Kitabı oxu: «Мужчина в доме. Ленинградская повесть»

1

Светало. Оконца под самым потолком теплушки¹ светились тёмно-синим: в них уже можно было заметить пробегающие верхушки телеграфных столбов. Всё расплывалось, люди в вагоне казались враждебными и опасными.

Мать – в пуховом платке, закутанная в длинное пальто с поднятым воротником из цигейки, – лежала на узлах рядом с тётей Женей, соседкой по коммунальной квартире в Ленинграде, а мальчик приткнулся у изголовья матери в углу.

Мужской голос в темноте произнёс, обращаясь, видимо, к тёте Жене:

– Почему вы упрямитесь? Ваша подруга больна. В больнице её вылечат: и её, и будущего ребёнка… В эшелоне она просто умрёт. А что нам делать, если прямо сейчас начнутся роды?

– Вовсе она не подруга, попутчица – такая же, как вы. Она с мальчиком едет, ему уже десять, у него и спрашивайте, – ответила тётя Женя.

– Какая разница: с вами, с мальчиком – надо же что-то делать, – устало сказала женщина, сидящая неподалёку. – Температура, ходит под себя, мы здесь все задохнёмся… или тоже заболеем.

Мальчик вытащил из кармана варежку.

– Нам обязательно нужно доехать, в Свердловске нас бабушка встретит, – в отчаянии бормотал он, торопливо растирая тёплую лужу на полу. – У мамы ещё и срок не вышел, а у бабули она братика родит. Отец поручил мне довезти маму, сказал, закончит эвакуацию завода и приедет к нам. А как он нас найдёт, если не доедем? Завод отца даёт снаряды фронту, и надо поскорее вывезти его на Урал. Чтобы снаряды делать! А потом отец пойдёт на фронт бить фрицев.

Он продолжал ещё что-то говорить, объясняя незнакомым дядям и тётям, как важно им с матерью добраться до Свердловска, но сам уже понимал: на ближайшей остановке их непременно высадят.

Возможно, мать услышала его слова, что-то сказала и улыбнулась.

– Ты чего? – спросил сын удивлённо.

Мать была не в себе, смотрела в синеву окошка и пыталась напевать глухим охрипшим голосом: «Порой… ночной… мы распрощались с тобой…»

– Какой-то кошмар, что это за пение? – испуганно отозвался кто-то.

– Сами вы кошмар, послушали бы свой голос, – заступился мальчик за мать, но ему никто не ответил.

Он не спал всю ночь, но теперь, когда разговоры пассажиров стихли, взял в ладони горячую руку матери, закрыл глаза и сразу провалился в сон. Его слегка потряхивало и мягко ударяло спиной о дощатую стену вагона, но он этого уже не замечал.

* * *

Мальчику снился отец – высокий, крепкий, всегда гладко выбритый. Он был центром их блокадной жизни: рассказывал новости, доставал дрова, раздобыл где-то буржуйку² для кухни… Свою пайку, полученную в рабочей столовой: кашу, макароны, котлеты из жмыха, хряпы или солёных кишок, – приносил домой в солдатском котелке. Мама добавляла воды, получалось что-то среднее между первым и вторым – зато хватало всем, чтобы заполнить желудки. Отдавал семье выданный на работе хлеб: четыреста, а с октября – триста пятьдесят граммов в сутки.

Сын с мамой считались иждивенцами³ – у мамы уже заметный животик, с сентября она не работала – и получали только по двести.

Двести граммов хлеба – разве это норма для взрослого человека? Для подростка тоже очень мало.

Отец – заботливый, уверенный, сильный – приходил с работы, и всем становилось спокойнее.

В конце холодной осени сорок первого он сказал, что мальчику с матерью пора собираться, что продал немного водки и табака, купил им в дорогу хлеб и банку тушёнки.

Отец говорил твёрдо, но без нажима:

– Вот смотри: проездные документы до Свердловска, карточки, деньги – разберись в этом. Ты уже большой, а мама, сам знаешь, ей трудно приходится. Собери в узлы тёплые вещи, я провожу до машины, а дальше сами. Там вас бабуля ждёт с мамиными сёстрами. Довези маму в целости и сохранности, никому не давай в обиду. А я, как отправлю завод, вслед за вами. Но мы там встретимся ненадолго, мне сразу на фронт. Так что ты останешься единственным мужчиной в доме. На тебе все – и мама, и две тётки, и будущий братик. А пока – только мама с животиком. Всего-то! Понял? Не подведи меня! Я уверен, Максим, на тебя можно положиться.

У отца горячие глаза и тёплые руки.

Он никогда не целовал сына. И в этот раз тоже, лишь обнял и прижал к себе. От отца пахло домом и табаком.

– Мы останемся с тобой, – сказал мальчик, зарылся в свитер на его груди и заплакал.

Отец заиграл желваками.

– Всё равно мне придётся уехать из Ленинграда, буду сопровождать завод, – ответил он. – Вам лучше сейчас, пока есть возможность. С каждым днём выживать здесь всё труднее. А маме скоро рожать… Не стесняйся слёз, сына, поплакать перед расставанием – не стыдно. Я знаю, ты сильный парень, с характером, – справишься.

Во сне Максим тоже заплакал, а отец сказал: «Я знаю, ты сильный, ты справишься». Мальчику хотелось вернуть это видение, чтобы ещё раз услышать родной голос. Сон оказался послушным, повторился несколько раз. Отец во сне добавлял: «Останешься мужчиной в доме». То ли «останешься», то ли «остаёшься»… Слёзы на щеках мальчика постепенно высохли. Раз отец верит в него, всё будет хорошо!

