Kitabı oxu: «А иначе зачем на земле этой вечной живу»

«Виноградную косточку в тёплую землю зарою,

И лозу поцелую и спелые гроздья сорву,

И друзей созову, на любовь своё сердце настрою,

А иначе зачем на земле этой вечной живу.»

(Булат Окуджава)

ОТ АВТОРА

Мне 75 лет. Из них 33 года я живу в Израиле. Всевышний, который, как следует из святого писания, находится здесь ближе, чем в других странах, наградил меня возможностью прожить три четверти жизненного срока, если полагать, что у него вековая протяжённость. «Гуглевое» пространство трактует возрастные градации следующим образом: пожилой возраст – 60-74 года, старческий – 75-89 лет, долгожитель – 90 лет и старше. Трудно предвидеть, стану ли я представителем третьей группы. Однако с позиций своего «трёхчетвертного интервала» могу утверждать, что после 75-лет мир открывается по-новому. Отпадает всё заурядное, незначительное и не заслуживающее интереса. Вступает в силу переоценка тех ценностей, которые раннее были для тебя значимы и весомы. Ты понимаешь, что уже не можешь, как раньше, покорить двуглавый Эльбрус, проехать за один день за рулём автомобиля 1000 километров по просторам США и Канады, как это было раньше, да, и что говорить, даже преодолеть «на своих двоих» до супермаркета или медицинского центра иногда не так просто. Однако окружающий мир стал высвечиваться совершенно другими гранями, главной особенностью которых являлось принятие окружающего Поднебесья таким, каким оно является в реальности. Другими словами, появилось объективное осознание мысленно и физически прочувствовать не прошлое и не будущее, а именно настоящий момент жизни. То самое состояние «здесь и сейчас», о котором уже несколько тысячелетий говорят восточные мудрецы.

В любом случае, только сейчас стало понятно, что основой функционирования в нашем бренном Бытие являются семья и друзья. В этом жизнеописании речь пойдёт о последних. Я безмерно горжусь тем, что их у меня – немало. Называть их можно по-разному: это товарищи и приятели, соратники и коллеги, единомышленники и сподвижники. Именно они и составляют моё жизненное богатство, состоящее из душевной состоятельности, здорового оптимизма, изрядного терпения и стремления к поиску, борьбе и победе.

С щемящей печалью и безысходной скорбью вынужден констатировать, что часть моих друзей уже поменяли место жительства, переселив свои души из нашего безумного земного простора в мир, который почему-то называют «иной». Поэтому, мои мемуары делятся на две части, первая из которых повествует о моих сподвижниках, которые уже покоятся на обетованных небесах, а вторая – о друзьях, проживающих вместе со мной в мире, который принято называть «реальным».

По правде говоря, я вовсе не собирался писать книгу о своих друзьях. Просто все мы живём в разных городах, несхожих странах и даже на разных материках. Тем не менее, кроме реального и потустороннего миров, сегодня существует виртуальное общение посредством Skype, WhatsApp и Facebook. Но никогда и не при каких обстоятельствах множество социальных сетей в Интернете не заменят живого общения и непосредственной коммуникации. Поэтому, почти каждый день, я мысленно, иллюзорно и воображаемо, общаюсь со многими своими друзьями. При этом всегда вспоминаю былое и прошлое с их перипетиями, изломами, борьбой, исканиями и находками, с одной стороны. А с другой, думаю о реалиях с их приобретениями, достижениями, триумфом и осознанием смысла своей жизни. Как прошлое, так и настоящее находятся в монолитной и неразрывной цепочке, звенья которой упираются в моё совместное многолетнее функционирование со своими друзьями. Всё обозначенное, в конечном итоге, преобразилось в эту книгу, которая и посвящается моим спутникам жизни.

Верным, достойным и преданным спутникам моей жизни, друзьям и товарищам посвящается.

«Я пью за здоровье не многих

Не многих, но,верных друзей,

Друзей, неуклончиво строгих

В соблазнах изменчивых дней.

Я пью за здоровье далёких,

Далёких, но, милых друзей,

Друзей, как и я одиноких

Средь чуждых сердцам их людей.

За здравие ближних, далёких,

Далёких, но сердцу родных

И в память друзей одиноких

Почивших в могилах немых.»

(Пётр Вяземский)

Ч А С Т Ь 1

Пухом им земля

По улице моей который год

Звучат шаги – мои друзья уходят.

Друзей моих медлительный уход

Той темноте за окнами угоден.

(Белла Ахмадулина)

Главы1. Анатолий Титаренко

1948 года рождения, украинец, заведующий отделом центрального универмага

Может показаться странным, но точно не знаю, когда ушёл из жизни мой школьный друг Толик. Когда в 1990 году я уехал из родного Львова в Израиль, как это зачастую бывает с людьми, которых разделяют границы между государствами, контакты между нами прекратилась. Оправданием тому служило нежелание общаться посредством писем, а мобильной связи, Интернета и социальных сетей ещё не существовало, да и, к тому же, телефона в квартире у Толика никогда не было. Наверное, не для кого не секрет, что наличие последнего было привилегией далеко не всех советских граждан. В этом ракурсе вспоминается, что моя тёща стояла во Львове в очереди на получение телефонного аппарата с 1952 по 1990 год, а получила его только в Израиле. При этом она испытала лёгкий шок, когда сотрудница телекоммуникационной компании огорчённо сообщила, что могут поставить телефон не сегодня, а только завтра.

Анатолий был выходцем из простой, можно сказать, рабочей и дружной семьи. Отец, дядя Миша, работал водителем грузовой машины, мать, тётя Лена, трудилась продавцом в универмаге, а старшая сестра Валентина – медсестрой в областной клинической больнице. В обиходе они общались между собой языком, который шутливо называли «русско-украёнским». Имелось в виду, что разговор происходил на смешном коктейле языках Пушкина и Шевченко. В той, не лишённой чувственной привлекательности, «ячейке общества» всегда царили мир, спокойствие и совершенно необычная атмосфера незапланированного праздника. В воскресные дни я часто приглашался к ним на обеденную трапезу, где дядя Миша наливал нам по стопке водки под названием «Московская». Главное, конечно, было не потребление недозволенного спиртного напитка, а в весёлом и комфортном антураже воскресного обеда.

Как ни странно, Толик в отличие от, всегда весёлого и радостного, отца и от общительной и контактной матери был невозмутимым, флегматичным, спокойным и в чём-то непрошибаемым парнем. Он даже получил, за свою непоколебимую сдержанность и олимпийское спокойствие, несколько пространную кличку – «Самый медленный поезд», созвучную названию, вышедшему в 1963 году на советские экраны, фильма. С другой стороны, наверное, не было более преданного и надёжного друга, чем Анатолий Михайлович Титаренко. Я, возможно, манерно и нарочито называю своего товарища по имени отчеству. Это только потому, что он являлся самым серьёзным и самым ответственным человеком из моего как ближнего, так и дальнего окружения.

Учился Толик совсем не в соответствии с перечисленными достоинствами, занимая не самую высокую ступеньку «ударника» в школьной градации успеваемости. Гораздо больше времени он уделял спорту, успешно занимаясь «большим» теннисом и входя в юношескую сборную города по волейболу. В какой-то момент ему понравился бадминтон, в котором он получил даже звание «мастера спорта», что в то далёкое время соответствовало высокому достижению в физической культуре. Наверное, я, будучи перворазрядником по вольной борьбе, больше всех глумился над своим другом, называя его приверженцем игры, которой занимаются дачники на пляжах во время курортного отдыха. По этой веской причине Толик, чуть ли не силой, затолкал меня в спортзал, где проходили его тренировки и, не без насмешки, вручил мне бадминтонную ракетку. Оказалось, что подсмеиваться было не над чем. Когда он заставил меня поиграть в пляжную игру, при этом с быстротой молнии посылая быстровращающийся белый волан то в дальний угол корта, то под сетку, делящий его на две половины, я, привыкший к изнурительным борцовским состязаниям, уже через несколько минут покинул площадку. Вслед мне летели слова Толика:

– Это тебе не захваты, подсечки и броски на борцовском ковре.

По окончанию десятого класса мы с Толиком поехали в Крым, как тогда говорили, «на море». Это была незабываемая первая, без родителей, дальняя поездка. Каждый из нас получил от них «командировочные» по 100 рублей, что в то далёкое время составляло большую часть обычной зарплаты. Вряд ли мои дети и, тем более, внуки поймут, как офигенно или, выражаясь современным сленгом, прикольно было ехать со своим другом 26 часов в плацкартном вагоне «курьерского» поезда из западноукраинского Львова в крымский Симферополь. Уже только этот этап путешествия доставлял нам немалое удовольствие. Это ведь не серебристый авиалайнер, в котором, не успев пристегнуть ремни безопасности, уже через какой-то час-другой спускаешься по трапу в конечной точке. Совсем другое дело наблюдать с верхней полки незакрытого плацкартного купе за, перемещающимися в пространстве и во времени, природными ландшафтами. И опять таки, густо-зелёные леса, колосящиеся поля, зеркальная гладь озёр и рек, синеющая дымка горных вершин за поездным окном – это не плотная пелена белёсых облаков в самолётном иллюминаторе. Сутки под усыпляющий стук вагонных колёс пролетели для нас, как одно мгновение. Мы ещё не знали, что, на симферопольском вокзале нас поджидал не какой-нибудь автобус, а настоящий чешский троллейбус «Шкода», который должен был пересечь за два с половиной часа расстояние в восемьдесят километров до Ялты. Очень впечатляла нас эта неординарная дорога, которая проходила по живописным местам среди обворожительных Крымских гор, минуя лесные заросли сосен и, уползающих в небо, кипарисов. Толик всё время толкал меня в спину, указывая на эти южные пирамидальные деревья, которые мы видели впервые. Едва мы вышли из троллейбуса на ялтинской автостанции, как к нам подбежала дородная, но красивая, средних лет женщина и, не давая нам опомниться, на одном дыхании, проговорила:

– Мальчики, дорогие! Быстренько шагайте за мной. У меня для вас светлая просторная комната, по рублю с носа. До моря меньше пяти минут хода.

С этого момента и началась наша трёхнедельная крымская эйфория, которая включала в себя голубую морскую волну, золотистый песчаный пляж и скалисто-лесистую вершину Ай-Петри над ним. Ну и, безусловно, к этому непременно следовало добавить ненавязчивое общение с противоположным полом. А когда же ещё, если не в 18 лет? Вполне возможно, что именно этот фактор являлся самым значимым элементом нашего крымского ликования. Здесь уместно добавить, что Толик Титаренко был стройным, высоким и явно привлекательным юношей, что не могло пройти мимо внимательного взгляда скучающих девушек. В то незабываемое время, чтобы познакомиться и вступить в дружеские отношения с ними не надо было водить юных подруг в рестораны или покупать дорогие подарки. Неординарная внешность Толика привлекла внимание обворожительной Насти из Днепропетровска, у которой имелась не менее симпатичная подружка Лариса. Неожиданное преимущество этого знакомства состояло в том, что девушки учились в кулинарном училище, а в Ялте проходили предвыпускную практику, работая при этом в столовой. Это обстоятельство обеспечило мне с Толиком бесплатные завтраки и обеды. Освободившиеся из бюджета средства тратились на дешёвый крымский портвейн и мороженое в прибрежном кафе «Корчма», в котором мы проводили с девушками южные тёплые вечера. К сожалению через неделю у них закончилась практика. Но свято место пусто не бывает, нас, как эстафету, передали другим, не менее привлекательным стажёрам из Запорожья. Запомнил только, что несмотря на то, что одна из них была блондинка, а другая – брюнетка, они были наречены одинаковыми именами – Катя. Так что праздник бесплатного пропитания продолжался, равно как и «фестиваль бессонные ночи», который в компании обольстительных Катюш часто длился до самого утра.

В один из дней нашего незабвенного отдыха я вспомнил, что тётя Лена (мать Анатолия) просила меня напомнить сыну не забыть навестить в Феодосии её сестру, с которой она не виделась уже много лет. Пришлось пожертвовать дармовым завтраком, чтобы успеть на автобус, который отправлялся в шесть утра. На подходе к автостанции Толик решил заменить утренний перекус в столовой кульком зелёных неспелых слив, который по сходной цене продала нам ялтинская торговка. До Феодосии было около двухсот километров или четыре часа непрерывной езды по, петляющей вдоль Чёрного моря, трассе. Где-то в средине пути на желудочно-кишечный тракт Толика оказали своё тлетворное влияние зелёные сливы. Путём неимоверных усилий мне удалось уговорить водителя остановить междугородний «студебеккер», припугнув, что, вверенное ему, авто может перманентно превратиться в туалет. Автобус не стал дожидаться, пока желудок моего друга освободится от даров крымских садов. Таким образом, мы остались одни на фоне, подмигивающей нам, лысоватой вершины Чатыр Дага. Просто счастье, что после полуторачасового ожидания какой-то грузовик, на не очень стерильно чистом кузове которого мы сидели, доставил нас в Феодосию. Уже через полчаса мы нашли дом, где проживала тётя Анатолия и безуспешно нажимали кнопку дверного замка: хозяев не было дома. Пришлось расположиться на скамейке в близлежащем сквере. Там размещалась площадка, на которой взрослые мужчины играли в волейбол. Поскольку мой друг был не последним в этом виде спорта, он отпускал насмешливые замечания по поводу их непрофессиональной игры. При этом, распаляясь, в запале неравнодушного болельщика, употреблял слова не очень-то и нормативной лексики. Обычно сдержанный, корректный и тактичный Анатолий не заметил, что рядом с нами примостилась на скамейку светловолосая миловидная девушка. Она тут же не преминула заметить:

– Не стыдно вам, молодой человек, выражаться такими никудышными словами.

Толик, в пылу игрового азарта, развернувшегося на спортивной площадке, машинально ответил:

– Конечно же стыдно, девушка. Но то, что здесь происходит у ваших феодосийских дилетантов, другими словами просто не опишешь.

– Вот и материтесь себе на здоровье, – вспылила девушка, приподнявшись и уходя в сторону близлежащих зданий, – только пусть это происходит не в общественном месте.

Буквально через полчаса мы с Толиком снова поднялись к дому его тёти. На этот раз дверь тут же приоткрылась, и из неё вышла та самая девушка, которая сидела с нами на скамейке. Заметив моего друга, она тут же захлопнула дверь перед самым его носом. Толик, придвинув меня вплотную к входу, снова несколько раз нажал на кнопку звонка. Когда та же самая девушка снова отворила дверь, он, несуразно выглядывая из-за моего плеча, виновато пробубнил:

– Простите меня, пожалуйста. Я извиняюсь, но вы должны меня помиловать. Я ведь ваш родственник.

– А я таких родственничков знаете где видела? В местах, куда вы навязчиво посылали моих друзей, которые играли в волейбол.

Не знаю, чем бы закончился этот инцидент, если бы в коридор не вышла высокая красивая женщина, похожая на мать Анатолия.

– Это, что ещё за родственники здесь без спроса объявились? – насмешливо спросила она.

Толик торопливо достал из кармана паспорт и показал его своей тёте. Она тут же всплеснула руками, прижала его к себе и взволнованно промолвила:

– Надо же, какое чудо! Племянничек объявился. Давай, доченька, принимай гостей. Заходите, мальчики, не стесняйтесь. Будьте, как дома.

На поверку, как дома себя чувствовал только я, поскольку Юля не обращала на своего кузена никакого внимания. Мы провели в Феодосии полтора дня. Конечно же посмотрели знаменитую Генуэзскую крепость, духовно обогатились в галерее Айвазовского и доме-музее Александра Грина да и просто променадничали по живописному крымскому городу. При этом любопытным прохожим открывалась следующая картина: впереди праздно шагал небольшого роста чернявый юноша (это был я), которого обнимала стройная красивая блондинка (это была Юля, сестра моего друга), а позади волочился высокий худощавый отрок (Анатолий Титаренко). Характерно, что даже при прощании на автовокзале, когда мы уезжали в Ялту, Юля поцеловала только меня, буркнув Анатолию, чтоб передал привет тёте Лене. Мне кажется, что именно после этого феодосийского визита Толик навсегда, даже, когда неожиданно оступался и падал, прекратил употреблять ненормативную лексику.

Следующий год ознаменовался тем, что мы закончили одиннадцатый класс своей средней школы. Я поступил в политехнический институт, чтобы снискать, неуважаемую в то время, специальность инженера. Анатолий же стал студентом торгово-экономического института, готовясь стать, почитаемым тогда, дипломированным торговым работником. После окончания своей, как он называл, торговой бурсы Толик стал заведующим секцией, а потом начальником отдела верхней одежды Центрального универмага. В этой связи совсем неизлишне упомянуть, что в эти брежневские застойные времена тотального дефицита лучшие друзья Анатолия Михайловича были обеспечены лучшими товарами, которые только поступали в самый большой торговый центр города.

Даже сейчас, когда я пишу эти мемуарные строки, личность моего друга ассоциируется у меня не столько с его спортивными достижениями или торгово-экономическими свершениями, сколько с фронтальным окружением красивых и привлекательных девушек. Должен признаться, что меня крайне нервировало, что это происходило без каких-либо ощутимых усилий с его стороны. Просто, когда я прилагал максимум стараний, потуг и надрывов, чтобы завоевать сердце самой обыкновенной девушки, юные красавицы просто домогались внимания Толика без какого-либо рвения с его стороны. Среди этих, быстро меняющихся, подруг были зубной врач и учительница математики, журналистка городской газеты и бухгалтерша, архитекторша и переводчица. Он без труда мог жениться на той, которая сделала бы его жизнь более многогранной, несоизмеримо перспективнее и гораздо красочнее. Но реальная жизнь вносила свои коррективы. Похоже, что мужчины совершенно зря полагают, что они выбирают себе суженную. Ведь недаром корнем слова «жениться» является сочетание «жен». Именно представительницы прекрасного пола решают, кто будет их мужем. По крайней мере, так вышло в случае с Анатолием. На него положила свой неотразимый и обольстительный взор стройная продавщица парфюмерной секции универмага с романтическим именем Наташа. Ей понравился молодой и представительный торговый начальник. Дальнейшее уже было делом филигранной женской техники обаяния и обольщения своего избранника привлекательной и харизматичной женщиной. Так что уже через месяц мне пришлось стать свадебным свидетелем на церемонии бракосочетания Анатолия и Наташи.

В этой связи запомнилось мне ещё одно событие, которое наступает, как правило, через девять месяцев после свадьбы. У Толика и Наташи это произошло раньше, отведённого природой, срока, и совсем не по причине досвадебной интимной близости. Однако обо всём по порядку. В канун женского весеннего праздника в 1975 году у меня родилась дочка, которая несколькими годами позже получила звание «старшей». В славное советское время детская коляска относилась к товарам повышенного спроса. Поэтому, когда моя жена была на шестом месяце беременности, соседка, которая работала продавцом в «Детском мире», предложила нам импортный немецкий детский «кабриолет». Обе пары будущих бабушек и дедушек категорически отказались хранить коляску в своих квартирах, мотивируя это тем, что по еврейским канонам нельзя держать у себя дома что-либо, предназначенное для ещё нерождённого ребёнка. Пришлось вспомнить, что на белом свете есть друзья. Одним из них оказался Толик Титаренко, которому я и отдал на хранение вышеозначенную коляску. Через три месяца, когда родилась дочка, и я пришёл за бесценным грузом, родители Анатолия расцеловали меня, шутливо заметив при этом, что получить колясочный габарит возможно только при условии небольшого празднования этого неординарного события. Кончилось тем, что мы опустошили две бутылки водки, и при этом впали в состояние, несколько отличное от трезвого. Поэтому, окутанные водочными парами, были не в состоянии снести коляску с пятого этажа вниз. Эту миссию за нас выполнила Наташа, которая находилась на седьмом месяце беременности. Развязка этого, почти эпохального события, наступила буквально через несколько часов, когда Наташа родила семимесячного мальчика, которого назвали Владиславом. Несмотря на то, что в итоге сын Анатолия оказался не только красивым, а ещё и талантливым юношей, до сих пор чувствую себя виноватым перед Наташей за тот случай. Тем не менее, светлым пятном и отрадой этого происшествия явился непогрешимый факт того, что наши с Толиком дети стали ровесниками, с разницей в возрасте всего в несколько дней.

В заключение своего дежавю о друге детства я должен написать то, о чём не хотелось бы вспоминать. Однако посчитал это необходимым в качестве некой морали или, возможно даже, своеобразного назидания. В старшеклассные и студенческие годы неотъемлемой частью вечернего досуга являлось, так называемое, «гуляние по Бродвею». Главная улица Нью Йорка во Львове трансформировалась в, сияющие неоновыми огнями реклам магазинов, кафе и кинотеатров, следующие один за другим, километровой длины, центральные проспекты имени Ленина и Шевченко. Вечерами их заполняла праздношатающаяся молодёжь. Сегодня такой процесс неспешного прохождения центра седого Львова мои внуки, наверное, назвали бы словом «тусоваться», одним из определяющих синонимов которого был бы глагол «встречаться». Да и в самом деле, мы с друзьями при прохождении этого праздного маршрута практически каждую минуту останавливались, привечая хорошо знакомых приятелей и делясь с ними текущими, как нам казалось, архиважными новостями. При этом особым приоритетом пользовалось сленговое слово «съём», которое вовсе не означало что-нибудь снимать или фотографировать. Вместо слова «что-нибудь» больше подходило «кого-нибудь» в сочетании с глаголами познакомиться, подцепить, обольстить или даже подклеить. Нетрудно догадаться, что всё вышеозначенное касалось исключительно слабого пола. Конечно же, чтобы «заарканить в свои сети» симпатичную девушку, надо было проявить недюжинные способности. Для их практической реализации использовались изделия, которые в советских гастрономах назывались ликёроводочными. Студенческий карман был не настолько широк, чтобы покупать самые крепкие, а значит наиболее дорогие из них. До сих пор помню цены на суррогатные дешёвые вина, которые всегда покупали по выбору моего друга Толика. Вот некоторые из них: Алжирское – 65 коп. Белое крепкое (Бiле мiцне) – 1 р. 22 коп. Плодоягодное – 1 р. 02 коп. Портвейн белый таврический – 1 р. 62 коп. Солнцедар – 1 р. 25 коп. Это были креплёные (от 17 до 22 градусов) низкосортные вина, которые в народе называли «шмурдяк» или «бормотуха». После двух стаканов такого зелья речь отказывала даже у самых стойких. Однако Толик всегда помнил, что целью винного возлияния был «девичий съём», и поэтому сам больше одного стакана не выпивал да и другим не позволял. Акция принятия напитка вовнутрь осуществлялась в подъездах, в парках или просто в малолюдных местах. Желательно было в момент её реализации не попасться на глаза милицейскому патрулю. Как правило, уже через какие-то четверть часа наступала кондиция, при которой развязывался язык и твоя речь достигала «бормотушного» эффекта, что однако не мешало непринуждённо общаться с девушками. Так получалось, что, всё же нередко, Толик вливал в себя вышеуказанный алкогольный допинг в, намного большем, количестве, чем остальные, объясняя это тем, что так устроен его организм.

Потребовалось несколько лет прежде, чем я понял, что у моего друга присутствует какая-то патологическая неконтролируемая тяга к потреблению спиртного. Был ли он алкоголиком? Трудно сказать, где проходит грань между человеком, который просто любит выпить, с будущим пациентом наркологического диспансера, которым Толик никогда не являлся. Однако почему-то запомнился момент, что буквально за неделю до моего отъезда в Израиль, Толик снабдил меня каким-то дефицитом, который казался необходимым в новой стране обитания. После этого мы зашли в какую-то «Рюмочную», чтобы отметить это событие. Пили, правда, уже не знаменитый «Солнцедар», а, как нам верилось, качественную водку «Столичную». В заведении, где мы отмечали преддверие моего отъезда, алкоголь разливали исключительно в стопочки, ёмкостью в 50 грамм. Дородная, похожая на ильфопетровскую мадам Грицацуеву, официантка, у которой мой друг был уважаемым завсегдатаем, принесла на наш столик большой (150 г) фужер. В конечном итоге, моим выпитым двум стопочкам противостояли два пузатеньких стакана, опустошённых Анатолием. Уже на вокзале, когда он вносил мои чемоданы в вагон, я обнимая его, сказал на прощание:

– Толик, прошу тебя только об одном, береги себя!

При этом я, прежде всего, имел в виду, хранить себя от тлетворного влияния алкоголя.

Когда через двадцать лет я приехал в родной город в качестве докладчика на международный симпозиум, мне не удалось найти следы обитания моего друга. В ЦУМ(е) всё-таки сумел отыскать немолодую продавщицу, которая, приставив руки к крестику, висевшему на груди, сказала, что Анатолия Михайловича уже нет в живых, добавив при этом, что всему виной стала проклятая водка.

Да будет пухом ему земля!

Глава 2. Валерий Краснобаев

1948 года рождения, русский, регулировщик радиоаппаратуры на военном заводе

Небольшой очерк о моём друге Валере начну с печального конца. Когда я через двадцать лет на неделю приехал из Израиля в свой родной город, к большому сожалению, не застал своего бывшего однокашника в живых. Хотел сделать сюрприз, не предупреждая заранее о своём приезде. Вместо эффекта своего неожиданного появления, получил аффект в виде ошеломляющего сообщения соседки Валерия. В тот день долго звонил в, ещё с детства знакомую, дверь его квартиры, пока из смежной не вышла дородная женщина, которая рассказала о том, что прошло уже несколько лет, как Валерия не стало. Из её краткого повествования следовало, что умер он, находясь в командировке на Дальнем Востоке, а причиной его внезапной смерти явилось алкогольная интоксикация. Заметив мой печально-удивлённый взгляд, она скороговоркой выложила, что на Украине все мужики злоупотребляют «этим делом», и большая часть из них именно от этого уходят в иной мир. Вот так и получилось, что в мой первый, после долгого отсутствия, приезд во Львов я потерял двух, дорогих мне, школьных друзей, Анатолия (см. предыдущий рассказ) и Валерия.

В юношеские годы мои близкие дружеские отношения с ним многим казались странными. Да и в самом деле, как-то нелепо выглядела дружба низкорослого (1.65 м) и худощавого отличника учёбы, каковым являлся я, с высоченным (1.88 м) и широкоплечим «амбалом», вечным «троечником», Валерием. Всё началось с неординарного события, которое произошло в кинотеатре, где вся школа смотрела знаковый фильм «Русское чудо». В те 60-годы прошлого столетия киноаппаратура не была такой совершенной, как сегодня, и при демонстрации фильма часто обрывалась плёнка. Так случилось и во время этого просмотра. Когда в кинозале по указанной причине неожиданно зажегся свет, взгляду школьников представилась пара их разнополых целующихся одноклассников. Трудно описать, что творилось в зале: громовой смех, бурные аплодисменты, дикое улюлюканье и залихватский свист. В то время ромеоджульетовские поцелуи в людном месте считались полнейшим нонсенсом. Как следствие, этот атрибут юношеской непосредственности был вынесен на педагогический совет школы. Понятно, что к моральной ответственности были привлечены и родители целовавшихся юноши и девушки. Классные руководители проводили собрания, на которых собирали отдельно мальчиков и девочек, убеждая их в полноценности классических высказываний Н. Чернышевского «умри, но не давай поцелуя без любви», Пушкина «береги платье снову, а честь смолоду» и М. Зощенко «если женщина добродетельна, то об этом знает она одна, если порочна – кто не знает».

Возможно, не нужно было бы так подробно останавливаться на этом, взбудоражившим всю школу, эпизоде, если бы он не привёл в возбуждённое состояние моего будущего друга, семиклассника Валерия Краснобаева. Под гипнотическим влиянием случившегося он не придумал ничего лучшего, как на, покрашенной в белый цвет, стене коридора возле входа в класс нарисовать женский силуэт. Причём фигура была изображена так, что в центре её нижней части красовалась, существующая на стене, чёрная розетка, А в верхней стороне придуманного фрагмента Валерий приклеил две симметричные дужки, вырезанные из чёрной изоленты. Всякому, кто взирал на этот «ню контур», становилось понятно, что перед ним красуется отнюдь не мужской профиль. Сообразила это и математичка, классная руководительница Эсфирь Иосифовна. Надо было видеть, как приземистая тщедушная учительница самым решительным образом, упираясь двумя руками в мощную спину Валерия, выталкивала его из класса, заставляя стереть, начертанную им, непристойность и угрожая при этом поставить ему, вместо тройки, заслуженную двойку по алгебре и геометрии. Возможно, так оно и было, если бы, глядя на обескураженное лицо Валерия, сам не знаю почему, я неожиданно выкрикнул, что сделаю всё, чтобы у него в табеле красовалась твёрдая тройка по математике.

