Kitabı oxu: «Мужские архетипы в зеркале искусства. Рефлексия через вечную классику»

Серия «Архетипы в сказках и мифах. Психоразборы»

@satiepremian

© Сати Епремян, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Я не то, что со мной случилось,

я – то, чем я решил стать.

Карл Густав Юнг

Уверены ли вы, что знаете, о чем говорите, когда произносите «Я»?

Обратившись к бездонному источнику знаний о человеке, берущему начало в том самом миге, когда вспыхнул свет самосознания, а именно к коллективному бессознательному, мы с удивлением обнаружим, что человечество, независимо от верований, оставляло место большему. Большему, способному оказывать влияние на его чувства, мысли и действия.

Неким силам, проявляющимся в особенностях тела, влечениях души и нюансах характера.

Кто-то называл их духами, кто-то – богами, кто-то – сущностями, наука же предпочитает называть их частями психики, взаимодействующими между собой, а также с неким внешним  пластом культурно-социальных проявлений.

Чтобы не пускаться в дебри метафизических понятий, усложняя себе и так не особо беззаботную жизнь, гиганты психоанализа сгенерировали термин «архетип», который и мы покорно возьмем в использование, выбирая путь наименьшего сопротивления.

Изучение архетипов, органично сочетающее эмоционально-образное погружение и анализ, пробуждает не только ум, но и чувства, позволяя найти в себе и в мире те самые ответы, так необходимые для того, чтобы прожить жизнь цельно, в контакте с реальностью и с вечным. Не только познать свое Я, но и соприкоснуться с тем бо́льшим, что влияет на человека, питает психику смыслами, а тело – энергией.

Одним из основоположников теории об архетипах стал ученик великого Фрейда, не менее гениальный Карл Густав Юнг. Именно он, желая облегчить нам путь к осознанности, а себе – к славе, ввел в психологию теорию двух частей психики: женской и мужской – анимы и анимуса. Двух равноправных и равнозначных, но не равнофункциональных энергий нашего внутреннего мира.

«Если бы мне нужно было одним словом обозначить то, в чем состоит различие между мужчиной и женщиной в этом отношении, и то, что характеризует Анимус в отличие от Анимы, то я могу сказать только одно: если Анима производит настроение, то Анимус – мнение», – так говорил сам Юнг.

Исходя из этого, вступим на наш путь и мы, чтобы познакомиться с тем, что называют мужской частью психики, или мужскими архетипами, отвечающими за волю, решение, мнение и, в конце концов, вектор жизненного пути.

Архетип – это вечный образ, который живет внутри нас и проявляется во внешнем мире через мифы, легенды, сны, искусство и поведение. Он встроен в человеческую психику, словно программный код, который задает базовые модели восприятия и действия.

Архетипы – это наши мосты между личным и коллективным, между индивидуальной линией жизни и вечными сюжетами.

Знакомство с ними способно подсказать, какие энергии мы можем проявлять, какие роли примерять в жизни и к чему тянемся душой.

Пробираясь по страницам книги, мы познакомимся с проявлениями, ведущими вглубь понимания своих жизненных приоритетов и целей, встретимся со своей силой и твердостью.

Листая эти страницы, мы погрузимся в отношения с правителями, воинами, обольстителями, отцами и творцами, чтобы увидеть, словно в зеркале, части своей психики, ограничения и возможности. Ощутить связь с вечным и связь с самим собой в самых удивительных и неожиданных воплощениях.

Вперед?

Отцы

Гораздо легче стать отцом, чем остаться им.

Василий Ключевский

Что значит быть отцом? Означает ли это участие в зарождении жизни или же эта роль гораздо больше и глубже, чем мы можем себе представить?

Тот ли это, кто ограничивает и показывает ребенку границы, или же тот, кто дает понять, что мир гораздо больше, чем наши желания и влечения?

Отец – этот тот, кто может создать мост между хаосом и порядком, ввести его в структуру закона и ритуала. Тот, кто способен дать в руки меч, но не сражаться вместо самого героя. Тот, кто стоит на пороге между детством и зрелостью, между материнским теплом и здравым разумным выбором. Тот, чья власть должна вовремя закончиться, дабы не породить тиранию и жестокость.

Мы не найдем в архетипе отца всех ответов, но определенно встретим вопросы, способные эти ответы породить.

Прошу знакомиться – отцы.

