал в город за краской, грунтовкой и другими материалами для ремонта. Узнав, что я здесь и встречаюсь в кафетерии с ребятами, обещал заехать.

И не обманул.

– Вообще, они с Микаэлем были вроде как на ножах,– с сомнением сказала я, и Джонни нервно усмехнулся. Мы с ним знали, кем был Вик на самом деле, но ни он, ни я ни разу этого не обсуждали, обходя тему стороной.– Микаэль просто очень самовлюбленный парень… любит обратить на себя все внимание. Характер Вика вы знаете. Он ненавидит, когда кто-то ведет себя по-идиотски.

– Тем страннее, что они спелись,– усмехнулась Дафна.

Дверь в кафетерий толкнули, над ней звякнул колокольчик: Вик и Микаэль прошли к нашему столу и устроились рядом. Когда Микаэль решил со мной обняться, Вик небрежно отстранил его рукой:

– Эй, ты, шичу¹⁰. Куда руки распустил?

– Просто рад встрече,– улыбнулся тот как ни в чем не бывало.– Давно не виделись, Лесли!

– Привет, Майк!

Вдруг на лбу у Вика я заметила прозрачный пластырь, а на правом запястье – бинт, и взволновалась:

– Послушай, что случилось?

– Со мной случился Майк.– Вик прожег его тяжелым взглядом.– Тео и Адам направили его ко мне вроде как на помощь, чтобы максимум тяжелой работы по ремонту в доме мы сделали вдвоем, до них. Но Майк оказался той самой тяжелой работой…

– Ой, да брось ты,– усмехнулся тот, развалившись на стуле и бросая жаркие взгляды на Дафну.– Ну, подумаешь, не удержал балку…

– И стекло вывалилось из рамы и полоснуло меня по руке,– недовольно сказал Вик.– Я же говорил: или делай как надо, или не мешай. А та история с электрощитом?

– О господи,– замогильным голосом сказала Дафна и на всякий случай подвинулась к Джонни поближе.

– Да,– кивнул Вик.– Я тоже так сказал, когда он полез туда безо всякой защиты.

– Я же не к девушке без резинки в постель полез,– отмахнулся Микаэль и откинул черные кудри со лба.

– Тебя едва не ударило током, придурок,– вздохнул Вик.

– Раз вы такие скучные, я схожу за меню,– недовольно сказал тот.– Мы и так с утра ничего не ели.

– Все потому, что ты спалил наш завтрак,– заметил Вик.– Возьми и мне что-нибудь?

– А сам ты уже не в состоянии?– ехидно спросил Микаэль.

– Пока я попросил тебя по-хорошему. Но могу попросить иначе.

– Понял.– Он приподнял ладони вверх и пошел к стойке.– Я сейчас.

Судя по всему, бедняга уже знал, каким бывает Вик, когда злится. Дафна улыбнулась:

– Он тебя сильно бесит?

– Когда как,– усмехнулся Вик.– Своя польза, конечно, есть. Он постоянно что-то говорит, так что можно не включать радио.

– Слушай,– вдруг сказал Джонни,– а это правда, что на ферме Лоу теперь объявился новый хозяин?

– Вроде бы.– Вик пожал плечами и неохотно спросил: – А что?

– Просто ты вроде как работал у них с зимы.

– По мелочи. Мне отдали на реставрацию кое-какую мебель, попорченную огнем,– ну и пришлось помочь в постройке крыльца и террасы.

– Ясно,– спокойно заметил Джонни и потянул коктейль через соломинку.

Меня коснулось нехорошее предчувствие, что они оба что-то недоговаривают, но я не могла узнать об этом больше, ведь с нами была Дафна. Джонни продолжил:

– Я видел недавно одного щегла из Бангора. Нехорошего такого щегла, к слову. Приехал вроде как выкупить ту землю. Не знаю, продали ли ее детишки Лоу.

– Как-никак, это им память от родителей,– сказал Вик.– После того, что с ними случилось.

После того, как Вакхтерон с ними случился.

– Я слышала, их перестреляли прямо в доме,– тихо произнесла Дафна.– Говорят, хозяйку дома и еще одного парня с Восточного Скарборо скормили свиньям. Женщину ведь так и не нашли. Как сквозь землю провалилась, а значит – что? Скормили, видно. Мне от этого так не по себе.

– Это сделал какой-то ненормальный ублюдок,– сказал Джонни.

– Это сделал Крик,– произнес Виктор.

Я молча взяла его за руку и прижалась щекой к плечу. Когда с подносом, полным еды, вернулся Майк, мы сменили тему, но осадок, очевидно, остался: Вик был не так разговорчив, Джонни в основном рассказывал о поступлении в колледж. Со дня на день я тоже должна была получить свое письмо. Я не сомневалась, что меня примут безо всяких проблем, но все, что меня действительно волновало,– это Виктор Крейн и те тайны, что остались между нами.

После ужина Вик отослал Микаэля, и тот уехал на пикапе к дому, а Джонни и Дафна решили сходить в кино.

– Давай провожу тебя домой?– предложил Вик, и я не стала ему отказывать.

Мы быстро добрались в мой квартал на совершенно пустом городском автобусе и вышли за две остановки, решив пройтись. Как же приятно было прогуляться теплым весенним вечером, взяв Вика за руку! Мы давно не оставались наедине. В тот момент для меня не было никого лучше и краше, пусть Вик был растрепан, красовался с синяком на половину лба и одет кое-как – в фирменном стиле «натянул то, что выпало из шкафа первым». Несколько парочек прошли мимо нас, среди них были и мои соседи. Они удивленно косились на нас или провожали глазами. Скарборо – город маленький, здесь многие ждали поводов для сплетен, но нам с Виком было все равно. Обнявшись, мы медленно гуляли, наслаждаясь вечерним прозрачным воздухом. В окнах домов загорался свет. Стояла зыбкая приятная тишина. Только соседские детишки разок стайкой перебежали через дорогу и рассыпались по своим дворам.

– Я жду не дождусь, когда смогу отвезти тебя в дом,– вдруг сказал Вик,– хотя бы на выходные.

– Я бы с удовольствием поехала.

– Это славно.– Вик тепло улыбнулся и притянул меня ближе.– Мне, конечно, сложно представить, что ты скажешь о нем после своего-то родительского особняка, но я правда стараюсь сделать так, чтобы тебе там понравилось. В конце концов, возможно, он будет и твоим домом тоже.

Я промолчала. Об этом и нужно было поговорить с ним сегодня, как ни хотелось портить настроение и такой вечер. Вик не стал настаивать и мягко спросил:

– Как твоя мать?

– Все еще в восторге от нашего визита,– улыбнулась я.– Ты же ее знаешь. Будущий зять-разнорабочий – просто волшебство!

– У миссис Клайд чудесный, отзывчивый характер,– с сарказмом откликнулся Вик и вдруг оживился.– Послушай, а ведь я не рассказывал тебе, но… Я открыл столярную мастерскую.

– Что?– Я удивленно остановилась.– Ты открыл…

– Столярную мастерскую,– кивнул он.– У мамы на заднем дворике был старый сарай, но мне он оказался не нужен. Я выкинул оттуда весь хлам, остеклил, покрасил, купил несколько нужных машин с рук, инструменты… Это было не так уж затратно, но теперь запросто могу хоть по дереву резать, хоть мебель чинить.

– Здорово!– восхитилась я.– И ты хочешь на этом зарабатывать?

– Работа хорошего столяра стоит немало,– кивнул он.– Главное, чтобы люди были в курсе. А так я подал объявление и в близлежащие города, какая разница? Могу подкопить заказы и развезти их враз хоть в Бангор, хоть в Огасту. Да и разнорабочим я остался: меня часто нанимают что-нибудь починить, прибрать.

– Все ясно,– задумчиво ответила я.

Вик смутился, опустил глаза. Кажется, он действительно сильно переживал за что-то и наконец выпалил:

– Я буду делать что умею, Лесли, прости. Понимаю: работа не престижная, но…

Договорить я ему не дала. Резко дернув за косу, прижалась к жестким, обветренным губам, целуя так крепко, как только могла. Он задохнулся, подхватив за талию и вжав в себя. И на несколько коротких мгновений, растянувшихся в один бесконечный момент ослепительного простого счастья, мы стали одним целым.

Оторвавшись от него, я вгляделась в удивленное смуглое лицо. Вик был так прекрасен на фоне темнеющего неба и узорчатой листвы деревьев, под которыми мы стояли. Тихонько обняв его, я прижалась к широкой груди, слушая взволнованное сердце:

– Как же ты мне надоел со своими оправданиями. Мне не нужен кто-то престижный. И не нужен никакой мистер большая шишка. Мне нужен ты.

Опустив взгляд, Вик медленно покачал головой. Что-то мучило его, что-то его терзало. Нахмурившись, я тихо сказала:

– Что бы между нами ни было дальше, что бы ни было до, ты должен сказать мне все, что произошло и отчего ты стал тем, кем стал. Ты должен быть честен со мной. Я хочу правды.

– Тебе она не нужна,– тревожно сказал он.– Узнав ее, ты не сможешь жить здесь спокойно, как прежде.

– Я уже не живу спокойно, но я хочу знать тебя.– Я сжала руки в кулаки.– Расскажи мне, Виктор. Расскажи мне все.

* * *

– Осторожно, тут кочек много. Не споткнись.

Он придержал меня за руку, когда мы прошли западнее домика Адсилы, в чащу. Здесь я была впервые. Недалеко от этого места на меня напал Мистер Буги, но все же это было не оно. Оглядевшись, я вскинула брови.

Кое-где природа уже брала свое, и Вик не препятствовал ей. Молодые деревья и зеленая поросль затянули останки домов и старых трейлеров, но я легко могла представить, что когда-то здесь было место, где жили люди, расчищенное и ухоженное. Просто теперь их больше нет… почему-то.

– Это земля Адсилы,– вздохнул Вик.– Теперь моя земля. Но прежде она принадлежала небольшой нашей общине.

– А где все?

Он пожал плечами, прошелся вдоль одного из трейлеров, шаркнув ногой по почве под ногами и взметнув облачко пыли.

– Уехали в резервацию подальше отсюда. Или куда-то в другие места. Я не знаю, мы не связывались больше, да и тех, кто остался, было слишком немного. Тех, кто выжил.

Я непонимающе нахмурилась. Выжил?

– О чем ты говоришь, Вик?– Я запнулась.– В каком смысле выжил?

Он усмехнулся и, сунув руки в карманы джинсов, посмотрел как бы сквозь меня, но в глазах его я увидела что-то темное, что-то страшное; что-то из того прошлого, от которого он меня так старался уберечь.

– Дело ведь не только в семье Вильялопес и Адсиле?– тихо спросила я, и он покачал головой.

– Не только.

– Поэтому я и хочу знать…

– И ждешь, что я расскажу, чтобы тебе было легче сделать выбор?– с болью в голосе спросил он и устало сгорбился.– Было легче сказать мне да и оправдать то, что я делал?

Над нашей головой громко защелкала клювом какая-то птица. Теперь заброшенное, это место стало ее домом.

– Мне нужно, чтобы знать правду. Я заслужила это спустя столько всего, что мы прошли рука об руку.

Я посмотрела на покрытые коррозией трейлеры, а потом обратила внимание на черные пятна, оставшиеся уродливыми обугленными следами на останках домов и боках машин. Меня коснулось недоброе предчувствие. И я подошла ближе, взяв его за руку.

– Вик. Что здесь случилось?

* * *

Той ночью он вернулся домой поздно и страшно устал. Ходить было еще тяжело, и он старался не перетрудить больную ногу. Трость, на которую он опирался, порой только мешала, а в школе, куда он устроился работать, он старался вовсе не использовать ее, потому что это не понравилось бы руководству – может ли нормально убираться калека? И потому что он знал, ученики тоже смеются над ним за спиной. Но он привык к слухам, он привык к шепотам, он привык к любым формам человеческого любопытства и знал, что люди добры и сострадательны только к тем, кто им дорог, а он им дорог никогда не был. Поэтому трость всегда оставалась в подсобке, и он использовал ее лишь на улице, когда идти просто так было невмоготу.

Хромота всегда делает человека уродливее, чем он есть, а Виктор Крейн особенной красотой и нехромым не отличался. Когда он, переваливаясь, вполз в свой трейлер и упал на кровать вниз лицом, хотелось что-то одно: или уснуть и не пробуждаться больше, или чтобы в том госпитале, куда он попал, никто не спас его. Для этого нужно было бы вернуться в прошлое, в армию, и он с радостью дал бы снаряду взорвать себя еще раз, чтобы наконец исчезнуть и не бороться больше, не стараться, в конце концов, не страдать.

Боль в ноге пронзила его так высоко, что откликнулась от самой лодыжки до мошонки, и его тело объяло огнем. Он скрипнул зубами, скорчился, свернулся в позу эмбриона, придерживая ногу руками, баюкая ее и постанывая. Только здесь, один, в трейлере, он мог утешить себя этими жалкими стонами взахлеб, выразить эту боль, хотя даже на страшно дорогом лечении, когда физиотерапевт помогала ему разрабатывать истерзанные мышцы и кости и он агонизировал, приходилось молчать.

То ли это была гордость, то ли выучка, то ли стыд, он и сам не знал, что именно.

Вдруг в дверь трейлера постучали, и он, остановившись, кое-как поднялся, ухватившись рукой за край столешницы сбоку.

Сев на постели, Вик выдавил:

– Войдите.

Когда Джон Каллахан показался на пороге, на лице его была улыбка, которая тут же погасла: он увидел, что Виктор, весь мокрый и взмыленный, только что страдал от очередного приступа, который, как он думал, ему удавалось от соседей скрыть.

Нет, не удавалось, но они щадили его уязвленное самолюбие человека, не привыкшего быть слабым.

Джон, смуглый невысокий чероки¹¹, понимающе кивнул:

– Привет, Вик. Прости, я поздно…

– Все в порядке.– Он покачал головой.– Не переживай. Ты что-то хотел?

Замешкавшись, Джон кивнул. Затем помялся.

– Тут такое дело. Знаешь… У Труди завтра день рождения.

Лицо Вика, даже охваченное страданием, прояснилось и посветлело. Труди Каллахан он хорошо знал. Дочь Джона и его маленькая соседка, девочка шести лет. Добрый, хороший ребенок. Труди и две ее сестры, старшая и младшая, обожали лазать близ трейлера Виктора Крейна, потому что там росли красивые кусты розы и орешника, и хотя Вик просил их быть осторожнее и не напороться на колючки, они всегда носились близ них, потому что дикая роза часто цвела. Вик срезал им цветы. Он любил смотреть, как девочки собирают большие букеты и несут своей матери Линде, и ему нравилось знать, что где-то там, совсем недалеко от него, за дубами, есть семья, где все счастливы.

– Ах да,– пробормотал он.– Точно. Ей же будет семь.

– Ну вот,– вздохнул Джон и виновато поджал губы.– Мы с Линдой подумали и решили, что подарим ей кое-что. Она так давно бредит этим. Прямо ночи не спит, знаешь. Ну, насмотрелась, может, чего по телику, хотя не знаю, животных она давно любила.