А ещё снились смазанные недобрые лица попутчиков. Они бежали по кругу – всё быстрее и быстрее, – что-то беззвучно говорили ему, а потом внезапно исчезли. Вместо них появилось злое лицо Вовки Шушарина.

Три года назад Максим был совсем крошкой, несмышлёнышем. Родители собрали ему в школу портфель, тетради, ручку, чернильницу. На первом же уроке потребовались цветные карандаши, которых в портфеле не оказалось. Видимо, родителям не сказали. Максим подумал, что они с соседом могли бы по очереди пользоваться разными цветами, и попросил у Вовки пару карандашей, но тот локтем прикрыл картонную упаковку, прижал к себе и враждебно посмотрел на него.

С Шушариным дружбы не получилось. Их вскоре рассадили, но осталось удивление – сам-то он обязательно помог бы соседу, будь у него карандаши. Это же не насовсем – на время. Советский – значит нежадный!

Мальчик проснулся от чужого прикосновения к щеке.

Поезд стоит.

Дверь вагона открыта.

Мамы рядом нет.

* * *

Максим помнил, как они переехали с Моховой на Литейный, 30, – отец получил большую, почти тридцатиметровую комнату в двухкомнатной квартире. У них была теперь только одна соседская семья: тётя Женя, дядя Петя, снабженец в строительном тресте, и их взрослый сын Толя.

Это было летом, а осенью Максим стал первоклассником. Мама несколько раз проводила его до школы на Пестеля, показала, как переходить улицу.

– Смотри мне в глаза, Максимка, – говорила она. – Подошёл к переходу, остановился… что надо сделать?

– Посмотреть налево.

– Что дальше?

– Дойти до середины, посмотреть направо.

Маленький Максим – и большой, пугающий размерами и звуками город.

Началась его новая, почти взрослая жизнь. После школы он возвращался по Литейному домой, переодевался. Доставал продукты – хлеб, масло, колбасу, яйца, молоко, – хранившиеся в авоське на форточке за окном. Есть хотелось, но стряпать, кашеварить – лень. Максим ограничивался бутербродами или готовил на скорую руку упрощённый вариант гоголь-моголя: выливал в кружку два сырых яйца, крошил кусок батона, солил, добавлял немного молока, перемешивал… И пожалуйста – фокуспокус! – вкуснейший перекус готов!

Осенью и зимой у него появилась новая обязанность – топить круглую печь, обшитую гофрированным железом.

Дрова семьи хранились в подвале во втором дворе, рядом – поленницы соседей, никто не отгораживал их друг от друга. Максим приходил с тяжёлым топором и там же, в подвале, колол сухие чурбаки, складывал дрова в холщовый мешок и на плече нёс домой. Лестница крутая, потолки в квартирах высокие – мальчишке непросто приходилось, но к третьему классу он вырос, окреп, мешок загружал уже полностью и лихо взлетал с поклажей на свой четвёртый этаж.

Из довоенных впечатлений Максиму больше всего почему-то запомнились их воскресные семейные завтраки: селёдка в масле с репчатым луком и варёная картошка.

Всё было прекрасно, страна пела бодрые песни о мире («Наш паровоз вперёд летит», «Утро красит нежным светом»), но в Ленинграде с тревогой поговаривали о войне – возможно, под впечатлением недавно закончившейся Финской кампании.

Родители тем не менее уверенно смотрели в будущее, и в мае сорок первого папа сказал, что мама в положении, а в конце декабря у Максима появится брат Сашка.

* * *

По данным Госметеослужбы, 22 июня 1941 года в Ленинграде температура воздуха ночью составила +11,3 градуса, а днём поднялась до +19. Осадков не наблюдалось.

Война грянула внезапно. Сосед Толя получил повестку в военкомат, дядю Петю отправили на переподготовку. Немцы приближались. Началась эвакуация⁴ предприятий, театров, военных училищ Ленинграда.

Эвакуация – это слово поначалу давалось Максиму с трудом, а про военные училища и театры он уже раньше слышал.

Война не укладывалась в его голове. Они с ребятами во дворе играли в войнушку, где всё понарошку. Это всегда казалось просто забавой, а тут…

Как-то в последних числах июня отец рано вернулся с работы и сказал сыну, что они вместе пойдут в магазин на Литейном – тот, что за улицей Некрасова.

По дороге мальчик узнал о предстоящей командировке отца: он будет сопровождать до Урала эшелон, на котором вывозят станки, а сейчас Максим поможет ему донести продуктовые сетки.

В магазине отец попросил десять буханок хлеба. Продавец насторожился, долго выяснял, зачем столько, рассматривал командировочное удостоверение, позвал ещё кого-то, а потом отпустил-таки хлеб.

Тогда в Ленинграде уже ограничивали продукты. Однако у большинства сверстников Максима, да и у взрослых соседей и знакомых сохранялось стойкое ощущение, что война ещё далеко, война их не коснётся… Понимание приходило постепенно.

На улицах появились дружинники⁵ с красными повязками. Они следили, чтобы не было паники, чтобы сохранялась видимость нормальной жизни, помогали милиции поддерживать порядок.

Город притих, словно кот, прижавший уши.

Конец июля. Юнкерсы⁶ ещё не успели долететь до Ленинграда.

