Kitabı oxu: «Не мое имя. Часть 2»

Глава 1.

Вике три года. Она уже говорит полными предложениями и знает, что если папа приходит поздно и громко, то к нему лучше не подходить.

Этому она научилась сама. Я не учила.

Мы живём у бабушки. В той самой квартире, где я выросла. Где трещина на потолке, где старый шкаф, где пироги. Вика спит в моей бывшей комнате - маленькой, с окном во двор. Мы с Артёмом - в зале, на диване. Бабушка - в своей. Всё как у людей. Всё хорошо.

Я вышла на работу, когда Вике было два. Нина Петровна взяла меня обратно без вопросов. Кира встретила в подсобке с кофе и сказала: «Ну наконец-то. Я тут с ума схожу одна». Магазин не изменился. Колокольчик, пыль, свитера. Только я теперь Саша. Для всех. Даже для покупателей.

Артём работает. Программистом. Получает нормально. По выходным пьёт - «с коллегами», «по пятницам», «немного». Я не замечаю. Или делаю вид, что не замечаю. Потому что он мой Артём. Который мыл посуду. Который чинил бабушке кран. Который плакал, когда родилась Вика.

А потом был тот вечер.

Я не помню, из-за чего началось. Кажется, из-за ерунды. Он пришёл поздно. Пьяный. Я сказала что-то резкое - про то, что он опять. Он ответил. Слово за слово. Я стояла на кухне, он в дверях. Вика спала. Бабушка спала.

Я сказала:

- Ты обещал.

Он сказал:

- Я устал. Ты понимаешь, что я устал?

- А я не устала? Я работаю, я с ребёнком, я...

-Ты всегда всем недовольна. Всегда.

- Артём.

- Что «Артём»? Что?

Он шагнул ко мне. Взял за руку. Крепко. Слишком крепко. Я дёрнулась. Что-то хрустнуло.

Палец. Указательный. Вывих.

Было больно. Не столько от пальца - сколько от того, как он смотрел. Как будто не понимал, что делает. Потом отпустил. Отступил. Сел на пол. Обхватил голову руками.

- Прости, - сказал он. - Прости. Я не хотел. Я не знаю, как это вышло. Прости.

Я стояла и смотрела на него. На своего мужа. На отца своей дочери. Который сидел на полу и плакал. И я не знала, что делать. Не знала, что говорить. Я просто держала руку и чувствовала, как она пульсирует.

Потом я сказала:

- Уходи.

Он поднял глаза.

- Саша.

- Уходи. Сейчас.

Он встал. Взял куртку. Вышел. Дверь хлопнула. Я стояла на кухне. Смотрела на свою руку. Палец распух. Красный. Чужой.

Бабушка вышла из комнаты. Посмотрела на меня. На палец. На дверь.

- Что случилось?

- Ничего.

- Саша.

- Ничего, бабуль. Всё нормально.

Она подошла. Взяла мою руку. Осмотрела. Молча. Потом пошла за бинтом. Вернулась. Перевязала. Аккуратно, как умела только она.

- Это он?

Я не ответила.

- Саша.

- Он не хотел, - сказала я. - Он просто... он был пьяный. Он не хотел.

Бабушка смотрела на меня. Долго. Потом сказала:

Ложись спать. Утром поговорим.

Я легла. Не спала. Смотрела в потолок. На трещину. Думала: это случайность. Он не хотел. Он хороший. Он просто устал. Он просто выпил. Со всеми бывает. Это не значит ничего. Это не значит, что он плохой. Это не значит, что мы не справимся.

Утром он вернулся. Трезвый. С цветами. С извинениями.

- Саша. Прости меня. Пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Я больше не буду. Никогда. Прости.

Я смотрела на него. На цветы. На его лицо. Уставшее. Виноватое. Моё.

- Артём.

- Я люблю тебя. Я люблю Вику. Я не хочу, чтобы вы уходили. Прости.

Вика проснулась. Вышла из комнаты. Увидела его. Закричала:

- Папа!

И побежала к нему. Обняла за ноги. Он взял её на руки. Прижал. Закрыл глаза. И я поняла, что не могу. Не могу сказать «уходи». Не могу разрушить. Не могу.

- Хорошо, - сказала я. - Но это в последний раз.

Он кивнул. Быстро. Как будто ждал этого.

- В последний. Клянусь.

Он не сдержал. Я знала, что не сдержит. Но тогда я ещё верила. Или делала вид. Как всегда.