Вик нахмурился, а Джон поднял что-то с земли и продемонстрировал Вику. Тот сразу широко заулыбался и, прихрамывая, привстал, а потом протянул руки. Джон передал щенка черной немецкой овчарки. Это была совсем еще крохотная девочка, которая тут же взялась старательно вылизывать Вику лицо.

– Господи, милашка,– усмехнулся он.– Это вы Труди подарите? Ну боже мой, девчонка с ума сойдет от радости.

– Пусть будет, мы подумали,– сказал Джон.– Детям радость, все дела. Короче, мы не знаем, куда ее деть. Может, ты возьмешь ее на ночь? А назавтра утром я…

– Никаких проблем, Джон,– сказал Вик и, обняв щенка, чмокнул его в лоб.– Как же тебя зовут, кроха? М? Как ее зовут, Джон?

– Цейлон,– сказал тот, спустившись по ступенькам.– Я сегодня в ночь, так что пойду, пока не опоздал на работу.

Он работал на старой стройке ночным охранником. Вик кивнул:

– Удачи, Джон.

– И тебе удачи. Спасибо, приятель.

– Доброй ночи.

– Пока.

…Виктор не знал, что было потом, потому что он накормил собаку, наспех принял душ и уснул. Мучимый болями, обычно он принимал таблетку со снотворным эффектом, чтобы отдохнуть, но в ту ночь не стал: мало ли, вдруг щенок проснется и заскулит, вдруг ему будет страшно, вдруг… вдруг? Он убрал повыше пузырек с выписанным лекарством, чтобы Цейлон не дотянулась до него, и, положив щенка с собой, уснул.

Он не знал, что после часу ночи две машины подъехали по обводной дороге Скарборо к индейским землям и остановились близ леса Пискатаки так, чтобы идти было не очень далеко, и оттуда вышли люди. Один из них, шериф Палмер, был переодет в гражданское – в куртку и джинсы, и докуривал сигарету, пристально глядя на слабые огоньки там, вдали, между деревьев. Вместе с ним и с тремя другими мужчинами, среди которых были офицер Колчак и депьюти Стивенс, были другие люди. Например, Коксы, из них была Кейси, и Бен Камминг, чей папаша был почетным гражданином Скарборо, и Лора Чейз с Винсентом Тейлором, который не стал бы никогда среди богатых скарборцев своим, но потянулся следом за Лорой, и Джон Палмер, шерифский сынок, и Дрю, и Стивен Браун. Все эти ребята – будущее города, и родители знали, что им предстояло сделать, но никто не говорил об этом открыто. Говорить о таком – значит, словно бы участвовать в этом, но если не произнести ни слова, значит, ничего и не было.

Шериф сказал: в будущем этот лес вырубят, а земли достанутся – угадайте кому? Те, кто сидел в Совете города Скарборо, согласились, что индейские земли – проблемный вопрос и надо с ним что-то делать. Пожав плечами, шериф сказал: мы можем решить, но своими методами. А если хотите, чтобы что-то потом досталось и вам, что же. Подумайте о своих детях, они уже взрослые ребята. Подумайте о том поколении, которое заменит вас.

Отец Дрю тогда спросил: «А чем мы можем быть полезны?» – и шериф улыбнулся.

– Да мне только и надо, чтоб они со мной разок прогулялись,– сказал он.

И скарборцы поняли остальное из невысказанного вслух.

В последние годы было сделано слишком многое, чтобы чертовы красные убирались отсюда. Пикеты, митинги, регулярная точечная травля. Их отовсюду увольняли, их просили уйти, им приказывали, с них требовали – но старая ведьма Адсила и ее вернувшийся из армии калека-внук, а также тридцать два человека в придачу, которые жили в домах и трейлерах на Пятаке Пискатаки, как прозвали это место здешние, не собирались уступать.

Земли близ озера Мусхед были лакомым куском. К тому же такое соседство нервировало. Зачем им здесь индейцы? Пусть убираются в резервации, пусть уходят; им предлагали деньги, они отказывались. Да, суммы были маленькими, но все лучше, чем ничего. В последний раз, когда Стивенс говорил с четырьмя их людьми, людьми чероки, ему мягко указали направление, по которому он мог бы пройтись со всеми толстосумами Скарборо.

– Все же задумайтесь,– сказал тогда Стивенс.– Может, лучше уступить. Или вы так любите эту землю, что хотите навсегда остаться в ней?

Той ночью машины остановились, и люди с фонарями рассредоточились по пролеску. Идти от дороги до Пятака было недалеко. Шериф снова подумал: какое удачное местоположение. В каком роскошном месте эти ублюдки живут, какие земли изгаживают. Они сидят на его деньгах. На его, черт возьми, бабках буквально греют свои красные задницы.

Стояла тишина, и с неба не светило ни единой звезды, и не было лунного света – все затмило тучами. Это очень кстати. В домах и трейлерах тоже было темно. Все люди глубоко спали. Был выбран самый сонный час, когда даже полуночники, утомленные бессонницей, начинали кемарить.

Шериф тихо отдал указания своим людям и, повернувшись к ребятам, сказал:

– Всем же здесь есть по восемнадцать лет?

И они кивнули. Джонни Палмеру исполнилось восемнадцать вот только что, но он зачем-то тоже кивнул, хотя отец и так знал о нем все.

– Отлично. Значит, вы уже представляете, что такое преступление и каково это – когда отвечаете по закону.– Шериф сузил глаза и заговорил тише: – Я понимаю, что вы можете сейчас подумать. Вот они, и они делают что-то, что нельзя совершать с другими гражданами, так? Но есть еще другие законы, законы этого города. И мы их чтим. В отличие от нас, вот эти люди,– и он ткнул большим пальцем себе за плечо, туда, где спали чероки,– вопреки всем добрым словам, всем намерениям и увещеваниям, не собираются идти нам навстречу. Идти вам навстречу. И я полагаю, если вы хотите, чтобы жизнь ваша и в будущем была здесь приятной и доходной, а Скарборо – очень доходное место и очень богатая земля,– то сделаете то, о чем мы говорили в машине.

Винсент поджал губы и кивнул. Он был очень замотивирован, потому что шериф и совет пообещали запомнить парня после того, что он сделает, а это значило, они вознаградят его – ему это было нужно. Очень, очень нужно, при его-то отчиме-алкоголике и безропотной матери. Кейси с любопытством обвела взглядом дома, которые, с ее точки зрения, выглядели отвратительными нищими лачугами, не более чем собачьими конурами, и она не понимала, как здесь можно было жить; а еще пуще не понимала, зачем было терпеть их соседство. Она хотела увидеть пример человеческой жестокости, ее снедало любопытство, и все, что должно было случиться, было для нее только развлечением. Лори казалась безразличной, но она шла туда, куда и все остальные. У каждого из них были свои поводы оказаться здесь. И каждый здесь понимал, что делает.

Джонни Палмер спрятал в карманы куртки руки, потому что они страшно дрожали.

– Мне только интересно, мы их просто припугнем или… что-то другое, сэр,– вдруг спросил Бен Камминг и перемялся с ноги на ногу, когда шериф обратил на него пристальный взор.– Ну, в смысле… там же люди спят.

И он покрылся испариной, когда заметил: у шерифа волчий взгляд. Бен неуклюже добавил:

– Сэр…

Шериф Эрик Палмер усмехнулся. Он провел ладонью по коротким волосам, блеснул уже широкой улыбкой, посмотрел на парня зелеными яркими глазами. Он делал свою работу, чтобы все эти сосунки жили на землях Скарборо без красной заразы, и слышать это ему было противно. Он выполнял свою работу, только и всего: ничего личного. И ответил холодно и коротко, так, что Бен сглотнул и больше не задал ни единого вопроса, но сделал все, как было велено:

– А тебе не все ли равно?

* * *

Они тихо заложили скобами двери, и Стивенс принес из машины зажигательные коктейли. Взвесив две бутылки в руках, шериф Палмер одобрительно кивнул и передал одну из них Бену, а вторую – Винсенту.

Самое главное, что он знал,– никогда нельзя в таких случаях действовать своими руками.

– Пожалуй,– сказал он,– вы, ребята, с этим справитесь.

Было бы неплохо, наверное, жить у озера когда-нибудь в будущем и входить в Совет Скарборо, подумал Винсент и, примерившись, первым кинул смесь в один из домов на краю поселения. Бен замешкался и помедлил. Он видел, что копы установили скобы враспор, так, что люди не смогли бы выбраться, и потом, все спали… Но шериф смотрел, и Бен не осмелился не бросить бутылку.

Стивенс раздавал дальше, а огонь уже занялся в домах и трейлерах. Потянуло дымом, клубы его заскользили в воздухе. Воздух наполнил удушливый запах гари, и Джонни, сжимая в руке свою бутылку, прикрыл нос ладонью. Кейси Кокс на его глазах швырнула смесь в один из трейлеров и улыбнулась.

– Это, милочка, неплохое заявление,– кивнул ей шериф с одобрительной ответной улыбкой.

Он как никто знал, что молодое поколение требуется поощрять и направлять.

Джон смотрел слезящимися от дыма глазами, как все кругом вспыхивает, будто облитый бензином огромный факел. Огонь занялся быстро. Послышался кашель. Потом возня. Следом – крики.

– Все,– строже сказал шериф.– Избавьтесь от этого дерьма. Бросайте, что осталось, и быстро по машинам.

Они сбросили «балласт», и зажглись еще два трейлера. Джонни занес руку, но не смог выпустить бутылку. Занес еще раз – и снова проблема. Он в ужасе слышал человеческие крики.

Среди них отчетливо звучали детские голоса.

Между деревьев показался свет от фонаря, кто-то спешил от озера. Колчак свистнул, и шериф быстро пошел между деревьев, велев выключить фонари. Ребята бросились следом, не такие расторопные, но все же: кое-кому, например Лори, захотелось сделать фотографию горящих домов напоследок.

Они понимали, что такое случается далеко не каждый день, и это событие определенно стоило того, чтобы запомнить.

Джонни сглотнул, выронил бутылку, и она глухо упала на землю. Он посмотрел на свет фонаря, который становился все ближе и ближе, и думал о том, что, кажется, встрял в задницу, в которой оказался не по своей воле. У него не было особенного выбора, если дело касалось отца: отец все решал за сына, противиться ему Джонни не мог. Но только не здесь.

Это было уже чересчур.

Похолодев, он попятился, но споткнулся о древесный корень и упал. Его друзья исчезли в темноте, и их силуэты выхватило пятно света в руках человека, который спешил как мог, но хромал, а потому догнать беглецов у него не получилось.

Он не заметил Палмера, который отполз за кустарник и сидел там, недвижимый, наблюдая за тем, как люди воют и кричат в горящих трейлерах. Человек с фонарем был знаком Джонни. Это Виктор Крейн, уборщик из школы: он был хром, ребята над ним издевались за это. Тяжело дыша и кашляя, он схватился за голову, запустив пальцы в волосы, и с мгновение смотрел на горящие, разом все, дома и трейлеры, не понимая, что делать; а затем, сняв что-то с бедра, бросился к первому из них.

– Линда!– закричал он, кашляя и отгоняя дым рукой.– Линда, вы там?!

В огне за стеклом трейлера «Табби» он видел четыре человеческие фигуры: Линду с дочерьми. Он едва мог разобрать их голоса, слабые и неслышные из-за рева пламени, но все же услышал «помоги».

Кажется, Линда разобрала его черты или голос, потому что он услышал свое имя – «Вик».

Его охватила дрожь, но он рванул к двери и принялся выбивать ее топором. Он не сразу заметил в языках пламени железную скобу, надставленную поперек нее, но когда попытался выбить, понял, что это бесполезно, она буквально вплавилась в металл трейлера.

– Линда, отойдите от окна!– Вик примерился и занес томагавк.

Он ударил, и стекло осыпалось наружу. Огонь опалил его лицо и одежду, он сам чуть не загорелся, но метнулся вперед. Он слышал, как в других домах кричат от боли и страха люди, как зовут на помощь те, кого он знал, его соседи,– но делал что мог. Сотовый остался в трейлере, он не смог бы добежать до него быстро со своей чертовой ногой, он знал… и знал еще, что пожарная служба не приедет сюда так скоро, как он хотел бы.

Не приедет, потому что это Скарборо. А это – они.

Виктор Крейн протянул руки в пылающий трейлер, в узкое окошко ему в ответ высунулись обгорелые ручонки совсем маленькой девочки: ей было три, ее звали Табита. Он быстро вытащил ее и положил на землю; она была без сознания. Затем он, хромая, подбежал к окну снова.

Он услышал истошный крик раньше, чем понял, что пламя занялось слишком быстро, что он опоздал, что он ничего не мог сделать с самого начала. Он никогда не знал, что люди могут кричать так страшно, и в детских и женском голосах он не услышал ничего человеческого – но волосы на загривке его стали дыбом, и он, похолодев, понял, что из охваченного огнем окна больше никто не покажется.

Он вроде бы плакал: щеки были мокрыми. Ломился в дверь, тщетно пытаясь ее вынести, но металл был раскален, и Виктор обжегся. Ему было все равно, он почти не почувствовал боли, но, когда огонь полыхнул и он едва не занялся сам, то отступил, поняв, что ничего не может. Он слышал вой и рев огня и людей, сгоравших в нем, а когда отшатнулся, понял: таких голосов было тридцать один.

* * *

– После я нашел зажигательную смесь,– сказал Вик,– и я хорошо рассмотрел убегавших, я узнал их, но понимал, что никто в Скарборо не пошевелит пальцем, чтобы что-то предпринять. Я обратился в Бангор, но и там все было глухо. Это дело не то что закрыли. Его не стали открывать. Всем было выгодно, что Пятак освободился; так было проще давить на нас с Адсилой. Потом я узнал все, и картина открылась куда более ясная. Удобно быть невидимкой и работать полотером. Такие как я всегда знают больше остальных. Но я все время думаю, почему они не сожгли наши дома.

В горле у меня встал ком, в глазах застыли слезы, но я не смела прервать его. Глядя перед собой, но не видя ничего – только прошлое, объятое огнем,– он пожал плечами и глухо произнес:

– Возможно, они просто не успели сделать то, что хотели. Я не знаю, почему они не повторили то же самое с нами: это порой не дает мне покоя, потому что я хотел бы, чтобы… чтобы мы были в…

Он покачал головой, и я увидела, что глаза его покраснели, но из них не пролилось ни слезинки.

– В равных, что ли, условиях, я не знаю, но я… не люблю запираться с тех пор. Мне не по себе, что меня могут закрыть, пока я сплю.

Он смолк, посмотрел кругом, опустил взгляд.

– Табита… задохнулась и не пришла в себя, я не успел ей помочь. Джон Каллахан уехал после того, как похоронил всю семью. Он наложил на себя руки, я слышал от людей из резервации. А копы приехали на другой день и, вскрыв дома и трейлеры, отдали тела – ну то, что от них осталось. Там в основном было…– голос его сел. Вик откашлялся. Затем продолжил: – Там было нечего хоронить, но из пары домов вытащили обгорелые трупы, и я никогда не забуду их лица. Их тела. Их руки.

– Они похоронены здесь?

– На индейском кладбище. Отдельно ото всех. Установили один обелиск; мы с Адсилой и Джон в итоге собрали на него средства, чтобы сделать все по-человечески, но…

Он поджал губы.