С этого момента и началась наша дружба, которая прервалась в августе 1990 году. Тогда Валерий, находясь в командировке в Москве, встретил меня на Киевском вокзале, чтобы помочь перевезти всю семью и багаж в международный аэропорт Шереметьево, откуда вылетал самолёт в Израиль. А до этого были, как в той песне – «школьные годы чудесные, с дружбою, с книгою, с песнею», а ещё и вместе с Валерой. Уже тогда я прочитал в энциклопедии, что его, чисто русская, фамилия Краснобаев фонетически связана со словами говорун, рассказчик, шутник. На самом деле, он не был носителем этих понятий, не считая, может быть, последнего. Только сейчас я понимаю, что ценил и, в какой-то степени, даже обожествлял Валерия не только за его мощный торс, не за мужество и физическую силу, не, как заступника от уличной хулиганской шпаны и ни, как капитана заводской команды по регби. Я боготворил его за редкостную доброту и отзывчивость, за поразительное простодушие, за трогательную откровенность, за невозмутимую естественность и за потрясающую толерантность. Приведённый выше набор эпитетов не надуман и не является досужим вымыслом. Просто так получилось, что вся наша большая и дружеская компания по окончанию школы поступила в институты и университеты и стали специалистами с почитаемым высшим образованием. Только Валерий, поистине, являлся представителем рабочего класса, настоящим пролетарием, как по форме, так и по содержанию. Уже после восьмого класса он навсегда распрощался со школой, так и не получив аттестат зрелости. Стыдно вспоминать, что когда я стал кандидатом наук, Валерий не очень удачно шутил, что теперь мне, как представителю интеллигенции (слово «гнусной» он тактично опускал) не с руки хороводиться с трудящимися массами. А ведь именно таким он и был, рабочим человеком, который с 15 лет и до конца своей, не такой уж и долгой, жизни каждый день переступал заводскую проходную. Уже через два года он стал квалифицированным регулировщиком радиоаппаратуры на одном из самых престижных приборостроительных заводов Львова. Уже тогда его зарплата в два раза превышала оклад начинающего инженера. Уже тогда он понял, что нет смысла заканчивать школу, чтобы поступить в высшее учебное заведение и, в конечном итоге, получать мизерную зарплату.

Мой рассказ о Валерии был бы неполным, если не упомянуть, что он являлся круглым сиротой. Отец и мать погибли, когда ему не было и двух лет. С того времени его воспитывала бабушка Пелагея. Одному богу известно, как она, чисто русская женщина, которая родилась и большую часть жизни прожившая в глухой деревне под Вологдой, оказалась в «бандеровском», как его до сих пор называют, Львове. Однако это ни в коей мере не повлияло на то, что ей удалось вылепить из Валерия здорового, доброго и бескорыстного парня. До сих пор помню её вологодский говор, с добавлением к глаголам частицы «то», «куда пошёл- то», «чево несёшь-то». А ещё она, с нажимом на букву «о», говорила незабываемые «батюшки светы», «дьявол окаянный», «блудень» (шкодник), «валандаться» (ничего не делать), «вечеровать» (ужинать), «иди к лешему» (отстань), «опехтюй» (дурак), тряхомудия» (барахло) и «шебутной» (весёлый). Я настолько часто разговаривал с доброй и дружелюбной бабушкой Пелагеей, что, вполне вероятно вспомнил бы ещё немало слов из её старорусского лексикона так, что на Вологодчине меня могли принять за своего.

Воспоминания о Валерии неразрывно связаны с историей, которые мои друзья потом назвали «троллейбусной». Так сложилось, что одним осенним вечером я с друзьями совершал променад по вечернему городу. Помню, что надо мной кружилась жёлто-багряная листва, неторопливо ниспадающая на уличную мостовую, которую мы должны были пересечь, чтобы попасть в парк, названный в честь польского генерала Костюшко. Однако мне не было суждено добраться до извилистых каштановых аллей. При переходе на другую сторону улицы произошло то, что на русском языке именуется аббревиатурой ДТП (дорожно-транспортное происшествие). Причём это сокращение было применимо не только к словам «дорога» и «транспорт», а и к моей персоне. Так получилось, что я шёл посредине нашей неразлучной тройки друзей (Толик Титаренко, Валерий Краснобаев и я). В момент перехода с тротуара на проезжую часть я что-то оживлённо рассказывал им, выступив при этом чуть вперёд. Этого хватило, чтобы, мчавшийся в темноте с незажжёнными фарами, троллейбус врезался в меня, отбросив на несколько метров вперёд. Повезло, что транспорт, поднимаясь вверх по улице, ехал с небольшой скоростью и успел затормозить, не доехав до, распластанного на дороге, моего бренного тела считанные сантиметры. А ещё пофартило, что пока Толик искал телефон-автомат, чтобы вызвать скорую помощь, Валерий подхватил меня на руки и на небывалой скорости побежал в железнодорожную больницу, которая находилась в полукилометре от места аварии. Кончилось тем, что врач констатировал сильнейший ушиб на всей поверхности левой ноги, на которую пришёлся удар буфера троллейбуса. К тому же, в результате случившегося, я вместе с болеутоляющими уколами и таблетками получил двухнедельное освобождение от школьных занятий. Следует также отметить, что в месте описанного ДТП, буквально через полгода, построили подземный переход, который существует и по сей день и которой мои друзья окрестили моим именем. Главным, однако, во всей этой истории был поступок Валерия, который тогдашние СМИ могли бы поместить под рубрикой «так поступают советские люди». А я бы написал, что «так ведут себя настоящие друзья».

И ещё одно происшествие, связанное с Валерием и городским транспортом, которое на сленге моих друзей получило название «трамвайный сказ». На самом деле, это была никакая ни сказка, а реальность, которую даже можно назвать объективной. Как и в «троллейбусной истории», дело было вечером. Мы с Валерием провожали домой девушек, которые жили на городской окраине, называемой «Погулянкой». Это к тому, что мы сами обитали в противоположной части города, и трамвай туда в такое позднее время двигался один раз в час. Это был одновагонный, на сегодняшний день, раритетный трамвай №10. В какой-то момент мы с Валерием увидели, как он подъехал к остановке, до которой было около ста метров. Когда мы подбежали к ней, трамвай уже тронулся с места. Валерий уже на полном ходу проворно запрыгнул в него. Я же бежал за, набиравшем скорость, вагоном, стараясь зацепиться левой рукой за скобу его входной двери. При этом правая моя «длань» была откинута в сторону, что способствовало тому, что она наткнулась на бетонный электрический столб, который я не мог заметить, т.к. всё моё внимание было обращено на, уходящий в ночное городское беспределье, трамвайный вагон. Непредсказуемый удар в руку был настолько мучительно-болевым, что его прострел достиг нижних конечностей, и я, как подкошенный, рухнул на мостовую. Очнулся я в больничной палате. Возле меня в белом халате сидел всё тот же Валерий Краснобаев, который выпрыгнул из трамвая, подхватил меня на руки и выбежал не середину дороги. Таким способом он остановил первый же проезжающий автомобиль, который и доставил меня в клиническую больницу мединститута. У меня, как и в «троллейбусной» ситуации, обнаружили сильное внутреннее кровоизлияние. Однако, опять-таки, ограничился сильным ушибом и, уже в который раз, освобождением от школьных занятий. Когда я вернулся в исходное состояние, Валерий не преминул огорчённо заметить, что в третий раз он вовсе не собирается тащить меня на своих руках в лечебные заведения.

Тем не менее, в аспекте надёжности руки друга, числительное «три» всё же появилось. На этот раз обошлось, правда, без медицинского учреждения. Дело происходило на одном из горных склонов Карпат. Наша неразлучная четвёрка, в которую, кроме меня и Валерия, входили ещё Толик Титаренко (см. предыдущую главу) и Саша Ефремов (о нём будет написано в дальнейшем), поехала в горы отмечать получение аттестата зрелости. Просто нам показалось, что это празднование не должно ограничиваться школьным вальсом на выпускном вечере и встречей рассвета на Высоком Замке (живописный лесопарк, знаковое место средневекового Львова) в кругу симпатичных, принявших зрелые женские очертания, одноклассниц. Несмотря на очевидную привлекательность эротических силуэтов школьных подружек, было принято решение церемонию окончания одиннадцатого класса дополнительно провести в мужской компании в Карпатах. В этой связи было припасено немалое количество спиртного, в результате потребления которого Валерию снову пришлось проявить свои непоколебимые чувства верности и привязанности к друзьям. И снова в роли друга, в спасении которого ему в очередной раз пришлось приложить свою сильную руку, оказался я. Так случилось, что в последний день нашего пребывания в горах целый день лил проливной дождь. Мы расположились под сенью небольшого скалистого грота. Поскольку предыдущие дни были заняты горными восхождениями на невысокие карпатские вершины, водочные бутылки оставались нераскупоренными. Дождливое ненастье заставило нас вспомнить об этих припасах. Мы не без удовольствия опустошали бутылки с жёлтой этикеткой «украинская горилка с перцем» под собственный хмельной вокал, вразнобой распевая «давно друзья весёлые, простились мы со школою». Несмотря на то, что школу мы закончили лишь две недели назад, нестройными голосами продолжали петь, вспоминая «с седыми прядками над нашими тетрадками» свою первую учительницу. А дальше, уже как в стихотворении Расула Гамзатова, «тобой протянутую руку, боюсь в ладонях задержать, боюсь, испытывая муку, я слишком быстро отпускать». Совсем не зря я привёл эти поэтические строчки. Просто, уже в который раз, я снова ощутил мужественную мускулистую руку Валерия, когда сорвался с узкой, обсыпанной горными обломками, площадки, на краю небольшого грота. Именно в нём мы укрывались от зарядившего дождя, и там проходило наше выпускное празднество. В данном случае никто не был виноват в том, что когда я нетвёрдой походкой отошёл в сторону для совершения, прошу прощения, туалетных потребностей, то поскользнулся и, в ту же минуту, слетел в горное ущелье, глубиной около десяти метров. К счастью, практически сразу, мне удалось зацепиться за, ниспадающую в пропасть, толстую ветку карпатской лиственницы. А уже через какую-то минуту я ощутил руку Валерия. Он не отпускал меня до тех пор, пока не подбежали Толик и Саша и совместными усилиями не вытащили меня из скалистой пади. На этот раз обошлось без больницы, с помощью друзей отделался, не таким уж и лёгким, испугом. Но, по крайней мере, было за что выпить в продолжении нашей туристической дождливой днёвки.

Вспомнилось вдруг, что как-то во время первомайской демонстрации Валерию пришло в голову обозреть предутренний древний Львов. Идея зиждилась на том, что никто из нас никогда не видел, ещё спящего или только просыпающегося, города. Сказано – сделано. Мы с Валерием встретились в четыре часа утра и отправились с привокзального района, в котором проживали, в центральную часть города. Было ещё темно, до восхода солнца оставался ещё целый час. Ночные звёзды подмигивали, выступающим в небо, остроконечным шпилям костёлов и сферическим куполам церквей, а серебристая луна разливала свои мерцающие отблески на брусчатку уличных мостовых. Шумный город застыл в грустных бликах фонарей, в оглушительной тишине и в тягостном молчании, создавая при этом безумный мираж сказочной нереальности. Огни ночного города окунали нас в запахи расцветающей сирени, создавая при этом фантастическую атмосферу туманной и несоизмеримой бесконечности. Невиданное ранее, сюрреалистическое и, в то же время, удивительное зрелище настолько погрузило меня с Валерой в какое-то блаженное небытие, что мы просто утонули в пугающем безмолвии, стесняясь, наверное, произнести какое-нибудь, не приличествующее данному моменту, слово. Когда первые лучи майского солнца коснулись причудливых крыш средневековых зданий, мы с Валерием, замыкая круг нашего ночного бдения, минуя вокзал, приблизились к железнодорожному мосту. Поднявшись на него и, не без затаённого удовольствия закурив сигареты «Орбита», мы наблюдали за плавным движением зелёных вагонов, отходящих от вокзала по блестящим металлическим рельсам в недосягаемую и непостижимую даль. В совокупности с мистикой ночного города, эта какая-то мистическая трансцендентность рождала во мне щемящую, едва уловимую грусть, которая удивительным образом накладывалась на чуть ли не наркотическую эйфорию. Похоже, что нечто подобное испытывал и Валерий, по инициативе которого это всё произошло. Возможно от избытка этих головокружительных ощущений он неожиданно встрепенулся и, сбросив с моста вниз недокуренный «бычок», сказал:

– Всё решено: это наша последняя сигарета. В эту минуту мы с тобой бросаем курить.

Несмотря на то, что уже через два дня мы с Валерием дружно бросились в магазин за сигаретами, а я продолжал курить ещё полвека, этот мост, по инициативе моего друга, был символически назван «мостом последней сигареты». Таким он остался у меня в памяти и сегодня.

Однажды, читая, не помню, какую книгу, наткнулся на перл, который запомнился. Просто на вопрос, что ищет мужчина в женщине, был получен, вполне вразумительный, ответ – отличия от предыдущих. Это я к тому, что когда моего Валеру познакомили с обаятельной и симпатичной Ирочкой, в его обиход слово «бывшая» не входило. Веской причиной тому являлось полное отсутствие в жизни, как предшествующих, так и настоящих представительниц противоположного пола. Несмотря на свои прекрасные внешние данные (атлетическое телосложение, высоченный рост и совсем не безобразная, а, скорее даже, привлекательная наружность), отношения с женским полом у Валерия складывались в форму, которую принято называть опосредственной. Иначе говоря, слова «женщина» и «проблема» для него являлись синонимами. Виной тому были его, созданные природой, скромность и застенчивость. Кто мог подумать, что совсем не на голубом небосклоне, а в квартире его коллеги, где они баловались свежим пивом, засияет звёздочка, которую через какие-то полгода он назовёт своей женой. Ирочка, которая приехала из Краснодара в гости к своему брату, заводскому приятелю Валерия, вернётся в этот южный город только для того, чтобы перевезти свои вещи в древний Львов. Привлекательная, изящная, очаровательная, под стать будущему мужу, высокая, южная девушка ошеломила моего друга не столько даже красотой, сколько вниманием, теплотой и сердечностью к его скромной персоне. Ирочка, как и Валерий, будучи маленьким ребёнком, лишилась родителей и проживала в Краснодаре с своей старшей сестрой. Она каким-то непостижимом образом, скорее даже посредством феноменальной женской интуиции, заметила в моём друге то, что не увидели другие девушки. Кроме внешних данных, которые, разумеется, никто не отменял, Ирина определила в будущем муже такие качества, как надёжность и верность, стойкость и ответственность, а также мужество и самообладание. А что же, Валерий? Тут всё намного проще, недаром говорят, что, когда мужчина смотрит на красивую женщину, дьявол одевает ему розовые очки. Ни чёрта, ни дьявола, ни нечистой силы здесь, конечно, же не было. Впрочем и очки не пригодились. Даже без них, он видел в Ирине, поистине, розовую, лучезарную, сверкающую и нежную женщину, с которой готов был связать свою дальнейшую жизнь.

Второй раз, после свадьбы Толика Титаренко, я был приглашён засвидетельствовать бракосочетание близкого друга. Одновременно меня также призвали стать тамадой на его женитьбе. Понятно, что я не оканчивал курсы распорядителей свадьбы и ведущих каких-либо массовых торжеств. Но, когда Валерий, порывисто обнял меня и сказал:

– Сенька, дорогой! Если не ты, то кто? – я понял, что отказы не принимаются.

Свадьба проводилась в тесной однушке дома – «хрущёвки» (панельные пятиэтажки с малогабаритными квартирами, воздвигаемые в СССР в 60-70 годах прошлого века). До сих пор не понимаю, как в крошечной 16-метровой комнатке поместились четыре десятка человек. Помню только, что вместо стульев по всему периметру стола в форме буквы «П» (для большей вместимости гостей) были длинные доски, поставленные на, красного цвета, маленькие табуретки. Понятно, что гости сидели, мягко говоря, компактно и скученно, бок о бок, как шпроты в консервной банке и что яблоку упасть было негде. Однако уже после первых рюмок отечественной водки они убедились в правильности поговорки «в тесноте, но не в обиде». Первый свой тост я читал по бумажке, двухстраничный текст которой являлся домашней заготовкой. Поразительно, что после пятиминутного его прочтения раздались бурные аплодисменты, которые, как я понял, предназначалась новобрачным. Но, когда я увидел, что несколько женщин украдкой вытирают слёзы, я понял, что часть этих оваций предназначалась и мне как автору этой здравицы. С того памятного момента почти на всех свадьбах друзей мне доверяли почётную роль распорядителя. Что же касается бракосочетания Ирочки и Валеры, то здесь уместно заметить, что новоявленный муж твёрдо знал, чтобы он не дал своей любимой жене, она отдаст ему больше. В первую брачную ночь он подарил ей семя, а она ему потом чудесного малыша. Через три года с помощью очередной «семечки» Валерия Ирина дала жизнь ещё одному очаровательному мальчику. При всех раскладах выходило, что взамен на пылкую и безумную любовь к своей женщине, мой друг всегда получал от неё несоизмеримо большее.

Не скрою, приятно вспоминать то, что всплывает в памяти «по кайфу», только до безумия грустно, тоскливо и тревожно осознавать, что мой близкий и верный друг Валерий Краснобаев «отдыхает» сейчас на небесах под божественной сенью райского сада.

Да будет пухом ему земля!

Глава 3. Игорь (Изя) Векслер

1948 года рождения, еврей, механик по ремонту бытовой техники

Имя Игоря Векслера у меня почему-то связано с географией древнего Львова. Ни одна из его узких и брусчатых улиц не напоминала мне так моего безвременно утраченного друга, как перекрёсток проспекта Ленина (проспект Свободы) и Максима Горького (академика Гнатюка). Именно там, в историческом центре города, помещалась небольшая мастерская, где Игорь ремонтировал пишущие машинки, электрические утюги, мясорубки, пылесосы и другую бытовую технику. Здесь следует добавить, что в его советском паспорте в графе «социальное положение» совсем не случайно присутствовала запись «их рабочих». Хорошо помню его отца, дядю Мишу, который работал шофёром-разгрузчиком машины, на фургоне которой было написано «хлеб». Внутри него находилось нечто похожее на огромную этажерку, где располагались деревянные лотки, на которых лежали слои хлебобулочных изделий. Разве можно забыть запах и вкус того, только что испечённого хлеба, который, конечно, существенно отличался от купленного в магазине. Мало, кто из покупателей «насущного изделия» догадывался, что дядя Миша поднимался на работу посреди ночи, ехал на этой «фуре» в пекарню, где своими руками заносил хлебобулочные лотки, завозил их ранним утром в городские магазины и сам же разгружал. Так что всё было правильно, и рабочее социальное происхождение Игоря не подлежало сомнению.

Впрочем никто также не сомневался в достоверности той национальности, которая была вписана в ещё одной графе советского «аусвайса», называемой «пятой». Игорь был копией своей мамы, тёти Доры, а она, в свою очередь, являлась зеркальным отображением колоритной, полной одесского юмора, анекдотичной тёти Сони. При этом она была больше похожа на последнюю, чем старательно подобранный её прообраз артисткой Кларой Новиковой. Игорь, несмотря на то, что никогда не употреблял пенный напиток, унаследовал от отца пивной животик, а от, рождённой на одесской Молдаванке, матери, весёлый нрав и жизнерадостно-шутливый темперамент. При всём этом, совсем не нужно было быть антропологом, чтобы опознать в Игоре, как говорил первый президент СССР М. Горбачёв, «лицо» еврейской национальности. Именно по этой причине ему часто доставались тумаки от уличной шпаны и обидные слова, фиксирующие факт его «неправильного» этноса. Именно это побудило его изменить, записанное в свидетельстве о рождении, еврейское имя Изя на русское – Игорь. Это совсем не означало, что в будущем паспорте вместо старого имени будет вписано придуманное. Однако чисто психологически с именем Игорь ему стало намного легче функционировать в этой жизни. Тётя Дора, мать Игоря, часто говорила:

– Ты только посмотри на моего сына, никакого толка, одна бестолочь. Что с него выйдет? Будет, как его папа халу по магазинам развозить, – при этом, указывая на меня, она продолжала, – вот твой друг будет главным инженером или доцентом, а тебе, Изя, даже не на хлебной, а на мусорной машине придётся ездить. Не понимаю, как ты, при этом, будешь семью кормить.

Если насчёт меня тётя Дора оказалась пророчески права, то по поводу сына непредсказуемо ошибалась. Игорь в своей последующей жизни не был никоим образом связан ни с хлебопродуктами, ни, тем более, с мусором. Сохраняя титул «выходца из рабочих», он овладев «пролетарской» специальностью механика-ремонтника, кормил свою семью лучше, чем я в первые годы своей преподавательской деятельности до защиты диссертации.

Игорь учился в параллельном классе на «твёрдые троечки». В его случае еврейская генеалогия школьной практикой не подтверждалась. Традиционные арифметические задачки с осточертевшими вопросами, где встретятся два поезда, отправленные из разных пунктов или за сколько времени наполнят гипотетический бассейн две трубы, были для Игоря выше понимания той непреложной истины, которую сулила ему математика. Познакомились мы с ним поближе в шестом классе. Случайно узнав, что я неплохо пишу сочинения, он попросил написать за него это школьное творение. Неоспоримое, к удивлению его учительницы русского языка, «отлично» за чужое творчество положило начало нашей дружбе. В ней не было каких-то особых взлётов или падений, ибо заключалась она в постоянной моральной поддержке и бескорыстном заступничестве друг за друга.

Говорят, что дружба базируется на сходстве взглядов и общности интересов. В нашем случае речь шла о какой-то странной гармонии. В то время, как уже в младших классах я увлечённо занимался в кружке «Умелые руки» в клубе железнодорожников, а затем в группе «Юный фотограф» во Дворце пионеров, Игорь кучковался в уличных компаниях. Несмотря на иудейское происхождение, на которое, мягко говоря, ему неоднократно указывали его дворовые соратники, он воровал цветы в городском саду с тем, чтобы поближе к вечеру продать их по сходной цене влюблённым парочкам, искавших приют на укромных скамеечках в том же парке.

В свободное от школьных занятий время Игорь проделывал ещё один замечательный трюк, достойный почётного места в учебном пособии для юного бизнесмена, если бы таковые существовали в то далёкое время. Именно тогда в трамваях и троллейбусах, бороздивших городские кварталы, был упразднён штат кондукторов, взимающих с пассажиров деньги за проезд. Вместо них в подвижном городском электротранспорте были установлены малогабаритные кассовые аппараты. Поскольку тогда электроника ещё не была на современном уровне, то эти устройства имели весьма примитивную конструкцию. Граждане пассажиры должны были бросать в прорезь монеты соответствующего достоинства и отрывать себе из, висящего на рычажке, всем доступного бумажного рулона, билетик за проезд. Но доблестные конструкторы, не имеющего аналога в мировой практике чуда-аппарата, не приняли во внимание, что далеко не у всех, желающих заплатить электронному кондуктору, найдутся три или четыре копейки, соответствующие цене проезда в трамвае или троллейбусе. Этот промах создателей и использовал в своём, так называемом, бизнесе мой друг Игорь. Он уверенно заскакивал в вагон современной городской конки и с невозмутимым выражением лица делал вид, что бросает монету в двадцать копеек. После чего просил законопослушных дядей и тётей не опускать монеты в кассу, так как ему причитается сдача. Пересаживаясь из одного транспорта в другой и совершая таким образом добрый десяток разномаршрутных рейсов, Игорь зарабатывал немалую сумму денег, которая тратилась на мороженое, конфеты, пирожные и другие лакомства.

В то время, как я готовился к участию в городских математических или географических олимпиадах, Игорь увлечённо занимался игрой, которая называлась звучным словом «цок» или «чика». Суть этого незамысловатого, но азартного, развлечения тоже сводилась к денежному выигрышу. Этот барыш выражался в довольно приличной, вертикально выстроенной на твёрдой земле, горке монет, составляющей в сумме несколько рублей. Слева и справа от этого копеечного монолита проводилась черта. На расстоянии около десяти метров от неё прокладывалась стартовая линия, с которой поочерёдно бросали свинцовый биток, предмет особой гордости, уважающего себя, пацана. При этом неизменно наступал момент, когда кто-то из бросающих эту железную кругляшку, сбивал монетную стопку. Тогда те жёлтые и серебристые копейки, которые переворачивались, становились его собственностью. Затем остальные игроки, один за другим, кидали свои битки, которые оставались лежать на земле, и далее каждый, в строгом порядке, устанавливаемом по ранжиру удаления бросаемой «железки» от монет, начинал процесс, так называемой, «чеканки». Чеканить в переводе на нормальный язык означало бить битком по монетам: те, которые перевёртывались «решкой», являлись твоим законным трофеем. Игровой кон сопровождался возбуждёнными криками и громкими воплями юных игроков, воспламенённых пылкой страстью, темпераментным задором и неистовым азартом. Ну чем не прототип, чем не микромодель, неведомого тогда этим пацанам, современного казино, завсегдатаем которого Игорь станет в Америке через тридцать лет. Остаётся только добавить, что незабвенный биток Игоря был непростым: он был сделан по спецзаказу каким-то народным умельцем. Возможно, поэтому он зачастую являлся корифеем и победителем этого дворового казино.

Буквально через несколько лет после окончания школы Игорь познакомился с очаровательной киевлянкой Эллой, на которой незамедлительно женился, переехав в украинскую столицу. Его симпатичная жена одарила его двумя сыновьями, с которыми он эмигрировал в американский город Чикаго. Здесь американская мечта, представляющая некий символический феномен и психологическое клише идеала жизни в США, не казалась Игорю чем-то несбыточным. Почти сразу по прибытию в Америку он явственно чувствовал её сладкий и неповторимый долларовый запах. Игорь совсем не рвался чинить кухонную утварь в гангстерской столице страны дядюшки Сэма. Он полагал, что зачатки уличного бизнеса во Львове непременно должны были сделать его владельцем казино. Однако завсегдатаем азартных игорных заведений он станет значительно позже, когда на банковском счёте накопится необходимый денежный баланс и когда он приобретёт трёхэтажную недвижимость в хорошем районе Чикаго.

Я не виделся с Игорем, наверное, более четверти века, пока в один, не самый худший в моей жизни, день в нашей, уже израильской, квартире раздался ночной телефонный звонок. Подняв трубку, я неожиданно услышал едва узнаваемый голос, который радостно возвестил:

– Вас беспокоит, если помните, товарищ Векслер. Так получилось, что я нахожусь на Святой Земле. Жажду обнять тебя, пусть в случайной, но долгожданной встрече.

Грядущим утром, отменив все, как необходимые, так и второстепенные дела, мы с Игорем и нашими жёнами встретились на набережной Тель Авива в трендовом русском ресторане «Баба Яга». Игорь взволнованно рассказывал, как хорошо и вольготно ему живётся в Америке, намекая на то, что он финансово устойчив и более, чем благополучен. Буквально несколькими словами, явно не желая разглагольствовать об этом, он заметил, что пахучести больших денег предшествовал неприятный запах бензина. Именно горючее топливо составило основу бизнеса Игоря, который потом назвали легковоспламеняющимся. При этом расхожее мнение, что русские деляги на американских автозаправках нахально разбавляли бензин водой, вряд ли соответствует реалиям. Суть криминального проекта, в который был вовлечён мой друг, была идеально проста. Некая преступная группировка создавала разветвлённую сеть автозаправок во многих городах США. При этом их владельцами вписывались эмигранты из СССР, не владеющие английским языком. Найти таких желающих, при месячной зарплате семь-восемь тысяч долларов, не составляло особого труда. Таким образом, бензин успешно продавался владельцам американских автотранспортных средств. При этом отчислять налоги великой державе никто не тропился, попросту «забывая» об этом. Именно на этом строилась нехитрая концепция бизнеса, который вскоре набрал такие обороты, что после выплаты 70% прибыли своим хозяевам, вовлечённый в дело, эмигрант на искомой бензозаправке получал уже около полумиллиона долларов в месяц. Когда же приходили налоговые инспекторы, они наталкивались на тот барьер, который принято называть языковым, не позволяющий надзирателям пошлинной законности объясниться с налогоплательщиками в лице зиц-председателей компаний. Когда же через некоторое время чиновники объявлялись снова, говорить уже было не с кем: фиктивные директора исправно работали в тех же призрачных должностях, но уже на других автозаправках. Однако сколько ниточке не виться, а конец всегда обнажится. Недаром слово зиц-председатель трактуется Википедией как наёмник со стороны реального председателя с единственной целью – отвлечь от него внимание, а при случае – сесть в тюрьму вместо своего работодателя. Впрочем и само название образовалось от немецкого sitzen – «сидеть». Игорь не особо распространялся об этом, но похоже, что и ему не удалось избежать наказания в виде наблюдателя квадрата голубого неба через тюремную решётку.

На средиземноморской тель-авивской набережной мы с Игорем выпили немалое количество виски, вспоминая львовско-киевское прошлое и обсуждая американо-израильское настоящее. Только в будущее никто из нас не хотел заглядывать, так как во вчерашний день можно проскользнуть, сегодняшний – можно изменить, а завтрашний отдан на откуп Всевышнему. Очень жаль, что именно он и призвал моего друга к себе после его продолжительной болезни.

Да будет пухом ему земля!

Глава 4. Миша (Моня) Шварцман

1948 года рождения, еврей, парикмахер

Читатель уже догадался, что в заголовке этой главы имя, стоящее в скобках – паспортное, а перед ними – русифицированное, употребляемое в повседневной жизни. Нетрудно также сообразить, что причиной тому является еврейская фамилия Шварцман, которая в переводе, как с немецкого, так и с языка идиш означает «чёрный человек».

