Kitabı oxu: «Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи»

Серия «ХХ век. Люди и судьбы»

Иллюстрация на обложке – Полина Шадрина

Перевод с персидского языка – Александра Андрюшкина

© Фонд Ибн Сины, 2025

© ООО «Садра», 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

От издательства

Дорогие читатели!

Данная книга является переводом с персидского языка воспоминаний Великого аятоллы Сейеда¹ Али Хосейни Хаменеи, верховного и духовного руководителя Исламской Республики Ирана (1989–2026)², о событиях, связанных с его арестами, тюремными заключениями и ссылками в те годы, когда в Иране 1960–70-х годов развивалось революционное движение под руководством имама³ Р. Хомейни⁴, ведущее борьбу с шахским режимом Пехлеви до самой победы Исламской революции.

Книга была первоначально издана на арабском языке под названием «إن مع الصبر نصراً» («Воистину, с терпением приходит победа») в Бейруте. Это воспоминания, записанные самим аятоллой Хаменеи на арабском языке.

Прежде всего, следует отметить, что настоящее издание включает в себя не только воспоминания духовного лидера Ирана о шести периодах арестов, допросов и вынужденных ссылок, через которые прошёл автор, оставаясь несгибаемым борцом за исламские идеалы, но и краткую автобиографию. Это может позволить читателю лучше понять исторический контекст и личность человека, ставшего одним из столпов Исламской революции.

Хотелось бы подчеркнуть, что перед вами – перевод воспоминаний. В тексте встречаются некоторые стилистические особенности, отличающие его от современных выступлений А.Хаменеи. Ряд моментов могут сложно восприниматься неподготовленным русскоязычным читателем, однако они были переведены наиболее близко к оригиналу, дабы передать настроения автора.

Надеемся, что это издание поможет широкому кругу интересующихся исламским революционным движением Ирана до основания Исламской Республики.

Глава первая
В те дни…

Комната второго этажа

Я родился в городе Мешхеде, центре провинции Хорасан, в близости от гробницы восьмого имама Али ибн Мусы ар-Резы (мир ему) 28-го числа месяца сафар 1358 года лунного календаря хиджры (18 апреля 1939 г. по григорианскому календарю).

Дом, где я появился на свет, был невелик и прост и имел всего две комнаты: наверху располагалось помещение, где жили мои родители с младшими детьми, а внизу – комната моих сестёр по отцу (их мать скончалась до того, как он женился на моей матери). Позднее, через тридцать лет или больше, во время перестройки дома верхний этаж был поделён на два помещения.

Через год после моего рождения вся семья переехала в другой дом, принадлежащий моему деду по материнской линии – аятолле Сейеду Хашему Мирдамади Наджафабади, признанному богослову, прославившемуся эрудицией, аскетизмом и глубиной толкований Корана и принадлежащему к той группе учёных, которых за несколько лет до моего рождения Реза-шах отправил в ссылку. Его дом был относительно более просторен. Однако же после возвращения деда из ссылки мы вернулись в наше прежнее жилище.

Позже группа учеников и сторонников моего отца проявила усердие и перестроила и расширила наш дом: был куплен неиспользуемый соседний участок, а весь дом отстроен заново, так что мы стали владельцами нового жилища. Общая площадь обоих домов достигла примерно двухсот квадратных метров. Сегодня это строение превращено в публичное пространство для богослужений и молитв и известно под названием «Хосейние».

Обстановка дома была недорогой и скудной, так что после смерти моего отца – произошедшей примерно через сорок пять лет после описываемого времени – она была оценена всего в сорок с чем-то тысяч туманов. Разумеется, в эту цену не входила стоимость книг.

Я был вторым сыном в семье. Мой старший брат – Сейед Мухаммад; кроме него у меня есть ещё два младших брата и несколько сестёр.