Помолчав, я тихо спросила:

– Значит, Цейлон тебе не мать подарила?

– Мать?– Он улыбнулся.– Мать не подарила бы мне даже использованной зубочистки. Прости, я тогда соврал об этом.

– Ничего.– Я тихо обняла его за плечи, а затем прижалась теснее.– Это ничего, ты просто не знал что сказать.

– Я всегда не знал что сказать. А об этом тем более.

Я молча положила ладонь ему на затылок, и он опустил щеку мне на плечо. Там, на заросшем лесом Пятаке Пискатаки, мы стояли какое-то время молча.

– Почему ты не рассказал об этом той ночью?– прошептала я.– Когда снял маску?

– Я устал.– Голос его звучал глухо.– Даже я устал от той крови, что пролил. И потом. Я сожалею, что рассказал об этом сейчас, Лесли. Сама подумай, как тяжко тебе будет жить здесь, в этом городе, на этой земле, зная, что произошло.

Он оказался прав. Эта правда меня пугала. Но, отстранившись, я покачала головой и неловко улыбнулась, хотя понимала, как это было некстати:

– Что ты, нет.

– Сгореть заживо за то, что ты красный,– усмехнулся он, посмотрев мне в глаза, и моя улыбка погасла.– За то, что им нужна твоя земля. Сгореть заживо вместе с детьми, которых мы так хотим? Будем так любить, пестовать. А потом потерять все в одну ночь, как Джон Каллахан? У беды есть лицо, Лесли. Ты сбежишь от меня после этого, потому что никто этого не захочет, не захочет никогда. И я сам не остановлю тебя. Я устал брать силой то, что должен взять любовью. Это,– он поморщился и взял мою руку, коснувшись предплечья там, где сделал круговой надрез ножом, когда впервые встретился со мной в маске Вакхтерона,– было бесчестно. Это было сделано от боли и страха. Я оставил на тебе метку, которую ты должна была получить добровольно. Ту, которую ты должна была оставить на мне тоже.

– Знак, что я твоя?

– Знак, что я – твой.

Я приложила ладонь к его щеке, глядя в протравленные болью, усталые черты. Он сказал все, что было за душой; он сказал все. Он дал ответ на каждый мой вопрос.

Теперь я намеревалась дать свой.

– Дай мне нож, Виктор,– ровным голосом сказала я.

Он непонимающе нахмурился:

– Что?

– Ты плохо слышишь? Дай мне свой нож, ведь он у тебя есть.

Сузив глаза, Вик вынул перочинный ножик из заднего кармана джинсов и, помедлив, вручил мне.

– Сними куртку.

– Лесли,– тихо попросил он.– Не нужно. Никогда не нужно делать что-либо из жалости.

– К Вакхтерону или к тебе?– Мой вопрос был резким, и Вик дернулся, точно я влепила ему пощечину, а затем снял куртку, как я просила.

Я обнажила лезвие, взялась за перламутровую ручку и, придержав смуглую мускулистую руку, заметила:

– Потому что я получила ответы, которых хотела. И потому что ты мой.

– Я…

– И если ты забыл, у меня остался след этого.– Я с вызовом взглянула ему в лицо, и он замолчал.– След, что ты принадлежишь мне, отныне – навсегда. И чтобы ты не забыл, я оставлю тебе свой.

Я помедлила, прежде чем лезвие коснулось кожи, но затем, когда рана облилась кровью, мне стало тяжелее и легче одновременно. Легче – потому что я видела горькую усмешку на губах Вика. Тяжелее – потому что мне было невыносимо причинять ему хоть малейшую боль. Но, когда я убрала нож, а он со вздохом надел куртку снова, даже не собираясь вытереть кровь, кажется, мы оба получили столь нужные нам ответы.

– Если это повторится, все, что ты видишь сейчас вокруг себя,– произнесла я, положив ладонь ему на грудь,– я знаю, ты вытащишь меня. Вытащишь из любой передряги. Потому что ты Вакхтерон. И если бы я хотела быть где-то, то точно не с теми, кто швырял зажигательные смеси, а по ту сторону трейлера. Потому что ты был бы тогда на моей стороне.

Он сглотнул, привлек меня ближе и крепко обнял, и я впервые ощутила, как дрожат его руки.

Глава вторая
Убийцы западной прерии

Прошлой осенью Виктор Кархаконхашикоба¹² Крейн был спокоен в день похорон шерифа Палмера: он туда вовсе не пришел, сколь ни велик был соблазн поглядеть, как гроб с телом опускают в могилу возле такого же гроба, в котором упокоился Люк, его сын. Но Вик понимал, что те легавые, которых шериф сколотил в свою свору, по-прежнему могут укусить, если заметят его на похоронах.

Убийцы, также знал он, часто возвращаются на места преступлений, а к тому же приходят полюбоваться на погребение своих жертв. Он этой ошибки не хотел допустить.

Легавые, также знал Виктор, не поверили, что один из них мог бы сотворить такое с Эриком Палмером и своими коллегами: они все были повязаны узами более крепкими, чем братские. Это было настоящее племя, племя бесчестных ублюдков, прикрывавшихся значками и жетонами, и выбирали в него не умнейших из умных и не сильнейших из сильных. Они все были хорошо натасканы только на одно: беззаветно служить своему лидеру и не кусаться до тех пор, пока он кормит их с руки.

А Эрик кормил их досыта.

Вик понимал, что очень скоро его вычислят. Возможно, не сейчас, и на это им понадобится время – сколько именно, он не знал. Он полагал, что ни одно убийство невозможно провернуть без следа, и рано или поздно, но кто-то поймет, что это он прятался под маской и потрошил их товарищей, как свиней. Во всяком случае, он в это верил, потому что непроходимых тупиц в полиции не было. То, что его дело не вынесли на федеральный уровень при таком-то уровне жестоких смертей, было не случайностью, не везением и не удачей, а четко распланированной стратегией. Он ожидал, что шериф попытается прищучить его еще раньше и что быстро догадается обо всем, но тот решил, будто Виктор Крейн – только лишний свидетель, которого требуется устранить, чтобы подчистить за собой все дерьмо, оставленное за столько лет беспредела.

Вик даже не догадывался о его масштабах и о том, что шериф Палмер просто не знал, откуда дует ветер и кто окончательно рассвирепел на него настолько, что начал мстить.

Зажиточным семьям Скарборо, которые были лишними свидетелями, ему и его бессменным покровителям: Честеру Николсу, одному из богатых старожилов Скарборо и постоянному меценату, вливающему собственные средства в нужды здешних властей; Уильяму Расселлу, мэру, выбираемому из года в год городским Советом; и Бену Мейхью – человеку, который уже несколько лет возглавлял личную охрану мэра, а теперь стал новым шерифом.

Вот они, еще три столпа, которые Вакхтерон обрушит.

Виктор Крейн ужинал, мрачно глядя перед собой в окно трейлера. Он надежно спрятал свою маску, так, что даже с облавой копам ее не найти. Он спрятал и нож, и томагавк, не намереваясь упрощать им жизнь,– и недобро улыбнулся, подумав о том, как было бы хорошо, если бы они сами пришли к нему сюда, в трейлер. Они, конечно, не станут поднимать шумиху. Вломятся к нему по-тихому, одетые в гражданское, и пушки возьмут не табельные, а с какой-нибудь стародавней мокрухи или купленные с рук – да мало ли можно найти способов раздобыть оружие. Сам он тоже раздобыл, только оптическую винтовку, любимую свою М21, продолжение его руки, огненное горло, способное крикнуть так, что всем, кто окажется у него на пути, придет конец. Постукивая ручкой вилки о столешницу, Вик медленно жевал макароны, приготовленные на плитке с куском поджаренного бекона из консервной банки. Компанию ему составляла Цейлон: она лежала возле кровати на коврике и слушала, как снаружи шумит теплый ночной дождь.

Завтра от земли будет парить.

Виктор Крейн знал, что его ищут – и что ничего для Вакхтерона не кончилось, хотя шериф и был убит. Он не боялся никого и ничего и всего лишь перелистнул другую страницу своего списка, устранив – как и планировал – предателя Дэрила Валорски, но одно не давало ему покоя. Что, если, раскрыв его личность, они придут не к нему, а к Лесли, как когда-то пришли к Адсиле?

Что тогда они сделают с ней, с его чикалой?

То единственное, что его страшило, заставило мигом рассвирепеть. Страх он привык не подавлять, а превращать в холодную злость. Он сжал челюсти, напряг тело. Поздний ужин встал поперек горла: его ярость промелькнула в воздухе, такая же зримая, как вспышка молнии за окном, озарившая смуглое лицо с резкими чертами – и следующий за ней далекий раскат грома. Цейлон подняла морду от лап и не стала скулить: на мгновение даже ей почудилось, что место ее доброго, справедливого, великодушного и любимого хозяина занял некто незнакомый и страшный. С размаху Виктор всадил вилку зубцами прямо в стол и откинулся на стуле, когда увидел, что она сломалась.

Он ненавидел их всех.

Он хотел выследить каждого из них и убить.

И сделать это требовалось прежде, чем они догадаются, кто он, черт подери, такой – этот Крик, в переводе на их бестолковый язык белых.

Вакхтерон, который по-прежнему гуляет на свободе.

* * *

Вдох взрезал легкие, заставил задышать и дернуться. Вакхтерон очнулся на земле, возле ручья Кикапо, и раскашлялся, растирая ладонью грудь. Каждый раз после охоты его посещали воспоминания, причинявшие лишь боль. Но этот раз был особенно болезненным, потому что убитым был он.

Он ощупал себя, посмотрел по сторонам и попытался привстать, но сразу не вышло: ноги не держали, и он упал на колени и ладони, впиваясь пальцами в черную влажную почву.

То, что он сделал с той девушкой, чтобы Иктоми не мучила ее так, как терзала его, заставило его задрожать.

Но почему она стала ему дорога? Почему? Кто она такая?

Он слишком быстро все вспомнил; если это повторится, жаль. Мы избавимся от него.

Гулкий голос пронзил его голову, и от боли он застонал. Он вытер рукой маску в боевом раскрасе. Тяжело поднялся на ноги, поморщился. Подошел к древесному стволу и, уперев в него ладонь в перчатке, подумал: хочешь ты действительно помнить то, что видел, или лучше подчиниться голосу Иктоми, заглушившему все, что мелькало в голове, как клочки бесцветных картинок? Мистер Буги часто вспоминает прошлое, и от этого ему не становится легче. После каждой охоты он бледен, подавлен и молчалив. Но с ним не происходило того же, что с Вакхтероном. Может быть, он просто был более осторожен.

Вакхтерон двинулся по равнине, покидая места близ Кикапо. Он чувствовал, что здесь даже воздух был протравлен страхом. Над головой послышались крики тах-тах-кле-ах, улетавших на запад до очередной Жатвы. Туман становился все реже. И хотя он знал, что ему бояться нечего, но в груди колотилась странная тревога, будто что-то сдавливало сердце и не давало глубоко вздохнуть. Это была тревога отнюдь не за себя, а за кого-то другого.

За нее?

Почему он за нее боялся?

Потому что в прошлом ты ее любил.

Жухлая трава поскрипывала под подошвами армейских ботинок. Вдруг Вакхтерон остановился. Прямо перед собой он увидел крупную черную птицу. Глазастый ворон, вцепившись в землю когтистыми лапками, повернул голову вбок и внимательно посмотрел на убийцу.

Вакхтерон остановился и тоже повернул вбок голову. Его эмоции под маской были нечитаемы. Он был несколько озадачен появлением здесь ворона: они обычно выглядят иначе, эти смоляные надзиратели Овхары. Да и летают не по одному. А этот был одиночкой. Крупный, с гладкими перьями, посеребренными туманными кольцами, он прыгнул к нему ближе и глухо каркнул.

– Закрой клюв и оставь меня,– презрительно бросил Вакхтерон и пошел дальше, отвернувшись от птицы, как вдруг его осенило новое воспоминание.

Там, далеко за его пределами, он услышал хриплое карканье ворона, а перед глазами промелькнули картинки прошлого, свежими брызгами ультрафиолета отпечатавшиеся на подкорке усталого мозга.

– А почему вы такой веселый, м, мистер?– с улыбкой спросила девушка с сияющими карими глазами.

Та самая, которой он вонзил нож прямо в сердце.

Ее руки слабо обвили его шею, но эта хватка была мощнее стального капкана. Даже если бы он хотел вырваться, у него бы ничего не вышло.

– Веду тебя скоро под венец,– улыбнулся он в ответ. Тогда он умел еще делать это искренно, не как сейчас.

Он коснулся черных губ своей маски кончиками пальцев и вздрогнул.

– И ты не передумаешь?– задала она самый глупый в мире вопрос. Он растроганно посмотрел в ответ, и в глазах его появилась немая радость. Можно и не отвечать. Все и так ясно. И пусть она просто дразнилась, лежа под ним, но вскоре обняла за шею и прижала его голову к своей груди так, чтобы он расслабился. Так, чтобы он никуда не уходил. Они тепло обнялись и легли вповалку.

– Хорошо,– шепнула она.– Потому что я – тоже нет.

Он тихо и счастливо вздохнул, будто весь этот горький, мрачный, полный бед и разочарований мир, в котором он убивал и его уничтожали, остался за пределами ее объятий, где-то там – далекий и лживый. Потому что настоящая правда – здесь и сейчас. Закинув ногу ему на талию, она подарила нежный поцелуй в лоб и разжала руки.

– Иди домой, родной. Скоро все изменится.

– И нас не разлучит никто,– хрипло добавил он и рассмеялся: – И даже бедная миссис Клайд.

Женский смех прозвенел сотней серебристых колокольчиков и превратился в ничто…

Вакхтерон медленно моргнул и дотронулся до щеки: она была мокрой там, под маской, но наткнулся лишь на ложное лицо и растерянно отвел взгляд.

Он добрел до логова и поднялся на высоту, к Дыму и Мистеру Буги. Они уже были там и любовались небом, не говоря друг другу ни слова. Сев возле них, Вакхтерон, все еще чувствуя в своей груди коготь Иктоми, попробовавший его крови, сказал:

– Сегодня я очнулся после Жатвы и увидел возле себя ворона. Мои люди почитают эту птицу как священную.

– Как и мои,– кратко откликнулся Дым.

– Ты выглядишь странно,– заметил Мистер Буги.– Удалось тебе повидаться с той женщиной, как ты желал?

Но Вакхтерон лишь отвернулся, не зная, как ответить.

Ему удалось, но он скорее потерял себя, чем нашел.

* * *

С коротким хриплым вдохом я очнулась, и из горла моего вырвалось:

– Вик!

А затем, испугавшись собственного крика, потому что чувствовала – имя это сулило боль и смерть, только страдания,– сжалась и прислонила ладонь ко лбу. Конни подбежала ко мне и упала на колени.

– Ты в порядке, Лесли? Лесли, ты как? Ты так давно не пробуждалась, что мы подумали, с тобой случилось что-то…

Она запнулась, увидев что-то в моем лице, и прошелестела:

– Плохое.