Отец приехал из поездки контуженным – поезд, на котором он возвращался домой, попал под бомбёжку в районе Мги. Отец успел выскочить из вагона, но его сшибло взрывной волной и засыпало землёй.

Наступила ночь, рядом никого живого, железнодорожный персонал для восстановления путей так и не появился. Утром мимо проходили мужчина и женщина, услышали его слабый голос и откопали.

Голова кружилась, тошнило. Немного придя в себя, отец вернулся в свой вагон, взял документы, вещи и, преодолевая слабость, пешком направился к следующей станции. Он ещё не знал, что немцы перерезали железную дорогу и его поезд оказался последним. Через некоторое время отца, шагающего с чемоданом по шпалам, остановил красноармейский дозор и препроводил в штаб. Перед тем как отпустить, его долго проверял суровый особист⁷ в фуражке с синим околышем и стальными зрачками.

Война оказалась вовсе не весёлой игрой, она вползала в судьбы и семьи.

Старшеклассников из школы Максима, соседей по двору (Алика из квартиры напротив, вихрастого Степана, задиравшего подол девчонкам) и ребят из офицерского общежития на Артиллерийской – всех, кому исполнилось шестнадцать, – отправили на строительство оборонительных сооружений на Лужском рубеже, под Гатчиной и Колпино.

Максим со сверстниками надолго уходил на станцию Рыбацкое – на Сахалин, как они говорили, – встречать и провожать воинские поезда. Пока всё казалось им развлечением, будто в книге с приключениями или в рассказах Гайдара про Мальчиша-Кибальчиша.

Только вот, в отличие от рассказов Гайдара, сразу после начала войны объявили об обязательной светомаскировке: в городе не должно быть светящихся окон, на ночной улице – фонарей. Всё могло стать сигналом и мишенью для вражеской авиации. Максим удивлялся: немецкие самолёты никогда не доберутся до Ленинграда – зачем тогда нужна светомаскировка?

Его родители тоже считали, что война не дойдёт до города. «Броня крепка, и танки наши быстры!» – нет нужды паниковать. И мама будет рожать дома.

В августе родителям сообщили, что школа у Преображенской церкви, в которой Максим отучился три класса, работать не будет.

Число школ в городе сократилось: теперь не всем его ровесникам удавалось до них добраться. С осени начались перебои с продуктами. В домах не было тепла, освещения, воду тоже перестали подавать. Жители экономили силы – старались меньше двигаться.

В ночь с 6 на 7 сентября – первый авианалёт. Взрывы на Невском были слышны у них дома, а утром о бомбёжке сообщили по радио.

Максим понял: игры закончились!

Чуть позже в город пришли артобстрелы, и после этого с каждым днём немецкие удары усиливались.

Семнадцатого сентября обстрел продолжался более восемнадцати часов, в тот же день к Ленинграду прорвалось почти триста бомбардировщиков. Дома сотрясались от бомбовых и артиллерийских ударов, в окнах отражались отблески пожаров. Максиму кто-то рассказал, что с крыши дома на Фонтанке у Летнего сада было видно, как за Невой, в районе Кировского моста, горит зоопарк – слышались крики погибающих в огне зверей. Пожар в джунглях – об этом он читал у Киплинга. Но это не джунгли, это родной город…

Каждое утро отец уходил на завод – весь город работал на оборону.

На оборону работала и Зина, любимая мамина племянница, дочь ещё одной тётки Максима, жившей на улице Разъезжей.

В начале войны Зину с группой учащихся техникума отправили на рытьё окопов в район Шимска и Сольцов, с тех пор они не виделись. Однажды вечером она пришла к ним на Литейный – исхудавшая, в грязной порванной одежде – и рассказала, как ей чудом удалось вырваться из прифронтовой зоны на Лужском рубеже.

В начале августа их группу подняли по тревоге, велели быстро собираться и уходить в сторону Ленинграда. Сообщили, что железная дорога отрезана и ближайшая станция, где ещё можно сесть на поезд, в семидесяти километрах.

«Вот и сюда добралась война, – со страхом и горечью подумала Зина. – А белые ночи, знай себе, продолжают, как ни в чём не бывало, раскрашивать акварелью пейзажи этой южной тайги Лужского района».

Взбудораженные студенты двинулись толпой, выскочили на шоссе, да и топали по дороге, оборванные и голодные, – еда у них закончилась два дня назад. Бывшие учащиеся – изнурённые, безразличные – прошли километров пять-шесть и наткнулись на трупы: немцы только что разбомбили колонну таких же ребят и девчат – оторванные руки, ноги, изуродованные тела…

Испуганные парни и девушки скрылись в лесу, до станции добрели ночью – без сумок, без запасной обуви и тёплых вещей: все побросали, чтоб легче было идти.

Эшелонов подогнали на станцию много, но составы оказались до предела забитыми: кто-то висел на выступах вагонов, многие сидели на крышах.

После счастливого возвращения с Лужского рубежа Зина работала на торфяном заводе, а по вечерам проходила в МПВО – Местной противовоздушной обороне – курс подготовки бойца миномётного батальона.

Максим расспрашивал:

– Если ты боец, говори, что будешь делать в случае тревоги?

– Что надо, то и буду. Тебе рано знать, мал ещё! – отвечала сестра.

Иногда всё же рассказывала, чему её учили, объясняла, например, как заряжать миномёт:

– Когда мина со ствола опускается, надо особо остерегаться шумового взрыва.