Мы помирились. Через неделю. Через две. Я не помню. Палец зажил. Синяк сошёл. Всё стало как раньше. Только бабушка перестала с ним разговаривать. Не грубила. Просто молчала. Смотрела. И всё.

А потом, в воскресенье, когда Артём ушёл к своей маме, бабушка позвала меня на кухню. Закрыла дверь. Села напротив. Сложила руки на столе.

- Саша.

- Что, бабуль?

- Вы больше здесь жить не будете.

Я замерла.

- Что?

- Что слышала. Ищите квартиру. Снимайте. Что хотите. Но чтобы к концу месяца духу его здесь не было.

- Бабуль.

- Не «бабуль». - Она смотрела на меня. Твёрдо. Как никогда. - Я старая. Я не могу смотреть, как он тебя... как это происходит. Я не могу. И Вика не должна это видеть. Она уже всё понимает. Ты думаешь, она не понимает? Она понимает больше тебя.

- Бабуль, он не...

- Я не говорю, что он плохой. Может, он и не плохой. Может, он просто слабый. Но я не хочу, чтобы моя внучка росла в доме, где папа делает маме больно. И ты не хочешь. Просто боишься себе признаться.

Я молчала. Смотрела на свои руки. На палец. Который уже не болел. Но всё ещё помнил.

- Куда мы пойдём? - спросила я тихо.

- Куда угодно. - Бабушка вздохнула. - Я не выгоняю тебя. Я тебя спасаю. Понимаешь? Потом поймёшь. А сейчас - ищите квартиру.

Я кивнула. Не потому что согласилась. Потому что не было сил спорить.

Кира помогла. У неё был знакомый риелтор. Мы нашли квартиру за неделю. Однокомнатная, на четвёртом этаже, без лифта. Обои в цветочек. Кухня маленькая, но светлая. Балкон завален коробками, которые мы так и не разобрали.

Переехали в конце месяца. Бабушка пришла провожать. Стояла у подъезда. Смотрела, как мы грузим вещи в машину. Артём носил коробки. Она не смотрела на него. Только на меня. И на Вику.

- Бабуль, - сказала я. - Приезжай.

- Приеду, - сказала она. - Конечно, приеду. Ты же моя.

Она обняла меня. Крепко. Как в детстве. Потом Вику. Потом отступила.

- Иди. И помни: ты - Саша. Ты сильная. Ты справишься. Что бы ни было.

Я кивнула. Села в машину. Мы уехали.

Я думала, что это конец. Что теперь всё будет по-другому. Что мы начнём заново. Что Артём поймёт. Что всё наладится.

Я думала, что поменяв имя, я поменяла жизнь. Что Александра - это новая я. Что Алеся была неудачей. А Саша будет удачей. Что всё плохое осталось там - в магазине, где воровали, в квартире, где я не знала, кто я, в имени, которое было не моим.

А оказалось - нет. Имя поменялось. А жизнь - нет. Жизнь осталась жизнью. С папой, который пьёт. С мамой, которая делает вид. С дочкой, которая всё понимает. С трещиной на потолке - теперь уже в новой квартире. Как будто она переехала с нами. Как будто это не квартира, а я.

Но это было потом. А пока мы ехали в машине, и Вика спала на моих коленях, и Артём сидел молча, и я смотрела в окно на проплывающие дома, - я ещё верила. Верила, что всё будет хорошо. Что мы справимся. Что это просто испытание. Что белая полоса ещё будет.

Я не знала, что белой полосы не бывает. Бывает просто жизнь. Разная. И её надо как-то жить.

Глава 2.

Съёмная квартира пахла чужой жизнью. Обои в цветочек, старый диван, холодильник, который гудел, как самолёт. Вика первое время плакала по ночам - не узнавала стены, не узнавала кровать. Я сидела рядом, гладила её по спине и говорила: «Это наш дом. Теперь тут наш дом». Она засыпала. А я оставалась сидеть в темноте и смотреть на трещину на потолке. Она была здесь другая - тоньше, короче. Но была.

Первые недели Артём держался. Приходил вовремя. Трезвый. Играл с Викой, мыл посуду, чинил кран на кухне - он всё время подтекал. Я смотрела на него и думала: может, и правда. Может, бабушка ошибалась. Может, ему просто нужно было уехать от неё, от её взгляда. Может, теперь всё будет по-другому.

Потом был выходной. Пятница. Он сказал:

- Я к ребятам. Ненадолго.

Я сказала:

- Хорошо.