Я не знала, что она увидела в нем, и не хотела знать. Отряхнувшись от земли, дрожа всем телом, я вспоминала обрывками то, что случилось со мной: эта встреча, встреча с кем-то, кого я должна была забыть.

Человек с окропленным кровью лицом, к которому я не чувствовала страха.

Поморщившись, я коснулась груди. Там болело после того, как он убил меня. Но эта смерть была не похожа на предыдущие.

Однако когда-то давно, быть может, в этом же мире, просто забыв об этом, я уже чувствовала это. Неужели он убивал меня прежде?

Неужели тогда, как и сейчас, он не хотел этого делать?

Конни помогла мне встать и тихо сказала:

– Происходит что-то странное. И знаешь, та девушка, о которой ты рассказывала. Вступившаяся за тебя перед Палачом…

Я оживилась и подняла на Конни взгляд. Она лишь качнула головой в сторону.

– Она пришла к нам из ниоткуда. Сказала, ее зовут Соня. На моих глазах Барон обошел ее так невозмутимо, точно ее там и не было, но прикончил меня.

Конни поморщилась:

– Я не совсем доверяю людям, которым доступны некоторые привилегии. Может, с ней что-то не так, а может, она одна из них, но…

– Нет,– возразила я и вгляделась в сумерки, заметив возле недовольного, хмурого Майкла невысокую фигуру.– Она точно не такая. Она не жестокая, потому что хотела мне помочь.

– Порой лучше не доверять здесь своим глазам,– возразила Конни.

– Но доверять этому,– настойчиво сказала я и положила руку себе на грудь.– Пойдем к ней, узнаем больше. Быть может, она расскажет нам то, что поможет выбраться отсюда.

– Это вряд ли.– Конни была настроена недоверчиво.– Если она из числа других выживальщиков, то не станет нам помогать, потому что ей это не нужно.

– Нужно,– вдруг произнесла сама Соня, и я поразилась тому, как далеко она слышала. Она повернула к нам голову, и я заметила, что глаза ее слабо блестели в темноте, точно флуоресцировали.

«Совсем как у охотников»,– вздрогнула я. Конни с нажимом поглядела мне в лицо. «Вот видишь, я же говорила!» – словно произнесла она.

Мы подошли ближе, и я мгновенно узнала ту девушку, что пыталась мне помочь. Русые волосы, изможденное лицо, простые, но приятные черты, болотно-зеленые глаза.

– Может быть, ты расскажешь нам, зачем тебе это нужно?

– Вряд ли в рассказе этом будет хоть одна правда,– протянул Майкл.

– Тебе стоит поменьше говорить и побольше слушать,– усмехнулась Соня, недобро покосившись на него. Я заметила, что она была старше каждого из нас. Лет двадцать семь или тридцать, возможно.– Но я много раз видела вас здесь и в лесу. И сегодня я заметила тебя с тем охотником, который ушел с тобой в туман. Человек в маске.

Память вернулась моментально, едва она проронила эти слова, и я выдохнула:

– Вакхтерон.

Соня кивнула:

– Я видела, что было потом. Город в тумане накрыла огромная тень, и это была паучиха, которая заставила его убить тебя, а затем пронзила его и унесла туда, где сделала что-то…– она нахмурилась, опустив взгляд, и меня вдруг охватило беспокойство.

– Что с ним?

– Ты волнуешься за него?– усмехнулся Майкл.– С чего бы это?

– С того, возможно,– невозмутимо сказала Соня,– что каждый из вас связан друг с другом, один охотник – с одной жертвой. И связь эта далеко не всегда выстроена на боли и крови. Но обо всем по порядку. В отличие от вас, я обладаю самым главным, что есть. Памятью.

– Как это возможно?– изумилась Конни.– Разве Иктоми не стерла ее тебе?

– Здешние законы на меня не влияют,– осторожно продолжила Соня.– И я не участвую в Циклах. Меня оберегает некто более могущественный, чем Иктоми, но заточенный ею в беспамятстве, в Башне, где она восседает, наблюдая за чередой Циклов. Существо…– Она запнулась и поправила себя: – Бог, который вынужден поддерживать существование Овхары.

– Вынужден?– переспросила я. Соня кивнула.

– Он ее пленник, и я тому виной. Когда-то давно я купилась на обман Иктоми и жестоко поплатилась за это. Нас с Шоро…– Она снова поморщилась и поправила себя: – С Хейокой, тем богом, богом кошмарных сновидений, в нашем мире разлучили, а затем его перенесли сюда, чтобы он делал то, что прикажет Иктоми.

– А как ты здесь очутилась?

– Я была в коме. Несколько лет я пролежала в ней, но постоянно мой разум взывал к Хейоке. Наконец случилось так, что однажды он услышал меня. И забрал сюда, чтобы я нашла тех, с кем могла бы освободить его. Союзников.– И она взглянула прямо мне в глаза.– Таких как вы с Вакхтероном.

– Мы?– Я рассмеялась.

Майкл и Конни лишь переглянулись.

– Не может быть никаких «мы». Мне тяжело поверить в сказанное: игры богов? Союз с охотником, чтобы спасти некоего всемогущего пленника, из-за которого мы здесь и оказались?

– Но это многое объясняет,– вдруг произнесла Конни.

– Да, но что нам с этим делать? Мы ведь не сможем помочь, разве не так?– раздраженно спросил Майкл.– Допустим, она говорит правду, однако что именно предлагает?

– Нечто невероятное,– сказала Соня.– Все вы здесь, убиваете ли или умираете, только лишь пешки в руках Иктоми. Вы нужны ей как те, кто забивает скот, и те, кто им является. Я предлагаю объединить усилия с охотниками и покинуть это место.

На несколько долгих мгновений воцарилась тишина, а затем Майкл рассмеялся. Соня гневно взглянула на него. Я же не понимала, как отнестись к сказанному.

– С этими нелюдями и садистами? С этими ублюдками, которым нравится пускать нашу кровь? Ты в своем уме?

– Не все такие,– тихо сказала Соня.– Я видела многих из них, и не все хотят убивать. Кто-то пресытился смертями; Иктоми заставляет их быть более кровожадными в Циклы, но что, если мы нарушим привычный их ход и все пойдет не так, как ей хочется?

– И как это сделать?– нахмурилась Конни.– Разве обладаем мы такой силой, чтобы повлиять на Циклы?

– Мы нет,– спокойно ответила Соня и вдруг подняла глаза вверх, к самому небу.– Но мой Хейока… на это способен. И пришло время проверить это, потому что я нашла среди вас союзников.

Майкл не поверил ей. Конни была встревожена. Но я, вспоминая Вакхтерона и проворачивая в уме слова Сони о том, что Иктоми сделала с ним что-то – что именно?! Он жив? Он цел?!– хотела вдруг лишь одного: доказательств, что ее слова – правда.

– Если это так,– сказала я.– И если ты сможешь сделать то, что говоришь, значит, мы вынуждены будем действовать. Хорошо это или плохо, все лучше, чем сидеть как овцы на заклание и ждать своей участи.

План Сони предрекал скорую встречу с убийцами, которых можно было уговорить стать на нашу сторону. Полагаю, одним из них вполне мог быть Вакхтерон.

– Она просто болтает попусту,– бросил Майкл.

Однако Соня, обратив взор в сумеречное небо, прикрыла глаза, зашептав что-то так тихо, что мы едва разобрали слова на незнакомом нам языке… я услышала единственное из них: четан – и подсознательно поняла.

Она взывает к тому, о ком говорила.

Поднялся ветер; зашевелил сухие лесные кроны. Вдали, с запада, потянулись тучи, и тотчас на скалу упала страшная тень. Тьма окутала нас всех, точно морок. В воздухе послышались десятки шепчущих голосов, и то, что они говорили, было самым жутким, что мне доводилось слышать за целую жизнь.

Тьма эта была такой густой и осязаемой, что я не могла видеть ничего дальше собственной руки. Она казалась живой и плотской, точно была чьим-то телом. Цельным, разумным, думающим и беспощадным существом.

– Это он!– прошептала Соня, улыбнувшись.– Боже… он услышал меня.

И в голосе ее кроме страха я услышала что-то еще. Что-то, похожее на… торжество?

– Это одиннадцать,– шепнул мне в ухо чей-то незнакомый хриплый голос, и я вскричала и отшатнулась в сторону.– Одиннадцать! Одиннадцать! Это восемь. Ему нужны ваши глаза. Восемь! Это пять!

Что-то коснулось моей спины, скользнуло по вырезу грязного кружевного платья, и я содрогнулась от омерзения. Чувство было таким, что по коже пробежало несколько быстрых скользких сороконожек.

– Что ты натворила?!– вскричал Майкл, схватив ее за руку.

– Это пять! Я помню тебя. Девочка из дома с висельниками. Теперь-то человек с кровавыми слезами тебя не защитит.

– Доказала правоту своих слов и начала то, что давно пора было начать,– крикнула Соня и рванула руку из хватки Майка.– Отпусти меня и беги что есть сил! Бегите все! Быстрее, в лес! К границе с равнинами!

– Лесли? Где ты?– прокричала Конни, и я встрепенулась.– Лесли, сюда! Иди на мой голос!

Тьма походила на клубы черного дыма, они вились в спирали, они скользили вдоль скалы. В воздухе пахло грозой. Что-то зашепталось справа, и я на ощупь пошла в другую сторону, почувствовав себя слепой.

– Это три. Три! Он окажется в твоем теле и вывернет тебя наизнанку. Это пятнадцать! Куда ты убегаешь, Лесли Крейн?

– Что?

Я остановилась, услышав фамилию, которая пронзила мой мозг подобно острой игле – ничуть не менее смертельной и опасной, чем игла Барона или колючка с проволоки Палача. Откуда он меня знает?

– Мне нравится, что ты стоишь не двигаясь,– продолжил шептать голос, и мне показалось, он надвигался из тьмы прямо на меня.– Я слышу, как ты дышишь.

Шаг, шаг, шаг назад. Я пятилась, отступая в неизвестность – дальше от страшного голоса, который не переставая говорил слово за словом, фразу за фразой, сковывая меня ими, спеленывая, заставляя замереть, как муху, попавшую в липкую паучью сеть. И вдруг я услышала голос той девушки из леса, Сони.

– Лесли.

Это была она, я знала.

– Лесли, если ты перестанешь слушать его, ты сможешь сбежать.

– Не стоит этого делать, чикала ханви,– надломленно прошептал голос из тьмы.– Потому что я все равно найду тебя. Хочешь ты того или нет, но все вы принадлежите мне. И это не так уж и плохо.

– Беги!– выкрикнула Соня.– Сейчас!

– Но Жатва пока не началась, мы пропадем в лесу, нас растерзают тах-тах…

– Беги! Иначе случится что-то ужасное! И помни, о чем мы говорили.

Я набрала воздуха в грудь и, преодолев охватившее странное оцепенение, заставила себя двигаться. Я помчалась прочь, толком не зная, куда именно, и вслед мне несся громогласный низкий хохот. Ступни было тяжело отрывать от земли. Почва казалась рыхлой и зыбкой, как болото. Я покрылась холодной испариной. Сердце колотилось как сумасшедшее. С каждым рывком вперед мгла рассеивалась, становилась прозрачнее. Чем дальше от скал я была, чем глубже в лес заходила, тем легче было разглядеть места вокруг. Я узнавала их. С них начиналась каждая новая Жатва. Вдруг я споткнулась обо что-то, не разглядев это в черном дыму, и распласталась по земле. Холодные пальцы схватили меня за лодыжку и рванули на себя. Я вслепую ударила это ногой и, обернувшись, увидела одного из выживальщиков из другой группы. Молодой мужчина с волосами, слишком рано для его возраста тронутыми сединой, взглянул на меня в ответ, и крик мой застрял в горле: его лицо было залито кровью, его глазницы были пусты.

– Это два,– расхохотался он.– Это два! Бегите, зайчики, иначе Лунь вас найдет.

Я ударила его ботинком снова и снова, прямо по руке, что меня держала, и он наконец разжал пальцы, не в силах подняться. Отползая дальше от набегающего черного дыма, я увидела вдали кого-то и узнала в тонкой фигуре Соню. Она все еще была возле скалы, не собираясь спасаться. Как ни странно, я хорошо видела ее, точно тьма стягивалась к ней, совсем как живая, но не касалась. Соня подняла на меня беспокойный взгляд и крикнула:

– Ну же, подымайся! Он идет!– прежде чем тьма поглотила ее, а потом стеной надвинулась на лес.

И тогда, вскочив и не помня себя от ужаса, я побежала.

* * *

В середине июня, уже надев на палец помолвочное кольцо Адсилы, я получила письмо с новостью: меня зачислили в Бангорский университет на факультет, посвященный издательскому делу. Это было одно из самых перспективных направлений. Может быть, это, а может, время несколько растопило сердце моей матери, и холодная война между нами превратилась в стойкий нейтралитет. Не исключаю и наши редкие встречи с Виком: он не мозолил ей глаза и целую неделю пробыл в Бангоре, закупая все необходимое для столярной мастерской оборудование. Крепко же он загорелся этой идеей!

Была ли я рада за Вика? Несомненно, да. Мы каждый вечер говорили по телефону, а иногда – по видеосвязи, и я видела его счастливые глаза и чувствовала ту волну бешеного энтузиазма. У него не оставалось ни минуты свободной на ничегонеделание, и мне казалось, что Вик сейчас жил не настоящим, а исключительно будущим.

Когда он вернулся из Бангора, у нас выдались дивные выходные. Мама была занята садом: она планировала разбить чудный цветник в самом центре дворика и все свободное время на уик-энде проводила в садоводческих отделах – возможно, это был ее способ отрешиться от происходящих событий. Поэтому утром субботы, двадцать восьмого мая, пока мы с Хэлен остались одни, я договорилась встретиться с Виком. День был важным: Виктор Крейн пригласил нас посмотреть на свой новый дом. Такое пропустить было просто нельзя.

Мы добрались до нужной улицы пешком и свернули под сень могучих деревьев, там, где дорога, пронизанная солнечным светом, вела к пролеску. Дома в духе старой американской готики создавали впечатление совсем другого Скарборо, и он нравился мне больше, чем новые кварталы с хорошенькими типовыми зданиями, отстроенными в пригороде, или центр с многоэтажками и унылыми многоквартирными домами.

Однако представить здесь, в этом старом чопорном районе, Виктора Крейна и его индейскую физиономию было практически невозможно. Мы с Хэлен, держась за руки, добрались почти до конца улицы, когда мимо нас стремительно промчалась Цейлон.

Мы посторонились, задумчиво глядя ей вслед. Хэлен подняла на меня взгляд:

– А это разве не собака Вика?– спросила она.

– Ага.

Цейлон была великолепна. Уши развевались по ветру, язык – тоже, шерсть черным шелком летела вдоль стройного, мускулистого тела. Мощно загребая воздух лапами, она пулей промчалась мимо нас и исчезла за поворотом, а за ней с самой отборной руганью бежал Майк.

– Привет,– бросила я, но он, взмыленный и злой, даже не посмотрел на нас.