На самом деле, мой одноклассник Миша был, в противоположность своей фамилии, если и не белым, то определённо светлым и солнечным человеком. До сих пор не понимаю, почему меня, входившую в школьную элиту, которую сегодня называют «ботаниками», как магнитом, притягивало к неуспевающим и отстающим в учёбе ученикам. А ведь именно к этой неформальной когорте недорослей наши педагоги причисляли моего приятеля Мишу Шварцмана. К тому же и сегодня моему разуму неподвластно, как в одном индивидууме могли сочетаться блестящий ум, проявлявшийся в различных жизненных ситуациях, и поразительная бестолковость в арифметике, алгебре и геометрии, артистический талант в розыгрыше нештатных ситуаций и заурядная посредственность в языково-литературных предметах, невероятная изобретательность при игре в «подкидного дурака» и патологическая неспособность осмысления материала, изучаемого на уроках истории и географии.

Когда мы учились в пятом классе, всю школу потрясло событие, о котором говорили ещё не менее нескольких месяцев после его свершения. На первом этаже возле класса, где мы занимались, размещался школьный буфет. Помнится, что марципанами, креветкам, гамбургерами и пиццей там не кормили. Совсем небогатый ассортимент блюд состоял, как правило, из молочной каши, омлета, маленькой котлетки с пюре, какао или компота. В один, не самый прекрасный для Миши Шварцмана, день в школьную харчевню завезли медовые коврижки. Помню даже, что стоили они пятнадцать копеек за вожделенную штуку. Так получилось, что эти, памятные мне, испечённые сладости лежали на большом подносе, который располагался не на буфетном прилавке, а на одном из столиков. Никто не заметил, как Миша Шварцман, воровато оглянувшись, схватил три такие коврижки и спрятал их в кармане пиджака. Наверное этот молниеносный «блицкриг» так бы и остался незамеченным. Однако бдительная буфетчица, рыжеволосая тётя Настя, в последнее мгновение обнаружила пробел в раскладке коврижек на подносе и тут же, выпорхнув из буфета, заметила спину, вбегавшего в класс, ученика. В ту же минуту прозвенел звонок, и буфетчица зашла в класс вместе с учителем истории, который по совместительству был ещё и директором школы. Чтобы не растекаться мыслью по древу, отмечу только, что после обыска всех учеников, что, было произведено, как я сейчас понимаю, без санкции прокурора, искомые коврижки были обнаружены у того, кто позволил себе их присвоить, у моего друга Миши Шварцмана. Наверное, в заключение этого досадного эпизода из школьной жизни имело смысл заметить, что мама Миши работала на кондитерской фабрики. Это к тому, что мой одноклассник похитил эти сладости не для того, чтобы их поесть, а исключительно для угощения девочки, в которую был влюблён. В результате этой подростковой чувственности к Мише приклеился долго несмываемый ярлык «воришка», каким в реальной жизни он совсем не являлся.

Надо признать, что и с поведением, которое в советской школе тарифицировалась как учебная дисциплина, у Миши было далеко не всё в порядке. Он, правда, не разбивал стёкол, не участвовал в школьных или уличных драках и не дерзил учителям. В противовес перечисленному, у Миши был врождённый организаторский талант уговорить большую часть класса сбежать с урока, на котором планировались контрольная по математике или диктант по русскому языку. Это не спасало моего друга от неудовлетворительных оценок, но зато придавало чувство самоуважения и непомерного тщеславия. Да и что греха таить, Миша любил исчезать со школьных занятий и по собственной инициативе, и в одиночку. В этом плане ему вполне хватало ощущения собственной эмоциональной самодостаточности. В утренние часы школьных уроков он был завсегдатаем пустых залов городских кинотеатров. Как правило, до финального школьного звонка, извещающего о конце учебного дня, Миша успевал посмотреть три разных художественных фильма. Благо билет на утренние сеансы стоил всего двадцать пять копеек, и благо денег хватало за счёт неуголовной спекуляции (сейчас это называют бизнесом), которую он свершал по лично разработанному плану. Например, Игорь покупал в ближайшем магазинчике пончики с повидлом стоимостью в пять копеек и продавал их желающим, но уже по десять копеек за штуку. Стоит добавить, что от желающих не было отбоя. Таким образом, мой дружок на практике внедрял в жизнь экономический закон К. Маркса о прибавочной стоимости. А ещё Миша без стеснения за тот же гривенник сдавал в прокат свой культовый двухколёсный велосипед «Орлёнок» за два круга вокруг квартала возле дома, где он проживал. Интересно, что в это время за двадцать копеек можно было купить двести грамм пролетарских конфет «подушечки», внутри которых находилась сладкая фруктовая патока, или съесть пять пирожков с ливером, или выпить пять стаканов газированной воды с сиропом крюшон, или с удовольствием прогрызть два больших стакана хорошо прожаренных семечек, лихо выплёвывая их чернеющую шелуху. Безусловно, что всё отмеченное не прошло мимо внимания дирекции и педагогического совета школы. Они вовсе не отождествляли содеянное, совсем не глупым, тинэйджером с деловым предпринимательством и выставили ему в школьном табеле, даже не «четвёрку», а злосчастную «тройку» за поведение. Такая оценка в школе была сопоставима, разве что только с «волчьим билетом», свидетельствующим о неблагонадёжности и нелояльности ученика.

Вопреки этой вопиющей несправедливости педсовета школы, Миша как раз был очень ответственным, заслуживающим доверия, преданным и верным другом. Одному богу известно, сколько времени я просидел с ним за одной партой и сколько дней мы провели на обветшавшем заброшенном чердаке моего дома, где делились самым сокровенным, раскрывая друг другу секреты и тайны, неведомые нашим родителям. А ещё была у нас в церковном саду недалеко от школы раскидистая крона старого каштана, на массивных ветвях которого мы устраивали бесконечные разборки того или иного, казавшегося нам значительным, события. Именно на этом самобытном красавце-каштане мы выкуривали свои первые сигареты из помятой зеленоватой пачки с революционным крейсером «Аврора», именно здесь впервые, не без должного усилия, вскрыли пробку бормотушного вина с красивым названием «портвейн белый таврический». Нас, как магнитом, тянуло друг к другу, мы не могли долгое время быть разделёнными вне школы, и поэтому все вечера проводили вместе, придумывая всё новые сценарии и сюжеты совместного досуга. Нам никогда не было скучно, всегда находилось какое-нибудь, по большей части, авантюрное деяние, целиком и полностью захватывавшее наши, ещё не полностью заблудшие в то время, души.

Неторопливая вереница учебного лицедействия закономерно достигла своей высшей точки, естественным апогеем которой стала грустная мелодия школьного вальса, звучавшего на традиционном выпускном вечере. Там из старой и давно забытой радиолы доносилось «плывут морями грозными, летят путями звёздными любимые твои ученики». Конечно же, Мише совсем не светило стать капитаном дальнего плавания, лётчиком-космонавтом или даже «сто двадцатирублёвым» инженером. Наверное, по этой причине он направил свои стопы в сферу бытовых услуг.

Забавной преамбулой будущей профессии Миши стала моя причёска. Помнится, ещё во время учёбы в старших классах, было модно устраивать вечеринки. Как правило, они были приурочены к дню рождения кого-нибудь из одноклассников. Незаменимой и притягательной фишкой подобных междусобойчиков, после принятия нескольких бокалов вина, были незаменимые танцы под мелодии из грампластинок. В конечном итоге наступал ожидаемый, но не менее волнующий от этого, момент, когда кто-то из присутствующих обязательно восклицал, что темнота – друг молодёжи, выключая при этом свет в комнате. Это служило призывным сигналом юношам поближе привлечь к себе своих партнёрш и, в случае их молчаливого согласия, поцеловать. Разумеется я, как и остальные, тщательно «навострил лыжи» на одну из таких вечеринок. В подготовительный марафон входило использование, совсем недавно приобретённого, бритвенного прибора, утюжка рубашки и модных тогда узких брюк-дудочек и, конечно же, приведение в достойный вид своих волос. Именно в последнее внёс свой неоценимый вклад Миша. Он в издевательской форме раскритиковал мою тогдашнюю причёску, которая заключала в себя зачёсывание, торчащих во все стороны, длинных волос назад и открывала, итак не в меру, широкий лоб. Вместо этого, Миша, чуть ли не силой, подвёл меня к старому трюмо и, как сказочный волшебник, с помощью ножниц и расчёски в течение четверти часа совершил парикмахерское чудо, соорудив мне пробор с левой стороны. Должен сказать, что эту причёску я ношу и по сей день с той лишь разницей, что волосы поменяли свой цвет с чёрного на серо-стальной. Вполне вероятно, что изменение в причёске, которое совершил мой друг, в значительной степени способствовала тому, что в наступившей темноте на вечеринке не я осмелился поцеловать девушку, а она меня. Вот такая преамбула.

Ну а теперь постскриптум. После окончания школы, когда большинство наших одноклассников направило свои стопы в институты и университеты, мой друг, успешно закончив курсы парикмахеров, предстал перед населением города укротителем волос, брадобреем и, если хотите, своего рода, не севильским, а львовским цирюльником Мишей Шварцманом. Местный комбинат бытового обслуживания направил его в небольшую парикмахерскую при бане, которая находилась в самом центре старого города. Как выяснилось позже, место оказалось весьма доходным. Не зря директор комбината, усмехаясь в усы, напутствуя Мишу, добродушно заметил, что там, ушедшему на пенсию, парикмахеру хватало не только на хлеб, а и на масло, которое густым слоем можно было намазать на него. Далеко не шикарный салон, в котором Миша был не только единственным мастером, а и сам себе хозяином, помещался в небольшом предбаннике напротив общемоечного отделения, в котором трудовой народ смывал, накопившуюся за неделю, грязь. В то, уже далёкое, время подавляющее большинство городских домов не были оборудованы ванными комнатами, и поэтому трудящиеся посещали баню намного чаще, чем театры и библиотеки. И так уж было заведено, что перед принятием водных процедур горожане желали привести в порядок тот покров, который украшал верхнюю часть их головы. И тогда Миша, ловко орудуя ножницами, набором расчёсок и машинкой, подстригал и укладывал волосы своих клиентов, приводя их причёски в опрятный и красивый вид, не забывая при этом надушить или, если хотите, освежить их легендарным одеколоном «Тройной» из прозрачного пульверизаторного флакона. При этом он внимательно выслушивал все жизненные проблемы клиента, делился приятными новостями, комментировал политические события, рассказывал анекдоты и другие, пришедшие на ум, нелепицы и несуразицы. Через короткое время Миша стал, если и не лучшим другом, то, по крайней мере, большим приятелем своих банных посетителей. И за это человеческое отношение, которым городская сфера обслуживания отнюдь не баловала своих клиентов, трудовой народ ценил и уважал Мишу и воздавал ему сторицей. Как правило, вместо тридцати или сорока копеек за стрижку благодарные клиенты выдавали своему цирюльнику один рубль, нарочито забывая положенную сдачу. При всём этом, Миша был талантливым мастером парикмахерского дела, успевая за один час обслужить пять клиентов при десятичасовом рабочем дне. Отсюда выходило, что при официальной зарплате восемьдесят рублей его месячный доход составлял не менее семисот рублей. А это уже превышало зарплату профессора или директора крупного завода. И, когда я, по старой дружбе, приходил к Мише на бесплатную стрижку, он неизменно подзывал, уже немолодого, рыжего банщика Изю и просил его тоже бесплатно попарить несчастного инженера, тёмно-синий институтский ромбик принадлежности к которому, я с напускной гордостью носил на отвороте своего поношенного и единственного пиджака. Через некоторое время Миша тоже получил поплавок светло-голубого цвета, который совсем не спешил цеплять на белый халат львовского брадобрея. Кто мог подумать, что он окончит заочное отделение товароведного факультета торгово-экономического института. На мой бестактный вопрос, почему он не работает по специальности, Миша, многозначительно заглянув мне в глаза, устало полюбопытствовал, известно ли мне, что зарплата советского товароведа мало чем отличается от жалования «совкового» инженера. Комментировать эту справедливую реплику мне уже тогда показалась излишней.

Мне трудно ответить на вопрос, почему Миша Шварцман вместе со своими соплеменниками еврейского этноса не уехал в Израиль. Возможно узнал, что на исторической родине более 70 000 адвокатов и более 15 000 зубных врачей и после несложной экстраполяции пришёл к выводу, что работников ножниц и расчёски там достаточно много. Думаю, что он не очень-то и ошибался, сегодня только возле моего дома в стометровом радиусе не меньше шести парикмахерских. Как бы там ни было, Миша Шварцман остался в должности львовского цирюльника до конца своей не очень-то складной и совершенной жизни, которая внезапно оборвалась, не достигнув семидесятилетнего рубежа.

Да будет пухом ему земля!

Глава 5. Олег Фикс

1948 года рождения, русский (по матери), еврей (по отцу), спортивный тренер

С Аликом я тоже учился в одном классе. Наша дружба началась с небольшого кровопролития. Красная мокрота густо стекала не у меня, а из носа того, кого я, после этого случая, назову своим товарищем. Уже вечерело, когда я возвращался с ледяного катка, где впервые опробовал свои, знаковые в то время, коньки – «дутыши», подаренные родителями в день рождения. Удовольствие, полученное от катания, испохабил Коля под кличкой «Чёрный», с которым я столкнулся в подъезде своего дома. Здоровенный долговязый верзила, самый авторитетный хулиган, можно сказать, «пахан» нашего района с, зажатой в губах, папироской «Беломорканал», смотрел на меня своими помутневшими пьяными глазами и требовал деньги, которых у меня не было. В какой-то момент он приподнял меня за грудки и замахнулся для удара, по завершению которого я, вполне вероятно, забыл бы как про коньки, так и про многое другое.

Не знаю, какое по счёту чудо света занесло в мой дом Алика. Именно в это, совсем не чудное, мгновение, он спускался вниз по ступенькам. Увидев меня, зажатым в мускулистых руках Коли Чёрного, Олег, не раздумывая нанёс ему сзади два удара: один в шею, другой в спину. После этого внезапного блица я остался лежать на полу, а маститый хулиган быстро сгруппировался и ринулся на Алика. Не знаю, сколько времени длилась бы эта жестокая кулачная драка, если бы в подъезд не вошёл милиционер, мой сосед дядя Гриша. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы Коля Чёрный сообразил, что у него и так много приводов в органы, которые принято называть компетентными, и бросился наутёк. Историческое значение этой, далеко не бескровной, потасовки состояло не столько в том, что Алик посмел вступить в неё с лидером районного хулиганья, не боясь вполне предсказуемых последствий, а в решительном и героическом доказательстве тезиса «защита слабых – дело сильных».

Фамилия моего друга Фикс в переводе с латыни (fixus) означала «твёрдый». Синонимы этого слова – надёжный, устойчивый, решительный, мужественный и стойкий как нельзя лучше подчёркивали характер Алика. В этом он являлся для меня бесспорным мэтром и личным примером непоказной принципиальности и невероятной силы духа. Он не был самонадеянным и приглаженным отличником учёбы, он являлся, прежде всего, самоотверженным борцом не на татами для дзюдо, а воином в обыденной и суетливой жизни.

Главным, почти болезненным и безумным, увлечением Олега была не математика, не физика и не химия. Это был футбол, не настольный, конечно, и не дворовой, а настоящий, профессиональный, травмирующий комбинационный и захватывающий. Несколько лет он занимался в детской спортивной школе (ДСШ), а затем стал играть в юношеском и дублирующем составах футбольной команды «Карпаты», которая некоторое время играла в высшей лиге и даже выиграла кубок СССР. Алик и меня обучал непростым футбольным трюкам приёмам и отбора мяча, технике финтов, подкатов и других игровых приёмов. Благодаря этому, я не плохо выглядел в беспорядочных дворовых матчах. Мне трудно было оценить футбольное мастерство своего друга на международном уровне, но тренером он был первоклассным. Возможно это и послужило убедительным аргументом того, что после окончания школы он стал студентом Львовского института физкультуры, который закончил с отличием.

Отец Алика работал простым мясником на Краковском рынке. Как я сегодня понимаю, эта не очень престижная должность позволяла ему кормить дружную семью, состоящую из трёх мальчиков, которых произвела в этот безумный мир его жена, очень красивая тётя Валя. Алик являл собой центр этого мужского «триумвирата», который окаймляли старший брат Саша и младший Юра. С Александром мы впоследствии вместе учились в политехническом институте. До сих пор не понимаю, как лицо полуеврейской национальности стало первым заместителем секретаря комитета комсомола по идеологической работе учебного заведения, в котором обучались около 30 000 студентов.

Трудно сказать, откуда у тёти Вали брались силы окружать заботой четырёх мужчин, совмещая это с полным днём работы в торговой сети. В этом аспекте запомнилось, как она стала работать на улице Горького в баре, над которым висела притягивающая вывеска «Коктейли». До этого момента львовяне привыкли к слову «бар» прибавлять эпитет «пивной», а к существительному «коктейль» прилагательное «молочный». Расторопная и динамичная матушка Олега значительно расширила лексику горожан, которые, правда не с первой попытки, осознали, что бар – это предприятие общественного «не питания», оборудованное светящейся колоритной стойкой и реализующее алкогольные напитки и коктейли. Последние представляли собой смесь или, образно говоря, мозаику спиртного «месива». В красочном буклете фасонились, незнакомые прежде, наименования: мохито, кровавая Мэри, Маргарита, джин-тоник и другие. Уже через короткое время бар получил название «У тёти Вали» и стал популярным местом досуга горожан, желающих поправить свой жизненный тонус в сторону существенной максимизации. Когда мы с Олегом иногда желали присоединяться к последним, его мама наливала нам в голубой конусовидный фужер белую прозрачную жидкость. Этот коктейль не значился в барном меню и носил нелегальное название «Белый медведь». Рецепт приготовления был феерически прост: в бокал налить 50 мл холодной водки, добавить 100 мл холодного шампанского, перемешать и подать на стол. Метаморфоза перехода от трезвого и осмысленного состояния к хмельному и спонтанно-сумбурному длился всего четверть часа. Как правило, именно это и являлось целью излияния, после которого иногда даже мерещился белый полярный умка, дрейфующий на синеватой льдине.

В большинстве случаев, после этой шампанско-водочной инаугурации, мы с Аликом направляли свои стопы, обутые в модные вьетнамские кеды «три мяча», в сторону домов, где жили наши подруги. Что касается женского пола, то его, наверное, мой друг любил не меньше, чем футбольный мяч. Тогда слово «мачо» ещё не было в повседневном обиходе. Однако, если учесть, что в переводе с испанского оно предполагает агрессивного, брутального и прямолинейного мужчину, обладающего ярко выраженной сексуальной привлекательностью, то его сходство с Аликом ни у кого возражений не вызывало. В свободное от учёбы и футбола время, он не только казался, а и в самом деле был неотразимым соблазнителем и потрясающим красавчиком. Количество девушек, с которыми он, нет, нет, не дружил, а был в отношениях, близких к интимным, исчислялось двухзначными числами, и он подвергал их регулярной ротации гораздо чаще, чем модники меняют перчатки. Я почти не сомневался в правдивости слов Олега, когда он, в знак большого секрета, прикладывал свой палец к моим губам, и рассказывал, как ввёл в искушение нашу молодую учительницу физкультуры. Крайнее замешательство и какой-то стихийный протест у меня вызывали тирады Алика, когда он, как бы выискивая у меня понимание или сочувствие, неистово подчёркивал, что в каждой повстречавшейся красивой девушке он видит только мохнатую и неприкрытую промежность.

Но в какой-то момент вдруг всё изменилось. Мы с Аликом жили на параллельных улицах, причём между фасадом моего дома и тылом здания, где обитал мой друг, проходил обширный травянистый пустырь, на котором мы играли в футбол, догонялки, казака-разбойника, катались на велосипедах, санках и коньках. Когда мы учились уже в старших классах, его решили застроить двумя пятиэтажными домами, что в то время казались нам манхэттенскими небоскрёбами. Здания оказались, действительно, элитными: квартиры там получили ответственные партийные и городские чиновники, а также высокопоставленные офицеры штаба округа. Надо же было тому случиться, что Олегу пришлась по душе, именно по душе, а не по другим органам, голубоглазая длинноногая блондинка Алла. Изящная и эффектная дочка главного редактора областной газеты училась в элитной английской школе и готовилась по стопам отца поступать на факультет журналистики Львовского университета. По, описанным выше, причинам у Олега не было даже малейших предпосылок не понравиться Алле. Однако белокурая барышня явно относилась к категории тех неприступных, с первого раза, девушек, про которых в народе говорили «я не такая, я жду трамвая». Вполне вероятно, это расхожее выражение корнями исходило из того, что когда-то какая-то молодая женщина стояла на дорожной обочине в ожидании городской конки, а её приняли за работницу древнейшей профессии. Но к Аллочке это не имело никакого отношения: во-первых, несмотря на то, что трамвай № 6 проходил прямо под окнами её дома, остановки там не было, а во-вторых, расстояние между круглой отличницей одной из самых престижных школ города до уличной путаны измерялась в этом случае не иначе, как астрономическими парсеками, которыми определялись межгалактические удалённости. Тем не менее, близость Алика и Аллы возрастала помимо их воли, опираясь исключительно на утончённую чувственность, если и не с космической скоростью, то уж точно с неосмотрительной поспешностью. Если для Олега поцеловать девушку через месяц, как это было в случае с Аллой, называлось бесславным провалом, то для неё свершение этой невероятности было сопоставимо с быстротой молнии.

Как ни странно, Алик совсем не огорчался и даже радовался неторопливости развития его отношений с Аллой, признавшись мне, что кажется познал чувство настоящей любви. В отличие от него, будущей сотруднице средств массовой информации (СМИ), это вовсе не чудилось: она просто была, очертя голову, увлечена и влюблена безрассудно и сумасбродно. При всём своём эмоциональном упоении Аллочкой, Олег не забывал о моём мальчишеском уединении. Он надоумил свою новую возлюбленную не просто познакомить, а свести меня со своей соседкой, дочкой генерала, миловидной черноволосой девушкой Танечкой Поляковой, которая училась со мной в одной школе, но в параллельном классе. Нет особой нужды описывать здесь наши межличностные контакты, достаточно сказать о некотором случае, который обсуждался даже на педагогическом совете школы. Так сложилось, что одними и теми же картографическими атласами пользовались все десятые классы нашей школы. Их попеременно, в соответствии с расписанием, доставляли на уроки географии. Какой-то школьный инкогнито, «мистер икс», удосужился написать на титульной странице атласов «Сеня Х. + Таня П. = Любовь. Как бы это цинично и вульгарно не звучало, наверное, всем школьным тинэйджерам совсем не трудно было догадаться, что заглавные буквы, стоящие после имён, обозначали не только мою и Танину фамилии.

Чуть выше я писал, что после коктейльного «Белого медведя», мы с Аликом направлялись к дому, где жили наши подруги. Всё было не так просто: мы с моим другом не были приглашаемыми, точнее говоря, допускаемыми, в квартиры наших подружек. Причиной, вероятно, была несоответствие или разница в статусе наших и их родителей. Поэтому, если свидания не были заранее запланированы, то происходило следующая своеобразная инверсия. До сих пор иногда по ночам снится лунный отсвет восходящей луны, лёгкий морозец, бесшумно ниспадающие снежинки на воротники зимних пальто двух парней. Одного звали Олег, другого Семён. Они по очереди насвистывали потрясающие мелодии 60-х годов, которые пели Эдита Пьеха «На тебе сошёлся клином белый свет» и Иосиф Кобзон «А у нас во дворе есть девчонка одна». Первая предназначалась Аллочке, а вторая Татьяне. Как правило, после этого сигнального посвистывания наши девочки выбегали, если дело было зимой, из отопленных квартир на морозный воздух, где потом наши губы синели отнюдь не от зимнего холода, а от опьяняющих и неистовых поцелуев.

Правильно говорят: это было недавно, это было давно. Да и впрямь, немало воды утекло с тех незабвенных пор в Средиземном море, голубая панорама которого открывается с балкона моей израильской квартиры. Как-то так сложилось, что наши с Аликом последующие реалии пролегли по разным житейским рельсам. Виной тому, наверное, обыкновенная текучка разных незавершённых дел, бытовой уклад изнурительной рутины да и просто обитание в разных профессиональных сферах. Наверное, поэтому для меня было не просто приятной, а ошеломляющей неожиданностью, когда всего три года назад в социальной сети «Одноклассники» неожиданно проявился Алик. По правде говоря, обнаружился не мой друг Олег Фикс, а незнакомая женщина с именем Валентина, оказавшейся его женой. В своём сообщении она спрашивала, являлся ли я школьным товарищем Алика, который сейчас находится в Израиле. Я тут же, вместе с утвердительным ответом, выслал номер своего смартфона. Не успел я оторвать взгляд от экрана компьютера, как раздался телефонный звонок. Это был Алик Фикс. Говорили мы с ним без перерыва не менее двух часов, пока мой мобильник не разрядился от нашего эмоционального перегрева. Оказалось, что Алик уже два десятка лет проживает в Израиле вместе с женой и сыном в городе Кармиэль на севере страны. Там же нашёл пристанище бывший комсомольский лидер института, где я учился, его брат Саша. Олег некоторое время работал тренером местной футбольной команды, а потом, закончив непростые курсы, стал, известным в городе, массажистом.

К моему искреннему и горькому сожалению мы так и не встретились. Свиданию препятствовала даже не столько, бушующая в стране, пандемия короновируса, сколько крайне скверное самочувствие Алика. Мне трудно было представить, что мой, атлетического телосложения, всегда просто пылающий добрым здравием и жизнерадостной бодростью, друг перенёс несколько тяжёлых операций, и в настоящее время боролся с онкологией.

Прошёл всего год, как я получил «вацаповское» сообщение от жены Алика, что мой друг закончил своё земное существование, отойдя в лучший мир. В этом ракурсе в памяти всплывает есенинская философская лирика «не жалею, не зову и плачу, всё пройдёт, как с белых яблонь дым». Ничего не пройдёт, я и жалею, и зову, и плачу по безвременно ушедшему другу Олегу.

Да будет пухом ему земля!

Глава 6. Александр Ярмоленко

1952 года рождения, украинец, доктор технических наук, профессор, заведующий кафедрой

В конце 70-х годов прошлого столетия, в разгар работы над кандидатской диссертацией, я на несколько дней выехал из Львова в дружественную Белоруссию на конференцию с докладом по теме одного из своих исследований. Она проходила в малоизвестном, для научных сотрудников, месте под названием Горки (небольшой городок в Горецком районе Могилёвской области). Именно там размещалась Белорусская сельскохозяйственная академия, кафедра геодезии и землеустройства которой проводила научную конференцию по профилю моих разработок. Двумя поездами с пересадкой добрался до Орши, знакового места партизанского движения Белоруссии. Оттуда ещё полтора часа на трясущемся автобусе, и я у цели, одной из старейших академий страны. Поселили меня в неказистой комнатёнке студенческого общежития, без комфорта, но зато без соседей. Поскольку особые достопримечательности в городке обнаружены не были, то после девяти вечера я спокойно отправился за ночными сновидениями.

Но не тут-то было. Буквально через полчаса раздался сначала осторожно приглушённый, а потом неистово оглушительный стук в дверь. Казалось, что по ней били не только руками и ногами, а и каким-то, совсем не игрушечным, молотком. При этом незнакомый мужской бас грозно выкрикивал:

– Немедленно видкрывай, а то сейчас выбью эту чёртову дверь.

При трепетном всплеске страха, охватившего меня, я всё-таки не мог не заметить, что слово «открой» было сказано на украинском языке. Не знаю, отворил бы ли я эти злополучные «прикомнатные врата», если бы вдруг не услышал мелодичный женский голос:

– Извините, что так поздно, это вас беспокоят с кафедры геодезии.

Напрочь позабыв, что нахожусь в неглиже, без галстука, в одних чёрных семейных трусах, я отворил дверь. В тот же момент я оказался в крепких объятиях, нехило сложенного, широкоплечего мужчины, который, едва ли не придушив меня в них, воскликнул:

– Привет, Сенька! Здравствуй дорогой. Как ты здесь оказался. Сколько лет, сколько зим?

Зим оказалось столько, сколько и лет. Ровно пять их прошло, как я не видел своего сокурсника Сашу Ярмоленко, который тут же выставил на стол бутылку водки «Столичная» с буханкой чёрного хлеба и здоровенным шматом добротного белорусского сала. Захлёбываясь от потока матерно-приветливых слов, он тут же познакомил меня с улыбчивой блондинкой, которая оказалось его женой. При этом Саша сообщил, что только сегодня ознакомился со списком докладчиков конференции, обнаружив среди них мою фамилию.

Мы с Сашей учились на одном и том же курсе, но на разных специальностях: я на астрономогеодезии, а он на инженерной геодезии. Несмотря на это, на протяжении всех лет учёбы нас связывали скорее просто приятельские, чем настоящие дружественные отношения. Нет, мы с ним не съели пуд соли, у нас не было каких-либо устойчивых личных связей, да и водку, которую при встрече в Горках он поставил на стол, не помню, чтобы пили вместе в студенческую бытность. Тем не менее, между нами всегда присутствовали вполне зримые чувства взаимного уважения и симпатии друг к другу, общие интересы и даже необъяснимые ощущения обоюдного понимания и доверия. Как ни странно, всё это в гораздо большей степени проявилось после этой нашей вышеописанной встречи в Белоруссии.