Максим восхищался сестрой – не только красивой, но и очень умной: сколько же она всего знает!

…Но как же так, где же наши бравые танкисты и артиллеристы?

Немецкие войска подошли к ближним пригородам. Выяснилось, что их самолётам кто-то подавал знаки: запускал зелёные ракеты в направлении складов с продовольствием и военных заводов. Власти призывали к бдительности, предупреждали по радио и через жилконторы, что в городе полно агентов, ещё до войны завербованных противником.

На перекрёстках – плакаты: «За распространение провокационных панических слухов, за разбой и мародёрство – расстрел на месте!»

Максим заметил, что в городе появилось много патрулей – обычно сержант и двое рядовых. Выражение лиц патрульных не позволяло усомниться в серьёзности их намерений, могли любого остановить:

– Открой сумочку!

Горожанка открывала сумочку.

– Что тут? Документы, хлебная карточка, паспорт… Пропуск, разрешающий ходить по городу. Хорошо, закрывай. Это что?

– Два пирожка.

– Откуда несёшь? Где покупала, где брала, где работаешь?

Патрулям вменялось досконально проверять прохожих, чтобы сурово пресекать воровство и хищения. В тёмное время суток на улицах нельзя было появляться без разрешительных документов.

Жизнь города стремительно менялась. Осенью родителям Максима стало понятно, что оставаться в Ленинграде смертельно опасно.

Первая волна эвакуации прошла в августе-сентябре, пока Ладога не замёрзла.

В конце сентября бабушка с двумя дочерьми, тётками Максима, уже добралась до Свердловска. Туда же постепенно вывозили и завод отца – он сокрушался, что пропустил удачный момент: ещё в августе можно было отправить семью на Большую Землю.

Пошёл к руководству и получил эвакуационный билет для беременной жены с сыном – им выделили транспорт, чтобы покинуть блокадный Ленинград. Отцу же следовало оставаться в городе до полного вывоза оборудования завода.

А братик Сашка не мог и не хотел ждать. Маме до родов – около двенадцати недель. Семья собралась на совет: отправляться ли Максиму с матерью в дорогу прямо сейчас?

Отец рассказал об ужасной трагедии, случившейся на Ладоге 16 сентября: баржа с полутора тысячами курсантов военных училищ затонула во время шторма. Большинство курсантов погибло в студёной ладожской воде, удалось спасти только около двухсот человек.

Он вопросительно посмотрел на мать: «Ну, как?» – и сам же ответил:

– Ещё есть время. Зима ожидается ранней и суровой, подождём, пока замёрзнет Ладога.

Отец оказался прав – именно ледяная дорога через Ладогу станет той самой Дорогой жизни, давшей блокадникам надежду. Но она, увы, не сможет спасти всех – ледяной путь будет усеян телами погибших от мороза, голода, от вражеских бомб и снарядов.

Ленинград становился прифронтовой полосой.

С каждым днём учащались налёты немецкой авиации, полыхали ночные пожары. Паровозы на станциях Рыбацкое, Славянка, Обухово перед налётами короткими гудками оповещали округу о воздушной тревоге. Мальчику казалось, что паровозы просто перекликались друг с другом, словно сказочные великаны – вестники беды. Вслед за басами паровозных гудков в музыку войны вступали отрывистые хлопки зениток, а тем временем в ночном небе шарили лучи прожекторов в поисках мессеров⁸ и грифонов⁹.

Максиму помогала детская наивность, ведь он представлял войну в виде игры с обязательно счастливым концом. И кроме того, ко всему привыкаешь – к голоду и холоду, к жизненным неудобствам.

Тем более когда папа и мама рядом!

Взрослые воспринимали войну такой, какова она есть: некоторые уже побывали под бомбёжкой, кто-то видел её результаты.

А для мальчишки в начале войны его мир – в первую очередь его квартира. Раздался оглушительный взрыв, качнулся многоэтажный дом… Первый раз – страшно, второй – уже меньше, в третий – а, ерунда, обычное дело!

Детство продолжалось, просто правила игры поменялись.

Привыкание было и у взрослых. Даже их со многим примиряло время.

Максим запомнил, как после объявлений тревоги по радио мать не раз напоминала отцу: будет бомбёжка, надо укрыться в убежище.

– Стану я носиться туда-сюда… Потом на работу не выспавшись! – недовольно бурчал отец.

– И то правда… Ладно, будь что будет, – говаривала мать и, помолясь, успокаивалась.

Максиму казалось, что большинство людей со временем решило не прятаться в бомбоубежищах.

Октябрь уж наступил, уж роща отряхает…¹⁰ – ленинградские скверы и парки в сорок первом рано расстались с листвой. К десятым числам октября стало всерьёз подмораживать. На полях сражений плавился металл, сгорала живая плоть, остальной мир сжимался и съёживался в стальных тисках холода.

Выходя из дома – за хлебом или дровами, – мальчик чувствовал, как его сразу охватывала дрожь.

Отец когда-то объяснял сыну, что холод страшен только тем, кто стоит на месте, – Максим немного разминался, чтобы согреться. В одну из таких пробежек по соседней улице он увидел плакат: «Не оставляйте топящихся печей без присмотра» и ниже мелким шрифтом: «Не доверяйте детям отопительные приборы».