Мы с Хэлен неуверенно переглянулись, но, не сговариваясь, поспешили к дому Виктора. Он прятался за группой высоких вязов с широкими, густыми кронами и за более зажиточным и большим, пускай малость неухоженным домом с белым фасадом в колониальном стиле. На террасе стояла его пожилая хозяйка, на что-то пристально взирая. В руке она держала лейку, но ничего из нее не поливала. Лицо ее выражало то ли шок, то ли крайнюю степень любопытства.

Меня коснулось нехорошее предчувствие.

– Какого черта, Адам?! Какого черта ты прибил сюда эту доску?!– Ого, это голос Вика.

И кажется, кто-то его здорово разозлил.

– Так все просто, выкинь ее отсюда – и дело с концом, раз не нужна!– бодро прокричал другой знакомый голос с противоположного конца двора.

Я улыбнулась. Неужели это Адам?! Или Тео? Да нет, скорее всего, и впрямь Адам! Они приехали! Они действительно приехали!

В ответ Вик разразился отборной руганью. Ничего подобного прежде я от него не слышала и спрятала улыбку.

– Если бы мама это услышала…– начала было Хэлен.

– Если она вообще узнает, что мы здесь были, тогда даст обет молчания уже нам обеим!– пригрозила я.

– Вот уж нет,– вздрогнула Хэлен.– Терпеть не могу, когда она в ответ всю неделю «угу» да «ага» выдает и обиженные взгляды.

– Я тоже.

– Тогда, пожалуй, стоит помалкивать о том, что мы здесь уви…– и Хэлен запнулась, так и не договорив. Я перевела взгляд туда, куда смотрела она, и поперхнулась, прекрасно поняв и ее, и соседку Вика.

Отчаянно ругаясь, мой будущий муж висел вверх тормашками под крышей в позе летучей мыши. Он изо всех сил дубасил молотком по дверному откосу, и со стороны могло показаться, что Вик хотел расколоть в щепы крепкую доску, поскольку, гневным взором окинув двор, явно не замечая в пылу сражения с откосом нас, рявкнул:

– Тео! Подай топор!

– О господи,– пробормотала я, прижав руку к груди.

– Даже не подумаю!– спокойно сказал Теодор сквозь зубы, зажав между ними сигарету и выдыхая дым. Он очень зрелищно пилил какую-то другую доску, чуть согнувшись над ней.– Иначе ты метнешь его в Адама.

– Да как ты догадался?!– проворчал Вик.

– Ух ты,– восхитилась Хэлен.– Его дяди приехали!

О да, Тео и Адам были здесь. Отчаянно переругиваясь друг с другом, дымя сигаретами, в джинсах и футболках, испачканных краской и известкой, они были самой забавной командой ремонтников из всех, что мне доводилось видеть. И кажется, не сильно-то умелой. Зато энтузиазма было хоть отбавляй.

– Привет!– звонко крикнула я Адаму, помахав рукой, и он просиял, помахав в ответ, весь заляпанный темно-бежевой краской.

В тот же миг Виктор точно прозрел. Он обомлел, поднял на меня испуганный взгляд и… черт возьми, тут же сорвался с крыши, рухнув вниз головой!

– Вик!– вскрикнула я, толкнув старую калитку, и помчалась по газону на помощь.

– Эй, племяш, а что такое? Ручки не держат?– весело рассмеялся Адам.

– Господи, лишь бы гвозди не проглотил, пока падал,– меланхолично сказал Тео и вернулся к допиливанию бруса.

Вот это представление для соседей! А я хотела спокойных выходных. В итоге подлетела к собственному покалеченному жениху, который взаправду крепко сжимал в зубах острые длинные гвозди. Так по инерции и остался с ними, в изумлении вытянувшись лицом.

Я подставила ладонь, присев с ним рядом на ступеньке, и Вик послушно выплюнул гвозди мне в руку.

– Ты чего, чикала? Что ты тут делаешь?

– Вообще-то сегодня суббота,– напомнила я и скривилась.– Мы же договаривались, Ромео.

– А-а-а, ну точно, Джульетта,– протянул он и, покряхтывая, поднялся, потирая ушибленную спину.– Ох, а я уж напугался, что у тебя что-то случилось… прости, чикала, немного потерялся во времени. Но ты не беспокойся, у меня уже все готово! Так, наводим с дядями пару штрихов!

И он обвел рукой двор, скрипнув зубами и споткнувшись взглядом об Адама, который вместо покраски кинулся прямо так, грязным и темно-бежевым в цвет стен столярной мастерской, обниматься с Хэлен.

Душа-человек этот Адам.

– Я его сейчас убью,– процедил Вик, наблюдая за тем, как он оставляет на газоне следы краски.

По ним можно было маршрут прочертить.

– Тихо-тихо, горячий парень.– Я обняла Вика за талию и тут же брезгливо стряхнула пальцы. Майка была вся в пыли и стружке.– Оставь дядю в покое, он нам еще сгодится.

Тео устало спросил:

– А давайте закругляться? Завтра все доделаем, не горит же!

– Не горит,– согласился Адам.

– Сейчас у тебя ниже спины загорится, негодяй,– тихо пообещал Вик и рванул было вперед, но я ловко встала поперек дороги.– С дороги, любимая. Я не просто так, я возмездия ради. Сегодня они уже сломали мне стиралку. Всего-то требовалось поставить ее на паузу, но нет же – когда дверцу заблокировало, они полезли ковыряться в ней отверткой!

– Ну, скажи, что они ее обесточили,– пылко взмолилась я и расширила глаза, когда Вик поджал губы.– Господи, ну как можно быть такими…

– Идиоты,– выдохнул Вик, взявшись за сердце.

– Да, правильное слово,– поддакнула я.– Как раз его и хотела сказать.

Тут что-то за моей спиной грохнуло.

– Нет, я не о том,– слабо ответил Вик и зачесал назад растрепавшиеся волосы.– Они прямо сейчас идиоты.

Я стремительно обернулась и, едва сдержав смех, прижала ладонь ко рту. Оказывается, в низкий лаз между забором и травой протиснулась Цейлон. Майк примчался за ней следом. Прямо на наших глазах Цейлон, спасаясь от него, влетела в банки с краской и перевернула их на себя. Теперь вся трава вокруг аккуратной мастерской, которой, кстати, неплохо бы воспеть хвалебные оды – ведь она была действительно прекрасна,– теперь стала в цвет стен бежевой. Но черт с травой, главное, что бежевым стал еще и Майк. А кроме него в этот же цвет выкрасилась Цейлон! С громким визгом она бросилась к Вику с видом несчастного, забитого, обиженного щенка и, лишь забившись ему в ноги, оскалила зубы и зарычала на подоспевшего злющего Майка.

– Я ее пристрелю!– задохнулся тот.

– Минуточку,– восхитилась Хэлен и полезла в карман за сотовым.– Дайте-ка я это сфотографирую…

Я нервно посмотрела Майку за спину и увидела соседку с лейкой, которая не собиралась уходить с террасы, наблюдая за всем этим цирком. Каллигены, уже чувствуя, что крепко оплошали с незакрытой краской, решили загладить свою вину и подкрадывались к Цейлон с двух сторон, чтобы зажать ее в тиски, схватить и оперативно выкупать.

Не тут-то было. Скалящаяся Цейлон забрехала на них, из-за чего Майка стало совершенно не слышно. Впрочем, угрозами он сыпать не прекратил.

– Твоя псина заставила меня пробежаться через весь ваш чертов город!– злился он.– Я думал, что вот-вот откинусь! Я никогда ни за кем в жизни так не бегал! Если бы не одна барышня, как там ее… Тамара, возле которой эта су…

Вик громко кашлянул в кулак, и на челюстях у него заиграли желваки. Я погладила его по запястью, надеясь, что сегодня обойдется без невинных смертей.

– …масшедшая притормозила,– быстро исправил ситуацию находчивый Майк, и я активно сигнализировала ему лицом, что пора бы замолчать и не бесить Вика.– Короче, спасибо той девушке, она довезла нас до угла улицы на машине. И все бы ничего!

Цейлон все еще старательно облаивала дядюшек, вертясь волчком. Стоило Тео зайти к ней со спины, как она развернулась, шустрая, словно юла, и клацнула зубами в сантиметре от его руки: едва успел отдернуть!

– Но она довезла нас на катафалке!– взревел Майк.

– Успокойся. Все нормально. Довезла же,– прохладно ответил Вик.

– В катафалке был гроб. Я надеюсь, без покойника!

– Разумеется,– расширил глаза Вик.– А ты что ожидал там увидеть, утку?

– Ты представляешь, с каким лицом на нас смотрели твои соседи?– уже гораздо тише спросил Майкл, и Вик безразлично посмотрел вбок, именно на соседей.

Из дома выглянул мужчина в бежевом свитере, с жадным интересом застыв в открытом окне. Соседка с лейкой сделала вид, что все же занята цветами. На самом деле, винить их в этом я не могла: будь у меня по соседству такой цирк, я б тоже вышла поразвлечься!

В этот момент Адам все же улучил момент и кинулся на Цейлон. Взвизгнув, та попробовала укусить его, но среагировал сам Вик. Молниеносно зажав морду питомицы рукой, он, преисполненный решимости, рявкнул:

– Тео, поди включи воду в душе.

– А может, так, из шланга во дворе окатим?– бодро предложил Адам.– В самом деле, зачем тащить псину в…

Цейлон пыталась вырваться и, отчаянно скуля и повизгивая, попробовала спрятаться у меня в ногах. Невероятно хотелось расхохотаться, но из жалости к Вику я не стала.

– Живо,– отчеканил он.

За всей этой суетой мы не заметили, что к дому подъехал сверкающий черный «Кадиллак». И, если бы не Хэлен, так и не обратили бы на этого кого-то внимания, но она подошла к Адаму и тихо спросила:

– Ребят, а это к вам?

Мы разом обернулись к дороге и застыли. Пожалуй, счастлива была только Цейлон, спрятавшаяся за мной и помахивающая хвостом. Я покраснела. Ну и видок у нас, конечно, был: хоть картину пиши! Тем временем из машины вышел невысокий, изящно сложенный мужчина – бледный и черноволосый, одетый в черный же костюм-двойку. На вид ему можно было дать и сорок пять, и больше – смотря как ложились тени на его скуластое, сухощавое и отчего-то неприятное лицо. Он прихрамывал и держал в руке дорогую трость с гладким металлическим набалдашником. Вик переглянулся с Адамом, и тот перестал улыбаться, особенно когда с водительского места показался высокий и крепкий, мускулистый смуглый мужчина с бородкой и черными волосами, гладко убранными в хвост.

– Прошу прощения за беспокойство, не хотелось вам мешать,– любезно сказал мужчина с тростью, неторопливо подойдя к забору.– Это дом Селены Каллиген? – Ненадолго воцарилось молчание. Вик спокойно отряхнул руки, подошел ближе к незнакомцу и смерил его быстрым взглядом.

– Да, все так. Но здесь она больше не живет.

– Увы, я знаю,– промолвил мужчина и печально улыбнулся, постучав по ограждению набалдашником трости.

Я нахмурилась. При всем лощеном, ухоженном виде зубы у него были желтыми и неприятно длинными. Один зуб, справа, наползал на другой, отчего улыбка казалась по-странному хищной.

– Но мне нужна не она, молодой человек. Я ищу ее сына.

– У нее не было сына,– ухмыльнулся Адам и сунул руки в карманы джинсов.– Кажется, так она говорила.

Черноволосый мужчина пропустил его слова мимо ушей и прямо взглянул на Вика.

– Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но, кажется, вы и есть Виктор Крейн?– и он протянул руку.

Вик снял висящую на заборе тряпку и вытер ею руки, прежде чем крепко тряхнуть ладонь незнакомца.

– Я предпочел бы, чтобы сперва представились вы, мистер…

– Кроук,– живо ответил тот.– Эр-Эс Кроук.

– Эр-Эс – это имя?– холодно спросил Вик.

– Это инициалы, мистер Крейн.– Мистер Кроук послал ему в ответ улыбку.– Очень рад нашей встрече. Я много слышал о вас, когда вы бывали в Бангоре и не только.

– Надеюсь, исключительно хорошее.

– О да,– мистер Кроук кивнул.– Очень хорошее, Виктор. Простите, что отвлекаю вас от… домашних обязанностей…– Он небрежно обвел рукой двор и нас, похожих скорее на цыганский табор в весеннее распутье.– Но у меня действительно есть к вам небольшое дело.

– Как видите, сегодня мне нет дела до чужих дел,– откликнулся Вик.

– Но это очень важно,– возразил Кроук и вдруг внимательно взглянул прямо на меня. Я едва заметно вздрогнула.– И касается той работы, которую вы выполняли на ферме Лоу.

Вик нахмурился. Между бровей его залегла глубокая складка, черты лица ожесточились. Я неловко спросила:

– Прости, может, мы уйдем в дом, чтобы не мешаться?

– Вы не мешаете,– ответил Вик.– Обратитесь к моему нанимателю. Я работаю с Хэмлоном Лоу, который унаследовал ферму, мистер Кроук. Так что не понимаю, вы что, его доверенное лицо или…

– О нет, мистер Крейн,– коротко ответил тот, и в его маленьких черных глазах промелькнуло что-то хищное, что-то нечеловеческое, холодное и птичье.– Я сам по себе, а он сам по себе. Но на ферме Лоу есть то, что принадлежит компании, на которую я работаю. Хэмлон рассказал мне, что всеми восстановительными работами по дереву занимаетесь вы.

– Да,– сказал Вик и кивнул себе за плечо.– Я открываю свою столярную мастерскую.

– Замечательно!– вновь улыбнулся Кроук, и от улыбки этой мне стало не по себе.– Прекрасно! Тогда, думаю, вы точно сможете мне помочь, потому что работенка эта не пыльная, а моя компания готова щедро оплатить ее. Полагаю, вам нужны деньги, мистер Крейн.– И он пристально поглядел на меня.– У вас, в конце концов, молодая семья, которую нужно как-то кормить.

Вик промолчал, нахмурившись. Кроук же бросил:

– Сесаелия, подай визитку.

Его исполинский водитель, казавшийся сперва неповоротливым, задвигался с неожиданными изяществом, быстротой и легкостью. Он сунул руку за отворот строгого пиджака, подошел к ограждению и вручил Виктору небольшой черный прямоугольник из бумаги, на котором серебром была тиснена надпись.

– Я вам позвоню, мистер Крейн,– заметил Кроук.– В понедельник.

Виктор медленно изучил визитку и кивнул, не подымая от нее глаз:

– Как скажете.

Они сели в «Кадиллак», укатили прочь. Вик, покручивая визитку в руке, внимательно поглядел на нее, и я, подойдя и приткнувшись ему под руку, вместе с ним прочитала на ней: «Р. С. Кроук. Агентство „Йелл Инк“».

Вик задумчиво обнял меня за плечо и растер его ладонью. Тео задумчиво взял у Вика визитку.

– Вот же дьявол,– тихо выругался он и обернулся на Адама.

И тот посмотрел в ответ с не меньшим беспокойством.

Глава третья
Йелль

Суббота прошла замечательно. Парни быстро управились с мастерской, так что весь остальной день мы отдыхали. У Адама и Теодора самолет был завтрашней ночью, а мы с Хэлен планировали уйти домой в шесть или семь часов, чтобы не нарваться на неприятности. Майк решил задержаться у Вика буквально на пару дней – сказал, что у него тут остались еще дела.