Он вернулся в одиннадцать. С запахом. Не сильным - так, на грани. Я сделала вид, что не заметила. Он лёг. Уснул. А я лежала и думала: это ведь не то же самое. Это просто пятница. Это просто немного. Это не значит, что он опять.

Через неделю он вернулся в полночь. Пахло сильнее. Он споткнулся в коридоре о Викины ботинки. Выругался. Я вышла. Сказала:

- Тише. Она спит.

Он посмотрел на меня. Мутно. Потом кивнул. Прошёл мимо. Лёг. Уснул.

Я стояла в коридоре. Смотрела на его ботинки, которые он снял. И думала: это уже было. Я это уже видела. Только тогда была бабушкина квартира. А теперь — эта. И бабушки нет за стеной. Никто не выйдет и не скажет: «Хватит».

Я легла. Не спала. Смотрела в потолок.

А утром он был другим. Трезвый, виноватый, ласковый. Варил кофе, делал Вике бутерброды, говорил:

- Саш. Прости. Я вчера перебрал. Больше не буду.

Я кивала. Верила. Или делала вид.

Так прошло месяца три. Может, четыре. Я сбилась со счёта. Артём пил по пятницам. Потом по пятницам и субботам. Потом начал задерживаться в будни - «с коллегами», «проект сдаём», «нужно обсудить». Приходил позже. Пахло. Я говорила. Он извинялся. Я прощала. Он пил снова.

И каждый раз я думала: это последний раз. Он обещал. Он хороший. Он не хочет. Он просто не может остановиться. Но он же старается.

Он не старался. Я знала. Но признаться себе не могла.

—

Бабушка приезжала раз в месяц. Привозила пироги - с яблоками, с капустой, с мясом. Вика бежала к ней, кричала «баба, баба», обнимала за ноги. Бабушка сажала её на колени, гладила по голове и смотрела на меня. Поверх Викиной головы. Молча.

Она видела. Всё видела. Как я устала. Как похудела. Как у меня дёргается глаз, когда Артём приходит поздно. Как Вика перестала спрашивать «а папа скоро?» - потому что знает, что он может не прийти. Или прийти громким.

Однажды она приехала в субботу. Артёма не было - ушёл «к ребятам». Мы сидели на кухне. Вика играла в комнате. Бабушка пила чай. Смотрела на меня.

- Саша.

- Что, бабуль?

- Ты как?

- Нормально.

- Нормально, - повторила она. - Ты знаешь, что я тебе скажу?

- Не надо, бабуль.

- Надо. - Она поставила чашку. - Я тебе не враг. Я тебя не ругаю. Я просто смотрю и вижу. Он пьёт. Ты делаешь вид, что не замечаешь. Вика растёт и всё понимает. Ты думаешь, она не понимает? Ей три года. Она уже знает, что если папа громкий - надо тише. Ты этому её научила? Нет. Он. А ты - позволяешь.

- Бабуль, он не...

- Он не плохой. Я знаю. Я не говорю, что он плохой. Я говорю, что он пьёт. А ты - терпишь. И это не одно и то же. Ты думаешь, что если терпишь - сохраняешь семью. А ты не сохраняешь. Ты просто ждёшь, когда станет хуже.

Я молчала. Смотрела в чашку. Чай остыл.

- Я не знаю, что делать, - сказала я тихо. - Я не могу без него. Вика... как она без отца?

- А как она с таким отцом? - спросила бабушка. - Ты думаешь, ей лучше видеть его пьяным? Слышать, как он кричит? Видеть, как ты плачешь в ванной?

Я вздрогнула. Я думала, она не знает. Что я плачу в ванной. Что я открываю кран, чтобы никто не слышал.

- Я не плачу, - сказала я.

- Плачешь. - Бабушка вздохнула. - Саша. Я тебя вырастила. Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Ты сильная. Ты справишься. Но ты должна понять: ты не спасаешь семью. Ты спасаешь иллюзию. А семья - это когда всем хорошо. Когда никто не боится. Когда можно спать спокойно. У тебя так?

Я не ответила.

- Вот и я о том, - сказала бабушка. - Я не говорю тебе уходить. Я не имею права. Это твоя жизнь. Твоя семья. Но я хочу, чтобы ты знала: ты не обязана терпеть. Ты не обязана ждать, когда станет хуже. Ты можешь решить. Сейчас. Пока не поздно. Пока Вика ещё маленькая. Пока ты ещё помнишь, кто ты.