Мальчик удивлённо пожал плечами – он вроде ещё ребёнок, но когда бы, интересно, родители управлялись с печкой и буржуйкой без него? Наверное, это написано о совсем маленьких. Да и то он пока не слышал, чтоб у кого-то случился пожар из-за оставленной печи – дома горели от зажигалок, которыми немцы заваливали город.

Самые важные здания (Зимний дворец, Смольный) удавалось защитить от бомбёжек. Из-за плотного зенитного огня авиация противника подчас сбрасывала бомбы куда придётся, но у немецких самолётов бывали и точные попадания, если их наводили с земли. Кто-то указывал немцам заводы и продуктовые склады – предателей и шпионов ловили, но иногда они успевали сделать своё чёрное дело.

Бомбёжка и пожар на Бадаевских складах – Максиму говорили, что эти здания хорошо видны с воздуха, даже в дымке и в тумане, – ускорили приход голода в Ленинград. Он слышал о взрослых, специально ходивших на пожарище, набрать сладкой земли, с которой смешался сахар, горевший на складах.

«Земля – сладкая, а горе – горькое», – сказала однажды мама, но Максим тогда не понял до конца почему.

Отец – на работе, а мать с десятилетним сыном оставались в замерзающей квартире.

Дрова в заветном подвале скоро закончились, надо было как-то греться: палили всё, что можно. В ход шли стулья, газеты, соседские заборы, бумаги, старые письма, книги.

Когда находилась очередная порция пищи для огня – это было ни с чем не сравнимое чувство: сидеть у тёплой буржуйки, кипятить и пить просто горячую воду. Выпивали по целому чайнику, чтобы только наполнить желудок.

Бумаги и обломков старых досок хватало ненадолго – прогорала буржуйка на кухне, остывала печь в комнате. Одежду и валенки никто не снимал, все спали одетыми. Отец – в чём на работу, в том и в кровать. Сверху укрывались одеялами и всяким тряпьём. К утру в комнате замерзала вода в кастрюле.

С неубывающей надеждой слушали радио, волнуясь, ловили сводки с фронта, переживали из-за отступления Красной армии, но старались как-то отвлечься, думать о решении ежедневных проблем выживания.

Ничего, потерпим, наши победят… Всё равно мы сильнее!

Однажды Максим решил осмотреть антресоли над входной дверью и обнаружил там несколько обойных трубок и бумажные пакеты с чем-то. Мать увидела его находку и обомлела: «Как можно было забыть? Это же настоящее чудо!» В пакетах оказалась обойная мука, которую родители ещё до войны купили для ремонта комнаты. Может, кому-то обойная, а голодающим и замерзающим – просто высший сорт!

И вот, растопив обоями буржуйку в кухне, мать занялась приготовлением теста из находки Максима.

На чём печь блины?

К моменту ухода на фронт Толи и дяди Пети почти вся их посуда из общей кухни куда-то исчезла – стараниями, видимо, тёти Жени. Мать вспомнила об утраченных сковородах, вздохнула, протёрла мокрой тряпкой верх печки и прямо на неё стала выливать тесто – получались бесформенные комковатые лепёшки, которые казались Максиму самыми настоящими и самыми вкусными блинами. Просто объедение!

Вечером блинов отведал отец. Деловито спросил, сколько таких пакетов, наложил на них строгое ограничение и распределил в какой день делать блины-лепёшки, в какой готовить кулеш из воды и муки.

К Ленинграду подошёл голод – синий, холодный, костистый.

Иной раз вечерами отец был свободен: тогда он брал с работы саночки и отправлялся на заработки. Помогал «убывающим на Большую Землю» – грузил их вещи на санки, чтобы довезти скромные, но неподъёмные для ослабевших людей свёртки до вокзала или до машины. Уезжающие одаривали его, чем могли: хлебом, сушёными овощами и продовольственными карточками, которые на Большой Земле не нужны.

Тем не менее бывали особенно трудные дни, когда отец не получал свою пайку на работе, и семье Максима доводилось есть всякое, в том числе дуранду: неприятный на вид спрессованный жмых, похожий на плитки козинаков, но более твёрдый. Его надо было разбивать молотком… А размочишь плитку – и вроде нормально.

В середине октября отец притащил мешок – весь в чёрной копоти – подгоревшей гречки с запахом палёного. Во время авианалёта был разбит вагонный состав – железнодорожники разрешили желающим сгрести с земли то, что осталось от вагонов после бомбёжки и пожара. Мешок показался Максиму просто огромным, края обгорели – их было не завязать, так что отцу пришлось нести мешок домой на руках. Он поставил добычу в центре комнаты, мать понюхала и решительно отвергла гречку: «Несъедобно!»

Отец рассудил иначе:

– Выбросить никогда не поздно, пусть лежит!

И опять не ошибся – в самые голодные дни, когда случались очередные перебои с пайком, когда в доме больше ничего съестного не оставалось, ели кашу из прогорклой, несъедобной гречи, а отец приговаривал: «Пригоревшее для желудка полезней!»

Полезней всё-таки поесть. Человек может даже железо есть – ещё до войны Максим видел в цирке дядьку, который глотал шпаги.

Как-то отец принёс талон на помывку всей семьёй в бане на улице Чайковского. Полутёмное помещение, общий зал. С одной стороны мылись мужчины, с другой, чуть поодаль, – женщины и дети. Но ведь какая благодать – наконец-то помыться! По тем временам большое событие!

Шайки¹¹ радостно дребезжали, словно тарелки в школьном духовом оркестре.