Однако обо всём по порядку. Так сложилось, что Саша Ярмоленко после защиты диплома, который у него был красного цвета (документ об окончании высшего учебного заведения с отличием), получил распределение на работу в Белорусскую сельскохозяйственную академии в должности ассистента кафедры геодезии. Заведующим этой кафедрой был в то время доктор технических наук, профессор Алексей Андреевич Соломонов, который чуть позже станет руководителем кандидатской диссертации Саши. Другими словами, уже в 1973 году, сразу после окончания института, он, параллельно с преподаванием, стал аспирантом, занимаясь научными исследованиями. Я же вступил на научно-преподавательскую стезю на шесть лет позже своего однокашника, проработав до этого инженером на производстве. Заведующий кафедрой, на которой я начал преподавать во Львове в 1978 году, поручил мне встретить на вокзале профессора из Белоруссии, который должен был прочитать цикл обзорных лекций для студентов института, в котором я работал. Фишка состояла в том, что им оказался тот же самый профессор Соломонов. А ещё карта легла так, что Алексей Андреевич пригласил меня в свою аспирантуру, которую я позже успешно закончил. С тех пор мы с Сашей оказались диссертантами одного и того же руководителя с той лишь разницей, что он уже заканчивал свою работу на соискание учёной степени, а я только начинал. При этом наш профессор уже работал в Белорусском технологическом институте в Минске, где собственно и проходила моё аспирантское творчество. Разница в его начале, равно, как и момент защиты диссертации, составлял у меня с Сашей пять лет. Однако именно с момента моего поступления в аспирантуру наше взаимодействие с Сашей было более более мощным, более насыщенным, более, можно сказать, монолитным, чем в годы совместной учёбы в институте. Если там мы, в основном, сотрудничали в рамках СНО (студенческое научное общество), то в Белоруссии мы тесно взаимодействовали в области науки, которую уже можно было назвать настоящей. Темы наших диссертационных работ относились к одной и той же сфере – математической обработке инженерных геодезических сетей, и поэтому нам было, что обсуждать, что обмозговывать, в чём разбираться и о чём дискутировать. При этом, во всём отмеченным «первой скрипкой» был Саша. Именно он являлся запевалой в нашем дуэте не только потому, что уже накопил достаточный опыт в работе с научной литературой, в написании статей и выступлениях на научных семинарах и конференциях. Просто у него был совсем нестандартный и, наверное, уникальный склад аналитического ума, который зачастую позволял ему наталкивать меня на оригинальные решения в моих научных исследованиях.

Что говорить, с одной стороны, Саша Ярмоленко был простым бесхитростным и искренним, верующим в добрые идеалы, человеком. В то же время где-то внутри него не теплились, а просто горели творческие инициативы, которых наверное хватило бы на целую научную лабораторию. Биография Саши Ярмоленко сродни жизнеописанию Михаила Ломоносова. Оба были крестьянского происхождения с той лишь разницей, что Михаил Васильевич родился в деревне Мишанинское Архангелогородской губернии в 1711 году и в 1745 был назначен профессором химии, а Александр Степанович – в небольшом селе Залетичевка Летичевского района Хмельницкой области в 1952 году, а звания профессора удостоился в 1998 году. Такая вот любопытная аналогия. Да и в самом деле, Саша родился в глухой тупиковой украинской деревеньке, скорее определяемой как хутор, в котором были частые перебои с электричеством, и школьникам приходилось делать уроки при тусклых отблесках керосиновой лампы. Именно там заканчивался просёлок, соединяющий её с другими деревнями и районным центром. Зная это, в голове просто не помещалось, как при таких условиях простой сельский парубок превратился в студента, ленинского стипендиата, фотография которого висела среди десяти лучших их тридцати тысяч студентов политехнического института. Просто диву даёшься, как родители Саши, простые оратаи, сумели воспитать в нём стремление к знаниям и любовь не только к физическому, а и к творческому труду. Именно они воспитали в нём незаурядную личность, которая всегда вдохновенно вносила «разумное, доброе и вечное» своим студентам и самозабвенно и бескорыстно оказывала помощь тем, кто в ней нуждался.

В 1981 году на Учёном Совете Ленинградского горного института имени Плеханова Саша Ярмоленко успешно защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук. В этом же году он становится старшим преподавателем кафедры геодезии БСХА (Белорусская сельскохозяйственная геодезия), а в 1987 году избирается доцентом. Через семь лет Саше присуждается учёная степень доктора технических наук. С этого момента он становится заведующим кафедры геодезии и фотограмметрии БСХА. Через четыре года Саша уже в звании профессора возглавил кафедру управления земельными ресурсами в Новгородском государственном университете имени Ярослава Мудрого.

Кандидат, доктор наук, доцент, профессор – все эти учёные степени и звания для Саши Ярмоленко были не столько целью достижения почётных и высокопочитаемых регалий и не столько неукротимым стремлением к получению презентабельных должностных окладов, сколько легитимным средством научного самоутверждения и узаконенным правом передавать свои фундаментальные знания грядущим поколениям студентов. В этом, собственно, и был весь смысл жизни талантливого учёного, мудрого наставника будущих бакалавров, магистров и докторов и моего близкого товарища и коллеги.

Так случилось, что на шестьдесят девятом году жизни Саша Ярмоленко скоропостижно скончался и внезапно покинул Землю, устройству которой посвящены сотни его научных статей и монографий.

Да будет пухом ему земля!

Глава 7. Владимир Скрыль

1947 года рождения, русский (по отцу) и татарин (по матери), кандидат технических наук, доцент

В один их дней семестровых студенческих будней в аудиторию, где профессор Буткевич читал нам лекции по космической геодезии, вместо него стремительным метеором ворвался чернявый молодой человек. Взъерошенные длинные волосы и неестественный пурпур на лице говорили об его чрезмерном волнении. Всё стало объяснимо, когда он срывающимся голосом объяснил, что заменяет заболевшего профессора и прочтёт нам лекцию, тему которой «Дифференциальные уравнения возмущённого движения спутника в оскулирующих элементах геоцентрической орбиты» я помню и сегодня. В памяти зафиксировалась не столько сложная и запутанная теория орбитального движения искусственных спутников Земли, не столько невероятное обилие хитроумных формул, сколько бледное встревоженное и обеспокоенное лицо ассистента кафедры астрономии и космической геодезии Владимира Анатольевича Скрыля. Он окончил факультет, на котором я учился, на два года раньше меня, и был допущен к проведению практических занятий по курсу геодезической астрономии. Как выяснилось позже, лекций Володя никогда не читал. Просто совсем неожиданно, всего за один день до урочного часа, профессор поручил заменить его. Следует отметить, что будущий доцент старался, наверное, на самом крутом пике своих, в общем-то, ограниченных тогда, возможностей. Полагаю, что самым счастливым моментом его лекторского дебюта был долгожданный звонок, возвестивший об окончании занятия. Собственно, именно этот звук нахально прервал моё первое знакомство с Володей.

Оно продолжилось на кафедре математической обработке геодезических измерений. Под руководством её заведующего, профессора Мещерякова, Володя начал писать свою диссертацию, а я приступил к работе над дипломным проектом. Нельзя сказать, что мы крепко подружились, но каким-то образом сблизились в соответствии, как мне кажется, с законом единства и борьбы противоположностей. Единством, вероятно, явилась кафедра, к которой мы были привязаны своими научными работами и её руководитель, профессор, бескорыстный, чуткий и отзывчивый человек с огромным творческим и академическим потенциалом. Разительной и кардинальной противоположностью являлось полное несовпадение наших характеров. В отличие от меня, Володя обладал страстным и вспыльчивым темпераментом, необузданным, в некотором роде, бесшабашным нравом. Иногда он совершал чудодейственные выкрутасы, несовместимые пониманию с точки зрения формальной логики.

В качестве ненавязчивого примера приведу его отношения с уважаемыми профессорами из Москвы. Ещё будучи аспирантом, непонятно какими неисповедимыми путями, он завёл с ними доверительные связи. Здесь следует объяснить, что в то время во Львове в политехническом институте функционировал специализированный совет по приёму и защите диссертаций на соискание учёных степеней кандидатов и докторов технических наук по геодезическим дисциплинам. Непростая процедура его проведения включала также оппонирование рассматриваемых диссертаций. Их соискатели старались в качестве оппонентов заполучить наиболее авторитетных учёных в своей области. Понятно, что наиболее серьёзные, весомые и компетентные из них работали в столице. Как правило, московские профессора особо не возражали участвовать в непредвзятой экспертизе, представленных на их суд диссертационных работ. Во-первых, этот процесс вписывался в перечень их должностных обязанностей, а диссертационных учёных советов по геодезической специальности в стране было всего три: в Москве, в Новосибирске и во Львове. Во-вторых, столичная элита востоку предпочитала запад. Это в том смысле, что Львов, будучи в прошлом австро-венгерско-польским, по праву носил статус западноевропейского города, в котором было, что посмотреть и где развлечься в вечернее время. Во-вторых, во Львове умели принимать столичных гостей. Устраивали чарующие экскурсии по средневековому городу, исторический центр которого напоминал огромный архитектурный музей. Гостей возили в заповедные уголки лесистых Карпат, устраивали на несколько дней в, практически недоступные тогда широкой публике, санатории Трускавца и Моршина. В общем, четверть часа выступления оборачивалось для московского профессора совсем неплохим релаксом, включая, разумеется, ещё и присутствие на банкете в достойном ресторане в честь новорождённого кандидата или доктора наук. Всё вышеописанное является затянувшейся преамбулой к чудесам, которые вытворял Володя Скрыль. Вот одно из них. Оно тесно соприкасается с расхожим, но не очень приличным выражением: «мужчина слабый на передок». Речь идёт о представителях совсем неслабого пола, у которых в наличие имеется постоянная сексуальная озабоченность. Это явление не обошло стороной некоторых представителей академического мира. Схема была экстремально проста. Избранница Володи, симпатично-привлекательная женщина, приглашалась на банкет в честь диссертанта, который заканчивался для неё запланированной ночёвкой в гостиничном номере, который был снят для приезжего профессора. Вряд ли стоит забывать, что всё обозначенное происходило в эпоху развитого социализма, когда не было никакой проституции, не было массажных кабинетов и девушек по вызову. До сего дня для меня остаётся неразглашённой и постыдной тайной, откуда Владимиру удавалось приводить этих молодых женщин. На мой вопрос об этом, он как-то несуразно улыбался и говорил, что это его бывшие одноклассницы. Я даже в кошмарном сне не мог себе представить, как можно подойти к хорошо знакомой женщине и сказать:

– Знаешь, дорогая, у меня к тебе деликатная просьба «перепихнуться» сегодня с профессором. Очень прошу, я твой должник.

Несуразно, абсурдно и даже безобразно, тем не менее я сам видел женщин, которых Володя приводил на банкеты моих друзей и которые покидали его вместе с именитыми московскими гостями.

Конечно, мы с ним были совершенно разными, диаметрально противоположными по характеру и взглядам людьми. Но, несмотря на это, внутри нас находились точки ментального соприкосновения. Одной из таких скрепок были конструктивные обсуждение житейских, далёких от науки, реально приземлённых коллизий. Особым коньком у Володи было полное неприятие генеральным линиям, начертанным коммунистической партией. Трудно даже предположить, чем ему так досадила серпасто-молоткастая власть, которая предоставила ему возможность получить высшее образование, защитить кандидатскую диссертацию и занять, более чем пристойную, хорошо оплачиваемую, должность, доцента. Даже на банкете в честь успешной защиты, на котором соискатели, как правило, благодарят ректорат, деканат, учёный совет и даже партийный комитет за возможность приблизиться к профессорско-преподавательскому составу института, состоявшийся кандидат технических наук ограничился только поклоном своему научному руководителю. В этом аспекте, как до, так и после моего получения диплома кандидата наук, зная мою этическую принадлежность к иудейскому народу, он постоянно не то, чтобы твердил, а просто вдалбливал:

– Семён, бросай ты к чёртовой матери свою страну Советов, бросай этот нерушимый Советский Союз и сматывайся на свою историческую родину. Будь у меня в пятой графе паспорта такая национальность, как у тебя, я бы давно был бы на Святой земле в Иерусалиме, на Брайтон Бич в Нью Йорке или в австралийском Сиднее. Даже, наверное, в каком-нибудь Мозамбике лучше, чем в нашем СССР.

Здесь следует отметить, что никто и никогда, кроме Володи, не завидовал записи в «пятом пункте» моей «краснокожей паспортины». Несмотря на проблематику моего иудейского происхождения, я никогда не чувствовал себя преследуемым или отверженным изгоем в стране победившего социализма, в которой мне суждено было родиться. Тем не менее, по целому ряду причин, тематика которых выходит за пределы данной книги, в 1990 году я, вместе с миллионом представителей еврейского этноса СССР, очутился в Израиле. Володя Скрыль никоим образом не относился к семитскому социуму, однако неисповедимыми путями в 1998 году, аккурат в день моего 50-летнего юбилея, появился на Святой Земле. Вскоре выяснилась, что колея, которая привела его в Израиль, оказалась очень даже постижимой. И это при том, что я встречал Володю в Тель Авиве в международном аэропорту имени Бен Гуриона не как туриста, не как человека, прилетевшего по гостевой визе, а как нового репатрианта, который в считанные дни станет доподлинным гражданином Израиля, который может участвовать в выборах парламент и даже самому быть избранным в него. На самом деле «ларчик открывался просто»: вторая жена Владимира, с которой он прибыл на Святую землю, была еврейкой. По непроверенным подозрениям не исключалась версия, что отмеченное обстоятельство являлось одной из причин выбора своей суженой.

По правде говоря, приезд Володи в Израиль был не такой уж ошеломляющей сенсацией. Ещё за год до своего появления, он написал мне письмо, в котором сообщил, что в Израиле существует, полностью финансируемая государством, программа «Наале», в соответствии с которой школьники, имеющие право на репатриацию (в том числе из стран СНГ), могут завершить своё среднее образование в Израиле. К тому времени уже было известно, что более 10 000 подростков, приехавших в Израиль без родителей, успешно завершили среднее образование. К ним, собственно говоря, и присоединилась Володина дочка Тамара, которая приехала в еврейское государство без мамы и папы. До Володиного приезда я с женой периодически навещали её в интернате, приглашали на ночёвки к нам домой, в общем, находились в постоянном контакте. Во время наших визитов в эту «еврейскую семинарию» (совсем не случайно употребил это словосочетание), я обратил внимание, что в ней большинство преподавателей облачены в одежду, характерную для приверженцев ортодоксального иудаизма. Стало понятно, что в обучении школьников превалируют дисциплины, связанные с религиозным образованием. Я посчитал своим долгом предупредить Володю, что совсем не исключена возможность, что его дочку могут обратить в лоно богопочитания, т.е. признания своей полной зависимости от Творца. Другими словами, я обозначил, что не исключена ситуация отхода его дочери от светского образа жизни. Дальнейшие события показали, что я был намного ближе к истине, чем невзначай предположил. Разумеется, я написал Володе, что его дочке грозит процедура, которая на иврите называется словом «тшува», трактуемая в вольном переводе как возврат или поворот к Творцу. Другими словами это означало приближение еврея, не соблюдавшего 613 заповедей Торы, к религиозному образу жизни. В ответ я получил от своего приятеля письменное словоизвержение, которое компактно укладывалось в цитату из незабвенного фильма «Кавказская пленница». Володя назвал свою дочку «комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей», что, действительно, имело место быть. Однако, когда через год он с женой репатриировался в Израиль, то не узнали свою дочку, которая была одета в соответствии с религиозным дресс-кодом. Её неяркая одежда с длинными рукавами, несмотря на июльский зной, полностью закрывала всё тело, включая ключицы, плечи и спину. Длинная юбка была на 15 сантиметров ниже колена. В общем жизнерадостная спортсменка из Львова перманентно превратилась в грустную, соблюдающую десять заповедей иудаизма, ортодоксальную девушку из Иерусалима.

Вряд ли стоит объяснять, что для светского богонебоязненного Володи это был неожиданный удар по чувствительным нервам солнечного сплетения. Но он не ведал, что его ожидает ещё одна увесистая затрещина. Несмотря на то, что в письмах и в телефонных разговорах, я неоднократно предупреждал его, что быстро найти достойную работу в Израиле для нового репатрианта – отнюдь непростая задача, он понадеялся на, непереводимое на другие языки, русское слово «авось». В моём понимании оно означало не что иное, как призрачную надежду на удачу, вероятность осуществления которой бесконечно мала. Так оно и получилось. В тайниках души я лелеял надежду, что устрою Володю в институт, в котором работал. Но ко времени его приезда свободных вакансий там не оказалось. Тем не менее, в один прекрасный день Володя увидел в русскоязычной газете объявление. Оно гласило, что новых репатриантов с учёными степенями, заинтересованных в работе по специальности, просят написать обстоятельное резюме с подробным изложением своего научного портфолио. Это был божий сюрприз, который презентовал не просто найти достойную работу, а потенциальную возможность заниматься наукой по своей специальности. Невероятным нонсенсом всего этого были два условия, которые прилагались к вышеуказанному газетному объявлению. Кандидату необходимо было предоставить пятистраничное описание своих научных исследований и предоставить подтверждение их актуальности профильной организацией. К тому же, газета, в которой Володя нашёл это объявление, была месячной давности, и срок подачи требуемых документов истекал через два дня. Что сказать? Просто моими усилиями невероятное стало вероятным. Я, не являясь большим специалистом в ивритской словесности, перевёл на этот семитский язык чуть ли не половину автореферата кандидатской диссертации Владимира Скрыля. Более того, уговорил, Главного учёного, заместителя генерального директора института по научной работе, в котором к тому времени уже трудился, дать ему рекомендацию. Тот согласился, однако совершенно обосновано захотел встретиться с Володей, чтобы лично убедиться в его научной состоятельности. Перед встречей мой приятель заверил меня, что у него нет проблем с английским языком, и мне не надо быть переводчиком с русского на иврит. Если бы это было так! На поверку оказалось, что на словах sorry, thanks, pleas английская лексика Володи исчерпывалась. А когда его попросили рассказать о новизне и актуальности исследований, изложенных в его диссертации, он начал нести такую галиматью, что мне пришлось переводить с русского на иврит то, что я помнил из его автореферата. Главному учёному института вполне заслуженно когда-то присвоили докторскую степень, к тому же он немного понимал по-русски. Он сообразил, что я выдаю свою интерпретацию того, что должен был сказать мой друг. В общем как учёный Володя в Израиле не состоялся, а я так и не понял: то ли он не был автором своей диссертации, то ли на него снизошло какое-то нелепое умопомрачение. Наверное, для Володи устраивать профессорам интимное времяпровождение являлось более наукоёмким, чем пройти израильскую аттестацию.

В то же время срок получения государственных денежных пособий и выплат подходил к концу. Семью надо было кормить, арендную плату за квартиру приходилось вносить, да и алкоголь, которым Володя начал хронически злоупотреблять, не продавался бесплатно. С большим трудом мне удалось устроить его в геодезическую компанию, которую возглавлял мой хороший знакомый, который ещё в Новосибирске работал главным специалистом крупного проектно-изыскательского института. Для Володи это было катастрофическим провалом в его профессиональной деятельности. Заниматься ежедневной практической работой оказалось намного труднее, чем прочитать студентам, заученную на память, лекцию в институте, принять у них экзамены, написать одну статью в год и съездить прогуляться на какой-нибудь квазинаучный симпозиум. Объективная реальность раскрылась совсем другими красками, когда то, чему Владимир учил студентов в теории, обратилось в критерий истины, который носит название практика. В сущности это означало, что он, как-то не очень адекватно, поменял лекторскую кафедру на то, что в практической геодезии называется словом «C теодолитом и нивелиром в руках Володя выполнял геодезические измерения на строительных площадках, где воздвигались различные жилые здания и инженерные сооружения. Производил он также на незастроенной местности кадастровые промеры для определения границ землепользования. Следует особо отметить, что все эти геодезические изыскания велись при испепеляющем зное, летом температура часто превышала сорок градусов. Это был не, почти курортный по сравнению с Израилем, климат Прикарпатья, где Володя вырос. Да и инженерные изыскания на, не таком уж и свежем, воздухе вкрутую отличались от комфортных условий кабинетного учёного. К тому же и зарплата была далека от той, что получал профессор в университете. Володя уже не вспоминал о том, что до репатриации говорил, что заграничная жизнь более привлекательная и более совершенная, чем была у него на Украине. Видимо коренная трансформация её ранее неторопливого, не причиняющего беспокойства, уклада перегрузила, и до этого возбудимую, нервную систему Владимира. Всегда неравнодушный к алкоголю, но соблюдающий меру в его потреблении, он значительно расширил границы выпиваемого спиртного. Следствием всего этого стали неизбежные семейные ссоры и шумные разборки с женой. Мне трудно было поверить, что в один из дней ей даже пришлось вызвать полицию, и мой друг провёл несколько дней в «еврейской Бутырке».поле». Рабочий день Владимира начинался в шесть утра, и проходил он в израильской пустыне Негев, на солончаках Мёртвого моря, аравийской пустоши вдоль иорданской границы или на отрогах горного массива Хермон.

Как-то так получилось, что, в тайне от меня, он уволился с работы и поменял место жительства. При этом круг нашего общения с Володей внезапно прервался. Только через несколько лет я узнал, что он развёлся с женой и вернулся в Украину. Чуть позже до меня дошли слухи, что там он поселился в городе Ивано-Франковске, стал преподавать в институте нефти и газа, и был даже избран по конкурсу на должность заведующего кафедрой геодезии и землеустройства. Похоже, что родные пенаты как-то излечили Володю и вывели его из угнетённого состояния чужеземной прострации. Наверное, недаром в народе говорят, «где родился, там и пригодился». По прошествии ещё некоторого времени поступила печальная, просто обескураживающая, информация, что Владимир Анатольевич Скрыль, не дожив до семидесяти лет, скоропостижно скончался.

Да будет пухом ему земля!

Глава 8. Семён Турок

1951 года рождения, русский по матери и еврей по отцу, инженер-геодезист

Итак, Семён. Во-первых, он мой тёзка, во-вторых, он турок. Это не национальность, а его фамилия. Несмотря на то, что по утверждению Google, она имеет тюркское происхождение, Сеня, ни прямого, ни косвенного отношения к Османской империи не имел. Половина его этноса происходила из иудейского сословия. Отец, в соответствии с подлинной метрикой (свидетельство о рождении), именовался истинно еврейским именем отчеством – Файвел Аронович. Во время войны в партизанском отряде сослуживцы называли его рифмованным прозванием Павел. Так мой друг и оказался с вполне колоритным русскими инициалами – Семён Павлович. Правда его мама, Тамара Дмитриевна, черноволосая статная казачка с берегов тихого Дона, являла собой жгучую смесь славянских и восточных кровей. Таким образом, Сеня оказался причудливым гибридом, который вобрал в себя наилучшие особенности народа Торы, избранного Всевышним, и вольготную уникальность русского этноса, именуемого казачеством.

По нумерологии представители фамилии Турок (им соответствует число 6) – это жизнерадостные люди, способные достичь успеха в различных сферах, это оптимисты, проигрывающие различные жизненные перипетии с улыбкой на лице. Такие люди прогуливали пары в университете, нередко потребляли алкоголь, забывая о чувстве меры и завоёвывали сердца лучших красавиц в классе, в студенческой группе или в производственном коллективе. У них все получалось само собой, при этом они обладали невероятной способностью претворять обыденное и повседневное в экстремально неповторимое. Их удачливость способствовала популярности, им открыто завидовали, ими восхищались. Эти люди с лёгкостью поддерживали светские беседы, одаривали прекрасных дам комплиментами, умело флиртовали с противоположным полом и обладали врождённым талантом быть верными и хорошими друзьями. Я ни при каких обстоятельствах не верил в мистические связи между числами и характером человека, и никогда не полагался на предсказания нумерологов. Что же касалось незаурядной личности Семёна Павловича Турка, то здесь всё совпадало почти с стопроцентной вероятностью.

Говорить о нём можно было не только во-первых или во-вторых (что было сказано выше), а и в третьих, и в четвёртых, и в пятых, и даже в двадцатых. Наши непрерывные дружеские отношения продолжались не так уж и много времени: в основном они приходились на самое прекрасное время земного бытия – в незабываемые студенческие годы. И я несказанно счастлив, что они прошли у меня рядом с Семёном в период вузовской десятисеместровой эйфории. В это торжество юности, здоровья, осознания того, что все дороги открыты для покорения невозможного, рядом со мной был человек, который своим присутствием окрасил студенческие годы яркими красками интересных и незабываемых впечатлений. Дружба с Сеней началась во время геодезической практики, которую мы проходили по окончанию каждого курса обучения. Надо сказать, что его усилиями этот процесс являл не только закрепление теоретических знаний, добытых после двухсеместрового обучения, а и непрерывный поток, порой радостных, порой интересных, порой любопытных, но всегда незаурядных и незабываемых событий и приключений.

Несколько примеров. В популярной песне, которую мы пели под три простых аккорда, видавшей виды, шестиструнки, были слова «живут студенты весело от сессии до сессии». Однако жизнь продолжалась и после экзаменов. Хотелось более менее достойно питаться во время практики, надлежало также, что греха таить, ухаживать за симпатичными сокурсницами. Это требовало, хоть и скромных, но соответствующих финансовых затрат. Ну а какие у студента могли быть финансы, а если даже и были, то они, почти всегда, «пели романсы». Львиная их доля уходила на коллективное потребление недорогих спиртных напитков. Мы, разумеется, не были алкоголиками. Просто в вольной и очень тёплой атмосфере, которая в большей своей части создавалась усилиями Семёна, витал необъяснимый дух, хорошо осязаемой, свободы, вселенской вседозволенности, прозрачной чистоты душевных порывов и залихватского, зачастую бескомпромиссного, юношеского куража. Здесь, как раз, следует отметить, что Сеня Турок взвалил на себя также и нелёгкое бремя стоимостного покрытия всего вышеотмеченного.

Буквально в нескольких километрах от палаток, где мы проживали во время геодезической практики в Бережанах (Тернопольская область), располагался небольшой заводик, выпускающий безалкогольные напитки: ситро, лимонад и другие. Сене удалось войти в контакт с его директором по имени Вахтанг. Парадоксально, как черноволосому бородатому грузину удалось абсорбироваться в самом центре бывшей Галиции. Поразительно также, что Семёну без труда удалось договориться с ним об устройстве нескольких человек на, так называемую, подработку. В качестве пробного, испытательного теста мне и моему тёзке было предложено пройти в заводской цех и перегрузить из огромной бочки густое фруктовое варево в несколько, серебристого цвета, цистерн. Мы с моим другом одновременно испытали чувство собственной неполноценности, когда, поднявшись на самый верх цехового пролёта, увидели, необъятных размеров, бочку. Мы не успели пробыть в цеху и нескольких минут, как обильный пот застелил наши глаза и моментально, с головы до ног, обволок наши тела. Температура была не менее пятидесяти градусов по знаменитому Цельсию, дышать было просто нечем. Тем не менее, мы с Сеней приблизились, точнее подползли к этой, неправдоподобно гигантской, бочке, крепко ухватили её с двух сторон и попытались приподнять. Несмотря на наши сверхчеловеческие потуги, злополучная тара не сдвинулась с места. Кончилось тем, что к нам подошла бригадир варочного цеха, дородная женщина в, неплотно прилегающей бледно-ядовитого цвета, кофточке, из которой, следуя закону земного притяжения, вываливались увесистые продолговатые груди. Ни слова ни говоря, она присела и, крепко обхватив руками боковые дужки железной бочки, приподняла её на на полуметровую высоту и перелила в чан. Когда мы с Сеней, обессиленные от невыполненной работы, вышли в заводской дворик, директор вручил нам загадочный презент в виде двух пол-литровых бутылочек со словами:

– Это, конечно, не грузинская чача, а чистый спирт, настоянный на лимонных и апельсиновых корочках, но для приёма вовнутрь вполне пригоден.

Историческое значение всего этого состояло в том, что усилиями Семёна наша геодезическая бригада в составе восьми человек была обеспечена подработкой на всё время практики. Только, к счастью, работали мы уже не в цеху, а на разгрузке яблок, абрикос, слив, груш и других фруктов, идущих на приготовление безалкогольных напитков, получая при этом наличные деньги.

Аналогичная ситуация, связанная с подработкой денег на нужды насущные, создалась после окончания второго курса и тоже на учебной геодезической практике, которая на этот раз проводилась неподалёку от села Судовая Вишня (в полусотне километров от Львова и двадцати километрах от границы с Польшей). Как сейчас помню, что когда ранним утром летнее солнце осветило своими рассыпчатыми лучами мелкое русло речки Вишенька, и когда наша полевая бригада неспешно выкарабкивалась в брезентовой палатке из спальных мешков, прогремел хриплый голос Сени Турка:

– Ох, мужики! Совсем неплохо было бы после вчерашнего принять на душу бокал свежего пенистого жигулёвского пива.