Все остальное время мы вносили вещи в дом из гаража, после – разбирали коробки и уже имеющиеся шкафы на предмет хлама. Все ненужное Вик хотел выставить на гаражной распродаже: он легко расставался с вещами.

– Меньше барахла – больше воздуха,– сказал он железным голосом, когда мы заколебались, не зная, избавляться ли от симпатичного большого ковра, найденного на чердаке.

Ковер был украшен индейским орнаментом и соткан из голубых, серых и коричневых нитей. Настоящая любовь с первого взгляда!

Я встала за него стеной и привела кучу доводов, чтобы постелить его на полу в гостиной, где стояли два больших дивана. Вика убедил единственный: он касался того, что зимой будет приятно на нем сидеть, особенно когда пройдет несколько лет и, согласно моим розовым мечтам, у нас появятся детишки – им будет удобно ползать по нему. Смягчившись, хозяин дома пощадил ковер, но с остальным не был так лоялен, и когда я попыталась воспользоваться в паре случаев тем же аргументом, лишь хохотал и качал головой.

Хэлен весь день отдыхала во дворе, играла с Цейлон и даже познакомилась с соседскими девчонками своего возраста, двумя сестричками. Они живо напросились в гости, и Вик махнул рукой, разрешив Хэлен поиграть с ними на газоне. Эх, Крейн, добрая душа! Раза два он выносил девчонкам то фрукты, то лимонад, оставлял на террасной ступеньке, привлекая их внимание бойким свистом, и уходил по делам дальше.

К вечеру Теодор приготовил во дворе рыбу на том самом гриле, который подарил Вику Джонни Палмер. Прощальный ужин мы провели на улице: парни вынесли под вяз в дальнем конце двора большой стол, а мы с Хэлен наскоро накрыли его. Стоял летний теплый вечер: пока все ждали основное блюдо, ребята решили перекинуться в карты – и Майкл, язык без костей, ухитрился шутки ради бросить «на раздевание».

– Я в деле,– улыбнулась Хэлен.

Играли в, черт возьми, покер! К моему удивлению, она приняла посильное участие и взялась раздавать карты.

– Девочек, кстати, это условие не касается!– строго сказал Вик.– С ними играем на что-нибудь другое. Да и нам бы лучше играть просто так.

– Просто так не интересно, а раздеваться я не собираюсь.

– Как и мы,– ухмыльнулись близнецы.

– Пусть тогда гавкают, как Цейлон, на всю округу,– сказал Майк.

Лично я ни лаять, ни мяукать не собиралась. Подняв ладони вверх, быстро сказала:

– Я в покер не умею, поэтому просто побуду с Виком заодно.

– Ладно,– невозмутимо ответил он, притянул меня за талию и усадил себе на колено.– Тогда будешь талисманом.

– А вот Хэлен, кажется, придется сегодня полаять,– ехидно подначил Теодор, хитро улыбаясь.

– Посмотрим,– невозмутимо откликнулась она и ловко перетасовала карты, заплясавшие в ее руках.

Она устроилась удобнее, плавно разворачивая карты веером по столу, и перевернула все по очереди, как фишки домино. Адам прокашлялся. Вик выпучился на Хэлен, словно впервые ее увидел. Девчонка невозмутимо прикрыла карты рубашками вверх и сложила в одну колоду, тасуя и раздавая.

– Откуда ты умеешь играть в покер, малышка?– изумилась я.

Она лишь легко пожала плечами:

– В школе ребята показали. Что вы так смотрите? Играем или нет?

Через полчаса мы едва не сожгли рыбу и не раздели всю четверку. Мужчины разной степени смуглости с мрачными лицами сидели за столом, продувая Хэлен один кон за другим. Вик уже лишился рубашки, бейсболки и ремня, Адам – футболки, носков и джинсовой куртки. Тео был самым удачливым и умелым и снял с себя лишь шейное украшение. Хуже всех дела обстояли у Майкла. Он сидел в трусах, ежась от прохладного ветерка и обняв себя за талию.

– Вскрываемся?– зловеще спросила Хэлен, азартно блестя глазами.

Вик молча посмотрел в свои карты, и я заглянула поверх его плеча. Он доверительно показал мне комбинацию. Ого, «каре»! За прошедший час я выяснила значение пленительных слов «флэш», «фул хаус» и «две пары», поняв, что к чему. Таинственным образом моя младшенькая обскакала всех собравшихся за столом мужчин, которые до начала игры смотрели на нее с жалостливым пренебрежением. Теперь же она глазами хищницы окинула их. Вик поежился. Тео сразу сказал:

– Разумеется.

– Я пас!– одновременно с ним сообщил Адам и сложил на столе свою комбинацию.– Даже пробовать не собираюсь.

– Я готов,– спокойно откликнулся Вик.

Майк закусил губу, потер лоб рукой и выдохнул:

– Ай, дьяволы, мне все равно! Рискну!– сказал он.

Хэлен лишь пожала плечами и зловеще спросила:

– Уверены? Все вы? Жалеть не будете?

Вик улыбнулся и забавно сморщил нос:

– Ладно, черт с вами. У меня каре.

Он первым положил карты на стол, усмехнувшись Хэлен в лицо и сложив на груди руки.

– Ой, какая хорошая комбинация,– елейным голоском ответила она.– Тео… а у тебя?

– Стрит-флэш,– скромно ответил он и рядочком разложил карты перед побагровевшим племянником.

Вик чертыхнулся, предчувствуя, что раздеваться ему все-таки придется… Но вместе с Тео свои карты раскрыл Майк.

– Кисло,– прокомментировал он и показал стрит: эта комбинация была ниже всех, что здесь уже имелись.

Тео улыбнулся. Вик насмешливо фыркнул.

– Эй, детка, а у тебя что?– спросил Майкл у Хэлен.

Тогда мы впервые увидели ее за карточным столом с грустным личиком. Понурившись, она запустила пальцы в светлые волосы и надула щеки. Вик нахмурился.

– Что такое, проиграла?– заботливо спросил он и помрачнел вместе с ней, явно жалея свою любимицу. Я задумчиво поглаживала его по выбритому затылку, тихонько перегнувшись и пытаясь заглянуть в карты Хэлен, однако она ловко убрала их в сторону.– Малышка? Ну что ты, расстроилась?

Хэлен лишь тяжко вздохнула в ответ. Тео расслабленно откинулся на спинку стула, уже предвкушая победу, да и Майкл был спокоен… однако Адам деликатно подвинулся к девочке, и она показала комбинацию исключительно потому, что явно симпатизировала ему. Секунда – и его громогласный смех заставил всех нас вздрогнуть.

– Конечно расстроилась!– ласково сообщила она, выкладывая перед мужчинами одну алую карту за другой.– Роял флэш! О да!

Она выиграла у них вчистую! Адам хохотал, утирая слезы со щек, а остальные три «победителя» с каменными лицами смотрели на карты, точно глазам своим не верили.

– Дьявол нас раздери, ты точно человек?!– выдавил Вик, но абсолютно честно скинул кроссовки.

– Ладно,– рассудил Тео и вздохнул,– игра есть игра…

Он снял с себя футболку и сложил на груди руки, оставаясь спокойным, как индейский тотем. Наши взгляды, полные насмешки, выжидающе устремились на Майка…

– Мико…– хитро протянул Адам.

– Чего?!– взревел тот, сжимаясь на своем стуле и затравленно переводя на нас взгляд. Хэлен закусила губу, стараясь не усмехаться.– Даже не намекайте!!! Пошли вы! Я и так уже голый!

– Уговор дороже денег.– Вик с усмешкой налег грудью на стол.– Снимай трусы.

– Да вот еще!– гневно фыркнул тот, блестя темными глазами.– Сам снимай!

– А я вот все выполнил.– Вик откинулся на спинку стула, широко улыбаясь, и чуть развел руки в стороны, демонстрируя себя.– Просто я не такой идиот, как ты, и умею играть хотя бы немного.

– И проигрывать тоже,– заметил Адам.– Сам снимешь или тебе помочь?

Мы дружно грохнули со смеху, наблюдая за испуганным, потемневшим лицом парня, и Хэлен едва выдавила:

– Да не надо… у меня другое пожелание, как у выигравшей…

– Слава богу!– Майкл закатил глаза с облегчением, в шутку складывая руки в молитвенном жесте на груди.– Наконец в ком-то возобладал разум!

– Я хочу, чтоб ты в таком виде пошел выгулять Цейлон до перекрестка,– с широкой улыбкой, не предвещающей абсолютно ничего хорошего, заявила Хэлен.– Обуться можешь, все-таки по асфальту и босиком…

– Ты дьявол,– выпалил Майк, пока мы тихо кисли со смеху.– Дьявол во плоти!

– Называй как хочешь,– широко улыбнулась Хэлен.– Тебе поводок принести?

– Я сам,– огрызнулся он, поднявшись со стула.– Дьявол.

– Если поторопишься,– невозмутимо сказал Теодор, вставая вместе с ним, чтобы подойти к грилю,– тогда, быть может, что-нибудь тебе останется от рыбы.

Подтянув резинку синих боксеров, Майк откинул со лба кудри и презрительно скривился на нас. А вот Цейлон радостно завиляла хвостом и вывалила розовый язык, напрашиваясь на прогулку.

– Ой, какие мы довольные, все-то мы понимаем…– мрачно обратился к ней Майк, вызвав у нас лишь новый взрыв хохота, и огрызнулся: – Да хватит надо мной издеваться!

Когда он ушел, а Хэлен, напевая себе под нос, скрылась в уборной, мы с Виком, Тео и Адамом остались одни за столом.

Да, этот день прошел замечательно, но теперь наступило время обсудить того странного человека, который наведался к Вику в гости. Адам задумчиво потер подбородок и сказал:

– Кроук, да? Не знаю такой фамилии.

– Я тоже,– подметил Тео.

– Но «Йелл Инк.» – это кое-что неожиданное, верно?

– В самую точку.

– О чем это вы?– тихо спросил Вик.

Я по-прежнему сидела у него на руках, привалившись к плечу и поглаживая по затылку и шее, и не могла не заметить, как под клетчатой рубашкой напряглась каждая его мышца.

– Вик,– Адам не поднимал глаз от стола, задумчиво смахивая с него пылинки.– Призадумайся. Это название не вызывает у тебя никаких ассоциаций, м?

Вик помрачнел и откинулся на спинку деревянного стула. Челюсти его сжались так, что под кожей проступили желваки.

– Йелль, чтоб его.

– Он самый,– холодно сказал Теодор.

Я непонимающе спросила:

– Что за Йелль?

Совсем недолго мужчины молчали, явно что-то обдумывая, а я пыталась догадаться, что они имеют в виду. Наконец Тео сказал:

– Это могавки¹³ зовут его Йеллем. Тлинкиты же кличут Йелом. Навахо называют Черным богом. А атапаски – Нэльцином.

– Так кто же он?– полюбопытствовала я и смутилась, когда мужчины взглянули на меня.– Просто я не в курсе.

– Это один важный бог среди всех наших богов,– сказал Адам.– Бог-лжец, бог-трикстер, бог – искусный обманщик и творец сущего. Ирокезы считали, Йелль создал мир и первых людей.

– Ворон нес в своих когтях скалу и обронил ее в море. Так возникла суша,– пояснил мне Вик.– На суше он обернулся человеком и сотворил себе жену из глины. От него и пошел человеческий род.

– Да бросьте,– улыбнулась я.

– Так говорят наши легенды.– Вик развел руками.– Йелль научил людей ткать и охотиться, ловить рыбу и рассказывать истории. Когда он понял, что отдал им все свои знания, отправился в другие земли – учить других людей.

– Маленькое перо среди божественного мироздания. Носитель древней мудрости. Бог справедливости и смерти. Тот, кто уносит в мир мертвых на своих черных крыльях,– задумчиво продолжил Тео.– Он разрушает старое и сопровождает Таронхайавагона, Большого Охотника, Того, Кто Поддерживает Небесный Свод. Гиганта, покоящегося в мертвой земле Овхары.

– А Иктоми служит Иоскехе,– добавил Адам.– Его темному близнецу, создателю мрака, тьмы, смерти, холода.

– Она – и еще целый сонм подобных ей существ.

– Вы же не считаете, что это взаправду так и только что к нам наведался индейский бог?–  спросила я и пристально поглядела в лица им троим.– Не считаете же?

Но они какое-то время задумчиво молчали.

– Лесли,– мягко сказал Адам.– Это американская земля и американские боги. Мы не просто верим в то, что они есть и ходят между нами. Мы знаем это, потому что видели их.

– То, что с вами происходит, не случайно,– покачал головой Тео.– Иктоми не охотится просто так. У нее есть цель – поймать вас и забрать к себе, в свой мир, о чем мы и говорили. Вот только зачем здесь появился Йелль? Большой вопрос.

– У меня вопрос более важный,– заметил Вик.– Кто он нам, друг или недруг?

– Скоро мы это узнаем,– невозмутимо сказал Тео.– Пожалуй, теперь пришло время немного поговорить о том, что мы так давно откладывали. О вендиго, ритуале и… о Великом Нигде.

Мы с Виком переглянулись, чувствуя, что этот разговор будет непростым. Братья словно специально выбрали такое позднее время – сообщив нам информацию, они сразу уедут, чтобы не опоздать на самолет, и нам поневоле придется просто переваривать имеющиеся знания, а не донимать их вопросами.

Адам начал:

– Когда вы впервые оказались у нас на ранчо, дружочки, и попались на глаза Иктоми, то спросили, откуда она приходит и куда уходит… Так вот. У нас с Тео есть для вас ответ, уж не знаем, готовы вы или нет его услышать.

– Лучше знать всю правду, даже самую дерьмовую, чем пребывать в неведении,– твердо сказал Вик, и я кивнула, хотя по спине пробежали предательские мурашки.

– Хорошо,– сказал Адам.– Иктоми, огромная паучиха, ткач всех миров, создала свой, совершенно особенный мир специально для того, чтобы питаться энергией крови. Это вы знаете: мы с Тедди рассказывали в Техасе. Но мы умолчали… что конкретно это за мир такой.

Иктоми, иначе – богиня, которая приняла форму паука и живет между этим миром и множеством своих, давно уже известна нашим предкам. Мы называли ее откон, божеством, которое питается воуаш-аке¹⁴ – жизненной силой людей. Выпивая ее раз за разом, она становилась все сильнее и изощреннее, пока не придумала и силою мысли не создала свой мир, Овхару, где поселилась насовсем, посреди бесконечных равнин и лесов Великого Нигде. Так она и создала это странное и страшное место, окутанное густым туманом.