Я смотрела на неё. На её морщины. На руки. На то, как она держала чашку. И думала: она права. Конечно, она права. Но что я могу сделать? Уйти? Куда? На что? Я работаю в магазине. Артём получает больше. Квартира съёмная. Вика - садик. Я не могу. Не могу.

- Я подумаю, - сказала я.

- Подумай, - сказала бабушка. - Только не долго. Время не ждёт.

Кира тоже видела. Но она не говорила так, как бабушка. Она говорила по-другому. Когда мы оставались в подсобке вдвоём - пили кофе, ждали покупателей - она смотрела на меня и спрашивала:

- Саш. Ты как?

- Нормально.

- Ага. - Она откусывала бутерброд. - А палец?

Я смотрела на неё.

- Какой палец?

- Который он тебе вывихнул. - Она не отводила глаз. - Ты думаешь, я не знаю? Бабушка сказала. Она мне звонила. Просила присмотреть.

Я молчала.

- Саш. - Кира отложила бутерброд. - Я тебе не мама. Я тебе не бабушка. Я тебе подруга. И как подруга я тебе скажу: это не нормально. То, что он делает. То, что ты терпишь. Это не нормально.

- Он не...

- Он пьёт. Я знаю. Я вижу. Ты думаешь, я не вижу, как ты приходишь уставшая? Как у тебя глаза красные? Как ты вздрагиваешь, когда телефон звонит? Я всё вижу. И Вика видит. И бабушка видит. Одна ты делаешь вид, что всё хорошо.

- Я не делаю вид.

- Делаешь. - Кира вздохнула. - Саш. Я тебя не осуждаю. Я тебя понимаю. Правда. Я видела, как моя мать терпела. Отца. Он пил - он был... никакой. Не помогал. Не любил. Просто был. И она терпела. Потому что «как же без отца». А потом он ушёл. Сам. И она выдохнула. Впервые за двадцать лет. И сказала мне: «Кирка. Не терпи. Никогда не терпи. Лучше одна. Лучше никак. Но не так».

Я смотрела на неё. На её лицо. На рыжие волосы. На трещину в телефоне, который лежал на столе.

- Я не знаю, как, - сказала я. - Я не знаю, как уйти. Я не знаю, куда. На что. Я...

- Я знаю, - сказала Кира. - У меня есть диван. У меня есть кот. У меня есть чай. Ты можешь прийти. В любой момент. С Викой. Без Вики. Как хочешь. Я не скажу «я же говорила». Я просто открою дверь.

Я не заплакала. Не могла. Просто сидела и смотрела на неё. И думала: вот она. Подруга. Которая говорит не то, что я хочу слышать. А то, что мне нужно.

- Спасибо, - сказала я.

- Не за что. - Кира взяла бутерброд. - Только не тяни. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты стала как моя мать. Двадцать лет. Двадцать лет, Саш. Я не хочу, чтобы ты ждала двадцать лет.

—

Дома я смотрела на Вику. Она сидела на полу, собирала пазл - тот самый, с медвежонком. Пыхтела, высовывала язык. Я села рядом.

- Мам, - сказала она. - А папа сегодня будет громкий?

Я замерла.

- Не знаю, - сказала я. - Может, нет.

- А если будет?

- Тогда мы пойдём в комнату и закроем дверь. И будем играть в тишине.

Вика кивнула. Как будто это было нормально. Как будто так и должно быть. И я поняла: она уже привыкла. Привыкла к громкому папе. К тихой маме. К закрытой двери. И это было хуже всего.

Я обняла её. Крепко. Она вырывалась - «мам, ну мам, пазл». Но я не отпускала. Потому что если отпущу - она вырастет и будет думать, что так и надо. Что папа может быть громким. Что мама может терпеть. Что любовь - это когда закрываешь дверь и играешь в тишине.

- Вика, - сказала я. - Я тебя люблю. Больше всего на свете. Ты знаешь?

- Знаю, - сказала она. - Мам, ну отпусти.

Я отпустила. Она вернулась к пазлу. А я сидела на полу и думала: что я делаю? Что я делаю со своей жизнью? Со своей дочерью?

Вечером Артём пришёл. В девять. Пахло. Он улыбнулся. Сказал:

- Привет. Я мороженое купил.

Вика побежала к нему. Он взял её на руки. А я стояла и смотрела. На них. На своё. На то, что я так хотела сохранить. И думала: а что я сохраняю? Что? Семью? Или привычку? Любовь? Или страх?

Я не знала ответа. Пока не знала.