Осипший фальцет, принадлежавший хранителю наших скромных капиталов Якову Резнику (о нём речь пойдёт во второй части книги), в унисон Сениному баску, пророкотал:

– Деньги закончились! Вся крупная и мелкая наличность не то, чтобы поёт романсы, её просто не существует. Какие будут предложения?

Но все идеи закончились ещё ночью, это было функционально связано с неминуемым окончанием весьма приличного запаса спиртных напитков. Вдруг Сеня Турок, нервно подёргивая полог палатки с неким загадочным и таинственным видом, обращаясь ко мне, как-то нервно пролепетал:

– Старики! А не дать ли нам концерт нашей художественной самодеятельности для местных аборигенов.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы довести свою идею до концептуально логического завершения. Он тут же назначил себя главным продюсером и режиссёром концерта, Яшу Резника – ответственным за продажу входных билетов, Юру Попова попросил в срочном порядке созвать вокально-инструментальный ансамбль со странным названием «88», которым он руководил, ну а на меня возложил ответственность за организационную и идеологическую ответственность запланированного шоу. Началом концерта, не откладывая задуманное в долгий ящик, Сеня определил сегодняшний вечер. Уже через два часа в заметных и примечательных уголках приграничной украинской деревни появилось несколько привлекательных объявлений. Привожу по памяти текст, написанный мною и моим другом тогда на скорую руку.

Всем, всем, всем!

Только один день! Красочное, незабываемое развлекательное шоу проездом через Судовую Вишню. В оригинальной программе:

1. Театрализованное представление при участии лауреата Всесоюзного конкурса артистов эстрады студенческого театра «Пилигрим».

2. Выступление вокально-инструментального ансамбля «88».

3. Танцевальный вечер в современных ритмах.

Начало в 19 часов.

Стоимость входного билета – 50 копеек.

Самой весомой в объявлении являлась последняя строка, в которой определялась ценовая значимость мероприятия. В этом аспекте, ни я, ни Сеня Турок н зелёного понятия не имели насколько рискованное мероприятие нам удалось так здорово организовать в течение буквально нескольких часов. Только через несколько лет мы узнали, что все платные, такого рода, представления не имеют права проводиться без санкции областного управления культуры. Кроме того, прибыль от концерта должна была облагаться налогом. Но никто из нас даже и предположить этого не мог, не думая, что незнание законов не освобождает от ответственности.

Уже за час до начала концерта Яша быстро и оперативно продавал билеты. Они были сделаны из, купленных в ближайшем киоске и разрезанных на сотню квадратиков, цветных открыток. На каждом из них красовалась цветное число «50», означающее номинальную стоимость билета. Когда зал полностью заполнился зрителями, на сцену вышел Сеня Турок и торжественно объявил о начале представления. Подавляющее большинство номеров были из творческой коллекции студенческих миниатюр Семёна: он был их автором, он же являлся и их исполнителем. Не выпуская из рук миниатюрный серебристый микрофон, он разыгрывал забавные смешные скетчи, производил сатирические репризы, исполнял на гитаре студенческий шансон, а ещё читал стихи, кувыркался, танцевал, был одновременно чтецом, певцом, клоуном, акробатом и многоплановым артистом самых различных жанров. Его неоднократно вызывали на бис, рукоплескания и овации практически не прекращались, что и являлось наилучшей оценкой, задуманного Сеней, экспромтного проекта. Но настоящей наградой явился момент, когда бескомпромиссный наш финансист Яша Резник, вынимая из всех возможных и существующих у него карманов брюк, рубашки и куртки рассыпающую мелочь, мятые рубли, трёхрублёвки и, чуть реже попадающиеся, пятирублёвки, стал подсчитывать итог заработанной прибыли. Он составил немалую сумму, которая материализовала дерзкий и гениальный блиц-замысел Семёна Турка в наличные деньги. Их должно было хватить, как на девочек и выпивку, так и на другие развлечения.

Продолжая развивать, актуальную и злободневную тогда, тему заполнения студенческого кармана советскими рублями и, связанную с ней, божью одарённость Семёна Турка, я вспомнил летние каникулы по окончанию пятого курса. Они проходили в студенческом лагере нашего «Политеха», расположенного на берегу Чёрного моря в одном из самых живописных уголков Крыма в курортном городе Алушта. В один из незабвенных этих солнечных дней, ближе к концу лагерной смены, в нашей комнате состоялось совещание. Согласно протокола в нём участвовали: я, Семён Ходоров, занимавший неоплачиваемую (не считая бесплатной путёвки) должность заместителя директора лагеря по культмассовой работе, Семён Турок, внештатной и постоянной обязанностью которого была организационная и идеологическая направленность нашего крымского релакса и Яков Резник, его заместитель по работе с финансами. Так получилось, что мне, как одному из руководителей лагеря, следовало остаться на три дня после окончания лагерной смены. Со мной продлили своё пребывание в Алуште и Сеня с Яшей. В какой-то момент последний сообщил нам о дефиците нашего платёжного баланса. На самом деле кризиса, как такового, не было. Просто, выражаясь криминальным жаргоном, наш совместный «общак», именуемый кассой нашего банкира Резника, вообще был пуст. На повестке дня был только один вопрос: требовалось экстраординарное и безотлагательное решение возникшей проблемы. Напрягая, осипший от чрезмерного потребления крымских вин, голос, Сеня Турок, придавая совещанию конструктивную тональность, распорядился:

– Мужики! Думать, думать, думать! Мозговой штурм! Подключайте подсознание, подкорки и извилины, когда мы вместе, всё получится.

И таки сложилось! Недаром философы говорят, что случайность есть, глубоко скрытая, закономерность. А ещё они определяли практику как критерий истины. Эти две экзистенциальные категории: случайность и практика Сеня Турок проверил, выражаясь языком науки, апостериори. Так случилось, что во время нашего заседания, предмет его гордости – резная курительная трубка выпала из рук. Она, рассыпая горящие красноватые искорки по всей периферии нашей неубранной комнаты, закатилась под мою кровать. Яша нагнулся с целью отыскать её, и вдруг пронзительно завопил:

– Отцы! Да вы только посмотрите! Здесь же целый «клондайк» пустых бутылок!

Тирада Якова оказалась лишь зачином, который молниеносно развернул и довёл до победоносного логического завершения всё тот же одарённый и феноменальный Сеня Турок. Он, тут же позабыв про свою незабвенный курительный мундштук, немедленно обследовал пространство под остальными кроватями и обнаружил там ту же самую вино-водочно-коньячную стеклотару.

– Эврика! Нашёл! – воскликнул он, подражая Архимеду, – деньги, действительно лежат под ногами. Ведь, если, бывшая в употреблении, посуда есть в нашей комнате, то вполне логично предположить, что она может быть и в других.

Чёткость мысли и ход умозаключений Семёна оказались более, чем легитимными. Мы немедленно совершили глобальный рейд по всем, уже свободным от студентов, комнатам жилых корпусов нашего, стыдно признаться, спортивно-оздоровительного лагеря. Результаты изыскательской экспедиции, как и предвидел великий Турок, превзошли все наши самые смелые ожидания. Если в девичьих комнатах, кроме бигудей, разноцветных заколок, дешёвой бижутерии и косметики, ничего существенного найдено не было, то мужские апартаменты с лихвой перекрыли наши кропотливые поиски. Сеня Турок, вздрагивая от, охватившего его, восхищения, торжественно воскликнул, обращаясь ко мне:

– Уважаемый тёзка! Наша масштабная акция имеет право на продолжение только в случае, если вы, приданной вам властью замдиректора лагеря, попросите нашего лагерного водителя грузовика, дядю Колю, съездить на пункт сдачи стеклотары и привезти оттуда пустые ящики для складирования собранных бутылок.

Уже через какие-то полтора часа деревянные контейнеры с найденными стеклянными ёмкостями занимали всё свободное пространство грузовика, который, натужно пыхтя и непрерывно газуя, медленно спускался мимо вечнозелёных кипарисов по неширокой горной дороге, параболически извивающейся от нашего лагеря к городу. Подъезжая к стеклотарному пункту, мы увидели бесконечно длинную, неизвестно где заканчивающуюся, очередь. В ней томился, разморённый от южного солнца, уставший от курортного отдыха и «водочного нарзана», народ, жаждущий, как можно быстрее, произвести бартерную сделку под общим девизом «посуда в обмен на деньги». Но того же добивалась и наша тройка. Когда грузовик резко и эффектно затормозил у посудосдаточного киоска, Сеня Турок, не давая опомниться утомлённому и начавшему роптать народу, не допускающим возражения голосом, провозгласил:

–Граждане курортники! Прошу расступиться, прибыла оптовая организация, вот документы и накладные, у нас вся посуда затарена и уложена в ящики, процедура сдачи займёт всего несколько минут.

Пока Сеня сотрясал перед народом, первыми попавшимися под руку, бумажками, выдавая их за мнимые накладные, мы с Яшей и дядей Колей уже разгружали ящики с бутылками и ставили их перед, открывшим рот от неподдельного удивления, приёмщиком стеклотары. Уже через несколько минут, молниеносно проведённая операция под руководством того же Сени Турка, успешно финишировала, а Яша Резник кропотливо пересчитывал, заработанные нами деньги, сумма которых составила около ста рублей.

Хотелось бы упомянуть ещё об одном, пусть не эпохальном, но отнюдь не рядовом, событии, которое вряд ли бы произошло без главенствующего участия Сени Турка. Во Львовском ордена Ленина политехническом институте имени Ленинского комсомола, в котором мы получали своё высшее образование, было шестнадцать факультетов. Это я к тому, что наш родной геодезический факультет традиционно занимал не очень почётное шестнадцатое место на, в некотором смысле, церемониальном фестивале под названием «Весна политехника». По форме это был смотр художественной самодеятельности, а по содержанию он являл собой театрализованное представление, своего рода, гала-концерт с большим количеством участников. Вдобавок к перечисленному, фестиваль проводился в 1972 году, и был посвящён 50-летию образования СССР. Это означало, что концертное шоу должно было иметь идейно-политическую направленность. Последнее имело основополагающее значение при оценке факультетского выступления.

Всё вышесказанное является короткой преамбулой к интересному постскриптуму, направляющим проводником которого снова был Сеня Турок. В один прекрасный день, который, в часы лекции по марксистско-ленинской философии, мы коротали в уютном пивном баре, Сеня, ни с того ни сего, громогласно заявил мне:

– Старик! А давай мы с тобой выведем наш факультет с последнего места хотя бы, на третье. Надоело тащиться в хвосте, получим на худой конец «бронзовые медали». Не переживай, вместе мы победим!

Если вы думаете, что нет, то вы плохо знаете Сеню Турка. После моего соглашающегося кивка работа по созданию концертного шоу закипела, не отходя от стойки пивного бара. Тут же были распределены роли и обязанности: я был назначен сценаристом задуманного шоу, обязанности режиссёра он возложил на мою однокашницу, участницу институтского КВН (клуб весёлых и находчивых), Дину Козловскую, на себя же Сеня взвалил, пожалуй, самую трудную задачу – обеспечение художественно-лицедейской части представления. В неё должны были входить следующие виды концертных номеров: музыкальные (игра на скрипке, фортепиано и гитаре), литературные (художественное чтение), эстрадные (лёгкая вокальная музыка, юмористические рассказы, пародии, сольный сценический шансон и др.). Времени на подготовку было не так много: всего полтора месяца. Пока Дина отбирала материал для литературной части концерта, выстраивала его режиссуру и оформление, пока я работал над его идейно-политической окраской, Сеня Турок торопливо подбирал исполнителей эстрадно-танцевальных номеров, львиная часть которых состояла из его индивидуальных и оригинальных выступлений. Мне удалось сформировать сценарий, который включал в себя следующую драматическую фабулу. На сцену поочерёдно, в соответствии с эпохальными датами истории СССР (гражданская война, строительство в годы пятилеток, отечественная война и т.д. и т.п.) выбегают разносчики газет и, помахивая ими, выкрикивают то или иное историческое событие в становлении Советского Союза. С учётом этого, если речь шла, например, о 1918-1920 годах, исполнялась песня со словами «уходили комсомольцы на гражданскую войну» или, допустим, о 1941-1945 годах, пели «вставай страна огромная, вставай на смертный бой». Причём исполнители не выходили поочерёдно на подмостки, а сидели с гитарами в будёновках или красноармейских пилотках вокруг, декоративно созданного на сцене, пылающего костра. Перечисленное являло первую часть студенческого шоу, которая, по моему замыслу, должна было определить его идейную направленность. Вторая его часть была отдана на откуп Сене Турку, который превратил её в самобытное и неординарное представление. Кто-то из членов жюри, которое возглавлял секретарь партийного комитета института, глядя на его исполнительское соло, сказал:

– Невероятно! Кто бы мог подумать, что студенты, которые учатся измерять Землю, обладают такими недюжинными актёрскими талантами.

Через неделю стало известно, что геодезический факультет отхватил «золото», заняв достойное первое место в престижном фестивале «Весна политехника». Это неслыханное явлении несколько дней бурно и экспрессивно обсуждалось в 25 учебно-лабораторных корпусах и 19 общежитиях самого большого политехнического института СССР. В отличие от концерта на практике в Судовой Вишне, организатором которого являлся всё тот же Сеня Турок, здесь им не ставилась цель заработать деньги. Тем не менее, наверное, впервые в истории геодезического факультета его деканат выделил премию, которую, полагаю вполне заслуженно, разделили между собой два Семёна и Дина.

Спустя год, пришло время, когда мы, защитив свои дипломы, отмечали это радостное событие в популярном львовском кафе «Белый лебедь», доставая губами синие инженерные ромбики из бокалов с пенистым шампанским. Вместе с тем, это явилось и порой незапланированного расставания. Все были в разных местах заняты производственной деятельностью, через год я женился, появились дети. Свадьбу Сени Турка мы отмечали через четыре года после моей. Его суженной стала поистине русская красавица, чуть ли не пушкинская Татьяна, с которой он познакомился во время командировки в Вологодской области. А забросила его туда работа по специальности в отделе инженерных изысканий в институте «Теплоэлектропроект». С появлением ребёнка кочевая командировочная жизнь опостылела, и он, используя, полученное на институтской военной кафедре, офицерское звание лейтенанта, устроился на работу в милицию, заняв там через какое-то время должность замполита, не помню, какого подразделения. Странно было узнавать в подтянутом, одетом в «ментовскую» форму, офицере МВД бессменного лидера нашего курса в зачинании всех интересных и творческих свершений, душу всех компаний, весельчака, балагура, острослова, юмориста и жизнелюба Семёна Турка.

Более сорока лет прошло с тех пор, как в солнечный августовский день, когда я собирался с женой и детьми ехать в лесной пригород на озеро, мне позвонил Яша Резник. Надтреснутым, не своим хриплым, голосом он сообщил о безвременной утрате нашего друга Сени Турка. Оказалось, что его обнаружили одного (жена с ребёнком уехала к маме на Вологодчину), сидящим в кресле в своей квартире, без признаков жизни. Патологоанатомами была диагностирована сердечная недостаточность.

Сене Турку ещё не было и 32 лет.

Да будет пухом ему земля!

Глава 9. Владислав Боевич

1953 года рождения, еврей, инженер-геодезист, руководитель инженерно-изыскательской компании

С Владиславом, в отличие от своих школьных и студенческих львовских друзей, которых я знал в полувековом исчислении, я познакомился около двадцати лет назад. Пишу об этом с большой скорбью в прошедшем времени потому, что прошло всего два месяца, как похоронили его на главном кладбище Тель- Авивского округа – Яркон.

Несмотря на то, что Слава заканчивал тот же самый геодезический факультет, что и я, мы узнали друг друга не во Львове, а уже в Израиле. Просто так сложилось, что в год, когда я писал дипломную работу на пятом курсе, он только поступал в институт. Но мы всё-таки встретились, познакомившись на Святой Земле. В то время я работал в национальном институте геодезии и картографии Израиля начальником отдела по надзору за выполнением геодезических работ в стране. В сферу моих обязанностей входил также контроль за производством изыскательских и земельнокадастровых измерений, выполняемых частными фирмами. Руководитель одной из них должен был заехать в мой офис с тем, чтобы доставить меня на объект, подлежащий проверке. Когда я разместился в кабине комфортабельного японского внедорожника «Isuzu», то увидел вместо, знакомого мне, пожилого шефа геодезической компании высокого моложавого и улыбчивого мужчину. Как только я сказал на иврите привычное «Шалом», он, успев уловить в этом коротком приветствии русско-украинский акцент, повернувшись ко мне, сказал:

– Нам нет смысла упражняться в семитском наречии, можем более свободно общаться на языке Александра Солженицына.

В тот момент меня не столько поразило, что педантичный и скрупулёзный хозяин фирмы, потомственный израильтянин Элли Пелед, прислал вместо себя своего «русскоязычного» заместителя, сколько то, что последний привёл в качестве образца русской словесности не Пушкина, не Толстого и не Достоевского, а именно Александра Солженицына. Через некоторое время, когда мы достаточно сблизились, Слава признался мне, что необычайно ценит последнего не столько как писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе, сколько за его диссидентскую деятельность. Чуть позже, не глядя мне в глаза и отвернувшись в сторону, он объяснил, что, как и знаменитый писатель, считает себя инакомыслящим. Продолжая свой монолог, он вспомнил, как во время первомайской демонстрации, шествуя в колонне студентов, когда с трибуны воскликнули «слава КПСС», он, в противовес прокричал нечто антисоветское. Кто-то из однокурсников доложил об этом в органы, которые принято называть компетентными, в результате чего только чудо спасло его от исключения из института.

В этот первый день нашего знакомства Владислав привёз меня в, расположенный в Самарии, в сорока километрах от Тель-Авива, город Ариэль. Именно здесь мне предстояло выполнить контроль инженерно-геодезических работ, которые выполнила фирма, где работал Слава. Проверка не заняла много времени: с точки зрения качества инженерных изысканий всё выглядело идеально и безупречно, и я тут же подписал необходимые документы, удостоверяющие право на денежную оплату кадастровых измерений.

На обратном пути Владислав пригласил меня в придорожное кафе. Несмотря на то, что государственным служащим запрещались всякого рода подношения со стороны частных подрядчиков, я согласился выпить чашечку кофе, не считая это большим нарушением закона. Надо сказать, что в дальнейшем ни разу не пожалел об этом. Ведь этот незапланированный кофе-брейк начал отсчитывать первые минуты нашей двадцатилетней дружбы. Тут же выяснилось, что мы являемся земляками, выходцами из Украины (я из Львова, а Слава из Ужгорода), что мы оказались выпускниками одной и той же альма-матер. Но не это стало определяющим фактором наших будущих отношений. Просто, как это иногда случается, между нами установилась какая-то необъяснимая эмоциональная связь, которую одни называют словосочетанием «пробежала искра», а другие – незримой и неосязаемой «химией».

Уже через неделю Слава пригласил меня с женой на пикник в лес, территория которого, к слову говоря, составляла, не в пример Карпатам, всего 8% страны. Там мы познакомились с приятными, весёлыми и коммуникабельными людьми, составляющими круг его друзей. Все они были выходцами из Ужгорода, из солнечного Закарпатья. Это надо было видеть, как один из них открывал бутылку недорогого сухого вина, приобретённого мною в русском магазине, а потом, чтобы убедиться в его натуральности, разливал самую его малость в стеклянный бокал и начинал медленно вращать его. Владислав тут же объяснил, что настоящее вино оставляет на стенке фужера, так называемую, «винную дорожку»: чем эта линия тоньше, тем качественнее напиток. Мне тут же стало понятно, что моё вино вряд ли выпили бы жители французских провинций Бургундия, Бордо или Шампань. Однако мои новые друзья из Закарпатья в честь нашего знакомства быстро распили мою бутылку, добавив к ней, честно говоря, не помню сколько своих. Эта обильная винная диагностика явилась хмельным, но эффективным средством укрепления нашей дружбы с Владиславом.

Не прошло и полугода с дня нашего знакомства, как мы с ним задумали перелететь через Атлантический океан на континент, который называется Америкой. Когда в турбюро мы заказывали авиабилеты, нас попросили предъявить загранпаспорта. Так получилось, что у дотошной и внимательной сотрудницы агентства сначала в руках оказались мой документ и паспорт, обаятельной и неотразимой, жены Славика Веры. Служащая офиса, по ошибке признав нас супругами, улыбаясь сказала:

– В первый раз вижу, чтобы муж и жена родились в один день.

Так мы с Верой узнали, что вошли в этот безумный мир вместе, 14 апреля, под знаком Овна, который принадлежит к стихии огня. Возможно, именно это пылающее и жаркое поветрие ещё больше сблизило нас и укрепило нашу дружбу. Наше 24-часовое (туда и обратно) заокеанское путешествие получилось совместным только в поднебесье. По прилёту мы расстались в международном аэропорту Нью-Йорка «Ньюарк», чтобы через три недели там встретиться снова. Причиной временного расставания явилось, что Владислав и Вера ехали к своим друзьям в Бостон, а я с Милой – к нашим в Нью Джерси, Детройт и Торонто. В любом случае тосты за благополучное приземление и удачное путешествие под многократные дозы водочного коктейля "Кровавая Мэри» в заоблачном перелёте оправдали себя. Как межконтинентальный авиарейс, так и заграничная поездка прошли непревзойдённо и идеально.

Следующим номером нашей зарубежной программы была поездка уже в Старый Свет, в Европу. Как сейчас помню, что Слава, улыбаясь, но в тоже время как-то очень серьёзно, сказал:

– Я с удовольствием поеду с тобой, но с одним немаловажным условием: один день пьём виски, а на следующий – итальянское вино с повторяющейся последовательностью.

После этого помпезного речитатива мне была прочитана познавательная лекция о целебности шотландского скотча, американского бурбона и шардоне из Тосканы. Понятно, что я не стал отказываться от столь приятных ограничений. Забегая вперёд, должен признаться, что Слава оказался профессиональным тренером. К концу нашего путешествия я, не глядя на разноцветные этикетки виски Johnnie Walker (они в зависимости от срока выдержи были четырёх цветов), после потребления точно определял окраску лэйбла. Наш автопробег начинался в баварском Мюнхене. Запомнилось, что там впервые увидели, встроенный в панель управления, GPS-навигатор (это было в 2005 году) в арендованном новом сияющем Volkswagen. Мы с Владиславом потратили немало времени, читая инструкцию на немецком языке, как использовать его при вождении. Зато потом всецело оценили колоссальные преимущества спутниковой навигации при движении по дорогам Германии и Австрии. Формат этой книги вряд ли позволит описать все прелести нашего двухнедельного отдыха. Если тремя словами, то – волшебно, идеально и изумительно. Перед поездкой сотрудники наговаривали мне, что даже с давними друзьями опасно отправляться в совместную поездку, мотивируя это различными доводами. Позволю себе привести некоторые из них.

Снимая один дом, можно сильно потрепать себе нервы, постоянно обнаруживая дверь в туалет и в ванную запертой. Мы с Верой и Славой жили в одном номере семейного клаб-отеля (в разных изолированных комнатах) с общими для двух пар удобствами. Не помню, чтобы у нас были какие-либо «клозетные» проблемы. А ещё мне подчёркивали, что на отдыхе люди расслабляются и не стараются выглядеть лучше, чем они есть. Поэтому брюзга брюзжит, зануда занудствует, а завистливый завидует. Что касается, нас, то мы, действительно, расслаблялись, но никто не ворчал, не ревновал и не докучал. Вместе с тем, многие утверждали также, что в длительных поездках проявляется отношение к деньгам в аспектах долевого участия. Честно говоря, никто из нас не заморачивался на этом, все общие расходы, как-то автоматически, делились поровну. Мне также доказывали, что, арендуя совместный автомобиль, я должен понимать, что у каждой из пар могут быть свои приоритеты в выборе маршрута, в частоте остановок, перекусов, шопинговых походов и т.д. Должен сказать, что и здесь у нас не было поводов для беспокойства: всё, всегда и везде решалось коллегиально. Так что, наверное, правдивые рассказы моих знакомых о том, что после совместных отпусков расстаются не только друзья, а даже пылкие любовники, мы, по завершению нашей прекрасной поездки, отнесли это к жанру ненаучной фантастики.

В геодезической фирме, в которой работал Владислав, он, по советской аналогии, исполнял обязанности главного инженера. По долгу службы в государственной компании мне неоднократно приходилось проверять, выполняемые им, работы. Всегда, везде и всё было безукоризненно. Другими словами, Слава совсем не нуждался в моей протекции. Он был не просто грамотным и компетентным специалистом, а и талантливым инженером. Пришло время, когда Владислав сначала созрел, а потом решился открыть свою собственную компанию. Здесь, кроме фундаментальных знаний в области геодезии, астрономии, земельного кадастра и спутниковой навигации в измерениях, необходимы были навыки в грамотном управлении коллективом работников и в организационно-финансовом администрировании. Слава учился этому стремительно, не преувеличу, если скажу, что с быстротой молнии. Уже через несколько месяцев я входил в его уютный и, в тоже время, представительный офис. При этом я отмечал про себя, что он не был похож на, заполненную компьютерами, рабочую казарму, где выполняются проектно-изыскательские работы, а напоминал, созданный с элементами современного дизайна, небольшой деловой инженерный центр.

Здесь уместны несколько слов о его руководителе. Я впервые увидел не контактного весёлого, душевного, иногда задиристого и смешливого, Славика, а уже Владислава, решительного, строгого, требовательного и стрессоустойчивого руководителя частной фирмы, которой он дал название «Максимум». В Википедии это слово трактуется, как «наибольшее возможное количество чего-либо в данном контексте». Я думаю, что не очень ошибусь, полагая, что под вывеской «максимум» Слава предполагал установку на достижение высшего качества в выполнении производимых работ. Это моё предположение наяву являлось объективной реальностью. Владислав трудился в своей фирме в полном соответствии с расхожей фразой «не покладая рук». Если приставить к ней синонимичные глаголы, то мы получим: вкалывал, пахал, надрывался, ишачил и горбатился. При добавлении синонимов –наречий будем иметь: неутомимо, неустанно, упорно, беспрерывно, денно и нощно.

Портретно Слава выглядел, как стройный, высокий, хорошо сложенный, импозантный и привлекательный мужчина. Несмотря на огромную занятость, он находил время посещать тренажёрный зал, где активно занимался большим теннисом. По его словам именно там он прорабатывал все группы мышц и тренировал выносливость, координацию и скорость реакции. Каждый год в субтропическую израильскую зиму он отправлялся в Альпы или Пиренеи покорять их заснеженные склоны на горных лыжах. Причём спускался он по слаломным трассам, которые имели чёрную маркировку. Это значит, что они были с уклоном более 25 градусов и представляли наиболее опасные и сложные спуски: катались на них только профессиональные горнолыжники. Как-то я сказал 60-летнему Владиславу, что, возможно, пора прекратить подвергать себя риску получить травму и заняться расслабляющим спа-релаксом в Карловых Варах или Баден-Баден. На что он мне жизнеутверждающе ответил, что собирается спускаться по альпийской крутизне, как минимум, до 75 лет.

Но, к моему глубокому огорчению, не сложилось. Слава прожил на несколько месяцев больше своего 70-летия. За два года до юбилея он перенёс инфаркт, после чего начались тяжелейшие медицинские проблемы и последствия, которые даже описывать мучительно и драматично. В большей степени их мужественно перенесла его жена Верочка, которая сделала всё невозможное, чтобы продлить его бытие. Однако все её упорные и отчаянные старания, как и неимоверные усилия прославленной израильской медицины, оказались напрасными и безуспешными. Мой друг Владислав Боевич оставил двух сыновей, пятерых внуков и долговременную, блаженную, достойную и светлую память о себе.

Да будет пухом ему земля!

Глава 10. Марк Кисленко

1936 года рождения, еврей, инженер-геодезист

С Мариком, с украинской фамилией Кисленко, я познакомился в Тель-Авиве, в стенах Национального института геодезии и картографии, в котором работал. Так сложилось, что в нашем отделе, математической обработки полевых измерений, большинство сотрудников являлись репатриантами из бывшего СССР. Очередной инженер-геодезист оттуда появился не без протекции моего друга, доктора технических наук, Эдуарда Могилевского (о нём речь пойдёт во второй части этой книги). Он рассказывал, что случайно познакомился с Марком на стройке, расположенной напротив дома, где он проживал. Бывший начальник отдела инженерных изысканий в одном из проектных институтов города Кишинёва исполнял обязанности ночного сторожа на строительном объекте израильского города Ашдод.

Наш институт являлся структурным подразделением Министерства строительства Израиля. В этой связи запомнилось, что буквально на следующий день, после прихода Марка на работу, учреждение, в котором мы трудились, посетил министр строительства Ариэль Шарон, который буквально через несколько лет стал премьер-министром Израиля. Когда высокопоставленный чиновник появился в нашем отделе, директор института, представляя сотрудников и называя их фамилии, с гордостью прибавлял, что мол этот был профессором в московском институте инженеров геодезии, а тот – заведующим кафедрой геодезии в одесском строительном институте. Одним словом сплошь и рядом доценты и научные работники из развалившегося Советского Союза. Когда очередь дошла до Марка, то он был анонсирован как охранник строительного объекта. На самом деле, он, как и я (только на 10 лет раньше), оканчивал всё тот же, уже упомянутый, геодезический факультет во Львове. До «караульно-дозорной» службы на израильской стройке трудился полевым инженером-изыскателем в институтах по проектированию теплоэнергетических объектов, водохозяйственного мелиоративного строительства, землеустройства и сельских населённых пунктов.

