Kitabı oxu: «Петушки — Москва»

Часть первая. Курица на бутылке

Воздух в Городке был устроен так же, как время: он умел сворачиваться в спираль. В последний день декабря эта спираль пахла мандаринами, живой хвоей и тем особым, почти физическим ощущением уходящей надежды, которое старше любых календарных систем.

Саша знал: Вселенная не расширяется равномерно. Есть точки сборки, где прошлое не уходит, а просто переходит на другой уровень сложности. Одна из таких точек — кухня в три часа дня, когда за окном лиловые сумерки, а в духовке запекается курица на бутылке.

Мама была учителем литературы. Это значило, что после смерти она не исчезла, а лишь сменила систему координат. Теперь она обитала там, где «Евгений Онегин» спорит с «Москвой — Петушками» о природе страдания, а банальная энтропия отступает перед силой правильно поставленной запятой.

Сегодня, 31 декабря, ей исполнилось бы восемьдесят два. Исполнилось — грубое слово. Сталось.

— Александр, — услышал он в голове голос, пахнущий яблоками и теплым какао, — ты опять хочешь накормить Веничку одной лишь безнадегой. Где праздник?

Саша достал с полки потрепанную поэму. На обложке кто-то (наверное, он сам, в восемнадцать) написал шариковой ручкой: «Выпить — значит причаститься».

— Веничка, — сказал Саша вслух, обращаясь к пустой табуретке, — требует двух бутербродов. Для первой и девятой.

— Между бутербродами, — голос мамы стал строже, но в нем дрожала улыбка, — должен быть ужин. Семь блюд. Ты забыл закон жанра.

Саша вздохнул. На кухне пахло солью, мятой и мелкой, всепроникающей грустью, которая хуже любой космической радиации. Он разрезал лист А4 на восемь прямоугольников. Пронумеровал.

Под первым номером встал оливье — горы горошка, кубики вареной колбасы, которые в детстве казались астероидами счастья. Под вторым — селедка под шубой. Третьим — холодец, дрожащий, как студенистый континуум. Четвертым — Советское шампанское, тяжелые пузырьки, лениво всплывающие в бокале. Пятым — шпроты на черном хлебе. Шестым — сладкий чай с лимоном для мамы, которая не пила крепкого. Седьмым — пустота. С молитвой.

Восьмым — курица.

***

Он готовил её, как готовят межзвездный перелет: с формулой на губах.

Две столовые ложки соли. Одна — сухой мяты. Одна — смеси перцев с базиликом. Растительное масло — для смазки, для скольжения между мирами.

Бутылка из-под портвейна. Саша налил в неё воды ровно до половины — так, чтобы центр тяжести был устойчив, как горе. Бросил на дно мяту. Натер курицу снаружи и внутри — грубо, почти нежно, как мама когда-то натирала его перед сном солью, когда был жар.

— Насаживай, — велела тишина.

Он насадил. Тушка села на бутылку, как земной шар на ось абсурда. Двести градусов. Час (или вечность). Когда из духовки потянуло тем самым смачным, сбивающим с ног запахом — детством, воскресным обедом, маминым смехом из коридора, — Саша проколол зубочисткой золотистый бок.

Прозрачный сок взорвался, как маленькая сверхновая.

***

— Сюрприз! — сказал Саша, вынося блюдо. Картофельное пюре обнимало курицу, как океан обнимает материк. — Можно причащаться.

И тогда произошло то, что происходило каждый год, но к чему невозможно привыкнуть.

Веничка Ерофеев сидел на табуретке. Не призрак — нет. Скорее, сгусток литературной достоверности. В тренировочных штанах, с лицом человека, который видел дно бутылки и дно мира и не нашел между ними большой разницы.

— Юноша, — сказал он хрипло, втягивая носом воздух, — я в раю? Здесь пахнет портвейном «Агдам». Или я сошел с ума окончательно и бесповоротно?

— «Агдама» нет, — Саша вытер руки. — Бутылка из-под него. Техническая.

Веничка поднес горлышко к носу. Вдохнул. В уголках его глаз заблестело.