Имам-хатыб⁵ в мечети базара

Мой отец, Сейед Джавад Хаменеи, принадлежал к известному роду тебризских богословов. Он появился на свет в 1313 году по лунной хиджре (1895) в священном Неджефе. Его отец, Сейед Хусейн Хаменеи, служил имам-хатыбом в соборной мечети Тебриза. Позвольте мне рассказать об этом достойном старце подробнее: двадцать лет он постигал науки в Неджефе, будучи учеником таких светил, как Фазиль Шарабиани и шейх Хасан Мамкани – отца знаменитого шейха Абдаллы Мамкани. В 1315 г. лунного календаря хиджры (1897), то есть через три года после кончины Мирзайе Ширази, дед вернулся в Тебриз, умер и был похоронен там в 1325 г. лунного календаря хиджры (1906), то есть через несколько месяцев после событий Конституционной революции. Позже его тело было перенесено в Неджеф и похоронено на кладбище Вади ас-Салам. Дочь деда стала супругой известного шейха Мухаммада Хиабани⁶, так что жена Хиабани приходилась нам родной тётей. Отец часто вспоминал, как дед наш, Сейед Хусейн, имел обыкновение отходить ко сну сразу после вечерней трапезы – в то время как дети ещё предавались играм, – а пробуждался за два часа до рассвета для молитв и учёных занятий. Будучи признанным богословом, он воспитал многих тебризских духовных лиц во время своего пребывания в Неджефе. Когда же он окончательно поселился в Тебризе, тогдашний имам соборной мечети – представитель знатного рода Муджтахидов⁷ – в знак глубокого уважения уступил ему место предстоятеля.

Родной брат нашего отца Сейед Мухаммад Хаменеи в Неджефе был известен под именем «Сейед Мухаммад-пророк» и прославился усердием в помощи народу в его бедах. Он считался человеком, особо приближенным к Ахунду Хорасани и Сейеду Абуль-Хасану Исфахани. хорошо помню свою поездку в Неджеф в 1336 году хиджры (1957), где мне довелось встретиться с шейхом Хусейном – младшим сыном Ахунда Хорасани. Он хорошо меня знал и много рассказывал мне о моём дяде, говорил так: «Я был одной из четырёх опор, поддерживающих здание трудов вашего дяди».

Возвращаюсь к рассказу об отце. Он изучал общие науки и богословие и готовился к званию муджтахида под руководством таких крупных учёных, как Мирза Наини и Сейед Абуль-Хасан Исфахани. Отец обладал редкой скромностью и врождённой застенчивостью, а что касается мирских благ – был щедро одарён презрением к ним. Хотя он и занимал пост имам-хатыба в мечети Мешхедского базара, находясь в самой гуще торговцев, купцов и состоятельных людей, сам не только не стремился к накоплению богатства, но и открыто осуждал такое стремление, живя в возвышенной духовной чистоте.

Отец любил уединение. Увы, это драгоценное качество не передалось мне – моя натура влекла меня к совершенно иному. Входя в мечеть, он опускал голову, не поднимая глаз от пола; не обмолвившись ни словом с присутствующими, направлялся прямо к михрабу⁸. Там он снимал очки; согласно обычаю, зажимал конец тюрбана под подбородком и так вёл намаз всей общины; после этого уходил из мечети тем же образом, каким вошёл в неё.

В собраниях отец сидел молча, если только его не спрашивали о чём-то. Ни с кем кроме личных друзей из духовенства он не вёл бесед и вообще не входил ни в какое общение кроме как по богословским вопросам. Итогом этой замкнутости была наша крайняя бедность.

Порой неизбывная нужда заставляла отца продавать книги, которые он очень любил и отдавал им много времени. Он нервничал, даже когда он просто видел, как мы перелистываем его фолианты. Заметив в наших руках том из своей библиотеки, восклицал голосом, не оставлявшим сомнения в его любви к книгам: «Это что такое? Будь добр, поставь на место!» И при этом был вынужден продавать кое-что из своего собрания, дабы выручить денег на самое нам необходимое.

Он шёл к книжным полкам, брал том для продажи, потом ему казалось, что продавать его нехорошо, и он возвращал книгу на место; снимал с полки другую, потом третью… В итоге делал выбор и говорил кому-то из нас: «Отнеси их шейху Хади и продай ему».

Шейх Хади был знаменит тем, что покупал любой предложенный ему том и ставил его в своей лавке, а потом продавал лишь за громадную цену. Он говорил о себе: «Я славлюсь дороговизной! Поэтому мои книги приобретают лишь те, кто не может без них обойтись. А если уж человеку действительно необходимо издание – он заплатит любую цену». Так вёл торговлю шейх Хади.

Я помню, как мы, мальчишки, бегали в дом деда – почтенного Мирдамади. Как и все деды, он одаривал нас риалом или половинкой – суммы, конечно, смехотворные, но случалось, что мама забирала у нас даже эти гроши, чтобы купить нам что-нибудь на ужин. В доме моего отца я повидал такую бедность, которую почти не встретишь у других богословов.