Во времена такие далекие, что даже легенды о них забылись, древних богов-близнецов, Таронхайавагона и Иоскеху, или Тавискарона, задабривали человеческими жертвами – на специальных камнях закалывали для них жертв, поливали святыни их кровью, а главное, почитали и молились, своими молитвами усыпляя из года в год. Согласно нашим сказаниям, эти боги-близнецы однажды перестанут слышать сонм молитвенных голосов, и тогда они очнутся и, воздвигнувшись из недр земли, станут сражаться друг с другом насмерть. Один из них – Таронхайавагон – бог добрый, а другой – Иоскеха – злой. Один олицетворяет свет, жизнь и справедливость, второй воплощает все злое и хитрое, все искаженное и лживое на этом свете. Оба они, рожденные от одного отца и одной матери, должны будут в битве своей погубить все живое, и тогда человеческий род будет прерван, а этот мир – уничтожен. Жертвы и молитвы нужны были для того, чтобы на некоторое время отсрочить конец света, и Йелль с Иктоми следили за соблюдением церемоний, потому что выступали хранителями нашего мира и прародителями человечества. Но, несмотря на эту страшную угрозу, в нашем мире тоже шли кровопролитные, жестокие войны. Знающих способ усмирить богов, погруженных в вечный сон, становилось все меньше: нас вырезали и уничтожали, сгоняли в резервации, заставляли забыть свою культуру и то, кем мы были и кто мы есть, и когда пришло время и ни один из нас не поднес Иктоми жертву, которой она питала бы землю Овхары, колыбель дремлющих близнецов, она начала собственную охоту, а Йелль от этого отказался и бесследно исчез.

– Расскажите об Овхаре больше,– тихо сказал Вик.

– Это мир порога и предела между человеческим и божественным пространствами. Мир тумана, где одно испытание следует за другим и куда пропавших без вести – связанных друг с другом узами крови людей – Иктоми помещает, чтобы забирать их энергию и продлевать ритуал. Для этого она выбирает из мира реального жертв и тех, кто их убьет. Чтобы ритуал состоялся без промедлений и ненужных колебаний, столь присущих человеческой натуре, она выбирала убийц, уже отведавших крови. Они – ее жрецы, те, кто ритуально закалывал священную пищу, которую больше не нужно долго искать в реальности, ведь пища – вот она, под боком, отдает куда больше, будучи помещенной в Мир Тумана, убитой и возрожденной множество раз.

Но ритуал передачи энергии проходит не так просто. Мало быть помещенным в Овхару. Ей нужно подходить по рациону…– Тео усмехнулся.– И быть убитым специальным оружием, которым Жнец – убийца, называйте как хотите,– лишил жизни достаточно жертв самыми кровавыми способами, напитав тьмой и смертью инструмент убийства. Иктоми создает его точную копию, а настоящее оружие прячет, поскольку только им, напитанным человеческой кровью, ей можно нанести вред. И там, в Овхаре, повторяя один цикл Жатвы за другим в бесконечной погоне за жертвой, она ждет, когда убийца нагонит добычу и принесет земле кровавую дань.

Она держит и тех и других как пауков в ведре: никто не дает друг другу выбраться, все боятся и все ненавидят. Убить же Иктоми возможно, но, как я и сказал, не тем оружием, что создала она сама. Кроме того, Иктоми мастерски манипулирует сознанием и поощряет в убийцах одержимость смертями, а в жертвах – страх. Хвалит тех и других. Наказывает тех и других… Мне ли не знать, как одной из смертоносных тварей, что подчиняются ей, чтобы похищать подходящих людей и не отпускать тех, кто служит ее целям, из мира грез. Но знал ли я, что однажды пойду по следу родного мне человека? Нет.

– Как не знал и твой отец, Вик. Как не знал и я,– продолжил Адам.– Двадцать семь лет мы живем одной семьей, потому что Кит, нуждаясь в помощниках, однажды сделал из нас с братом вендиго, подобных себе. Как когда-то и самого Кита, умирающего в зимнем пролеске, обратил в существо практически неуязвимое и бессмертное его прадед.

– Ты нужен Иктоми, как и Лесли. Вы оба, и никак иначе. До вас все шло гладко и спокойно: в туманном пределе Иктоми через своих посредников, многоглазых воронов, наблюдает за ходом церемоний, а мы зазываем в мир Иктоми живых, мастерски пользуясь способностями вендиго… Мы копируем голоса ваших близких. Уводим дальше из мира живых в свои миры, потусторонние, где поедаем или отдаем той, кому служим. Не спрашивай, в смертях скольких мы повинны. За прошедшие годы на нашем счету достаточно невинных жертв. Но и у тебя руки в крови, Вик. Убитые в армии, те, кого ты застрелил, будучи снайпером. Тот мальчишка, Майкл, сорвавшийся со стрелы крана… да, мы знаем обо всем… и каждая жертва, которую ты выпотрошил, придушил, зарезал, надевая личину Вакхтерона. Все это шаг за шагом вело тебя к моменту встречи с Иктоми. А вина и ошибка Лесли – лишь в том, что девчонка выжила при встрече с тобой. Это как бежать в поле во время грозы и остаться в живых, когда в тебя ударила молния. Чистая случайность. И кто бы знал, что в ходе нее вы пойдете дальше по жизни рука об руку.

– В том лесу и в аэропорту, в каньоне… и на пляже… каждый раз мы были рядом и уводили Иктоми от тебя. В нашем мире надуть ее легче: она полусонная и голодная и является лишь в моменты крайнего нетерпения. Здесь действует лишь ее оболочка: марионетка. Сама же суть всегда остается в Овхаре, близ своей кровавой мессы.

– Попадете туда раз – и навсегда останетесь ее пленниками. Вы забудете друг друга. Ваша жизнь станет непрерывным циклом Жатвы: кровожадного удовольствия Вика от смерти тебя и других людей, Лесли. И воуаш-аке в твоей крови. И так будет продолжаться целую вечность, пока не закончится ваш предел и вы не устанете убивать и убегать, а энергия не обратится в ничто, и вы будете уже бесполезны и ей не нужны. А когда так случится, она велит другим, таким же, как вы, уничтожить вас. Пустые оболочки она вышвырнет из своего мира в реальность, где вас и найдут уже мертвыми. Умрете там – и здесь погибнете тоже.

– Вы говорили в Техасе, мы можем спастись,– резко сказал Вик.– Каким образом?

– Есть два способа избежать плена Иктоми. Первый – навсегда разлучиться. Не держаться друг за друга, за фатальную необходимость быть рядом. Однако Иктоми может настигнуть вас по отдельности и все равно захватить, тогда вы будете служить ей, согласно ее воле. Существует и второй способ, он более надежен, и мы говорили об обряде кемонихей¹⁵, когда вы соединяетесь телами и душами, обещая хранить и помнить друг друга. Для этого вам требуется связать себя такими крепкими узами, что вы будете защищать друг друга самостоятельно – и, если все пройдет как надо, исчезнете для Иктоми навсегда, словно вас и не было. Вот для этого и требуется свадебный ритуал. Для этого вы и претворите на жертвенном камне обряд священной первой ночи. Если вы согласны на это, вам нужно только одно: дожить до него, и времени у нас не так уж много. После Техаса, упустив Виктора, Иктоми подошлет других подопечных – нам с братом она больше не доверяет, и мы отныне не сможем ее обмануть. Однако в Скарборо есть и другие вендиго, те, которые служат Иктоми. Они преследуют, охотятся и терпеливо выжидают своего часа, чтобы подстеречь вас. И если на пути вашем встанут вендиго, помните, что мы боимся лишь одного.

– Огня.

* * *

После целого дня, проведенного в его доме, Лесли Клайд мирно спала у себя в спальне. И Виктор это знал.

Он сам проводил ее и проследил за тем, чтобы свет в ее комнате мирно погас. Притаившись в густой тени деревьев неподалеку, он пристально смотрел за крыльцом – и готов был просидеть там всю ночь, если бы потребовалось, но спустя полтора часа все было таким же тихим и покойным, и он, подняв с земли рюкзак, направился к нужному дому уже знакомыми тропами, держась возле живых изгородей, которые надежно прикрывали его от тех, кто смотрел бы на улицу из окон.

Дэннис.

Марджори.

Треверс.

Хуп.

Вот четыре фамилии, вот четыре новых свиньи на убой. Даже лицо его исказилось при неверном свете тусклой луны, стало резче, злее, жестче. Виктор Крейн, набросив на голову капюшон толстовки, прошел пешком два квартала, затем вернулся немного назад – он смотрел за тем, чтобы за ним не вели слежку – и, нырнув в тень старого вяза, вышел из нее уже с маской на лице.

Бесплотный призрак, аноним, неизвестный, нанесший боевой раскрас кровью своих врагов.

Он подошел к дому Треверса, выбранного на заклание первым потому, что он был среди этой четверки главным – и самым жестоким из всех. Виктор предпочитал устранять сначала «мозги» любой операции, затем уже брался за жертв помельче. В случае с шерифом пришлось поступить кардинально иным образом, но он не хотел так быстро прикончить его, а желал, чтобы у этого ублюдка поджилки от страха тряслись. Что ж, к чести Эрика Палмера, он не боялся Вакхтерона настолько сильно, как сам Вакхтерон того хотел.

Однако он знал, Треверс не подкачает.

В два счета Вакхтерон забрался по стене дома на второй этаж, цепляясь за любые подвернувшиеся выступы. Окно здесь было со стандартной щеколдой. Вакхтерон умел открывать такие бесшумно с помощью ножа или обычной отмычки. Поддев лезвием край рамы, он заставил рычажок выскочить из паза. Едва скрипнула пружина. Обождав несколько долгих мгновений, Вакхтерон тихо открыл раму и спрыгнул на мягкий ковер, очутившись в детской комнате.

У этого ублюдка есть ребенок, ну надо же.

Он крепко спал в своей кровати: мальчонка лет восьми, вихрастый, в пижаме с «Тачками». Одеяло свесилось на пол, под мышкой он держал пластикового робота. Вакхтерон равнодушно скользнул по нему взглядом, запер окно, как было, и вышел из комнаты в темный коридор.

Треверс нынче остался дома: он отработал две тяжелых бессонных смены и теперь с чистой совестью храпел у себя в спальне. Вакхтерон приближался к ней, держа наготове нож. Он слышал храп Треверса и тихое дыхание его жены. Она спала рядом, в той же кровати. Все, чего хотел бы Вакхтерон,– не разбудить ее.

Он не желал устраивать кровавую баню. Точно не здесь. Ведь тогда поднимется шум и проснется ребенок, а это значило только одно: он подставится, потому что не станет его трогать.

Он скользнул в спальню дома номер двадцать восемь по Ист-Авеню, и его отражение мелькнуло в напольном зеркале возле двери. В нем Вакхтерон едва ли казался человеком: так, ночной тенью.

Желание взглянуть в глаза Треверса, который подохнет, как последняя тварь, от его ножа, было велико. Вакхтерон подошел к кровати и уронил длинную тень на полицейского, который спал в нательной белой майке и клетчатых синих боксерах, уронив одну руку на подушку возле головы, а другую свесив с кровати. Его жена, свернувшись в клубочек на боку, была полностью накрыта одеялом. Вакхтерон видел лишь ее золотистые волосы, разметавшиеся по половине кровати, по светлой простыни.

«Я хочу, но не могу рисковать Лесли».

Это решило все. Не мешкая, Вакхтерон примерился и ударил Треверса ножом в грудь. Тот открыл глаза и дернулся, хотел вскрикнуть – однако убийца крепко зажал ему рот рукой в перчатке и держал столько, сколько ублюдок подыхал, и так сильно, что тот оказался неподвижен. Вакхтерон вынул нож и ударил второй раз, теперь уже – в самое сердце. Впрочем, времени на это потребовалось мало. Треверс, закатив глаза, умер почти мгновенно, едва ли агонизируя. Он прекратил дышать и совсем замер. Глаза его остались открыты, в темноте ярко белели белки.

– Он мертв?– Вакхтерон услышал тихий вопрос и медленно обернулся к жене Треверса.

В теле его напряглась и закаменела каждая мышца. Он смотрел на женщину, которая только притворялась до этого спящей, а теперь глядела на него в ответ. На ее усталом, печальном лице отразилась неясная ему мука.

– Да,– глухо ответил он и сжал рукоять ножа.

Она медленно села в постели, подвинувшись на локтях выше, на подушку, и, поглядев в пустоту, долго, долго молчала. Возможно, ждала, что убийца сделает дальше. Возможно, оцепенела от ужаса.

Лунный свет выкупал ее волосы в серебре, и теперь они казались седыми, а лицо – осунувшимся. Вакхтерон заметил, руки ее дрожали на покрывале. А потом увидел на тонких губах расползшуюся улыбку.

– Это хорошо,– прошептала она.– Это очень хорошо.

Он склонил голову к плечу и прищурился под маской, наблюдая за ней. И она, откинув одеяло, лишь показала ему свое тело, мраморное от синяков. Больше ему не нужно было никаких слов.

Он подошел к окну, открыл раму и хотел уже выскользнуть наружу.

– Мой сон был очень крепким сегодня,– неожиданно сказала женщина в постели с мертвецом.

Он обернулся напоследок и увидел на ее щеке дорожку от набежавшей слезы. Что-то стиснуло его сердце, что-то сжало его, и он вспомнил мальчика в соседней комнате и подумал, что кроется под его одеялом. Вернувшись к постели, он присел на корточки, так что они – ее бледное лицо и его залитое кровью ложное лицо – оказались на одном уровне и заглянули друг другу в глаза. Он поднял руку, осторожно вытер большим пальцем ее слезу и провел ею след по собственной щеке.

Он знал: она все поняла.

– Пожалуйста,– тихо ответил он.

Подумав, он вышел из комнаты, вылез через окно прачечной на втором этаже, плотно закрыл его и стукнул в раму ножом, чтобы щеколда упала в паз. А затем, спрыгнув в высокие кусты растущей под окнами сирени, он выбрался задними дворами подальше от той улицы и, спрятав маску в рюкзак, вернулся к себе в трейлер никем не замеченным.

Там, хорошенько искупавшись, он уснул почти сразу, и впервые за долгое время ему не снилось совершенно ничего.

Глава четвертая
Милосердие

Этой ночью полицейский Джастин Треверс тридцати восьми лет был убит у себя дома, в собственной постели. Жена нашла его заколотым двумя ударами: первый пришелся возле сердца, второй – прямо в него. Кровь уже свернулась на его майке, но ночью, наверное, она натекла на простынь, и Сабина Треверс сразу позвонила копам, когда увидела мужа мертвым.

* * *

– Тот, кто это сделал, явно прикончил Палмера и всех тех людей полгода назад,– так сказал Бен Мейхью и покачал головой.– Это он, все тот же урод. Никуда не делся, только затаился – и все. А мы посадили на иглу в камере смертников не того.

– Все могут ошибиться,– коротко сказал Хуп, высокий детина с короткой стрижкой и кротким взглядом.

У себя в кабинете он постукивал кончиком карандаша по столу, даже не глядя на Карла Хупа, который принес эту дурную весть. В полицейском участке уже все и так знали о кошмарном убийстве еще одного копа. Хупу удалось кое-как намекнуть остальным, чтобы они не распускали языки и держали все при себе – как-никак, городу не нужна была паника.

Хуп казался сущим быком и форменным идиотом, однако была в нем почти звериная хитрость и такая же смекалка, которая позволяла вкупе с неплохой интуицией стать одним из лучших копов в Скарборо. Вот только даже на такого как он нашелся еще больший ловкач.

– Мне нужен список всех врагов прежнего шерифа,– подумав, заявил Мейхью.– Поименно.

– Тогда можете смело вычеркивать половину города, босс,– усмехнулся Хуп. Мейхью помрачнел.