В тот момент казалось, что помыться даже важнее, чем поесть.

В начале октября мать была ещё довольно бодрой, ходила в Шувалово – пешком более десяти километров, чтобы за целый день найти на брошенных огородах несколько перемёрзлых картофелин. Если повезёт – три или пять, а бывало и одну.

С каждым днём она слабела – сказывались недоедание, холод и, конечно, её состояние.

Мальчик многое в доме брал на себя: дрова, печь, приносил воду, варил кашу.

Он всё чаще думал о том, что блокада его кое-чему научила и, как закончится война, он будет что-то делать совсем по-другому. Вот, например, купит килограмм пшена и сварит кашу на целую неделю для всей семьи…

Счастье – когда ешь от пуза и не слышно канонады.

Отоваривать карточки теперь тоже ходил Максим. Очереди за хлебом двигались быстро. Всякое бывало! Взвешивают кому-то хлеб, а со стороны другой голодный подскакивает – хвать!.. кусок или довесок к нему уже во рту – и бежать. Догоняли, били, кидались на него, а толку-то?

За водой приходилось идти на Неву, прорубь – около Летнего сада. Здесь у берега стояли крейсер Киров и плавбаза Урал с многоствольными пулемётами, прикрывали от налётов Кировский мост. Матросы с этих кораблей утром очищали прорубь ото льда, вырубали ступеньки.

Максим привязывал верёвку к фанерке, к ней – ведро и шёл с этими саночками к Неве. Воду доставать непросто: вокруг проруби за день нарастали большие наледи, приходилось ползти к воде, ведро опускать на верёвке, а сил становилось всё меньше. Максим – не робкого десятка, да ещё и находчивый – видит военного в морской форме, просит жалостливо:

– Дяденька, опустите ведро.

Посмотрит моряк на мальчишку, зачерпнёт воды в реке, да ещё и на фанерку ведёрко поставит! Трогаться с места трудно – ведро кажется очень тяжёлым… Каждый раз, прежде чем отправить за водой, мать наставляла сына:

– Полное ведро не набирай, иди медленно.

– Медленно идти – скорей замёрзнешь, – возражал он.

– Да нет же. Пойдёшь шибко – наглотаешься холодного воздуха. Укутывайся плотнее, чтобы только щель для глаз оставалась. Когда пойдёшь, дыхание должно быть совсем коротким, не глубоким. И не спеши.

Максим старался выполнять всё, что мама наказывала, понимая: если внутрь попадёт много морозного воздуха, недалеко до беды.

Однажды во время дневного налёта, когда он ходил за водой, в их дом на Литейном попала бомба, разрушила соседнюю лестничную клетку. Квартира осталась цела, только в кухне осыпались стёкла. Но маму сильно контузило. Её здоровье ухудшилось настолько, что она перестала выходить из дома.

Оказаться отделённой от смерти обычной межквартирной перегородкой – всего в тридцати сантиметрах от ужасающего взрыва…

С войной не забалуешь!

Холод погрузил город в оцепенение. Словно затянувшийся бредовый сон во время болезни – хочешь проснуться, а не получается.

От соседей он иногда узнавал, что кто-то не вернулся домой – то ли на работе умер, то ли по дороге.

Каждый твёрдо знал: нельзя садиться – замёрзнешь. Те, кто после минутной слабости находил в себе силы встать на ноги, покачиваясь, держась за стены, брели на работу, в магазин, за водой – высохшие, с потемневшими лицами, коричневыми кругами вокруг глаз.

Сил больше нет, но надо идти дальше, бесполезно рассчитывать на чью-то помощь. У других тоже нет сил – даже руку подать. Помогали только солдаты или моряки. Кто-то не выдерживал и падал. В тех местах, где горожане проложили тропинки, из снега кое-где торчали руки и головы, а снег всё валил и валил.

Специальная машина собирала по дорогам трупы. Их складывали в открытый кузов и везли на Пискарёвское кладбище, чтобы весной похоронить в братской могиле. Ветер на ходу отбросил тент машины, и Максим на мгновение увидел застывшие тела с торчащими в разные стороны конечностями. Страх-то какой! На самом деле трупы или показалось?!

Как сосчитать, сколько умерло? Ходили по домам, к соседям по лестнице – спрашивали: «Кто умер в доме?» И записывали со слов. Сколько-то людей исчезло с пометкой «дальнейшая судьба неизвестна» – наверное, большинство из них как раз и умерло, замёрзнув.

Голод, холод и смерть взяли город в железное кольцо.

По вечерам при авианалётах на крыше и на чердаке их дома дежурили бойцы МПВО – тушили зажигательные бомбы. Максим просил, чтобы его тоже поставили на зажигалки.

«Рано тебе, малец, – цыкнул на него управдом. – Не приходи больше, а то отцу расскажу!»

Мать уже лежала, почти совсем не ходила – сначала отчего-то распухла, потом сильно похудела. Ей тридцать пять, а выглядела почти старухой. Отец места себе не находил – очень беспокоился из-за её здоровья и здоровья ребёнка. «Всё будет хорошо, Николаша, – успокаивала она. – Мне уже лучше. А мальчик здоровенький, я точно знаю, всё время ножками сучит».