Отец не говорил никому о своей нужде, наоборот, независимость характера и внимание к внешнему виду заставляли людей считать его обеспеченным.

Летом он носил только накидку-абу типа «хачие»⁹, являющуюся самой дорогой разновидностью (после неё идёт аба смешанного типа¹⁰, а в самом конце аба «макине»¹¹), а зимой – только абу производства города Наина, которая среди духовенства считается более почётной, чем обычная суконная. А вот нижний кафтан с рукавами – габу – отец вынужден был залатывать, но ведь этого не было видно под абой.

Отец всегда испытывал ко мне особое расположение, в своих поездках бывал со мной очень откровенен. Был момент, когда он потерял зрение, которое позже восстановилось. Лечение глаз он продолжал в Тегеране, куда трижды ездил для этого, причём не соглашался, чтобы кто-либо кроме меня его сопровождал. В 1342 году (1963) я был в Куме. Отец прислал письмо, приглашая меня приехать в Мешхед, чтобы оттуда сопровождать его на лечение в Тегеран. Но с выездом в Мешхед я задержался, причиной тому была другая командировка, в Захедан, куда меня отправили с агитационными целями. Я уехал в Захедан и там был арестован. И главной тревогой моей во время ареста было состояние отца, который не мог путешествовать без меня.

Я хорошо помню, как, арестованный, я сел в самолёт, которым меня этапировали из Захедана в Тегеран. Вспомнил отца, и внезапно сердце сжалось от тяжкого горя, всё моё существо охватила невыразимая тоска. Я сказал себе: если сейчас в самолёте такое состояние, что будет, когда доставят в место заключения? И я обратился к Всевышнему, умоляя Господа даровать мне спокойствие. На какое-то время мысли мои отвлеклись от этой проблемы. Затем опять я вспомнил отца и почувствовал, что на этот раз думаю о нём без мучительной тревоги. В сердце моём остались мука и беспокойство, сильная тоска и привязанность, но вместе с тем – чувство покоя, сладость которого я до сих пор отчётливо помню. И я возблагодарил Всевышнего, что Он ответил на молитву и оказал мне милость, даровав тишину и покой. Этот дар может понять лишь тот, кто сам его удостоился.

Неджефский говор

Неджеф был местом рождения моей мамы. Разговаривала она с арабским акцентом, в детстве её языком был неджефский арабский. Она знала Коран и красиво, приятным голосом читала его нараспев. В конце жизни голос её охрип, и я напоминал ей о её сладкоголосии. В моём детстве декламация Божественного слова из подаренного её отцом Корана была делом каждого дня. Сама манера её чтения притягивала к ней нас, малышей. Мы собирались вокруг мамы и заслушивались. Она использовала наш интерес и переводила некоторые аяты на фарси, пересказывала нам истории пророков. Её пылкое восхищение пророком Мусой¹² побудило её рассказать его историю со всеми деталями. Воодушевление, с которым она говорила об этом великом пророке, пробуждало в нас страстное желание узнать всё о перипетиях его жизни.

Она любила «Диван» Хафиза и знала некоторые стихи наизусть, умела по ним гадать. Знала она и хадисы. Порой отец вступал с ней в спор, утверждая, что не встречал того хадиса, который она пересказала, тогда она приводила источник.

Как и отец, мать обладала врождённым достоинством. Никогда не жаловалась на лишения. Тем или иным способом умела прикрыть страдания.

Базовые правила чтения нараспев Корана и начатки арабского языка я перенял от матери; она же вдохнула в меня отвагу и упорство. Мать много страдала из-за моих частых арестов и обысков САВАК¹³, но встречала палачей с непоколебимой твёрдостью – возражала, спорила с ними. Пожалуй, она даже была моей вдохновительницей на продолжение этого трудного пути, о чём я ещё скажу в своё время.

Строгий учитель

Моё образование началось в мектебе¹⁴. Так сложилось, что до поступления в школу я сменил два таких учебных заведения. Первое, куда меня отдали в четырёхлетнем возрасте, содержала женщина. Я был замкнутым ребёнком и с трудом адаптировался к учёбе – возможно, как станет ясно позже, из-за проблем со зрением. Картина того периода, которая сейчас сохранилась в моей памяти, сводится к набору ошибок в воспитании и образовании. Никакой учебной программы не было и в помине. В мектебе царила жестокость и беспричинная придирчивость. Вспоминаю, что «госпожа учительница» порой отлучалась куда-то и оставляла нас на попечение своей соседки по имени «Ребаб-сиделка». А уж та владела искусством заполнять время, давая нам бессмысленные задания! Например, строила нас и водила к своему разбитому параличом мужу, и вот мы по одному должны были к нему подходить, и он каждого бил палкой по ладоням… Мой старший брат тоже был со мной в этом мектебе.