Так получилось, что в Израиле Марк вместо продолжения геодезических работ на местности занялся их камеральной (офисной) математической обработкой в кабинете. Несмотря на далеко не юношеский возраст, он довольно быстро, в короткий срок, освоил компьютерные программы и интерфейсы, понятия «распечатка, файл, дискет, база данных, клавиатура, монитор, принтер» заменили ему термины «теодолит, нивелир, рейка, штатив, дальномер», которые составляли уклад его прежнего полевого бытия. Марк как-то мгновенно вписался в коллектив отдела и стал, если и не его флагманом, то уж точно проводником всего самого доброго, дружелюбного и бескорыстного.

В 2003 году, когда Марк уходил на пенсию, я посвятил ему стихотворение, в котором попытался отразить его жизненный путь. Привожу его ниже:

Завтра – пенсия

Марку Кисленко, в день ухода на заслуженный отдых, посвящается

В годах 30-х на Подоле,¹

Как в царстве тёмном светлый луч,

Родился я по божьей воле

Вблизи крутых днепровских круч.

В стране берёзового ситца,

В искусство путь был очень крут,

Он начинался в Черновицах,

Где протекает речка Прут.

I, там на рiднiй Буковинi

Де водопади сходять з гiр,

Сказав мн² з полонини,i вуйко

Ти будеш хлопче³ землемiр.

И измеряя многократно,

Друзья я видел этот мир

В изображении обратном,

Когда смотрел я в нивелир.

Вращались лимб и алидада⁴ ,

Рефракции – крутой вираж,

Недалеко от Ленинграда

Я проектировал дренаж.

Рюкзак и абрис, румбы снова,

Каштанов чудных белый цвет,

На улицах седого Львова

Я буду помнить много лет.

Там были съёмки и привязки,

Раскаты вешних майских гроз,

И не было там крепче связки,

Чем мой родной Гипроводхоз.

Винт микрометренный крутился,

А вместе с ним земная ось,

А я, товарищи, женился,

Как все мужчины на авось.

Меня, совсем не Казанову,

Из царства сала и хохлов,

Жена упрятала в Молдову,

В еврейский город Кишинёв.

А там совсем другие лица,

Свободы мне не видеть век,

Голубка – это «⁵,porumbiza»

А Бодюл – мой родной генсек.

Как хорошо там пьются вина,

Кладут там трезвых на алтарь,

В крови моей гемоглобина,

Превысил «Негру де Пуркарь».

В болоте вязли мои бёдра,

Я буду помнить много лет,

Как я тащил в молдавских Кодрах

Свой старый мензульный планшет⁶ .

На нём вершины, реки, дали,

Костёр ночной в тайге зелёной,

Изгиб моих горизонталей,

И цвет родной «сиены жжёной».

Отсчёт обратный плыл в утиль,

Пришёл тот самый нужный год,

Что я приехал в Израиль,

В свой белокаменный Ашдод.

Там в босоножках и пижаме

На стройке что-то сторожил,

И там же душными ночами

Иврит неистово учил.

Есть бог на свете, дело в шляпе,

Имело место это быть,

Что начал я работать в «⁷»,MAPI

И геодезии служить.

…Но завтра пенсия и розы,

Бокал искристого вина,

Из-под очков блестели слёзы

В глазах у Гриши Шифрина.

Ведь был наш Марик работящий,

Рыдают дамы вместе с ним,

Полковник, скажем, настоящий,

В отделе был лишь он один.

Ну что, Кисленко, до запястья,

Тебе желаем только счастья,

Здоровья в теле, стойкость духа

И ни пера, Тебе, ни пуха!

Ну что, Кисленко, завтра пенсия,

Но ты ещё на полпути,

Здоровье, счастье и потенция

Пусть будут, Марик, впереди!

«Половина пути», упомянутая в завершении моей оды, являлась не такой уж и метафорой. После ухода на пенсию Марк прожил, в окружении заботливой жены Симы, дочери Ульяны, сына Павла и четырёх внуков, ещё двадцать вполне здоровых и дееспособных лет. Он ушёл на вечный покой на 87 году жизни.

Да будет пухом ему земля!

Глава 11. Изя Толмачёв

1939 года рождения, еврей, инженер-землеустроитель

Имя Изя имеет еврейские корни и является сокращённой формой от имени Исаак или Исраэль. У него -несколько значений, в том числе «смех», «радость» и «счастье». В своей сути это имя отражает яркую и жизнерадостную личность, которая обладает чувством юмора и умением видеть эйфорию и отраду в мелочах.

Эта, найденная в интернетовской паутине, информация об имени Изя, которая относится здесь к фамилии Толмачёв, полностью соответствовала личности этого хорошего человека. Познакомился я с ним, также как и с многими другими, описанными в этой книге, в национальном институте геодезии и картографии (Тель-Авив), в котором проработал почти четверть века.

Я не могу назвать Изю Толмачёва своим близким другом, скорее он был моим позитивным коллегой или жизнерадостным сослуживцем. Когда я пришёл на работу в институт, Изя уже пребывал там около двадцати лет. Он был представителем волны репатриации 70-годов, которую называли сионистской (еврейско-патриотической), а я – её образцом, наречённой словом «колбасной», 90-х годов. Взятое в кавычки означало, что миллион евреев из СССР вернулись на историческую родину не с патриотической мотивацией, а исключительно с целью поправить своё экономическое положение. Чтобы закончить историю приезда русских евреев в Израиль, следовало упомянуть и о «тыквенной» репатриации (2020-2022 г.). Здесь речь шла о некой девушке, прибывшей на ПМЖ (постоянное место жительства) на Святую землю из России, которая к своему неудовольствию не обнаружила не в Тель-Авиве, не в Иерусалиме и не в Хайфе тыквенное латте, которым её потчевали в американских кофейнях Starbucks.

Как бы там ни было, новые репатрианты 90-х годов относились к своим землякам, приехавшим в 70-е, с неким почитанием, как к людям, которые достойно прошли тяготы и лишения адаптации к новой жизни в еврейском отечестве. Именно таким и являлся мой уважительный контакт с Изей Толмачёвым. Сейчас вспоминаю свой первый рабочий день в институте в январе 1992 года. Я вошёл в отдел земельного кадастра: там рабочие места сотрудников были разделены на открытые отсеки, в которых размещались письменные столы с компьютерами и канцелярскими принадлежностями. Только один из них, напоминающий купе пассажирского поезда, был с трёх сторон загорожен самодельными картонными стенками. Когда я проходил мимо такой кустарной ячейки, одна из картонок приоткрылась, и из неё показался силуэт, средних лет, импозантного мужчины в старомодных дымчатых очках. Он исподлобья, мне даже показалось, как-то насмешливо взглянул на меня и спросил:

– Говоришь по-русски?

Когда я утвердительно кивнул головой, удивляясь, что ко мне обратились «на ты», а не «на вы», как принято среди русскоязычной публики, он, словно читая мои мысли, продолжил:

– Ты, наверное, новенький. Не переживай, в иврите нет местоимения «вы», привыкай. Меня зовут Изя, добро пожаловать в нашу «богадельню».

Не успел я изумиться, что сотрудник солидного института называет его «божьим домом», как он, улыбаясь, восторженно прибавил:

– Вообще-то у нас принято прописываться, так что вперёд и с песней!

У меня закружилась голова от мысли, что слово «прописка» на советском сленге означало: вновь прибывший на работу, в честь начала своей деятельности, обязан угостить старослужащих солидной хмельной выпивкой. Сознаюсь, я просто обомлел от мысли, что и на Святой земле мне придётся бежать в магазин за алкоголем. Изя, видимо, проникся моим ошеломлённым состоянием духа, и тут же душевно проговорил:

– Ладно, времени нет, сегодня я накрываю стол.

Я и опомниться не успел, как он, словно иллюзионист в цирке поставил возле своего компьютера бутылку израильской водки «Gold» и тут же наполнил две маленькие металлические рюмочки.

Вот так я познакомился с простым, бесхитростным и весёлым землеустроителем Изей Толмачёвым. Всё остальное о нём я написал в стихотворении, посвящённом его уходу на пенсию в 2003 году.

Лицензия на пенсию

Изе Толмачёву в день ухода

на пенсию посвящается

Сегодня передала РЭК(а)⁸ ,

Что есть такая подоплека,

Мол, кто-то получил лицензию

На заработанную пенсию.

Но я, друзья, и в этом суть,

Хочу пройти нелёгкий путь,

Которым шёл, чтоб был здоров,

Герой наш, Изя Толмачёв.

…Он в хлебном городе Ташкенте

Себя отдал земельной ренте.

Он молод был, и это свойство,

В нём возбудило беспокойство,

Он положил свой божий дар

На наш кадастровый алтарь.

Коллега мой, душой свободный,

Ты помнишь, как в степи голодной

Без света, женщин и без рации

В ненужной богу ирригации,

В плену рашидовской дотации,

В пустынном мраке знойном сером

Служил ты, Изя, землемером.

Пусть это будет не по теме,

Но знали Изю в Гипроземе⁹ ,

Прости, коллега, это к слову,

Как Дон Жуана, Казанову.

От женщин, знают даже дети,

Все беды есть на белом свете.

В моей ли, скажем, компетенции

Судить кого-то ни за что,

Но в Изиной большой потенции

Не сомневался уж никто.

Он выбрит был, всегда поглажен,

И галстук франтовски посажен,

Для женщин Изя – землемер

Был галантный кавалер.

Под мышкой – дух дезодоранта,

Тогда не знал, что есть «машканта»¹⁰

Духи, что «Красная Москва»,

Какие здесь нужны слова.

Ну а слова не шли, пока

Не выпивал он коньяка

Или советской горькой водки,

И вот тогда неслось из глотки,

Неслось лирично и спонтанно:

«Люблю я женщин неустанно».

Ещё скажу вам по секрету,

Что Изя был король паркета,

И все мы раскрывали рот,

Когда он танцевал фокстрот,

Как капитан второго ранга,

Он танцевал чарльстон и танго,

Врача зубного иль вахтёршу,

Всегда кружил свою партнёршу.

…Назад я вглядываюсь зримо,

Тогда от Любы и Ефима

В пылу любовной, скажем, мессии,

В период сталинской репрессии

Под соловья лесную трель

Зачат был Изя – Исраэль.

Ещё завёрнутый в пелёнку,

Уже заигрывал с девчонкой,

Губами детскими забвенно,

Касаясь зоны эрогенной,

Он потреблял, я знаю точно,

Продукт полезный и молочный.

А время шло, и сквозь заслоны

Искал наш Изя эти зоны,

Простите, это было в норме

У девочек, что в школьной форме.

Он расширял свои новации

И в институте ирригации,

Любил студенток, как регрессию,

По будням, в праздники и в сессию.

О времена, в Хрущёва время,

Он оказался в Гипроземе,

О женщины, родные грации,

Проект его рекультивации

На целине внедрял прилежно

Генсек родной, сам Лёня Брежнев.

Но путанули Изю бесы:

Поезд прибыл из Одессы,

А в нём – замедленная мина,

Прекрасная девчонка Инна.

Тюльпаны, розы, хризантемы,

Всё о любви, какие темы!

А Изя, как в суде истец,

Повёл Инессу под венец.

Любовь, друзья, она слепа,

Потом венчание, хупа¹¹ ,

Свет интимный из-под бра,

И секс до самого утра.

Ведь были молоды, проворны,

И в доме было веселей,

Что без эротики и порно

Зачали вы своих детей.

Всегда была погода в доме,

Виднелся сквозь деревья лес,

Ты, Изя, делал без кондома

Всё, что сейчас зовётся секс.

Ты водку пил, сухие вина,

И дочка вдруг родилась Рина,

Не знаю, был ли Изя пьяный,

Но дочь вторая – Лилиана

Ровно через девять лет

Явилась вдруг на белый свет.

Какое Изя ретроградство,

Две дочери – уже богатство,

Но наш герой за 1000 миль

Увёз наследство в Израиль.

…И понеслась крутая драма,

Сказала должностная дама,

Что место, Изя, в этой гамме

Тебе в убогом Кирьят-Яме¹² .

Какой Кирьят, о как досадно,

Ведь был я инженером главным.

И объяснил наш Изя даме,

Что в этом самом Кирьят-Яме

Поставит он прямую клизму

Всем, кто верит сионизму.

И в средиземной этой ванне,

Учился он в своём ульпане,

И выучил иврит простецки,

Он знал его, как свой узбекский,

И посылал в своём фарватере

По-русски всех к какой-то матери.

Он томно вглядывался в триссы,

И видел пальмы, кипарисы,

Он через триссы видел даже

Красивых девушек на пляже.

…Вдруг всё резко опостыло,

Меняет шило он на мыло,

И так назло несчастной даме,

Он оказался вдруг в Бат-Яме¹³ .

Синай, Голаны, как константы,

Заложник собственной машканты,

Он оказался в этом мире

В своей израильской квартире.

А дальше был простой патент,

В конце недели – уикенд,

Поймать за хвост свою жар-птицу,

Почаще ездить заграницу.

На бирже сделать нужный бартер,

Пройти сквозь Альпы и Монмартр,

Мадам Тюссо, бельгийский Брюж,

Нью-Йорк, Мадрид и Мулен Руж.

…Но наш герой сквозь женский растр

Любил ещё земной кадастр,

И, словно собственную бабу,

Он свято чтил «ришум бэ табу»¹⁴ ,

И только Изин божий дар

Позволил сделать «гуш мусдар»¹⁵ .

…Барак, Шамир, Нетаниягу,

Не пили, Изя, с нами брагу.

Бегин, Герцль, Шимон Перес

Не выпивали с нами херес.

И даже сам Бен Гурион

Не пил с тобою самогон.

И Арафат, Садам Хусейн

Не пили из горла портвейн.

И только может быть Ширанский

Порою чисто по-спартански

За толмачёвский ратный труд

Мог выпить водку «Абсолют».

И выпьют, Изя, все подружки

Вино искристое из кружки

За юмор твой, за компетенцию,

За здравый смысл, за потенцию.

За долголетье – многократно,

За твой характер адекватный,

И чтоб всегда был лёгкий флирт,

И чтобы пили шнапс и спирт.

…Ну что же, Изя, завтра пенсия,

Но не закончилась лицензия,

Как у евреев говорят:

«Живи 120 лет подряд.

Февраль 2004

С даты, подписанной в конце стихотворения, я проработал до своего ухода на пенсию ещё одиннадцать лет. Мы с Изей жили в разных города, да и время вместе с возрастом расставили свои приоритеты. Поэтому, к моему великому сожалению, мы практически не встречались в последние годы его жизни. К тому же, мне никто не сообщил об его уходе из неё.

Да будет пухом ему земля!

Глава 12. Владимир Штанков

1950 года рождения, еврей (по матери), русский (по отцу), инженер-механик по образованию и интеллектуальный философ по жизни

Так сложилось в моём бытие, что в нём нашли своё достойное место много верных товарищей, проверенных приятелей и уважаемых коллег. Среди них особое место занимали друзья, которых принято называть настоящими и неизменными. Их всего трое. Один из них, это Саша Архангельский (в настоящее время живёт в российской столице, в Москве), второй – Владимир Шуб (уже три десятка лет находится в американском Детройте). Душа третьего, Владимира Штанкова (который безвыездно прожил всю свою жизнь в украинском Львове), к моему глубокому прискорбию безвременно вознеслась на небеса. Именно о нём и пойдёт речь в этой главе.

Начиная писать о Володе Штанкове, я испытываю серьёзные затруднения. Ведь об его личности можно писать книгу (возможно я когда-нибудь и сделаю это), а не короткий очерк. Тем не менее, будем следовать хронологии. Пожалуй, начну с того, как мы познакомились с ним. Это была, теперь уже такая далёкая, заснеженная зима 1969 года. Мы с моим другом Шуриком Архангельским в наши студенческие каникулы поехали в Карпаты, в спортивный лагерь нашего института кататься на лыжах. Войдя в комнату, рассчитанную на четырёх человек, мы застали там ещё двух студентов механико-технологического факультета. Двух тёзок, двух брюнетов, с одним и тем же именем – Володя. Один из них, который в очках, титуловался фамилией Штанков (согруппники иногда называли его Штанина), а другой – Шуб, который, когда, почти через четверть века, переехал на ПМЖ в Америку, до смешного, гордился тем, что его фамилия, справа налево читается как Буш (президент США в 1989 – 1993 гг.). Наше знакомство произошло в предновогоднюю ночь, в которую случаются различные неожиданности. Да и в самом деле, кто мог предположить, что она положит начало монолитной и многолетней дружбе нашей, практически неразлучной и, как у мушкетёров, «великолепной четвёрки».

А потом было незабываемое празднование Нового года, неподражаемое рождественское времяпровождение на горных белоснежных склонах лесистых Карпат и восхитительные незаурядные каникулы, которые достойны более детального описания, выходящие за пределы формата этой книги. В этом аспекте просто невозможно не упомянуть о нашем притягательном знакомстве с двумя студентками (одна из них – литовка, другая – эстонка) из, дружественной тогда, Прибалтики. До сих пор помню, что, когда мы с Володей Штанковым вышли из комнаты на перекур и узорчатые снежинки тихо падали на стройные вечнозелёные смереки (разновидность ели в украинских Карпатах), послышался мелодичный, с хорошо заметным, мягким прибалтийским акцентом, девичий голос:

– Мужчины, вы не могли бы нам помочь, у нас безвыходное положение.

При бледном отсвете придорожного фонаря мы с Вовой увидели двух светловолосых девушек. Она из них взволнованно проговорила:

– Это моя подруга Вирве, а меня зовут Гражина, у нас проблема, скоро Новый год, а мы не можем открыть бутылку вина, где- то потеряли штопор.

Я и глазом не успел моргнуть, как Володя Штанков торжественно произнёс:

– Дорогие Гражина и Вирве! Не волнуйтесь, откроем мы вашу бутылку. Просто позвольте мне от имени высокоинтеллектуального сообщества бывших мальчиков пригласить вас на незаурядную встречу Нового года. Если вы верите в чудеса, то мне, ни в коем случае, нельзя отказывать, так как эти чудеса, действительно произойдут.

Я тут же заметил, вдруг заблестевшие, глаза белокурых девушек, одна из которых неуверенно произнесла:

– Мы даже не знаем, удобно ли это идти в незнакомую компанию, к чужим людям, мы тут совсем одни в этих далёких заснеженных горах.

Тут же Володя (уже тогда я оценил его неподражаемое красноречие), голосом, не допускающим никаких возражений, продолжил:

– Дорогие девушки, заверяю вас, что мы не насильники, не серийные убийцы и не сексуальные маньяки. Мы, всего- на всего представляем, в чём я совершенно уверен, лучшую часть украинского студенчества. На самом деле, мы хотим, мы очень хотим, чтобы такие необычные, такие красивые девушки, как вы, скрасили наше новогоднее мужское одиночество.

Он тут же открыл дверь нашей комнаты и широким жестом пригласил девушек. Сначала я подумал, что ошибся дверью. По всему периметру деревянных стен были пришпилены пушистые еловые ветки, которые были усыпаны кусочками белой ваты и навешанными, остродефицитными в ту пору, лимонами и мандаринами. Посредине комнаты, между кроватями, возвышался, застеленный старыми номерами газеты " Правда ", празднично накрытый стол. В центре стола стояла серая алюминиевая миска с дымящейся картошкой в мундирах, по обе стороны от неё, краснели открытые коробочки с вожделенной килькой в томатном соусе, около них пестрели синеватой наклейкой банки с «заморской» кабачковой икрой. Далее красовалась, разложенная в чистые пепельницы, неизменная закусочная атрибутика в виде огуречных и помидорных засолов, по четырём углам стола лежали голубые салфетки с, аккуратно нарезанными, поблёскивающими мясистыми прожилками, кусочками свежего, добротно просоленного, украинского сала. Венчали этот, экспромтом сделанный Володей Шубом и Шуриком Архангельским, импровизированный натюрморт, достойный кисти живописца, запотевшая бутылка водки «Столичная» и традиционное " Советское шампанское".

Я пришёл в себя и радостно воскликнул:

– Какой антураж! Ребята, знакомьтесь и принимайте дорогих гостей из братской Прибалтики.

Незаметно наступила полночь, за окном продолжали кружиться, поблёскивающие в темноте, снежинки. Леонид Брежнев монотонным голосом поздравлял весь советский народ с праздником, кремлёвские куранты мерно отбивали последние минуты уходящего года. А Володя Штанков, будущий преподаватель кафедры философии, протирая запотевшие очки и одновременно вскрывая искристое шампанское, хорошо поставленным голосом, провозглашал:

– Я хочу поднять свой бокал за то, чтобы этот случай, это новогоднее чудо, которое объединило нас, стало предвестником счастья, здоровья и удач в наступающем году. С Новым годом, дорогие друзья!

Володя тут же взял руку Гражины, обвил её своей рукой и, в лучших гусарских традициях, называемых «на брудершафт», выпив шампанское, они поцеловались. Я сидел рядом с Вирве, она предусмотрительно быстро подставила мне свою разрумяненную щёку, и я, совсем не так, как было задумано, прикоснулся к ней своими губами. Она тут же прошептала мне на ухо:

– Какой красивый тост сказал Володя, мне очень нравится у вас, я начинаю чувствовать себя, как дома.

– Ещё бокал шампанского, дорогая, – сказал я, – и это чувство приумножится.

Вирве шутливо погрозила мне пальчиком, не отказавшись в итоге от ещё одного бокала, она рассказала мне, что они с Гражиной учатся в старинном университете эстонского города Тарту на, недавно открывшемся, факультете спортивной медицины, сама она, эстонка, живёт в Таллинне, а Гражина, литовка, родом из Каунаса. Я подумал, что налицо, полный Интернационал. За столом сидят русские, евреи, эстонцы, литовцы, и всем хорошо находиться вместе. Нам, не сговариваясь, без предварительного сценария, удалось создать удивительно тёплую, непринуждённую и искреннюю атмосферу новогоднего праздника

В то же время, карпатская новогодняя эпопея продолжалась. Априори незнакомый коллектив апостериори не замолкал ни на минуту. Веселье лилось через края невозможного, после каждого вступления в разговор Володи Штанкова смех не затихал минут десять, это уже потом, мы с ним составили неразрывный и крепкий тандем, способный взбудоражить любую, самую унылую, компанию. В какой-то момент празднества Володя проникновенно объявил:

– Дорогие соотечественники! Как сказал бы Остап – Сулейман – Берта – Мария – Бендер, самозванцев нам не надо, командовать парадом буду я, празднование новогоднего праздника плавно переносится на заснеженное лесистое карпатское плато, прошу всех быстро одеться и выйти на морозный воздух. В программе танцы народов мира вокруг ёлочек, рождённых в местном лесу. В роли зайчика, постоянно скачущего у ёлочек, его превосходительство, господин Владимир Штанков. Просьба далеко в лес не удаляться по причине нашествия в нашу географическую зону большого количества медведей – шатунов. Гвоздь нашей дальнейшей программы – ночное катание на санках. Поскольку ездовых собак в наличие не имеется, в вашем распоряжении, за умеренную плату, всё тот же господин Штанков.

Уже через несколько минут мы, не спеша, кружились вокруг заснеженных ёлочек, тихо утаптывая рельефной подошвой горных ботинок тонкую корочку ледяного наста. Потом мы катались на санках, разрезая их металлическими полозьями, девственной белизны, крутой хребетный спуск, незаметно подсвечиваемый светлыми бликами, отдыхающей на звёздном небосклоне, желтоватой луны. Навстречу нам, по лесной просеке неслись широкие деревенские сани, запряжённые нарядными лошадьми, игриво позванивающими, надетыми на них бубенчиками. Мы быстро летели мимо зелёных коридоров игольчатых карпатских смерек. На дальнем горизонте угадывались тёмные очертания горных полонин, а весёлые огоньки, светящиеся в сельских гуцульских хатах, извилистой лентой обволакивали, спящую в ночи, широкую долину.

Время летело необычайно быстро. Рокотание мягкого баритона Володи Штанкова не умолкало ни на минуту. Именно он со своими неиссякаемым задором, неподражаемым юмором, изысканным остроумием и притягательной ироничностью был запредельным и мощным драйвом компании, её смешливым заводилой и пикантным анекдотчиком. А ещё через неделю мы с ним и с нашими прибалтийскими подругами стояли на перроне старинного львовского вокзала, где, запорошённое снегом, многорядье железнодорожных рельс уходило в зимнюю топологическую бесконечность. Володя, с едва уловимыми оттенками затаённой грусти, оптимистическим голосом вещал:

– Девочки, выше голову, никто ещё не умер, вы же увозите с собой воспоминания, о прекрасно проведённом времени в наших очаровательных Карпатах.

Густой голосовой бархат Гражины не дал ему закончить фразу:

– Мальчики, я с Вирве приглашаю вас в не менее очаровательную Эстонию, к нам, в прибалтийский город Тарту. Приедете?

– Нет, Гражина, мы не приглашаем, – чуть слышно сказала Вирве, – мы просто, с нетерпением, очень будем их ждать, обещаете?

– Клянёмся, – воскликнули мы с Вовой в унисон, – мы обязательно приедем, при первой же возможности.

Прошло чуть больше полугода, и в дождливый октябрьский день на железнодорожной стации эстонского города Тарту меня с Володей Штанковым встречали две русоволосые девушки. Конечно же, это были они: высокая и стройная девушка, в широком белом плаще, Гражина и, в голубом приталенном плаще, небольшого роста, но также с замечательно скроенной фигурой, Вирве. Мы их помнили в красных свитерах, в лыжных куртках, в неуклюжих горных ботинках при постоянно падающем снеге. А тут, совсем невдалеке от нас, стояли две недосягаемые и неприступные городские дамы, сосредоточенно вглядывающиеся в, проходящих мимо, пассажиров. Я тогда ещё не понимал, как одежда может преломить и трансформировать облик и внешность женщины. Мы с Вовой переглянулись, он с полувзгляда поняв и оценив моё состояние, сказал:

– Не робей, Сеня, где наша не пропадала, ты, надеюсь, не ослеп и видишь, что ждут и встречают именно нас. Улыбнись, старик, наша задача не дать угаснуть яркому огоньку, который мы сумели зажечь в этих девушках в Карпатах.

Через несколько секунд мы попали в нежные объятия наших подруг. Тут же был забыт прошлогодний снег и сегодняшний нудный дождь, наши сердца продолжали, по сказанному ранее, тогда в Карпатах, крылатому выражению Штанкова, биться в едином ритме. Выкрашенный в ярко- жёлтую краску, автобус быстро довёз нас до университетского общежития, где нас ждала, специально приготовленная комната, посреди которой красовался, празднично накрытый, стол. Я никоим образом не отношу себя к великим гурманам, но то, что я увидел на столе, повергло меня в глубокое смятение. У моего друга Володи это выразилось лихорадочным и необратимым поблёскиванием цейсовских очков. Бутерброды с красной икрой, салат из тресковой печени, тонко нарезанная ветчина, большое блюдо с, неопознанной мною, дичью, бутылка диковинного эстонского ликёра " Вано Таллинн ", вкусовые и градусные качества которого, чуть позже мы оценили по достоинству. Когда мы с Володей мгновенно вспомнили наш новогодний стол с кабачковой икрой и с килькой в томатном соусе, нам тут же стало не по себе: сразу стало ясно, что встречают нас в европейском стиле.

В этот октябрьский дождливый день Володе исполнилось двадцать два года, и вечером девушки повели нас в ресторан. До сих пор вспоминаю великолепный интерьер, мягкий салатовый отблеск настольного абажура за каждым столиком, эстетично сервированный стол с голубой скатертью, гармонирующей с узорчатыми стенами того же цвета, бархатный джазовый блюз под, заползающие в душу, звуки серебристого саксофона, ненавязчивое обслуживание вежливых официантов. И это происходило в самом начале семидесятых годов, ни где-нибудь в Ницце или в Париже, а в одной из братских республик Советского Союза. Мы с Володей потягивали коньяк из больших полуовальных коричневатых бокалов. Гражина и Вирве маленькими глоточками пригубляли светлое мартини, которое сверкало желтоватыми бликами, исходящими из радужного тонкого стекла высоких фужеров. Мы опять вспомнили самогонную медовуху, которую потребляли в Карпатах из гранёных стаканов, и этот антагонизм почему- то ещё долго поскрёбывал наши с Вовой, умиротворённые в этот вечер, души. Через несколько дней наш прибалтийский бенефис продолжился в Таллинне. Вирве и Гражина неторопливо знакомили меня и Вову с уютной и неповторимой столицей Эстонии. Мы долго бродили по таллиннскому Вышгороду, который напоминал парижский Монмартр. Затем спустились к вечному символу города, к башне старого Томаса, и долго, долго блуждали по каменистым переулкам древнего и сказочного города, пока не набрели на старинный знаменитый бар под названием "Мюнди ", что в переводе с эстонского означало монетный бар. Нас провели вниз по неосвещённой спиральной лестнице, впереди нас шёл, сопровождавший нас, официант с небольшим зажжённым факелом. В уютном, овальном зале подсвечивалась радужными бликами только стойка самого бара. В центре бара возвышался, кованный железом, большой сундук, полностью наполненный старинными эстонскими монетами. Тихо играла ненавязчивая музыка, способствующая размеренной и неторопливой беседе. Мы заказали, непревзойдённого вкуса, сорокаградусный ликёр " Вано Таллинн ", не спеша пригубляли его из параболических фигурных рюмочек и вели неторопливую беседу с нашими девушками. Мы снова танцевали с ними: Володя с Гражиной, а я с Вирве. На душе было грустно и немного тревожно. Мы молчали под, разрывающую сердце, обволакивающую мелодию песни Сальвадоре Адамо. В этом непредвзятом молчании угадывался налёт, неумолимо надвигающейся, предстоящей разлуки. Мы с Володей ещё не понимали, что это была не только последняя и завершающая точка незабываемого путешествия, это был прощальный, отнюдь не мажорный, аккорд нашего романтического романа с будущими эстонскими врачами. Мы с Вовой не только расставались с прелестными девушками, а, по большому счёту, прощались с хрустальной и волшебной мечтой, реализованной в наших чистых и искренних отношениях с ними, разлучались с чем- то особенным, оторвавшимся от нас, сознавая, что это больше никогда не вернётся. Постепенно набиравший скорость, поезд неоправданно быстро увозил меня и Володю Штанкова от прекрасной и незабываемой страницы нашей совместной жизни. Вместе с тем, искорки этого небольшого прибалтийского фрагмента в дальнейшем разгорелись в негаснущее пламя, нашей с ним, бескорыстной и нерушимой дружбы.