Диван в комнате, на котором лежала мать, стоял как раз напротив овального зеркала, а у изголовья – тумбочка. Максим клал на неё кусочек хлеба, который приносил по карточке для мамы. В огромном зеркале, повернув голову, она увидела, как в комнату вошла соседка тётя Женя, взяла и съела её порцию хлеба. Когда Максим вернулся после похода за водой, мать прошептала сыну: «Она съела, Женя съела мой хлеб». И на её глаза навернулись слёзы. Что тут поделать? Мать не могла ходить, тётя Женя помогала им по хозяйству, потому что Максиму со всеми делами не справиться. У матери в горле – ком, она говорит сыну:

– Ничего, отец принесёт ещё еды. Помолчи, не говори ему. А то Женя какую-нибудь пакость учинит. Она всё-таки приносит нам бумагу и дрова для печки.

В середине ноября отец принял решение: «Ждать больше нельзя. Лёд на Ладоге окреп, со дня на день откроют Дорогу жизни¹², отправляйтесь. Через неделю или две будете у бабушки. Женя с вами поедет, я на неё тоже оформил бумагу. Вам с ней легче будет».

В комнате повисла гробовая тишина. И опять ни мальчик, ни мать не сказали отцу о соседке дурного слова.

Вот тогда-то отец и наказал Максиму: «Останешься мужчиной в доме, а я закончу дела и пойду бить немцев». Может, он как-то по-другому сказал? Но «останешься мужчиной в доме» – это Максим запомнил твёрдо.

* * *

Дорога по Ладожскому озеру была провешена: шофёр с незажжёнными фарами мог вести машину, угадывая путь по вехам. На фары были надеты заглушки, дающие щёлочку для обозначения габаритов. Машины шли одна за другой, водителям приходилось быть предельно внимательными, чтобы не столкнуться в темноте. На стоп-сигналах тоже – самые слабые лампочки.

Такие караваны грузовиков назывались беспрерывными колоннами: шофёр видел хвост впереди идущей машины – это был его самый главный ориентир.

Открытая полуторка ехала по кузов в воде. Открытая машина зимой – куда уж хуже!

И опять Максиму с матерью не повезло: где-то посреди дороги машина сломалась. Выйти невозможно – вокруг вода, спрятаться от ветра негде. Они просто окоченели, особенно мать, а тётя Женя прочно обосновалась в кабине с водителем.

Время тянулось долго. Было страшно: вдруг полуторка уйдёт под лёд?

Машину наконец починили. Двинулись дальше. Максим не раз стучал по крыше кабины, просил тётю Женю дать маме погреться, но та не пустила даже на полчаса. Как они с мамой ни вжимались в дно кузова, это не спасало от пронизывающего ветра.

В ночной темноте иногда вспыхивали фонари, сверкали отблески взрывавшихся бомб. Сын с матерью были уже в таком состоянии, что не помнили, как и с чьей помощью очутились на другом берегу Ладоги.

Максим почему-то подумал о соседском котёнке. Смерть играла с ними в кошки-мышки…

Прибыли на станцию: их эшелон был готов к отправке. Приехали впритык перед самым отправлением, потому и не успели дойти до места, где выдавали горячую пищу. Мать с Максимом и тётей Женей – голодные, промёрзшие – зашли в вагон. Двухъярусные нары, топится буржуйка, все сидят и едят… Никто не захотел уступить место у печки беременной женщине с ребёнком.

Мальчик решил рискнуть и сбегать за едой, но его притормозили у выхода:

– Стой, пацан, можешь не успеть. Два раза уже говорили, что трогаемся. Состав уйдёт, а ты что, на станции будешь стоять?!

Поезд шёл медленно, ночью не раз останавливался из-за бомбёжки. Мать к тому времени была уже почти без сознания.

Короткая стоянка. Максим отправился искать еду.

Он оказался внутри небольшого деревянного вокзала и ужаснулся: на полу вповалку лежали умирающие. У кого сохранились остатки воли к жизни – пытались куда-то ползти… Максим испугался, стоял как вкопанный, смотрел на несчастных, позабыв, куда и зачем идёт.

Постепенно он пришёл в себя и, словно заворожённый, осторожно двинулся дальше, прижимая к груди драгоценный котелок, будто тот был залогом будущей горячей еды.

Ему повезло: в одной из комнат положили в котелок кашу, сверху залили салом. Рядом ещё стояли блокадники: все – дистрофики, у всех – от цинги до дизентерии.

Максим не знал этих названий, но что люди высохли от голода и еле двигались – это он понял.

И тут – каша пшённая! Каша с большим количеством свиного жира! В других пунктах на всём их пути ничем другим и не кормили – это было самым дешёвым. Некоторые, съев такую кашу, умирали от заворота кишок.

Максим ничего этого тоже не знал. Не знал, что есть надо понемногу и в несколько подходов. Проглотил почти всю свою порцию и сразу почувствовал рези в животе. К счастью, его молодой организм справился с этим испытанием. Мать же чуть-чуть попробовала и отказалась – ей было совсем плохо.

Эшелон, словно парализованный, дёрнулся – раз, второй, третий – и медленно покатил. Мальчику стало жаль мать, он заплакал.

Слёзы падали в темноту, как в пропасть. Детство закончилось. А что тогда сейчас?

Вдруг к нему подошла тётя Женя и сказала: «Ты сейчас по карточкам еду получил на себя и на маму. Отдавай мне половину её порции, она по-любому ничего не ест и скоро умрёт!»

Тётя Женя нависла над ним – ой, беда! Глаза злые, лицо серое.