В 1323 году (1944), когда мне было лет пять-шесть, отец отдал нас в другую школу, располагавшуюся в комнате одной из мечетей. Я до сих пор помню этот учебный класс и главное в нём: то, что он был очень тёмным. Не исключено, правда, что этот образ рождён слабостью моего зрения. Здешний учитель уж точно не оставлял нас без внимания. Он сажал нас всегда слева от себя и ни на миг о нас не забывал. Я и мой брат в этом мектебе начали «тридцатую часть Корана», чему предшествовало изучение букв арабского алфавита. Затем настал черёд «джуз аммы»¹⁵, первой была сура «Люди».

К другим ученикам он относился с неоправданной суровостью. В памяти остались его грубость, холод в классе и вечный полумрак. Я проделывал путь от дома до школы в дырявых ботинках, и зимой в дыры эти попадала вода и грязь, так что ноги мои были как бы глиняными.

Одним из приёмов этого учителя было то, что он по четвергам выстраивал учеников в ряд, перед тем как отпустить их на выходной, и говорил так: «Сейчас я буду ставить вам печать под язык. Тот, кто в пятницу читает намаз из-под палки, у того печать под языком останется, у остальных – исчезнет!» Потом он брал печать, окунал её в чернила и действительно штамповал ею под языком у каждого ученика!

Субботнее утро было временем Страшного суда. Ученики опять становились в ряд и высовывали языки для осмотра, и некоторые получали жестокий приговор! Я тоже стоял в ряду с другими, и от страха у меня текли слёзы. Боялся я не избиения, так как нас он уважал и не бил; плакать заставляли ужас и неестественность этой сцены.

Тот сверкающий день

Десятилетие «двадцатых» началось с отстранения от власти Резы-шаха в 1320 г. (1941) и закончилось в 1330 г. (1951) движением Мосаддыка. В те годы влияние и численность коммунистов в Иране резко возросли, особенно после сепаратистских событий в Азербайджане. Власть, пытаясь противостоять этой опасности, открыла пространство для религиозной деятельности. Именно тогда в Мешхеде появилась первая современная религиозная школа «Дом благочестивого учения». Её возглавил Мирза Хосейн Тадайон – уроженец Кермана, поселившийся в Мешхеде. Позже, когда я стал президентом, он навестил меня.

Среди основателей школы был шейх Голамхосейн Тебризи – проповедник и соученик шейха Мухаммада Хиябани. В медресе преподавалась полная программа начальной школы, с первого по шестой классы включительно.

Мне было шесть лет, когда я начал посещать эту школу, и определили меня в первый класс. Моего десятилетнего брата зачислили в четвёртый. Я помню, что в первые три года я отставал в учёбе, но в классах четвёртом, пятом и шестом стал первым учеником. Тогда я не понимал причину этого, и лишь несколько лет назад догадался о ней. Я вспомнил, что в четвёртом классе я сел в первый ряд и теперь видел всё то, что писал на доске учитель, в результате я понимал всё, чему он учит. Три года до этого я сидел вдали от доски и по причине плохого зрения не видел написанного на ней, потому не понимал и уроков. И я до сих пор помню тот сверкающий день, в который для меня открылись ворота учения. В тот день первым уроком была математика, и я удостоился от учителя многих похвал. Позже, будучи президентом, я упомянул этот эпизод в своём выступлении к началу учебного года как поучительный пример для педагогов.