Чтобы полностью охарактеризовать Володю Штанкова потребовалось бы бесчисленное множество эпитетов. Среди них были бы: коммуникабельный, общительный, контактный, компанейский, экспансивный и словоохотливый. Под последним я, ни в коем разе, не понимаю слово «болтливый». Просто мозги у Володи были устроены таким образом, что он мгновенно реконструировал односложные термины и понятия в многоречивые фразы и выражения, которые, как ни странно, являлись носителями более здравого, более понятного и более глубокого смысла.

Я никак не мог понять, откуда у моего друга проявилась такая загадочная наследственность. Его отец, Олег Борисович, кандидат технических нвук, доцент политехнического института, несмотря на свою лекторскую должность, был больше молчаливым, чем разговорчивым человеком. Мать, Роза Зиселевна, которая работала главным технологом на львовском заводе «Автопогрузчик, тоже не отличалась особой словоохотливостью. Так что генетика в Володиной разговорной коммуникативности вряд ли просматривалась. Помню, как мы, несколько друзей, вышли на перекур на лестничную клетку возле моей квартиры. Володя, как всегда, рассказывал какие-то забавные и, как сегодня говорят, прикольные истории. Не знаю, почему это пришло мне в голову, но я спросил его, сможет ли он, не на миг не отвлекаясь от заданной темы, говорить об, замеченной мною в этот момент, канализационной трубе на лестничном пролёте в течение пятнадцати минут. Если думаете, что Володя Штанков не смог, то вы глубоко заблуждаетесь. Не знаю сколько он ещё продолжал бы свой пространный и вдохновенный монолог об ассенизационном устройстве, если бы я на двадцатой минуте не прервал его.

В подтверждение красноречивого изящества своего друга, я вспоминаю, как привёл свою, тогда ещё будущую, жену Милу на его день рождения. Увидев её впервые, Володя вытянул за её спиной большой палец правой руки в знак восхищения и тут же озвучил этой сакраментальной фразой:

– Сенька, как всегда, с приятным сюрпризом, быстро знакомь меня с ним, вернее, с ней, и в каком же королевстве тебе удалось выкрасть такую прекрасную принцессу? Из всех, что я знаю, эта самая красивая.

Володя осёкся на полуслове, увидев позади Милы мой высоко поднятый кулак, а затем, улыбнувшись, продолжил

– Видите ли, Милочка, вообще-то, я не буду этого скрывать, мой друг Сеня является нецелованным мальчиком по форме и безусловным девственником по его нравственному содержанию. Это могут во всеуслышание заявить присутствующие здесь дамы, если вы их, конечно, спросите, но лучше не надо, чтобы не портить им настроение по причине, что ваш друг ни к одной из них даже не прикоснулся. Именно поэтому, я выразил крайнее удивление по поводу того, что он явился с девушкой вообще, да и ещё такой красивой, как вы, в частности. Это и явилось для меня сюрпризом и, я с удовольствием повторюсь, приятным. Если вы приняли мои почти правдивые объяснения, ваш покорный слуга всегда к вашим услугам, разрешите откланяться.

Однако этим не кончилось, уже через минуту Володя вышел на средину комнаты и, восстановив в ней полную тишину, торжественно произнёс:

– Дорогие друзья! Позвольте мне сегодня самому быть тамадой на собственном бенефисе, так как тот человек, который всегда это делает, всецело поглощён прекрасной дамой, с которой я вас всех хочу познакомить, её зовут Милочка Ходорова, простите, фамилией я ошибся, до этого ещё не дошло, её зовут просто Милочка, прошу любить и жаловать.

Все в знак признания зааплодировали, а Володя подошёл и поцеловал её в щёчку. Мила густо покраснела и, когда Володя отошёл, прошептала мне на ухо:

– У тебя очень нахальный и бесцеремонный друг.

В это время тамада – именинник никак не мог открыть торжественную часть своего праздника, отвлекаясь на непринуждённые беседы со своими друзьями и подругами. Наконец- то он собрался и провозгласил:

– Слово для первого приветствия, приветствия, я надеюсь, искромётного и поэтического, как всегда, предоставляется моему другу Сене Ходорову

Я налил себе рюмку коньяка и торжественно прочитал строчки, сочинённые буквально за четверть часа до этого, понимая, что мне будет предоставлено первое слово:

Сентябрьским жёлтым беретом 

Окрашен Володин портрет.

И с искренним нашим приветом

Пришли мы на этот фуршет.

И дни пусть бегут за годами,

Восходы пусть сменят закат,

Силён ты, Володя друзьями,

Которых не взять напрокат.

И этой осенней порою

Диалектика очень проста:

Мы, Вова, сегодня с тобою,

Как, впрочем, с тобою всегда.

Абстрагируясь от своего экспромтного рифмачества, я просто обязан констатировать, что Володя Штанков был не просто экстраординарным человеком, он был самобытным уникальным и, даже в некоторой степени, феноменальным. Косвенным свидетельством тому служат письма, которые он присылал мне в Баку, где я работал по направлению после окончания института. Там же, не без моей протекции, проходила преддипломную практику моя будущая жена Мила. Одно из писем, которое процитировано ниже, как раз и посвящено кануну нашей свадьбы, на которой он был свидетелем.

Письмо из Европы в азиатский Баку

«Женщина для всех нас – это ступень к бесконечности»

(Гюстав Флобер)

«О женщины!..Ничтожество Вам имя»

(Вильям Шекспир)

«Женщина адекватна природе: нельзя ждать от неё милостей, но взять их у неё – наша задача»

(Владимир Штанков – из беседы с Иваном Мичуриным)

Господи, услышь мольбы мои страстные! Прости, о всевышний, моё грехопадение и выдай мне индульгенцию на искупление греха, который имеет быть совершённым девятого числа месяца марта сего года. Назначен я, господи, свидетелем жениха и директором – распорядителем большой траурной процессии и гражданской панихиды по проводам в последний путь некоего мусульманского нечестивца! И он, этот магометанский нечестивец иудейского происхождения, ещё набирается наглости в своём письме назвать сиё строгое и чётко регламентированное профсоюзно – массовое мероприятие "превращением горного бродяги в примерного и образцового семьянина". Это себя-то, старого греховодника и баболюба, этот альпинист – алкоголик смеет называть примерным и образцовым семьянином. Разве может сгусток человеческих пороков и дурных наклонностей, стоящий на учёте в детских комнатах милиции нескольких районов города, внёсший существенный вклад в увеличение детского поголовья по месту жительства, влиться в ряды бракосочетающихся. Ты себе можешь представить подобное богохульство, господи? Я – нет. И у такого антихриста я должен плясать на свадьбе, да не просто плясать, а ещё зорко следить за степенью напиваемости и отплясываемости остальных несчастных, также приглашённых, на сей греховный акт записи гражданского состояния. О господи! Тяжек перст твой карающий! Но прости и его, во тьме бредущего, господи, всё по темноте своей и недомыслию греховному. Но разве виноват простой советский полуграмотный инженер, с трудом расписывающийся в платёжной ведомости, в том, что судьба устроила ему такую западню, такой капкан в облике столь прекрасной и обольстительной амазонки, повстречавшейся ему на скорбном пути в ненастную погоду и в чёрный день. Он, неразумное дитя природы, сама невинность, нецелованный только в нескольких местах юноша, стройный, как былинка, мирно брёл своей дорогой. Брёл, слегка шатаясь на ватных ногах и, почти не задевая прохожих, никого и ничего не замечая вокруг. Ибо помыслы его в этот миг были направлены в вытянутое пространство улицы Городецкой, где ещё работал дежурный гастроном и где всегда царит доброе, чистое, вечное. И вдруг пропустил, несчастный, такой сильный и запрещённый удар ниже пояса. Ему часто доводилось бывать в потасовках, бил он и били его, но так, чтобы сбить с ног – никогда. Он всегда крепко стоял на земле, и всегда его усы гордо развивались в направлении попутного ветра. Но нет больше ветра, нет гордых усов. Ничего больше нет. Он растворился в своём поражении и в своей победе, в своей судьбе и в своём роке. Он просто распят, ибо сознание бессилия для него, привыкшего к столь бурной жизни, более мучительно, нежели любая физическая боль. Но не снимай его с креста, господи. Пусть им до конца овладеет сознание необратимости, ибо он бесповоротно приговорён к пожизненному заключению. И я плачу, плачу от счастья, что такое выпало на его долю, а не мою. Злорадствую? Ничуть! Где есть гарантия, что завтра и меня не постигнет такая же горькая участь? Но на ошибках учатся. Опыт, особенно чужой, хороший учитель: поэтому, видимо, он так плохо оплачивается. Но ведь должен же как- то объясняться этот страшный приговор? Этот, похожий на азербайджанца, лжеевропеец уже готов принять его. Нет, он просто вынужден принять этот приговор из самих рук господних, считая его бесценным даром последнего. И он принимает его – но за что? Сеня Х. всегда честно выполнял, возложенные на него надежды: в детском садике крайне редко ковырял в носу; в школе никогда не бил стёкла в верхних этажах, выбив родному директору последний глаз из рогатки, исправно посещал его в приюте для слепых; галантно помогал учительнице по украинскому языку слезать с люстры, когда выяснялось, что это он, Сеня Х., в очередной раз принёс в класс крысу в портфеле; никогда не целовал девчонок из параллельных классов, храня верность своим; всегда первым вызывался сдавать пустые бутылки. А когда у химички родилась двойня, то он первым пришёл в учительскую и честно признался, что ни к одному из этих милых усатых бутузов не имеет никакого отношения. В институте, будучи крайне загруженным учебной, научной и общественной работой, успевал периодически посещать крестины у однокурсниц, к каковым имел, самое что ни есть прямое, отношение. На работе, куда его после продолжительных торжеств, с огромным букетом и с большим облегчением выпроводил деканат, он исправно платил комсомольские и профсоюзные взносы, аккуратно оставляя при этом ползарплаты в ближайшем баре. В меру увлекался картами и женщинами, по мере возможности борясь с низкой рождаемостью в СССР – словом, вёл размеренную полуаскетическую жизнь ИТР (инженерно- технического работника), не завидуя начальнику отдела и проводя большую часть творческой жизни в курилке. Так вот, учитывая весь вышеизложенный жизненный путь раба твоего, я тебя спрашиваю, господи:

– Разве заслужил этот кристально чистый человек этот страшный суд?

Я считаю, что не заслужил. Дай бог всем нам похвастаться столь чистой биографией. Прошу тебя, господи, помоги ему сохранить свободу, он её достоин.

Однако, как говорят французы, вернёмся к нашим баранам. Вы что же, братцы голодранцы – полумолодожёны, благословления от меня ждёте? Чёрта с два! Благословишь вас тут, а потом хлопот с крестинами не оберёшься. Нечего клянчить тут, понимаешь! Бог подаст! Итак, встретимся на лобном месте (во дворце бракосочетаний), что у парка Костюшко в стольном граде Львов. Узнать нам друг друга будет очень просто: Сенька будет с характерным пришёптыванием при разговоре, посвистыванием при дыхании и поскрипыванием при ходьбе, потёртый и зацелованный в вестибюле бывшими подругами и принимали за истинного жениха.несостоявшимися эксневестами, весь в пятнах (в том числе и винными). Я же, назначенный им, свидетель его панихиды, стройный, пышущий здоровьем и бодростью, весь в ароматах духов своих поклонниц, юноша, которого все до последней минуты

Ну что же? Вроде всё. Молитва закончена, аминь. 15.02.1974

Аспиранствующий на днепровских кручах, любимец дам и публики, будущий свидетель

Владимир Штанков.

P. S. А вы ознакомились с новым Кодексом о браке и семье? Напоминаю, что в нём чётко определены функции друга дома и семьи, и прошу считать мою кандидатуру вне конкурса.

P. S. А это ты здорово, Милка, придумала, написав мне в письме: «скучаю, не дождусь встречи, целую», а главное- вовремя. А может правда, ну его, твоего усатого? Ну, кто он, в самом деле? А я такие усы отпущу – зависть всем.

Если у кого-нибудь из читателей хватило терпения прочитать это, ни первое и ни последнее, письмо, то вполне вероятно он поймёт, что у его автора имеется философски осознанное отношение к реальной жизни. И опять-таки не за счёт своей генетики. Вначале она всё же проявилась в том, что он, как и отец, и мать, окончил механико-технологический факультет, получив, как и они, квалификацию инженера-механика. Однако уже в момент получения диплома Володя знал, что его работа никоим образом не будет связана с машинами и их механизмами. До сих пор не понимаю, как выпускнику технического вуза, не имея базового социогуманитарного образования, удалось поступить в очную аспирантуру Днепропетровского государственного университета по специальности «социальная философия». Несмотря на полный нонсенс произошедшего, Володя блестяще сдаёт кандидатские экзамены и оканчивает аспирантуру с серьёзным заделом будущей диссертации. Очередным непостижимым нонсенсом явилось то, что по возвращению во Львов он, минуя должность ассистента, становится старшим преподавателем кафедры марксистско-ленинской философии того же института, который четырьмя годами ранее выдал ему диплом инженера механика.

В один из дней его преподавательской деятельности я зашёл в аудиторию, где он принимал экзамен по диалектическому материализму у студентов-экономистов. Володя жестом пригласил меня сесть возле него и сказал:

– Семён Наумович, у меня осталась только одна студентка, давайте вместе послушаем, что она нам расскажет об основных направлениях философского учения Гегеля.

И вот, спустя минуту, перед нами сидела невысокая русоволосая девушка, в больших очках в перламутровой оправе, ухоженные маленькие ручки у неё слегка дрожали, выдавая естественное волнение, с которым она никак не могла справиться. Володя, нетерпеливо постукивая ручкой по столу, повторил вопрос. Девушка молчала, испуганно глядя мне прямо в глаза, приняв, очевидно, за старшего экзаменатора. И вдруг её прорвало, не отрывая от меня своих пронзительно мигающих, ярко-зелёных глаз, она нервно и судорожно прокричала:

– Георг Вильгельм Фридрих Гегель разработал теорию объективного гомосексуализма.

Мы с Володей от смеха чуть не свалились под стол.

– Так вот, чему ты учишь своих студенток, – шепнул я ему на ухо.

Придя в себя, он, обращаясь ко мне, уже вслух озвучил:

– Вы, понимаете, Семён Наумович, наша милая дама, вероятно, так старательно готовилась к экзамену, что в её, скрупулёзно причёсанной, головке спутались все философские «измы «. Я имею в виду: экзистенциализм, детерминизм, модернизм, неорационализм, структурализм и т. д. Слово гомосексуализм, видимо, было у неё на слуху. Но почему объективный?

Штанков подразумевал, что Гегель был сторонником именно субъективного идеализма. Он задал девушке ещё несколько вопросов и, выявив её полную стерильность в познаниях диалектики, неожиданно спросил:

– Скажите, пожалуйста, вы свободны сегодня вечером?

Я вздрогнул, думая про себя, что мой друг окончательно свихнулся на почве схоластических философских учений, предлагая своей студентке встретиться с ним вечером. В то же время я взглянул на покрасневшую девушку. Её милое личико выражало полновесную гамму ощущений стыда и смятения, робости и испуга, искушения и соблазна лёгким способом заработать положительную оценку по трудному предмету. В конце концов, в соответствии с диалектическим законом единства и борьбы противоположностей, сделав видимое усилие над собой, будущий инженер-экономист выдавила, из себя:

– Вы знаете, Владимир Олегович, я сегодня вечером свободна.

На что Володя, протерев мягкой тряпочкой запотевшие очки, вкрадчивым голосом произнёс:

– В таком случае, милая девушка, возьмите сегодня вечером, рекомендуемый мною учебник по философии, и основательно проштудируйте его. А завтра утром продолжим сегодняшний экзамен.

Вот так, и не больше и не меньше. Таким субъективным идеалистом был мой друг Владимир Олегович Штанков. Когда мы отмечали его тридцатилетие, я посвятил ему ещё одну, теперь уже не спонтанную, а заранее сочинённую небольшую поэму:

Что есть начало вдохновенья?

Моему другу Владимиру Штанкову

в день 30-летия посвящается

Что есть начало вдохновения?

Что сей поэмы есть предмет?

Я отвечаю – день рождения,

Сегодня Вове – 30 лет.

Листвы желтеющей перина,

Осенней дымки тусклый свет,

И вместе с нею – именины,

Сегодня Вове – 30 лет.

…Шёл год тогда пятидесятый,

Послевоенный трудный год,

Наш Львов, туманом весь объятый,

Дремал у Замковых ворот.

Тогда Володю мать рожала,

И философия не знала,

Что пуповиной весь обвитый,

Он будет с нею тесно слитый.

В родовом стерильном зале

В очках, весь синий, он лежал,

Просил он, чтобы пиво дали,

И «горько», кажется, кричал.

Пелёнки, первый шаг, горшок,

Как дети все, порой болел,

Пил молочко на посошок,

И час от часа веселел.

Дальше буквы, теоремы,

Красный галстук, комсомол,

Порою школьные проблемы,

Порою даже женский пол.

В институте экстремально,

Зачёт, экзамен, курсовой,

Диплом, защита, всё нормально,

Володя – парень боевой.

Есть дух, закваска, есть текстура,

Тернистый путь, но путь большой,

Днепропетровск, аспирантура,

И всё прекрасно под луной.

В душе смятенье, свято место,

Сидит у Вовы под рукой,

Не то жена, не то невеста,

Татьяна – русская душой.

И хоть невесты – тень обмана,

Коты в мешке, закрытый люк,

Пусть будет милая Татьяна

Штанковой дефис Москалюк¹⁶ .

Друзья, веселье, пить не пить,

Хоть ты Татьяной где-то связан,

Учёным можешь ты не быть,

Но кандидатом быть обязан.

А будет степень «Averosa»,

Студент в тоске пускай дрожит,

Дрожит пусть Гегель и Спиноза,

Штанков на кафедре стоит.

Приват-доцент, любимец массы,

Во имя всех трудов проклятых,

Ты сотни три и две десятых

Получишь у окошка кассы.

Но к чёрту деньги, жизнь большая,

Скажу я русским языком,

Тут диалектика простая:

Не будь под женским каблуком.

А чтоб познать каблук тот женский,

Путь через практику лежит,

Печорин, Бабель, даже Ленский,

Промашки глупой не простит.

Будь бдительным, сказавши Фучик,

Имел в виду тебя, Штанков,

Желаю солнца, меньше тучек,

Женись, дружок, и будь здоров.

Тогда лишь смогут многократно

Друзья все «горько» закричать,

Тогда лишь сможешь адекватно

Всю «экзистенцию» понять.

Поймёшь, спирально развивайся,

Крепи здоровый детский сон,

Поменьше в этой жизни майся,

И философствуй, как Платон.

А если камень философский

Не сможешь быстро отыскать,

Тебе придётся миротворски,

«Invinoveritas» кричать.

Поднимем мы бокалы хором,

А вместе с нами Кант и Мах,

И «¹⁷ сплошным мажором,Bonеу M»

И даже Людвиг Фейербах.

Все отрицанье отрицая,

Гносеологий пышных слов,

Воскликнут, тихо поздравляя:

За здравие, наш друг Штанков.

Побольше думай, мыслей роща,

Познай себя, дерзай, крутись,

А то тебя познает тёща,

Тогда уж, Вова, берегись.

Через материю первичность,

Презрев законы бытия,

В тебе студенты видят личность,

В зачётках троечку неся.

Я отвлекусь индифферентно,

Причина, следствие, ответ,

Скажу, волнуясь, компетентно,

Сегодня Вове – 30 лет.

Скажу, волнуясь, это дата,

Сердечный шлю ему привет,

Твори, дерзай, держись Сократа,

Сегодня Вове – 30 лет.

Скажу, волнуясь, это – веха,

Мечтай, люби, встречай рассвет,

Наука счастью не помеха,

Сегодня Вове – 30 лет.

Скажу, волнуясь, не сорваться

В осенний блик земных примет,

Искать, найти и не сдаваться,

Сегодня Вове – 30 лет.

12.10.1980

По окончанию декламации моей праздничной оды слово предоставили отцу Володи. Более полувека прошло с того дня, а сказанное Олегом Борисовичем по сей день хранится у меня в памяти. Он не громко, но так, чтобы все слышали, проговорил:

– Хочу просто напомнить тебе, дорогой сын, что время – оно насколько иллюзорно, настолько и быстротечно. Говорят же, что вчера было рано, а завтра будет поздно. Но для этого и существует – сегодня, чтобы сделать запланированное. В противном случае: завтра будет таким же, как вчера».

Раскрывая невидимые скобки в тосте Володиного отца, он, зная необузданный и сангвинический характер своего сына, наставлял его, как можно быстрее закончить написание диссертацию и как можно в более краткие сроки защитить её. Из нашей «великолепной четвёрки»: Володя Шуб, Володя Штанков, Шурик Архангельский и я, первый с успехом строил свою инженерную карьеру, а оставшиеся трое занимались научно- преподавательской деятельностью в институтах. Я с Шуриком, несмотря на то, что поступили в аспирантуру намного позже Володи Штанкова, в средине 80-х годов стали кандидатами наук. Наш философ в этом деле не просто замешкался, а запоздал настолько, что вообще не предоставил диссертацию к защите, не закончив её написание. Не просто тысячу, а миллион раз был прав его отец, когда наставлял, что всё надо делать вовремя.

Так сложилось, что у Володи между понятиями «момент» и «вечность» не было осознанной философской соразмерности. Понятие «время» у него измерялось не одним догматическим днём, не скучными и надоевшими часами или даже минутами, а чудным, только им, уловимым,        головокружительным мгновением. В одно из них, вопреки своему философскому трактату, изложенному в письме перед моей женитьбой под броским антифеминистским лозунгом «Женщина для всех нас – это ступень к бесконечности», несостоявшийся кандидат наук, но оставшийся философом по жизни, Владимир Штанков решил покорить эту непостижимую бесконечность. Объектом его штурма явилась стройная русоволосая, с большими выразительными, с зеленоватым отблеском, глазами, обаятельная студентка, которую величали Танечка Москалюк. Когда Володя знакомил нас с ней, он смеясь говорил, что в основе её фамилии лежит прозвище, которым украинцы издавна называли всех русских. Когда же он предложил Тане свою мужественную руку и пылкое сердце, то заявил своим друзьям, что если у него родится мальчик, с русско-украинско-еврейскими корнями, то он обязательно назовёт его Самуил Наумович (моё имя отчество в советском паспорте). В реалии своего первенца Володя и Таня назвали древнегреческим именем Никита.

Когда ему исполнилось три года в семье Штанковых произошла трагедия, которую с полным основанием следует назвать непоправимой. В один из зимних дней, когда Таня уже занимала должность директора областного архива, после предновогоднего корпоратива Володя так и не дождался возвращения жены домой. Несмотря на многомесячные поиски, доблестные работники львовской милиции сообщили, что Татьяна Николаевна Штанкова считается «пропавшей без вести». За год до этого ужасного события от сердечного приступа безвременно скончалась мать Володи. Получилось, что Никиту успешно воспитали Олег Борисович (дедушка) и Владимир Олегович (отец). Никита Владимирович пошёл по стопам своего родителя: окончив университет, стал аспирантом по специальности «социальная философия».

Мой, рождённый в украинском Львове, друг Володя Штанков остался львовянином до конца своей жизни. Конечно же, он неоднократно приезжал ко мне в Израиль, был неизменным тамадой на многих моих днях рождения. Последний раз мы виделись с ним пять лет назад, на моём семидесятилетии в ресторане на берегу Средиземного моря. Тогда (в свои 68 лет) он выглядел абсолютно здоровым человеком. А уже через три года мой телефонный звонок застал его в больнице. Ему диагностировали неизлечимый рак печени. Буквально через полгода Никита сообщил мне, что по завещанию отца развеял его прах в карпатских горах.

Да будет пухом ему земля!

Ч А С Т Ь 2

Дружба – это круглосуточно

Глава 13. Владимир Шуб

1950 года рождения, еврей, инженер-механик

С Володей Шубом судьба свела меня в тот же день, когда и с Володей Штанковым (они оба учились на третьем курсе механико-технологического факультета). До сегодняшнего дня я благодарен случайному стечению обстоятельств, которое привело к нашему сближению в заснеженных Карпатах. Отец Володи был инженером-строителем, а мать, очень энергичная и деятельная женщина, официанткой в ресторане. Если от папы Вова унаследовал способность к техническим наукам, то от матери – практичность, деловитость, инициативность и то, что сегодня называется коммерческой креативностью. В эпоху глобального вещевого дефицита в СССР (60 -80 годы прошлого столетия) почти всё, что касалось вещей в моей квартире, от мебели и кухонной утвари, до различной одежды в шкафах и даже напольного покрытия, было приобретено с Володиной помощью. С практической точки зрения наречие «приобретено» не отражало тогдашней реалии. Более правильно следовало говорить «добыто». Мне трудно сказать, где, как, а главное чем таким особенным и таинственным отличался Вова, когда доставал остродефицитные вещи. Последние он не только неизвестно откуда-то выхватывал, а ещё понимал в них толк.

В качестве, памятного мне, стандартного примера приведу детский финский комбинезон, который он «добыл» для моей дочки, находясь в какой-то командировке. Когда я увидел цену «50 рублей» на бирке этого зарубежного изделия, мне стало нехорошо. Уверен, что такое же чувство испытал бы любой советский инженер, получавший в то время тарифную зарплату 120 рублей. Несмотря на то, что стоимость заморской добротности приближалась к её половине, Володя убедил меня купить её. Этот чудесный зимне-весенне- осенний комбинезон 2-3 года носила моя старшая дочь, примерно столько же времени влезала в него младшая малышка, а перед нашим отъездом в Израиль жена продала его за те же деньги, что и купила. Недаром Володя Шуб всегда приводил слова римского политика Катона Марка Порция «Покупай не то, что нужно, а то, что необходимо». В совместной командировке в эстонском городе Кохтла-Ярве в момент, когда у меня оторвалась подошва на старой туфле, он завёл меня в какой-то, только ему известный, магазинчик, в котором заставил купить, опять таки финские, новые туфли по цене 60 рублей. Милая продавщица вторила словам Володи, что я буду ходить в них, как минимум, три года. Мало кто поверит, что я носил их, практически не снимая, шесть лет. И снова приходят на ум слова Володи, которые он позаимствовал у генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева «Экономика должна быть экономной».

Володя мог, опять-таки, «достать», минуя нескончаемые очереди, пачку масла, килограмм мяса или копчёной колбасы, бутылку шампанского или коньяка. Этот список можно продолжать, если и не до бесконечности, то, уж точно, до логически завершённого результата. Именно он принёс мне импортный костюм, в котором я защищал диссертацию, именно он организовал ресторанный банкет после её успешной защиты, именно он умел приобрести билеты, которых не было в кассах, на самолёт или поезд в день отлёта или отхода, именно он умел получать номера в гостиницах, которые не было по словам их администраторов. Слова «его не надо просить ни о чём, с ним не страшна беда, друг мой – третье моё плечо, будет со мной всегда» из, известного в те времена, фильма «Путь к причалу» как нельзя лучше характеризовали наши с Володей отношения. Когда мы отмечали в ресторане его 35 – ти летие, я добавил к словам из фильма своё посвящение:

С тобой в разведку я пойду.

Моему другу Володе Шубу

в день 35-летия посвящается

Вот снова осень, лист багряный

Сверкнул увядшей красотой,

А я спешу на ужин званый,

Чтоб в этот день побыть с тобой.

Мы выпьем чарку, друг сердечный,

Итоги рано подводить,

Пусть дружба наша будет вечной,

Ведь надо жить, гореть, любить.

Мы выпьем чарку, скрепим узы.

Струится пусть неяркий свет,

И вспомним мы под властью Музы,

Что дружим мы 15 лет.