У Максима от возмущения мгновенно высохли слёзы. Он вскочил и всё высказал этой их ужасной соседке: и то, что она их посуду и сковородки украла, и что у матери хлеб воровала, и что именно из-за неё мама в машине чуть не умерла от холода.

Злоба в её глазах ещё тлела слабыми угольками.

Тётя Женя поняла, что ничего ей не достанется, а когда эшелон стоял в открытом поле, побежала к начальнику поезда и донесла:

– У нас в вагоне женщина при смерти, она уже отказывается от еды, но там всё равно получают на неё продовольствие.

Начальник пришёл выяснить, что и как:

– Где тут ваша больная, она умирает, что ли?

Мальчик с удивлением посмотрел на важного железнодорожника – взрослый дядя начальник, а такую ерунду говорит!

– Это моя мама… И вовсе она не умирает, температура, и всё. Так что ей пока просто не хочется есть. Но мама обязательно поправится. Нам надо до Свердловска доехать, – объяснил он и показал руководителю состава документы. Тот всё понял и пожалел мальчика.

– Вот и бери две порции – на себя и на маму, и никого не слушай, – сказал начальник, а тётя Женя не решилась ему возражать, просто отвернулась – сделала вид, что её это не касается.

Тётя Женя стала врагом. Разве враг может быть ещё и своим?

Поезд шёл окружными путями – приходилось пропускать военные эшелоны. Народу в вагоне было битком. В дороге Максим познакомился с доброй женщиной лет тридцати, рассказавшей, что по пути будет город Галич, где живут её родственники.

* * *

Мальчик проснулся от чужого прикосновения к щеке.

Поезд стоит.

Дверь вагона открыта.

Мамы рядом нет.

Он вскочил и увидел четырёх санитаров, которые несли через пути кого-то на носилках.

«Пальто мамино, наверное, её и несут», – подумал Максим, спрыгнул на гравий железнодорожной насыпи и побежал за маминым пальто.

Было раннее утро, мороз подсушил лужи, вместо снега ветер гонял по льду крупу. Максим споткнулся о примерзшие к земле камни и чуть не упал.

Санитары направлялись в сторону деревянного вокзала с большой надписью Галич. Они подняли носилки повыше и положили деревянные ручки себе на плечи. Мать лежала с безразличным лицом и покачивалась в такт их шагам.

По перрону проходил парень лет пятнадцати – посмотрел на мать и спросил у Максима:

– Всё, умерла?

– Ничего не умерла! Это моя мама, просто заболела, и всё!

На фронте и в поездах свирепствовал тиф. Кто там, в этом поезде? – парень испуганно отскочил в сторону. У двери вокзала Максима остановила медсестра в белом халате, наброшенном на плечи поверх телогрейки:

– Ты куда, пострел?

Один из санитаров уточнил, что это сын больной женщины.

– Мы отнесём её в медпункт, а ты бегом назад, да поскорей, – сказал он мальчику. – Эшелон уйдёт, без вещей останетесь.

Максим побежал к эшелону, запутался и оказался на городской площади с противоположной стороны вокзала. Потом заметил поблизости небольшое каменное здание, из стены которого торчало два больших крана с надписями Вода и Кипяток. У кранов извивалась очередь, люди стояли с банками, котелками и чайниками. Рядом ещё одна – на автобус. Там же – две бабки в валенках и галошах: одна продавала из кастрюли картошку с укропом и солёные огурчики, другая торговала копчёной и жареной рыбой.

Чего это он засмотрелся на картошку, аж слюнки потекли? Поезд ждать не будет. Максим кинулся назад. Нет уже его эшелона. Пустые железнодорожные пути! Что ему теперь делать?

Он растерянно моргал глазами, на ресницах сосульками повисли слёзы…

Отбой, пронесло! Напрасная тревога… На перроне лежали его аккуратно сложенные мешки, а рядом стоял чемодан. Подбежал, проверил – нет только узла с лепёшками из обойной муки. Забыли вынести или тётя Женя придержала? «Наверное, мы с ней больше не увидимся, – подумал Максим, – ну и хорошо!»

Ночной вагон, холод, злющие глаза…

Подошла женщина в шинели и строго спросила, его ли это узлы и что в них?

– Ватные одеяла – две штуки, мамина каракулевая шапка, шерстяные носки… – начал перечислять мальчик, но железнодорожница не стала слушать, взяла один узел и чемодан, а Максим – другой узел. И они пошли к вокзалу.

Деревянная душегубка: в нос ударил запах кислой сырости. В зале ожидания тепло, на деревянных скамьях и даже на каменном полу из светлых и тёмных блестящих плиток много народа.

– Сам ищи себе место, некогда тобой заниматься, – сказала женщина.

– Мне в медпункт надо, у меня мама заболела.

– Что ж я, по-твоему, караулить должна твои вещи? – строго спросила железнодорожница.

– Это недолго, подождите, пожалуйста, я заплачу…

Женщина поморщилась:

– Заплачу, заплачу! Дурак какой, я ведь на работе… Возьмёшь потом в камере хранения, – добавила она, немного подумав, но Максим уже выскочил из здания вокзала и бежал по перрону к дверям медпункта. Рванул примёрзшую дверь на себя – и горло перехватило. Прямо на полу, на клеёнке, лежал кто-то, будто на медосмотре: руки по швам, ноги в сапогах вытянуты, лицо носовым платком накрыто. Мама же не в сапогах…И ногти уже синие! Да нет, это чужой дядька, а с его мамой ничего такого случиться не может.