В этом медресе меня постоянно ставили в пример за моё умение декламировать Коран по орфоэпическим правилам, голосом, приятным для слуха. Я читал вслух Коран и на школьных мероприятиях, и во время приветствия различных высоких гостей, которые посещали медресе. Например, я читал во время нашего приветствия аятолле Сейеду Абулкасему Кашани. Он прибыл в Мешхед в конце «десятилетия двадцатых» – в 1329-м или 1330 г. (1950–1951), и медресе организовало приветствие ему. Мне в тот день было двенадцать лет. Я до сих пор помню, как аятолла Кашани сидел в окружении других богословов, хотя их лица я не вспоминаю ясно, так как не разглядел их из-за слабого зрения. Я также декламировал Коран и во время первого приезда в Мешхед (после смерти его отца) аятоллы хадж-аги Хасана Куми. Некоторые из основателей медресе были духовными последователями его отца. В тот день г-н Куми посетил нашу школу и нас выстроили в ряд. Я и другой ученик вышли вперёд и читали Коран и некоторые духовные тексты наизусть. И богослов вручил мне награду, которой была книга «О религиозном образовании», составленная Сейедом Хесам ад-Дином Фаласири Ширази. Этого автора я лично встречал позже, когда его сослали в Мешхед и он порой заходил к моему отцу.

Изучение Корана

Корану я учился с самого детства, сначала у мамы, потом у одного из жителей Мешхеда, обладавшего хорошими навыками декламации и руководившего религиозными чтениями на разных квартирах. Наш отец отдал меня и брата в учение этому благочестивому мужчине по имени хаджи Рамазан-Али. Относился к нам этот пятидесятилетний человек с уважением – например, пропускал в дверях впереди себя, усаживал нас по обе стороны от себя. Я читал при нём Коран, и он меня поправлял.

Однажды он сказал нам: «Вы уже достигли уровня, дальше которого я ничему вас не могу научить». И порекомендовал продолжить занятия с его собственным учителем Моллой Аббасом, который, в семидесятилетнем возрасте, давал уроки рядом со святилищем имама Резы.

И мы стали посещать этого учителя. Одной из его особенностей была приверженность к имевшемуся у него экземпляру Корана, напечатанному в Индии. Он был убеждён, что это верная копия, несмотря на трудный для восприятия шрифт. Другой его чертой была привычка говорить приветствие как в начале встречи, так и в её конце, тогда как в Иране принята традиция говорить «салам» только в начале, а при прощании произносить иные формулы.

Наш преподаватель Корана, Молла Аббас, учился у Сейеда Мухаммада Араб Зафарани – арабского учёного, жившего в Мешхеде. Именно у него мы изучали учебник по орфоэпическому чтению на фарси, автором которого был сам Зафарани.

Духовное облачение

Обычно в Иране представители духовенства – будь то студенты, преподаватели или проповедники – традиционно носят на голове чалму. Чалма – символ особого сословия, глубоко изучающего религию, распространяющего её учение¹⁶ и противостоящего противникам веры. И наоборот, сторонники светского строя¹⁷, продвигающие крайние формы секуляризма при внешней поддержке, методично ведут кампанию по вытеснению чалмы из общественного пространства. Реза-шах издал приказ снять чалмы и заменить их шапками-пехлевийками. Его сын отказался от этой провальной идеи, но правительственный аппарат вынашивал планы по навязыванию духовного единообразия, подвергал чалму презрению и насмешкам.

В детстве я начал носить чалму, когда был ещё во втором классе. Причина такого раннего решения заключалась в том, что в те времена обычай требовал ходить с покрытой головой. Естественно, отец не согласился бы, чтобы мы надели шапки-пехлевийки, потому и не было иного выбора.

Чалму для нас изготовила мама. Тот тряпичный конец тюрбана, который обычно кладут на левое плечо, она сделала с правой стороны.

С детства мы сталкивались с насмешками над чалмой. Их было так много, что это стало восприниматься как нечто обыденное, и мы не вдумывались в их причину. Лишь когда я повзрослел, я восстановил всё это в памяти и изумился. Ни один носящий чалму – от мала до велика – не избежал подобных унижений.

Но вы-то зачем, Сейед?!

Высмеивание чалмы и духовенства в Иране стали повсеместным явлением, превратившись в своеобразную коллективную психологию, охватившую все слои общества. Даже я не избежал этого всеобщего настроя.

В нашем квартале появлялся человек в чалме по имени шейх Фаики. Он имел хорошее духовное образование и в разных собраниях читал повествования о мученической кончине шиитских имамов. Он носил большую чалму, имел жидкую бородку, разъезжал на резвом ослике и жил в доме на улице, соседней с нашей. Каждый день он на ослике проезжал мимо нашего дома, мелькал тут и там по соседству.