– Это не годится. Пораскинь мозгами: должен же быть где-то враг такого уровня, чтобы шериф и вы вместе с ним досадили ему настолько, что он взялся бы за оружие.

– Он не только шерифа грохнул,– заметил Хуп.– Полгода назад, помните же, он тут устроил бойню.

– Да, однако мы так и не поняли, за что и кого он карал. Потому что упекли за решетку того, кого он нам подсунул. Значит, и все его мотивы вам подложили под нос, вас надули. Мать вашу…

Бен глубоко задумался. Вместе с должностью шерифа он получил не только статус, значок и кабинет в полицейском управлении Скарборо, но и проблемы – все проблемы бывшего шерифа, а также его легавых. Но Бен был единственным, кто смог бы со всем этим сдюжить, иначе мэр не стал бы его назначать на должность. Тем более Бен хорошо представлял все, что творил Палмер, и все, что ему велели творить в том числе, так что в первую очередь рассматривал врагов не только старого шерифа, но и тех, кому перешел дорогу лично мэр Скарборо.

Убийца ведь вполне может метить в крупную цель, так он решил – и не ошибся.

– Выставим ночные патрули,– решил наконец Бен.– Никакого комендантского часа. Все как обычно. Если новость о Треверсе всплывет, говорим, что это было бытовое насилие.

– Ясно, босс.

Хуп выслушал указания и удалился, чтобы довести их до сведения Дэнниса и Марджори. Оба были его коллегами, друзьями и партнерами по многочисленным делам, которые они проворачивали в тени шерифа Палмера. Хуп, по пути пожав руку своему коллеге и бегло поздоровавшись с уборщиком, натянувшим на глаза бейсболку, вошел в раздевалку, где его уже ждали Дэннис и Марджори.

Дэннис был худощавым, поджарым и светловолосым. Марджори, напротив, коренастым брюнетом. Они смотрелись бы, возможно, комично вместе, если бы каждый не был личностью в своем роде пугающей. Опытные, матерые копы – они выслушали тихий рассказ Хупа, который слово в слово передал им приказ нового шерифа. Дэннис кивнул, меланхолично переодеваясь из формы в гражданское. Марджори вскипел и хлопнул дверцей серебристого железного шкафчика.

– Какая-то сволочь зарезала Треверса, а мы должны сидеть тише воды и делать вид, что он сам дважды накололся на нож?

– Говори тише,– спокойно сказал Хуп.– И прекрати привлекать к себе внимание, придурок. Что, у тебя других проблем нет или ты с Треверсом был не разлей вода? А что, если этот говнюк, который его пришил, нацелился еще на кого? Или ты думаешь, он вот так просто остановится?

В раздевалке никого не было: только они втроем. Дэннис слушал Хупа и молча кивал, соглашаясь с ним. Он был человеком хладнокровным и более разумным, чем Марджори.

– Нам его нужно вычислить, и быстро,– наконец сказал он.

– Любопытно, как это сделать, если он не оставляет нам никаких зацепок…

Громыхнула входная дверь. В раздевалку вошел уборщик. В ушах у него были наушники, из которых слышалась музыка. Покачивая головой ей в такт, он вкатил следом за собой тележку с ведром, полным воды, мусорным ведром и шваброй, и невозмутимо начал уборку, уйдя в самый конец помещения. Проводив его глазами, Хуп сказал:

– Будьте начеку, парни. Это может быть кто угодно, и сейчас мы должны найти его, пока он не нашел нас первым. И берегите себя.

– Ты тоже, Хуп.

– Пошел он,– поморщился Марджори и тихо добавил: – Пусть молит Господа, чтобы я его не нашел.

Насвистывая себе под нос, уборщик шлепнул мокрую тряпку на пол и загремел ведром, откатив тележку в сторону. Быстро собравшись, все трое копов в спешке вышли из раздевалки: при лишних людях они разговоров не вели.

* * *

– Что это?– спросил Мистер Буги, взволнованно поглядев на край леса, густой, покрытый тьмой.– Такого прежде никогда не было. Тьма идет по небу и движется на лес.

Вакхтерон пожал плечами. Он начищал лезвие своего томагавка пучком травы, хотя знал, что в том нет необходимости: как по волшебству, его оружие было всегда в прекрасном состоянии, сколько бы он им ни убивал.

– Может, Дым знает?– предположил Вакхтерон и оглянулся, но того нигде не было.– Как всегда. Когда Дым нужен, его нет рядом.

Мистер Буги, словно зачарованный, смотрел на стену мглы, пронизывающую деревья. Он почти не слышал, что говорит ему Вакхтерон, и рассеянно произнес:

– Хочу подойти поближе и взглянуть, что это там.

– Так себе затея,– неодобрительно заметил Вакхтерон.– Я бы не стал этого делать.

– Почему?

– Кто знает. Вдруг это небезопасно.

Вдруг она сделает с тобой то же, что сделала со мной, потому что я провинился. Потому что я…

Кем была эта девушка?

Все внутренности в нем заболели, и он болезненно прижал к груди ладонь.

Охотники настороженно застыли в зыбких сумерках Овхары, только глаза их слабо светились, точно зрачки у хищников. Наконец Мистер Буги решительно подался к спуску с наблюдательной площадки, которую они обустроили на предплечье почившего гиганта.

– Иногда мне кажется, что-то грядет здесь,– тихо сказал он.– Что-то недоброе. Я замечаю воронье, оно все больше кружит над нашей равниной. У этих птиц много глаз по всему телу, и они пристально следят за нами. Ты замечал?

– Да,– признался Вакхтерон.– А ты видел, что небо над болотами все чаще вспыхивает красным там, вдали?

– Любопытно, наблюдают ли за небом те, кто охотится в лесу,– задумался Мистер Буги.

– Полагаю, что нет. У них над головами деревья. И много, очень много дел.

Мистер Буги соскользнул на сгиб исполинского локтя и, балансируя на поверхности такой окостеневшей, что она превратилась едва не в камень, спускался на землю равнины. Вакхтерон с беспокойством наблюдал за ним. Ему казалось, что друг в последнее время был сам не свой. Он много думал о чем-то и часто ходил к ручью Кикапо, который отделял лес от равнины. Там, стоя возле него, Мистер Буги, этот огромный загорелый человек с капризным изгибом губ и чувственными чертами лица, с горящими белым светом глазами и такими же яркими короткими волосами, глядел в воду, точно пытался увидеть что-то, неподвластное другим. Он никогда не делился ни с Вакхтероном, ни с Дымом ни одной своей мыслью, но был задумчив и тих. И Вакхтерон заметил, что в нем давно уже угас тот жаркий кровавый азарт, который заставлял других бояться и сторониться Мистера Буги – даже тех, кто сам был охотником. Вакхтерон долго смотрел ему вслед, с беспокойством наблюдая за тем, как высокий силуэт теряется в белесом тумане, наплывающем на равнину.

Мистер Буги шел к лесу. И хотя Вакхтерон знал, что никто из здешних хищников ему не страшен, все равно волновался. Ему казалось, Мистер Буги знает что-то такое, что может привести к недобрым последствиям. И заставит его вспомнить то, что Иктоми после последней охоты велела забыть.

* * *

Я бежала, не разбирая дороги и спасаясь от стены из кромешной мглы, поглощавшей лес. Что это было?! Никогда прежде я не сталкивалась ни с чем подобным. Плохо, что мы с ребятами разлучились. Где Майкл? Где Констанс? И главное, где Соня, которая могла бы многое прояснить? Я не знала, могла ли оставаться здесь, в лесу, до того, как начнется Жатва. Вспугнутые чем-то ужасным, мы вынуждены были нарушить правила привычной игры и спасаться бегством, а за это наказание было только одно – смерть без последующего возрождения. Под подошвами ботинок пощелкивали ветки и пружинил мох. Я опережала мглу совсем ненамного и слышала за спиной тихие голоса тех, кто хотел догнать, разорвать, превратить во что-то иное, жуткое и мерзкое,– а потом растащить тело по кускам и отдать неведомой силе, вечно голодной, никогда не дремлющей. Вдруг я споткнулась обо что-то и вскрикнула, попав в силок, поставленный Палачом: это все его штучки! Свалившись на бегу, я расцарапала ветками и сухой землей ладони и колени. Над головой нежно прозвенел серебряный колокольчик, и от ярости, горечи и страха я закричала. Все равно Палач уже рядом, кружит, чертов падальщик, возле своих ловушек.

И я была права. Кругом темнело. Со всех сторон меня обступили голоса.

– Это десять,– расхохотался один из них.

– Десять! Ты знаешь, что бывает с теми, кто попадает в лес вне Жатвы?

– Пять! Пять! Ты теперь труп, труп насовсем! Если он убьет тебя, то это будет нав-сег-да.

– Это восемь! Сыграй с собой в прятки, девочка, он уже идет.

Палач появился между деревьев в наступающей мгле, и на жестоком смуглом лице его была ухмылка. Я задергалась сильнее, пыталась высвободить подвернутую ногу, но от страха не могла совладать с леской.

– Так-так-так,– произнес он.– Внеочередная жертва? Дорогая, Жатва еще не началась, ты об этом знала?

– Пошел к черту!– выпалила я.

– Ну что же ты. Не стоит быть такой грубой. Я ничего с тобой, в конце концов, не сделаю,– обронил он и сузил круг.– Я просто убью тебя, милая. И это будет совершенно не быстро. А еще очень сладко, потому что навсегда.

Но наступившую тьму разрезало слабое свечение. Мне показалось, свет этот тронул древесные стволы и расцветил белым листву на ветках, усиливаясь с каждым мигом. Палач смолк и резко взглянул в ту сторону, откуда доносился этот мистический, таинственный свет. Он не решался подойти ко мне и напрягся, когда из-за деревьев возник чей-то рослый силуэт. С каждым шагом он становился все ближе и ближе, и тьма, окутавшая лес, боязливо отступала перед ним.

Идущий человек словно бы сам источал свет. Не то его короткие волосы, горевшие на правильной формы черепе ярким пламенем. Не то глаза, сверкавшие в глубоких глазницах. А может, тот свет, что проливался между губ, когда он отмыкал их. Даже кожа его под светлой простой одеждой отторгала ту мглу, что преследовала меня, и мгла жалобно отступала, будто живая. Внезапно я вспомнила, как светит луна в том мире, откуда я была родом, но то было не такое же светлое, чистое, серебряное и мягкое сияние. О нет. На свет, источаемый этим человеком, было больно смотреть глазам, и каждой клеточкой тела я чувствовала свой ужас перед ним. Но оказалось, не я одна была напугана. Палач тоже отступил, пораженно разглядывая мужчину. Судя по всему, он его хорошо знал.

– Здравствуй, Мертвая Голова,– ровным, любезным тоном сказал здоровяк, равнодушно глядя на Палача своими страшными, горящими глазами.– Смотрю, Жатва еще не началась, а в твои сети уже попалась добыча.

– Что ты забыл в нашем лесу?– резко спросил тот.

Но мужчина лишь пожал плечами и отверз губы в холодной улыбке, которой запросто можно было обжечься.

– А кто запретит мне сделать это? Ты? Или твои дружки?

– Сам знаешь, дружбы у нас не водится. Мы – не вы, слабаки с равнины. Каждый из нас здесь – сам за себя.

– Если ты считаешь мягкость за слабость, то докажи мне, что я слаб,– спокойно сказал мужчина с белыми глазами.

Меня охватило дурное предчувствие. Это что, один из равнинных охотников? Но почему он зашел в лес и нарушил правила?

– Так что,– сказал он и приблизился ко мне настолько, что я могла бы теперь разглядеть пыль на его ботинках.– Ты знаешь правила. Если ты убьешь ее вне Жатвы, она погибнет и не возродится.

– Ну и хорошо,– развел руки Палач.– Будто бы я против.

– Но я – против,– сказал тот, второй, и равнодушно взглянул на меня сверху вниз.– Что же, милочка. Хочешь пойти с этим джентльменом и поразвлечься с ним? Или лучше останешься здесь, со мной?

Я испуганно взглянула на гневного, исподлобья глядящего, набычившегося Палача. Один черт хуже другого, и я не знала, как будет поступить правильнее, но слишком боялась Палача – а потому кое-как доползла до ног незнакомца и робко положила ладонь ему на икру, скрытую под брючиной.

– Пожалуйста,– тихо взмолилась я.– Пожалуйста, если это в ваших силах… не отдавайте меня ему.

– Видишь?– усмехнулся он.– Она молит меня. Посмотри, какая вежливая. Даже сказала «пожалуйста». Как я могу отказать ей в помощи?

Палач лишь недобро покачал головой, в бессилии сжимая и разжимая кулаки. Незнакомец склонился надо мной и одним мощным рывком порвал леску, отбросив ее с моей ноги в листву. Палач вскинул подбородок.

– Ты об этом пожалеешь,– пригрозил он мне.– Ты не представляешь, с кем связалась.

– Главное, что не с тобой,– сказала я, все еще цепляясь за ногу охотника, словно боялась, что он посмеется надо мной и оставит на поживу Палача.

Тот лишь язвительно бросил через плечо, удаляясь в густую мглу, выстилавшую лес, но не движущуюся дальше:

– Я думаю, Мистер Буги очень рад это услышать. Счастливо с ним оставаться.

Мистер Буги… Меня пробрала дрожь от страха. Тот убийца с равнин, беспощадное чудовище, завораживающее своих жертв гипнотическим взглядом! Везет мне на интересные знакомства! Я сжалась у него в ногах, но он лишь рассмеялся:

– Я не намерен тебя убивать, дорогая. Не сейчас, во всяком случае. Хочешь, помогу встать?

Он протянул мне руку. Тьма по-прежнему отступала от него, расходилась в стороны. Нерешительно вложив в его руку свою, я почувствовала ту силу, которая крылась в этом человеке. Он легко поднял меня и, осмотрев, покачал головой:

– Что это погнало тебя от безопасной скалы сюда, в чащу, дорогая?

– Мне кажется, стену из мрака видела не я одна,– пришлось осторожно сказать.

Мистер Буги оторвал от края своей футболки белый лоскут и взял мою руку с глубокой ссадиной на ладони, чтобы перевязать ее. На ткани почти сразу проступило немного крови.

– Да, не одна. Ты можешь идти?

Я попробовала сделать шаг. Нога болела, но терпимо.

– Вполне.

– Хорошо,– сказал Мистер Буги.– Тогда следуй за мной.

Но я даже не собиралась этого делать. Я хорошо знала все, что говорили о нем выживальщики. И пусть я волновалась об одном из равнинных убийц, но помнила: ему доверять нельзя, и Мистеру Буги – тоже. Никому из них нельзя.

Ты помнишь человека под маской с кровавыми слезами? Ты помнишь его?

Я мотнула головой. Нет, это все осталось позади, точно сон сна! Это было бы полным безумием! Мистер Буги обернулся и удивленно посмотрел на меня. В уголках его полных, чувственных губ пряталась улыбка.

– Ты идешь?– спросил он с неожиданно добродушной насмешкой.– Или останешься здесь?

То, что преследовало меня в чаще, отступило сейчас, когда рядом был он. Это так странно и неправильно, и я не знала, к чему меня приведет.