Кронос. Безжалостный и всепоглощающий

Знакомый всем нам со времен школьных уроков по мифологии, – будем честны, не с самых лучших своих сторон – Кронос на самом деле не так однозначен в своих проявлениях.

Начнем с того, что именно он, титан и сын прародительницы Геи, сверг отца своего Урана, чья бесконечная плодовитость, но в то же время ненависть к своим порождениям, угнетала проявления жизни. Разрезав серпом небо, коим и был Уран, Кронос установил порядок и цикличность, а значит, он первый, кто заявил о таких понятиях, как мера и достаточность.

Франсиско де Гойя и Лусиентес.

Сатурн. 1820–1823 гг.

Однако, как бы сейчас сказали, не проработав отношений со своим отцом, он пришел к такому же исходу: к пожиранию детей своих, дабы избежать свержения. Карл Густав Юнг называл подобных персонажей «архетипами разрушительного начала», а если иначе – тенью, в которой отцовская функция превращается в контроль, в удушение и в отказ в свободе. Как это ни удивительно, но подобный Кронос как архетип может быть взращен и в матери, если в психике женщины превалирует более желание властвовать, нежели созидать.

Самым впечатляющим изображением не только в плеяде работ, повествующих об истории начала мироздания в понимании древних греков, но и в целом в истории искусства, с уверенностью можно назвать картину Франсиско Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына».

Питер Пауль Рубенс.

Сатурн, пожирающий Сына. 1636–1638 гг.

Написанная гениальным испанским мастером в пору, когда рассудок начал покидать его, прямо на стене Дома Глухого в Мадриде, фреска поражает мрачными тонами, контрастирующими с безумными глазами божества и кровью, льющейся красными потоками. Старик, немощный, покинутый, потерявший разум, вгрызается в плоть собственного ребенка. Кронос, вовремя не передавший власть, уже не про порядок, систему и время – он про безумие и хаос. Сатурн Гойи – это не царь, а монстр, тот, кто даже не знает, что он ест и зачем, он полон страха, животного и уничтожающего.

Этот же сюжет воплощает фламандский художник Питер Пауль Рубенс, в трактовке которого мы видим будто живых Кроноса (Сатурна) и одного из его детей. Рубенс, будучи певцом красоты человеческой плоти, пишет и отца, и младенца настолько реалистичными, что если в случае с Гойей мы сталкиваемся с непостижимым безумием, ввергающим в ужас, то здесь реагируем прежде всего телом, чувствующим боль.

Важным представляется отметить, что Кронос – это архетип не только отца, но и времени как процесса. Времени, которое ставит границы жизни, безучастного к нашим страхам и стенаниям. История Кроноса, изначально установившего порядок и меру, повествует о том, что, если пойти против законов течения жизни, попытаться остановить поток и сохранить контроль над тем, что должно идти своим чередом, мы неизменно столкнемся с уродством и свержением.

Однако, вспомнив нашего героя из другой главы, Зевса, отметим еще один немаловажный нюанс. Зевс освобождает своих братьев и сестер, дав отцу зелье, жизнь побеждает, но Кронос не уничтожен. Он в подземелье, в тени, в незримом присутствии.

Мы не можем уничтожить ни время, ни образ отца в себе, но можем освободиться от их власти благодаря взгляду в будущее с открытым сердцем.

Библейские отцы. Добрые и смиренные

Иосиф Обручник

Фигура Иосифа занимает в христианской традиции особое место. Она одновременно центральная и стоящая в тени. Не сказав ни слова, он звучит весомо. Он – защитник, опора, хранитель. Иосиф – это тишина, зрелость и смирение, внутренняя устойчивость перед лицом неизвестности.

Рафаэль Санти.

Бракосочетание Девы Марии. 1504 г.

Одним из распространенных сюжетов в искусстве является «Обручение Девы Марии», к которому обращается и Рафаэль Санти, итальянский мастер эпохи Возрождения. Мы наблюдаем свадебную церемонию: священник держит за руку смиренную Марию и подобного ей в своем следовании воле Божьей Иосифа.

Приглядевшись, мы заметим в руке Иосифа посох, единственный, который расцвел. По преданию, это и явилось знаком его избранности. Однако, обратив свой взор на гостей, мы найдем еще одну особенность, проявленную на контрасте с эмоциональным поступком юноши, ломающим свой посох из-за того, что не был он избран, – спокойствие, зрелость и уравновешенность Иосифа. Другой же юноша, напротив, еще сам ребенок, не познавший сути принятия воли Божьей и обретения покоя в сердце.