Однажды мы с друзьями играли в волейбол – игру, которой я увлекался больше других видов спорта. Во время игры я снимал мою чалму, оставаясь только в нижнем кафтане – габе, которая, кстати, тоже является обычной одеждой семинаристов и вообще духовенства. Во время игры мы заметили г-на Фаики, куда-то спешащего на ослике. Ребята сговорились все вместе его высмеять. Когда он приблизился, мы все – и я в том числе – начали выкрикивать: «Ашейх!.. Ашейх!..» Само по себе это выражение не является ругательным, это лишь стяжение из слов «Ага-шейх» – «Г-н шейх». Но когда его со смехом скандируют хором, оно превращается в издевательство.

Услышав нас, он остановил осла, потом с раздражением направил его на нас. Ребята разбежались, а я остался на месте. Шейх спешился и подошёл ко мне. Он знал и меня, и моего отца и знал, что я ношу чалму, потому он произнёс изумлённо и жалобно, мягко и по-доброму: «Но вы-то зачем, дорогой Сейед?!»

Война слухов

Эта атмосфера стала результатом продуманного плана властей, направленного на отчуждение духовенства от общества и жизни народа; для чего активно использовались клеветнические слухи.

Я до сих пор помню ходившие в народе рассказы о том, что группы духовенства якобы собирались по ночам в пригородах Мешхеда и устраивали посиделки, на которых якобы пили арак из самоваров, а вино – из чайников, предаваясь пьяному разгулу!

Многие люди говорили: «Мы видели это своими глазами!» Другие заявляли: «Мы слышали от человека, который сам это видел!»

Вымышленность этой истории не подлежит сомнению. Во-первых, зачем вообще именно так наливать водку и вино? Во-вторых, какой смысл устраивать эти посиделки в открытом месте и на глазах народа?! С начала до конца этот рассказ сфальсифицирован, но при всём этом я сам слышал его от многих, и всегда говорили: «Мы видели!» Или: «Слышали от того, кто это видел!»

В обязанности духовенства входит защита ислама от любых его искажений в обществе; руководствуясь этим долгом, они занимали твёрдую позицию против угнетателей и иностранного господства. Исходя из этой задачи, они занимали на протяжении современной истории Ирана очень жёсткую позицию. Боролись с оккупантами, тиранами и угнетателями.

В тот же ряд становятся примеры религиозного лидерства в «Табачном кризисе», позиция богословов во времена Конституционной революции или, например, позиция, занятая знаменитым Модарресом¹⁸. Модаррес прошёл в меджлис первого созыва как депутат от Исфахана, победил с внушительным перевесом и стал одним из пяти факихов, имевших право накладывать вето на законы, противоречащие шариату.

В меджлис второго созыва Модаррес прошёл как депутат от Тегерана, опять уверенно победил конкурентов. Так же было и в третьем, и в четвёртом созывах меджлиса… Во время полномочий меджлиса четвёртого созыва власть перешла от Каджаров к Пехлеви. Однако Модаррес оспорил и законность этой передачи власти, и затем другие действия Резы-хана Пехлеви. В выборах в меджлис пятого созыва Модаррес участвовал в качестве самовыдвиженца, но, когда объявили о результатах, не нашлось якобы ни одного голоса в его пользу! Тут Модаррес запротестовал: «Ведь я и сам голосовал за себя, куда же делся хотя бы один мой голос?!»

Из приведённых примеров видно, что духовенство пользовалось большим влиянием и что позиция его основывалась на тех принципах, которым исламская община доверяла, считала их освящёнными Божественным авторитетом, в борьбе за них люди не жалели самой жизни. Эти принципы были несовместимы с угнетением, воровством, взяточничеством и подчинением иностранному влиянию. Потому заправилы угнетения всеми силами старались изолировать духовенство, отстранить его от всех видов общественной деятельности, в том числе и политической. Для этого они прибегали к любым методам, включая убийства, тюремное заключение и ссылку богословов.

В 1314 г. (1935) произошло Восстание в мечети Гоухар-шад. В ходе его подавления было убито множество протестующих, арестованы многочисленные представители исламского духовенства, среди них: Сейед Хашем Мирдамади (мой дед по матери), Сейед Али-Акбар Хоййи (отец г-на Хоййи, который был примерно на двадцать лет старше моего отца и дружил с моим отцом), Мирза Хабибулла Малеки (он также входил в число друзей отца, именно он читал свадебную хутбу и моему отцу, и мне; он был из учеников Ахунда), Сейед Абдалла Ширази, шейх Сахеб аз-Замани Урмияи, Хадж-сейггег (отец доктора Мехди Мохаггега), шейх Исмаил Таиб (составитель «Писем эрфана»). Хадж-ага Хосейн Куми отправился в Тегеран с целью увещевания Резы-хана, однако был арестован и выслан за пределы Ирана.

Мой отец как раз тогда направлялся в мечеть, но по дороге столкнулся с одним из своих друзей, который сообщил ему о произошедших в мечети Гоухар-шад событиях, это заставило отца вернуться.

Да, примерно двадцать исламских богословов было арестовано во время Восстания в мечети Гоухар-шад. После Исламской революции я попросил принести мне их фотографии из полицейских досье на них. И я увидел под фотографиями фразу «политический преступник» – а преступление состояло во вмешательстве в политику!

Весь Пехлевийский режим был построен на отделении религии от общества. Воспоминания Фардуста¹⁹ хорошо показывают это.

Глава вторая
Под сенью учителей

Школы и этапы духовного образования

Я и мой старший брат после начальной школы поступили в семинарию к учителям духовных наук, так как отец возражал против государственной средней школы. В ней всё могло закончиться нашим отказом от одежд духовенства.

Каждый семинарист начинает обучение с изучения арабской литературы: морфологии (сарф), синтаксиса (нахв), риторики (ма'ани ва баян) и стилистики (бади'). Я, ещё будучи в начальной школе, прочёл много из книги «Подготовительный этап» (джами ал-мукаддамат), до окончания «примеров» (ал-унмузадж). Книгу «Образцы» (ал-амсиле) я начал с отцом, но до конца её мы не прошли, и я продолжал её с другим учителем. «Морфологию» Мира²⁰ я изучал с отцом. Затем с преподавателем я проходил «Грамматику со стихами» (ал-авамель ал-манзуме). Мы были в процессе освоения «примеров», и в это время начальная школа для меня закончилась.

Следующим моим учебным заведением после начальной школы было медресе Сулейман-хана (Сулеймания), которое работало под общим руководством шейха Хусейна Баждестани, там я продолжал подготовительный этап и «уровни» (ас-сотух). Шейх Хусейн был другом моего отца и принадлежал к числу блестящих богословов. Должность директора этого медресе занимал Ахмад Кафаи, сын Ахунда Хорасани. Моим наставником г-н Баджестани назначил г-на Аляви, и я с ним проходил «Самадийю»²¹. Позже он выучился медицине и стал врачом. Следующим моим наставником г-н Баджестани назначил учителя по имени г-н Масуди, я под его руководством изучал ас-Суюти²² и «Ал-мугни»²³.

В 1332 г. (1953) меня перевели из «Солеймании» в медресе «Навваб». В это время мои прилежание и способности достигли расцвета, я чувствовал ненасытную жадность к учению и невероятную способность усваивать знания.

После «Ал-мугни» я штудировал «Мотавваль»²⁴, и здесь уместно будет указать на важность этих двух книг. Книга «Мотавваль» очень полезна для искусства красноречия, хотя изучение её занимает много времени; книга «Ал-мугни» незаменима в овладении синтаксисом.

Предмет «фикх и основы мусульманского права» я начал с отцом и дошёл до «Ворот хаджа». Одновременно отец преподавал моему старшему брату «Краткое описание»²⁵, в этом учебнике они также дошли до «Ворот хаджа». И вот, если раньше в некоторых предметах я следовал за братом, то теперь мы сравнялись. Три четверти «Краткого описания» я прошёл с отцом и ещё одну четверть под руководством Сейеда Ахмада Модарреса Йезди.

Ещё раньше того я изучил «Особенности основ» (маалим ал-усул) под руководством Сейеда Джалила Хосейни – друга моего отца. Затем проходил «Трактаты» (ар-рисаил) и «Сделки» (ал-макасиб) под присмотром отца, а также хаджи шейха Касема Казвини. Последний по праву считался сильным преподавателем, и я действительно никого лучше его не встречал.

В семнадцатилетнем возрасте я закончил «Трактаты», «Сделки» и «Полный курс» (ал-кифайя). В 1335 г. (1956) я начал обучение наивысшего уровня (дарсе харедж)²⁶. Через год поехал в Ирак и несколько месяцев провёл в благородном Неджефе. За это время я имел возможность посетить занятия крупнейших учёных этого богословского центра и сравнить их уровень с богословами Мешхеда. Например, я присутствовал на некоторых занятиях г-на Хоййи, г-на Хакима, г-на Боджнурди, г-на Шахруди, Мирзы Бакира Зенджани, Мирзы Хасана Йезди.