Жорж де Латур.

Сон святого Иосифа Первая пол. XVII в.

Согласно Евангелию от Матфея, после их обручения, прежде «нежели сочетались они», Иосиф узнал, что Она беременна, и желал «тайно отпустить Ее». После этого архангел Гавриил явился во сне Иосифу и успокоил его, сказав: «Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святаго; родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их». После этого, как повествует евангелист, «Иосиф принял жену свою, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус».

Сон этот изображает французский живописец Жорж де Латур. Мы, будто допущенные до таинства, подглядываем за тем, как божественный замысел касается руки уставшего и одинокого старика, роль которого в том, чтобы человечество обрело Спасителя, нельзя недооценить. С психоаналитической точки зрения Иосиф – образ зрелого Эго, способного принять парадоксы и неожиданности. Он сталкивается с ситуацией, разрушающей привычную структуру реальности, с беременностью невесты, но не предается мелочным проявлениям человеческой слабой натуры, не убегает и не обвиняет – он доверяется жизни и в то же время служит ей. С точки зрения аналитической психологии Карла Густава Юнга Иосиф представляет собой архетип отца-тени – фигуры, находящейся рядом. Он – тот, кто дает форму, но не притязает на сущность.

Бартоломе Эстебан Мурильо.

Святое семейство с маленькой птичкой ок. 1650 г.

Он – фигура зрелой мужской энергии: сдержанной, защищающей, не доминирующей. Его молчание – символ внутренней собранности и способности быть рядом с божественным без претензии на обладание им. Гвидо Рени на одной из самых, на наш скромный взгляд, трогательных сцен в истории живописи, на картине «Святой Иосиф с младенцем Иисусом», подчеркивает эту мысль. Иосиф держит младенца Христа на руках, будто драгоценный сосуд. Он любуется им, радуется, защищает; он видит в нем творенье Божье, как и положено любому отцу – в любом земном дитяти.

Архетип отца, проявленный в Иосифе, обладает и выраженной мужественностью, той, что не про власть, а про ответственность, не про доминирование, а про поддержку. Бартоломе Эстебан Мурильо, испанский мастер XVII века, воплощает все это в красках. Не зная, что перед нами Святое семейство, мы увидим обычную семью, жизнь которой полна бытовых забот. Семью, в которой есть доверие, уважение, радость и к тому же есть место чувствительной и тревожной матери, озорному и беззаботному мальчику и, конечно, сильному, большому, спокойному и доброму отцу. Иосиф велик тем, что способен быть в присутствии священного без тревоги и напряжения.

Он – фигура тишины, под защитой которой способна сохраняться уязвимость жизни.

Отец блудного сына

Редко встретим мы, когда отец будет занимать центральное место в истории, и неспроста это так. Отец – это одна из невидимых опор личности, маяк и гавань порой в том числе. Так это преподносит и притча о Блудном сыне, которая записана в Евангелии от Луки.

Сюжет рассказывает историю героя, что попросил у отца наследство, потратил его в дальних землях и вернулся ни с чем.

Стыдясь своих поступков, он надеется лишь на место среди слуг, однако отец встречает его с распростертыми объятиями, провозглашая:

«Принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите, станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Есть в истории место и сыну старшему, обнаружившему сцену возвращения младшего брата:

«Я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка».

Отец ответил: «Сын мой! Ты всегда со мною, и все мое твое».

Архетип отца раскрывается в этой притче с самых теплых, милосердных и принимающих сторон. Величие отца проявляется уже в том, что он отдал наследство сыну, высказав ему доверие. Позволил самому решить, как распоряжаться, дал потерять и пережить связанные с этим страдания. При этом, когда сын ошибся, принял его обратно, дав понять, что, что бы ни произошло, у того есть дом.

Безусловно, величайшим изображением этого сюжета была, есть и будет работа Рембрандта Харменса ван Рейна, у которой ваша покорная слуга провела не один десяток минут, погруженная в гениальные светотени голландского мастера. Глядя на картину, мы с вами невольно становимся свидетелями интимной сцены. Блудный сын, припавший к ногам отца своего, выглядит сломленным: одежда его растрепана, башмаки стерты, тело обессилено. Он будто в отчаянии, и его отец – это последний оплот веры, тот, кто не оставит, не предаст, не прогонит. Материальное воплощение божественного начала.