В конце моего изучения «Полного курса» я, по настоянию отца, присоединился к учебному кружку под руководством г-на Милани. Он приехал в Мешхед в 1333 г. (1954) и начал преподавание фикха по учебнику «Гражданские зачёты» (ал-иджарат), этот курс продолжался два года, однако я его не посещал. Я присоединился к его кружку, когда они начали книгу «Молитва» (ас-салят). Я оставался с г-ном Милани два с половиной года, то есть до середины 1337 г. (1958). В этом году я уехал в Кум и жил в этом городе до 1343 г. (1964). В этом году я вернулся в Мешхед и оставался в нём до победы Исламской революции.

В иракской командировке я был вместе с отцом, но, поскольку наивысшая ступень богословия требует громадных усилий подготовки и изучения многочисленных источников, а отец мой не имел возможности для столь большой работы, то можно сказать, что его штудии этой ступени не имели серьёзного характера.

Я привык записывать лекции на арабском языке, стараясь при этом, чтобы мои записи были структурированными и оригинальными по изложению.

Отец как учитель

Мой отец приучил нас никогда не терять времени и не проводить ни одного дня без занятий или дискуссий. Даже в месяцы мухаррам²⁷ и летние каникулы, когда занятия в семинарии традиционно прерывались, он находил возможность для учёбы. В первые семь дней месяца мухаррам отец лично занимался со мной, позже в три отведённые для этого дня он посещал траурные чтения по имаму Хусейну. Такую вещь, как «летние каникулы», отец не признавал и высказывался так: «Мы в Неджефе не прекращали занятия, несмотря на изнурительный климат и сильнейшую жару, почему в Мешхеде уроки и учёба должны прерваться в летнее время?!»

В месяцы летних каникул я штудировал «Мотавваль». Летом на два месяца в Мешхед приезжал из Кума шейх Фешараки. Я его уже немного знал раньше, так как он в Мешхеде преподавал арабскую литературу, а затем уехал в Кум и там продолжил преподавание. Я попросил его давать мне в Мешхеде уроки по «Мотавваль», он согласился, и я начал проводить долгие часы учёбы у него. В итоге за два лета – то есть за четыре месяца в сумме – я прошёл до конца стилистику, существенно продвинулся в семантике и поэтике. Не сразу, но шейх Фешараки понял, что я также изучаю «Сделки», тут он изумился моему быстрому прогрессу. Он тоже преподавал в Куме этот предмет.

Отец строго следил за нашей учёбой, поощряя нас то мягкостью, то строгостью. Я всегда подчинялся его методам и выполнял его требования. Всякий раз, когда я что-то высказывал по поводу изучаемого материала, отец бывал счастлив, и в четырнадцатилетнем возрасте я слышал от него такие слова: «У тебя есть качества муджтахида: большое старание и сила логики». Мы с братом вели учебные дискуссии, экзаменовали друг друга. После этого отец звал нас в свою комнату и опрашивал, и разъяснял нам то, чего мы сами не сумели понять.

Мне вспоминается, что дом наш имел три комнаты. Две принадлежали отцу: одна – довольно большая – для приёма гостей и другая – для занятий, трапез и отдыха (наподобие кельи семинариста). В третьей жили мы все: четверо братьев, четверо сестёр и мама! В тех случаях, когда мама принимала гостей или, допустим, устраивала траурные чтения, мы были вынуждены уходить из дома! В личной отцовской комнате имелся стол размером 80 на 40 сантиметров. (Зимой под него ставили мангал, то есть стол использовался для обогрева, превращался в «корси».) Отец сидел, скрестив ноги, перед узкой частью стола, а мы с братом, плечом к плечу, возле длинной стороны. И настолько грозен и серьёзен бывал отец во время уроков, что я и брат сражались за право садиться подальше от него!

Несомненно, строгость и гневливость отца имели свои отрицательные последствия, но я не могу утверждать, что они не имели результатов положительных. Его суровость воспитала нас дисциплинированными и уберегла от той распущенности, которая развивается у некоторых детей духовных лиц из-за отсутствия внимания к ним. Ещё одним результатом было то, что я за пять лет смог овладеть литературным арабским языком и пройти полный курс основ фикха – мусульманского права.