Фигура отца в «Возвращении блудного сына» Рембрандта – это тихий центр всей сцены, ось, вокруг которой вращается драма. Его образ словно соткан из мягкого света. Его руки – главное, что бросается в глаза: одна широкая, тяжелая, мужская, другая – тонкая, почти женская. Они лежат на спине сына, как две половины одного целого – и строгая опора, и нежное утешение. Этот контраст делает фигуру отца не просто человеком, а образом милосердия, в котором соединяются и справедливость, и сострадание. Лицо его освещено мягким золотым сиянием. В нем нет ни укора, ни страсти, а только глубокая тишина и всепоглощающее принятие. Это лицо человека, который видел многое, пережил утраты и знает цену прощению. Одежда отца тяжела и почти монашески проста, что усиливает впечатление внутренней духовной стойкости.

Бартоломе Эстебан Мурильо.

Возвращение блудного сына ок. 1670 г.

Бартоломе Эстебан Мурильо, испанский мастер, упомянутый нами ранее, тоже обращается к этому сюжету: в отличие от Рембрандта, использующего завораживающую дымку и контрастные драматичные светотени, Мурильо придает сцене больше радости и праздничности. Слуги, стоящие рядом, готовятся к празднику: один несет новые одежды для сына, другой – золотое кольцо, символ возврата к прежнему статусу.

Есть здесь и тот самый брат, что недоволен тем, что младший не наказан. Однако фигура отца настолько миролюбива и масштабна, что создает ощущение стабильности, какие бы конфликты ни были потенциально возможны.

В левой части картины мы видим трогательную сцену, будто бы отвлекающую нас от драматичности библейского сюжета своей житейской тематикой: отец с любовью и умилением смотрит на сына, тянущего за собой теленка. Он будто изъявляет внутреннее согласие с тем, как отец принял потерявшегося в лабиринтах жизни сына, – он поступит так же, если когда-нибудь этот мальчик, столь наивный, улыбчивый и родной, совершит ошибку на своем пути к Богу.

Ведь если искушенный искушает ближнего, то верующий возвращает к вере.

Фигура отца в притче о блудном сыне – это архетипический образ, который объединяет в себе безусловную любовь, прощение, внутреннюю силу и зрелость. Он символизирует мудрость, терпение и способность вместить и боль, и радость.

В христианской традиции эта притча иллюстрирует образ Бога, принимающего человека независимо от его падения.

Кроме того, это воплощение отца внутри каждого из нас: доброта, терпимость, поддержка.

Фигура отца в каждом человеке – это его опора, вокруг которой строится эго, стремящееся к свободе и земным наслаждениям. И то и другое имеет место, однако, не имея твердой опоры, невозможно прожить жизнь, сохранив себя.

Ной

Мир рушится не сразу. Сначала приходит предчувствие. Потом тишина. Потом – вода.

Так начинается история Ноя – не только библейского героя, но и символа внутреннего обновления, кризиса, спасения и веры. История Ноя – это не просто библейский сказ о ковчеге и том, кто спас человечество, – это метафора души, открытой голосу Бога.

Когда «всякая плоть извратила путь свой на земле», Ной слышит голос. И это ключевое: он защищает свое не мечом, не властью и не игрой искушения, он сохраняет прочную связь с божественным, его сила в сердце.

Фигура Ноя как отца – это то самое ядро Я, способное удержаться, когда сознание сталкивается с разрушением страхами, сомнениями, тревогой… ну, или концом света.

На наивно-утопической картине американского примитивиста Эдварда Хикса «Ноев ковчег» животные входят в ковчег парами, спокойно, системно, по очереди. Есть и в этом смысл, завязанный на архетипе отца: он сохраняет целостность природы, не подавляя инстинкты, а упорядочивая их и забирая в будущее.

Эдвард Хикс

Ноев Ковчег 1846 г.

Ной – это архетип выжившего в ходе глобальных перемен, того, кто сохранил свое Я, когда весь мир оказался на грани гибели. Это символ стойкости, фигура, которая не борется, а твердо принимает реальность. Он действует интуитивно, наперекор логике, но иначе не может, поскольку идет за своим внутренним движением.