Мы выпьем чарку, всё на месте,

В сознанье полном и в бреду

Скажу без умысла и лести:

С тобой в разведку я пойду.

Нас жизнь порой сурово судит,

А слово нас, как будто лечит,

Без слов я знаю, трудно будет,

Свои всегда подставишь плечи.

Эх, наша жизнь, не так уж просто

Свой крест нести под чью-то марку,

Давай же вместо громких тостов

Мы просто, Вова, выпьем чарку.

Вот снова осень, лист багряный

Сверкнул увядшей красотой,

Володя, я ещё не пьяный,

Так помни, я всегда с тобой.

21.09.1985

С момента, как я полутёмном зале знакового ресторана «Пiд левом» (укр.) читал своё поздравление, прошло 38 лет, а мы до сих пор не пошли в разведку (просто не было повода) и до сих не прервали связь. Разделяющий страны нашего сегодняшнего обитания, Атлантический океан не явился преградой, всё ещё продолжающейся, дружбы. Когда я узнал, что Володя уезжает на постоянное место жительство в США, то не упустил возможность, не без смеха, спросить его о том, что он будет делать в стране, в которой есть и масло, и колбаса, и комбинезоны, и костюмы, и места в отелях и даже билеты на авиарейсы, и что всё это не надо «доставать», применяя свои феноменальные коммерческие способности. Однако борьба за осуществление «американской мечты» маячила в будущем. А в том, что сегодня называется прошлым, Володе ещё предстояло жить. После окончания института он работал инженером в крупной организации под названием «Южтехэнерго», которая занималась совершенствованием технологии и эксплуатации тепловых и атомных электростанций. Должен признаться, что я совсем не зря упомянул Вовино место работы, которое было связано с теплоэлектроцентралями всей страны, где в командировках протекала большая часть его рабочего повседневья. Так получилось, что в какое-то время меня перевели на должность старшего научного сотрудника, которая означала, что параллельно с преподаванием надлежало руководить какой-либо научной хозрасчётной темой. В моём случае она звучала как «определение горизонтальных и вертикальных смещений тепловых электростанций геодезическими методами». Понятно, что я обеспечивал её наукообразие, но практическую подоснову здесь заложил мой друг Володя Шуб. Она состояла в том, что именно он обеспечил меня заказчиками в лице главных инженеров различных ТЭЦ, которые за результаты наших наблюдений за осадками турбин платили немалые деньги. В свободное от преподавания время я с группой сотрудников своей кафедры выезжал на, «добытые» с помощью Володи, энергетические объекты. В эту команду зачастую включался и мой друг, прибавляя, к заработанным в своей организации деньги на хлеб, жалование от моего института в виде приличной наличности на масло. Фишка состояла не только в том, что я стоял у теодолита или нивелира, а инженер Шуб в качестве рабочего носил измерительную рейку и даже не в том, что он делал это не бесплатно, а в том, что мы в единой связке, пребывая в городах Кишинёв, Нарва, Минск, Одесса и др., продолжали в свободное от работы время находиться вместе плечом к плечу.

Вспоминаю, что, когда в январе 1990 года мы находились в Киеве в очередной «тэцовской» командировке, Володя заказал междугородний разговор с Львовом (в те далёкие времена смартфоны не просматривались даже в сюрреалистичных снах). Ему сообщили, что жена Таня родила долгожданного сына, которого назвали Саша. Сегодня он находится в США в возрасте Иисуса Христа (33 года), уже успел окончить и колледж, и университет, работая в области компьютерных технологий. Это сегодня, а тогда прямо с переговорного пункта мы побежали в ближайшую рюмочную на Крещатике (центральная улица украинской столицы). Питейное заведение уже закрывалось, но когда я на морозном выдохе сообщил пышнотелой барменше, что час назад у моего друга родился наследник, она заполнила гранённые стаканы украинской «горилкой с перцем».

С девушкой, которая в этот морозный вечер родила ему сына, Володя познакомился за четырнадцать лет до этого у окошка почтового отделения в аэропорту, где отправлял телеграмму. В этот момент он не предполагал, что черноволосая «телеграфная миссис», не без его скрупулёзных усилий, вскоре превратится в мисс Шуб. Он не думал не гадал, что буквально через полгода в замечательном львовском кафе «Дружба» он, в качестве жениха, будет номинирован на свадьбе, на которой я был тамадой. Через некоторое время Таня окончила техникум связи и стала начальником почтового отделения львовского аэропорта. С этого момента Володя лишился деликатной миссии добывания билетов на авиарейсы, переложив её в руки жены.

Через полгода после того, как Володя получил статус отца своего ребёнка, я репатриировался в Израиль. А уже через год после этого, мой друг эмигрировал в США. Если репатриация означает вклад в укрепление еврейского народа и воплощение сионистских идеалов, то иммиграция, называя вещи своими именами, это, когда кто-то из места, где ему было плохо, бежит туда, где ему будет лучше. Это сравнение я привёл совсем не для того, чтобы подвергнуть детальному анализу эти два процесса. Просто, во время неоднократных приездов ко мне в Израиль, Володя, рассказывая о своём бытие, к месту или ни к месту, говорил «а у нас в Америке». Обратите внимание: «не у нас на Украине», где он родился и в которой прожил более сорока лет, а в стране, где его пребывание исчислялось тогда менее, чем десятью годами. В тоже время, когда он, Шурик и, светлой памяти, Вова Штанков встретились у меня на берегу Средиземного моря и, когда последний назвал мою историческую родину «Израиловкой», то оскорбился не я, новый репатриант, а эмигрант Володя Шуб. Он, как сейчас помню, гневно заметил, что Израиль – это самобытное иудейское государство, национальный дом еврейского народа, а не какая-нибудь бывшая еврейская колония на юге России, которая когда-то называлась «Израиловкой». В продолжение его еврейского патриотизма должен вспомнить момент, когда в начале 2000-х у меня в квартире раздался телефонный звонок из Львова. Именно там встретились, к сожалению без меня, Шурик Архангельский, опять светлой памяти, Володя Штанков и Володя Шуб. Перебивая друг друга, они, смеясь, в унисон восторгались посещением родного города. Точку в разговоре, уже без смешинки в голосе, поставил последний из них, поведав мне, как заставил наших общих друзей посетить львовскую синагогу и внести этому еврейскому молельному дому свои пожертвования. И ещё несколько фрагментов, свидетельствующих о том, что Володя Шуб заслуживал звания репатрианта, если и не по форме, то уж точно по внутреннему содержанию. Во-первых, по прибытию в США, абсорбируясь в американскую действительность, он несколько лет проработал у ортодоксального еврея, высшей духовной ценностью которого было изучение Торы и усердное исполнение заповедей иудаизма. Понятно, что Володя не изучил все 613 предписаний, изложенных в Пятикнижии и разумеется не соблюдал их. Однако это никоим образом не помешало ему проникнуться духом еврейских традиций. Во-вторых, как-то в начале зимы Володя, в очередной раз позвонив мне из американского Детройта и поздравил с Ханукой, еврейским праздником, который отмечает победу света над тьмой, чистоты и искренности – над приспособленчеством, духовности – над сугубым материализмом. Вспомнил я это потому, что проживая в центре Израиля, замороченный повседневной инженерной работой и преподаванием в университете, просто забыл, что сегодня, по всем еврейским канонам, следует зажигать первую ханукальную свечу. Как бы это не казалось парадоксальным, но об этом помнил Володя, который проживал в далеко нееврейском штате Мичиган на Среднем Западе США.

Последующее, после 1990 года, тридцатилетие перемежалось чередующимися перелётами Детройт – Тель Авив, Тель-Авив – Детройт. Я знакомил Вову со Святой Землёй, заезжая в города Иерусалим, Хайфа, Нацерет и др. В один из таких дней мы выехали утром из Ашдода (город в котором я проживаю), ополоснувшись предварительно в Средиземном море, через два часа уже плескались в Мёртвом море, а ближе к вечеру плавали в Красном море. Вот так: в течение нескольких часов побывали на берегах трёх экзотических морей. В свою очередь Володя с Таней знакомили нас с Америкой. Одним из самых незабываемых посещений была поездка на Ниагарский водопад. Но главным фактором встреч были конечно не географические перемещения, а непринуждённое и доверительное общение и совсем не виртуальный (смартфон, ватсап), а реальный дружеский диалог.

Диалог трансформировался в «триалог», когда в 2015 году Володя Шуб организовал фешенебельный круиз по Средиземному морю. Третьим, в нашем совместном общении, был Шурик Архангельский. Незабываемая встреча состоялась в чудном испанском городе Барселона. В его историческом центре я арендовал апартаменты с громадным салоном и тремя спальнями, где и разместились наши семьи. В этом ракурсе, в который включались наши жёны: Мила, Таня и Наташа, взаимная коммуникация уже называлась мудрёным словом «полилог» ¹⁸. Казалось, что непринуждённое общение на гигантском трансатлантическом лайнере, с прогулками по Риму, Флоренции, Ницце, Монте-Карло и Пальма-де-Майорке, будет длиться бесконечно. Но наступил минорный момент, когда в международном аэропорту Барселоны, с разницей около двух часов, уже не морские, а воздушные корабли уносили нас в, непересекающиеся между собой, направления Нью-Йорка, Москвы и Тель-Авива. Казалось, что мы уже никогда не увидимся. Но благосклонная судьба распорядилась так, что уже через три года мы встретились в Израиле на моём 70-ти летнем юбилее.

А моему другу Володе Шубу в, уже наступившем, 2024 году хочу откровенно сказать:

Сдёрни обноски. Душу раскрой.

Старые доски оставь за собой.

Воздуха капли ринулись вниз,

Жизнь продолжается, только держись!

Глава 14. Александр Архангельский

1948 года рождения, еврей (по матери), русский (по отцу), инженер-астрономогеодезист, кандидат технических наук

Итак, третьим в нашей дружном «квартете», после двух Володей, был Саша. На самом деле, этим именем его почему-то называла только жена Наташа, а для всех друзей и приятелей он именовался просто Шуриком. А ещё, де-факто, для меня он был не третьим, а первым. Ведь с ним я познакомился на три года раньше, чем с Володями.

Так получилось, что мы, ещё не зная друг друга и поэтому не сговариваясь, как бы спасались от призыва в Советскую армию. По крайней мере, так это трактовал мой отец, который, по сути дела, заставил меня подать документы на заочное отделение геодезического факультета политехнического института. Ларчик открывался просто: буквально за месяц до этого события вышло в свет постановление правительства об освобождении от службы в армии студентов не только дневных, а и вечерних, и заочных отделений вузов. Поскольку до призыва оставались считанные месяцы, и я не успевал к летним конкурсным экзаменам на стационар, пришлось выполнить волю отца. Примерно такая же ситуация привела на заочное отделение и Шурика Архангельского. Новый государственный указ привёл к невероятному конкурсу на, непопулярный в обиходе, факультет: 7 человек на одно студенческое место. Помню только, как на пятом по счёту, уже не профильном, экзамене (сочинение по русскому языку), когда необходимый отсев уже был завершён, будущий декан твердил нам писать так, «чтоб мыслям было широко, а словам тесно». Это было необходимо для большей вероятности минимального совершения ошибок и максимальной возможности стать студентом. Видимо, широта мышления и ограниченность его словоизъявления позволила мне и Шурику, в конечном итоге, стать студентами. Честно говоря, не помню той, кажущейся сегодня символической, минуты, как мы с ним пожали друг другу руки, вступив на изыскательскую тропу астрономогеодезической специальности. Зато не забыл, что мы, каким-то одним чудесным мгновением, привязались друг к другу. И этот благословенный миг перевоплотился в дружбу, которая сегодня исчисляется в более, чем полувековой периодом.

Регламент учёбы на заочном отделении в каждом семестре включал в себя всего лишь одну неделю установочных лекций и две недели экзаменационной сессии. Остальное время предполагало самостоятельные занятия, проверкой качества которых являлось выполнение контрольных заданий с последующей их проверкой преподавателями. Несмотря на то, что в этот момент мы ещё не проживали ежедневную студенческую жизнь, как это было у очников, с Шуриком встречались, если и не каждый день, то по крайней мере два-три раза в неделю. Вначале эти свидания носили чисто концептуальный характер, в том смысле, что мы консультировались друг с другом по выполнению контрольных работ. Однако довольно быстро они переросли в дружественную доверительную коммуникацию между двумя молодыми мужчинами. Несмотря на то, что нам было всего по девятнадцать лет, мы были до предела загруженными людьми. Я работал электромонтёром на междугородней телеграфно-телефонной станции, а Шурик уже тогда трудился по будущей специальности – помощником геодезиста в проектном институте. В вечернее время, мы, помогая друг другу, самостоятельно осваивали четырёхсеместровые курсы дифференциального и интегрального исчисления, физики, геодезии и других дисциплин. По окончанию второго курса нам, как успешным заочникам, было предложено перевестись на дневное отделение. С этого момента началась не только настоящая студенческая жизнь, а и наша подлинная дружба. Она превратилась в круглосуточную, когда мы с Шуриком работали на Чукотке, производя астрономогеодезические измерения за полярным кругом. Более полугода вместе трудились в арктической тундре на берегу Северного Ледовитого океана, проживая в брезентовой палатке, продуваемой всеми обжигающе-холодными ветрами, заливаемой ледяными дождями и засыпаемой свежевыпавшими снегами. Сложность арктического выживания состояла не столько в климатических условиях сурового Заполярья, сколько в психологической устойчивости долговременного обитания в замкнутом пространстве палатки, в которой семь месяцев проживали только трое людей: я, Шурик и наш рабочий Юра. Именно этот фактор и отмерял ежедневный двадцатичетырёхчасовой ритм нашей немеркнущей с Шуриком дружбы. Дошло до того, что в конце полевого сезона, когда мы уже здорово одичали, мой друг искренне заверил меня, что с возвращением «на материк» он собирается взять полугодовой отпуск только для того, чтобы не видеть мою, порядком надоевшую ему, физиономию. Впрочем, это ни в коей степени не помешало ему буквально на второй день после приезда во Львов примчаться ко мне домой со всеми признаками неукротимого желания увидеться. Нет смысла подробно описывать неизлечимую романтику, захватывающие события и незабываемые приключений на Крайнем Севере, так как нашему круглосуточному пребыванию там я посвятил полсотни страниц своего двухтомника под названием «Что наша жизнь». А в своём сборнике стихотворений «Панегирики по случаю» также, как и на 30-летие, светлой памяти, Володе Штанкову, я посвятил стихотворение Шурику, в которой вспомнил о нашем с ним пребыванием на Севере.

Благодарю тебя, Чукотка

Моему другу Шурику Архангельскому

в день 30-летия посвящается

Ты видел дальний горизонт,

Меандры рек ты видел чётко,

Неужто, правда, а не понт,

Что наяву была Чукотка.

Мошка, комар, энцефалит,

Туман почти до подбородка,

И синих пиков колорит,

Такою снится мне Чукотка.

Ружьё, палатка, монолит,

Эмоций бурная «икотка»,

С природой вечной был ты слит,

Спасибо, милая Чукотка.

«Авроры» пачка, вспышка спички,

Гитара, тучи, песня, водка,

Командировка, электрички,

А в мыслях снежная Чукотка.

Во сне порой кричишь «полундра»,

Когда ревут душа и глотка,

Когда в цветах пестреет тундра,

Когда прощает всё Чукотка.

Тоску и думы гложет ночь,

Не им ли знать, что жизнь коротка,

Игру и фальшь отгонит прочь

Дыханье севера – Чукотка.

Порывы ветра – в тундре врач,

Мороз и холод – лишь щекотка,

Нас помнит лишь один кедрач,

Нас помнит снежная Чукотка.

В белесой дымке есть твой след,

Волна у рации коротка,

Ты прожил ровно тридцать лет,

Благодарю тебя, Чукотка.

25.08.1978

Отвлекаясь от хронологии своего повествования, вполне уместно заметить, что одним из самых ярких рецидивов в этой жизни являются отношения с прекрасным женским полом. Вряд ли их можно было назвать заурядными у моего друга Шурика. Дело в том, что всех девушек, с которыми связывала его лукавая судьба романтическими связями, звали Наташами. На двух последних привлекательных обладательниц этого имени я позволю себе остановиться, поскольку они сыграли беспрецедентную роль в его бытие. Шурику никогда не гадала цыганка, он никогда не бывал на спиритических сеансах и не пользовался сомнительными услугами колдунов, чародеев и экстрасенсов, которых сейчас развелось великое множество. Но всё равно жить с именем Наташа ему было предопределено свыше. У него не было ни малейших сомнений, что если ему и будет суждено поймать в морской пучине заветную русалку, то её тоже будут звать Наташа.

Очередная такая нимфа, затрепыхавшаяся в паутинной сети любви, которую он даже не думал расставлять, проявилась в туристском лагере на Кавказе. При спуске с крутого перевала одна из путешественниц подвернула ногу. Шурик на своих плечах дотащил красивую и эффектную девушку до приюта, где ей оказали медицинскую помощь. Уже на турбазе, при ярком пламени жаркого костра, оказалось, что судьба-злодейка в очередной раз нарекла, слегка прихрамывающую от полученной травмы, голубоглазую шатенку русским именем Наташа. Поначалу причудливая фортуна предстала совсем не мерзавкой. Так получилось, что Шурик влюбился. Влюбился пылко, упоённо и самозабвенно. Просто он был чувственным, романтическим и утончённым молодым человеком, способным положить всего себя на алтарь большой любви. А Наташа впервые в жизни встретила обаятельного сероглазого блондина, которому раскрыла самые потайные частички своей нерастраченной чувственности. Она была настоящей русской красавицей: чуть выше среднего роста, со слегка полноватыми бёдрами, округлыми плечами, статной фигурой, пухлыми губами и немного вздёрнутым носиком. Пришло время, когда срок пребывания в туристском лагере незаметно подошёл к концу. Наташа вернулась домой на берега величавой Камы, в Пермь, а Шурик отбыл к себе в древний и сказочно красивый Львов. Предначертанное расставание отнюдь не способствовало угасанию одержимой любви Шурика к Наташе. Напротив, с течением времени нежная страсть и эмоциональное влечение к ней только углублялись. Мой друг экономил на завтраках, перестал пить любимое пиво, крохотную университетскую стипендию тратил только на самое необходимое и даже бросил курить. На сэкономленные деньги он два раз в год на студенческие каникулы приобретал билет на самолёт, который доставлял его в Пермь к любимой Наташе. В какой-то момент Шурику надоело летать самолётами «Аэрофлота», он соскучился по любимому жигулёвскому пиву, после которого непреодолимо хотелось выкурить сигарету. Тогда он соскользнул с парковой скамейки, припал одним коленом к влажной траве и ненавязчиво предложил Наташе стать его женой. Голубоглазая девушка, забыв о дистанционной безопасности, захлебнулась в нежных объятиях Шурика, из которых он торжественно клялся не выпускать её всю оставшуюся жизнь.

Свадьба совпала с днём, когда Наташа получила университетский диплом. Буквально через месяц после этих незабываемых событий она переехала на постоянное место жительства во Львов. Шурик к тому времени поступил в аспирантуру и начал работать над кандидатской диссертацией. С тех пор прошло много лет, а я до сих пор помню её тему: «Определение астрономической рефракции по фотографическим изображениям солнца на больших зенитных расстояниях». На лицевой стороне, вручённого мне, автореферата его научного трактата было написано: «Моему другу Сене с пожеланиями того же в ближайшем будущем». Предписанное Шуриком, грядущее для меня наступило через полтора года, когда я на том же самом учёном совете защитил свою диссертацию. Тем временем, изучая межзвёздные пространства и необозримые галактики дальнего космоса, Шурик не на мгновение не забывал о своей самой близкой звёздочке, своей Наташе. Вместе они составляли яркий и изящный тандем. Но опытный психолог уловил бы в их, светящихся от беспредельного счастья, глазах едва уловимую, только им известную, иррациональность.

Однако, даже им было неведомо, что происходит. Ведь иррациональное предполагает то, что не может быть постигнуто разумом, что явно не подчиняется законам логики. Наташа с раннего детства была приучена жить именно по логическим законам текущего бытия. Апологетами её классического воспитания были, впитанные с молоком матери, порядочность, гуманизм, каноническая мораль и истина, которая находилась не, как говорят, в последней, а в самой, что ни есть, первой инстанции. Мало кто знал, что если Наташа совершала какой-то, по её мнению неблаговидный поступок, то сама же себя и наказывала, становясь на неопределённое время на колени в угол комнаты. Она не помнила, что это являлось классическим методом воспитательного возмездия в советских детских садах. Разница состояла лишь в том, что Наташе уже исполнилось двадцать три года, и она всегда и везде была предрасположена к установленному кем-то правомерному порядку. Она не переходила улицу на красный свет светофора, входила в трамвай или троллейбус только с задней дверной площадки и, разумеется, никогда в жизни никуда не опаздывала. Поначалу Шурика это только забавляло. Но, когда в выходные дни приходили его многочисленные друзья и приглашали их на загородный пикник или, ещё хуже, в двухдневную поездку в карпатские горы, Наташа непременно отказывалась, мотивируя это уборкой квартиры. Наведение порядка в доме, который Наташа называла своей маленькой крепостью, полностью соответствовало словосочетанию «святая святых». Никакое землетрясение, цунами или другие катаклизмы не могли отменить её еженедельную уборку. Внутри этой крепости Наташа выстроила строгую иерархию расположения предметов домашнего обихода. Всё, от зубной щётки в ванной комнате и сахарницы на кухне до красочных литературных изданий в книжном шкафу и канцелярских принадлежностей на письменном столе, должно было располагаться в определённом порядке.

За пределами домашних крепостных стен Наташа начала производить не совсем естественный отбор или, как она это называла, селекцию друзей Шурика по, обозначенным и понятным только ей, критериям. В придачу к кадровому подбору приятелей, моему другу категорически, нет, нет, не запрещалось, а только предписывалось (что, впрочем, было тождественно) не встречаться с товарищами без её присутствия на этих мужских междусобойчиках. Наташа совсем не ревновала Шурика к его друзьям, она просто видела, как её муж ценит и любит их, как готов отдать им последнее, и, поэтому, совсем не желала, чтобы он делил их с ней, со своей законной женой. Приобретённые в холостячестве приоритеты, по её мнению, должны были претерпеть существенные изменения. А понятие мужская дружба трансформироваться в нечто бесконечно малое, постепенно сходить на нет и, в конечном итоге, стать подлинным анахронизмом. Шурика коробило неадекватное отношение Наташи к свободному укладу его бытия. Её загадочные и невнятные реформы по отношению к друзьям выводили его из привычного состояния душевной самодостаточности. Он понимал, что необходимо срочно принимать какие-то превентивные меры, но всё оттягивал этот момент, дожидаясь сопутствующих благоприятных обстоятельств. Но когда он утопал в глубине огромных синих глаз своей жены, когда дожидался полуночи, которая окутывала в постели его и Наташу сладкой, блаженной и неиссякаемой любовной эйфорией, то забывал обо всём на свете. И старый добрый закон Ньютона, что на каждое действие есть своё противодействие, здесь явно не срабатывал. Да и любовная энтропия ещё не достигла своего предела. Мой друг продолжал неистово и безмятежно любить свою Наташку, не чая в ней своей отзывчивой души. Он не замечал, как в ней начал оседать тяжёлый привкус нарастающего протеста. Но время реализации ньютоновского эффекта ещё не наступило, час противодействия ещё не пробил.

Супружеская жизнь Наташи и Шурика, наполненная поступательным бегом скоротечных буден, продолжалась. Ночная любовная эйфория разрешилась её закономерным и естественным итогом: Наташа родила чудесного мальчишку, которого назвали Андрюшей. Андрей Александрович впитал в себя только лучшие черты своих родителей как по внешним формам, так и, как выяснилось позже, по внутреннему содержанию. Наташа светилась от счастья, альтруистично отдавая себя воспитанию первенца. При этом Шурик отходил на задний план её ежедневного позиционирования. Лишь иногда она замечала в глазах своего возлюбленного плохо замаскированную печаль. Шурик остро ощущал недостаток нежного тепла и ласковой заботы Наташи, которые раньше крупными брызгами пульверизировали его сердце. После успешной защиты диссертации его пригласили на кафедру инженерной геодезии, где он всецело погрузился на ниву преподавания своей любимой науки. Контакт с аудиторией, который многие профессора безуспешно добивались годами, у Шурика без видимых усилий и напряжения возникал спонтанно и естественно. На одной из своих лекций, оторвавшись на минуту от вереницы сложных математических формул, написанных им на доске, он ощутил, направленный прямо на него, пронзительный взгляд чьих-то глаз. Инстинктивно реагируя на этот взор, Шурик определил, что он принадлежит зеленоватым глазам светловолосой очаровательной девушки. Он вздрогнул от, продолжающего испепелять его, немигающего взгляда своей прелестной студентки. Мысли моего друга спутались, он потерял нить вывода конечного выражения, которое не успел написать на доске, и только дребезжащий звонок на перемену вывел его из состояния временной прострации.

Несколько ночей эти глаза, цвета весенней луговой травы, преследовали Шурика во сне, пока он снова не встретился с ними наяву. В университете началась экзаменационная сессия, и доцент Архангельский принимал очередной экзамен у студентов. Так сложилось, что последней, когда аудитория была уже пуста, к его экзаменационному столу подошла обладательница тех самых глаз, которые Шурик несмело разглядывал в своих снах. Они были в аудитории вдвоём. Стол, по разные стороны которого они размещались, проводил невидимую, но хорошо ощущаемую, некую демаркационную линию, разграничивающую их социальный статус. По одну сторону стола восседал экзаменатор, тридцатишестилетний доцент, по другую – студентка четвёртого курса, прелестное создание, которой едва перевалило за двадцать. Юное очарование, непрерывно буравила доцента зеленью своих огромных глаз, а Шурик, не поднимая головы от стола, старался не смотреть на, приоткрывшуюся из-под мини-юбки, бесконечную линию красивых ног экзаменуемой. Девушка положила перед Шуриком, синего цвета, зачётную книжку, в которой преподаватели вписывали оценки. Он, взглянув на титульную страницу, где были написаны анкетные данные студентки, неожиданно вздрогнул, пальцы его руки завибрировали так, что шариковая ручка вылетела из неё. Шурик обнаружил, что имя предъявителя этого документа – Наташа. Ожившими вдруг подкорками подсознания, он понял, что фортуна преподнесла ему новый сюрприз, новый виток, предназначенной свыше, судьбы. Шурик почти не сомневался, что появление изумительной девушки Наташи в облике студентки было совсем неслучайным, а скорее всего, закономерным и даже неизбежным событием. Он ещё не знал, в какой плоскости их отношения будут разворачиваться, но фатальное пространство для их реализации Всевышний уже подготовил.

Первоначальное направление крутого жизненного виража доцента Архангельского определила сама студентка Наташа. Она бесповоротно, всей своей девственно-чистой душой и безупречным телом, прикипела к нему и, воспылала нерастраченной страстью, полюбив до полного безумия. Дальнейшие события замельтешились, как в детском калейдоскопе, такой трубчатой игрушке с мелкими цветными стёклышками. Когда ребёнок поворачивает эту трубку, то стёклышки быстро меняют своё положение, и получается красивый узор. Именно эти причудливые узоры и придумывала юная Наташа, вкладывая в их составление всю свою богатую и утончённую фантазию. Зимой она вывозила Шурика на несколько дней в заснеженные Карпаты, где они уединялись на лыжных трассах среди, покрытых серебряным инеем, вечнозелёных елей и сосен. А летом, опять-таки по её настоянию, их принимали в свои объятия изумрудные черноморские волны. Выдумкам студентки доцента Архангельского не было конца, она была неугомонна и блаженна, и, как все счастливые влюблённые, часов не наблюдала. Шурик тоже ликовал, но в отличие от своей возлюбленной, на часы всё-таки смотрел. Ему было совсем нелегко постоянно придумывать несуществующие причины своих, не таких уже редких, отлучек из дома. А ещё труднее было обманывать, а по большому счёту, предавать свою, ещё любимую, жену. Мучаясь от бессонницы, по ночам он мысленно просил у неё прощения за тайное предательство, а днём тайно встречался с новой Наташей. Парадокс заключался в том, что Шурик, действительно, очень любил свою жену и в тоже время, всерьёз, испытывал самые нежные чувства к своей студентке. Это немыслимое, но реальное противоречие вносило в жизнь моего друга душераздирающий диссонанс, который лишал его возможности пребывать в привычном самодостаточном присутствии духа.

Шурик был наделён от природы аналитическим складом ума. Поэтому, бессонными ночами он глубоко задумывался, как у него, пристойного, порядочного и, где-то даже богобоязненного человека, сложилась такая невероятная нестыковка по отношению к двум любимым женщинам. Поистине, существовала «Наташа в квадрате» или две Наташи, на одну из которых был навешен строгий ярлык – законная жена, а на другую, красочный бренд – любовница. Шурик не нравилось слово любовница, оно ассоциировалось у него с ненавистными словами: сожительница, пассия или, ещё хуже, фаворитка. Единственным синонимом, который ласкал его утончённый слух, было слово – возлюбленная. Но это же слово подходило и к его жене. Он окончательно запутался в сложных лабиринтах своих взаимоотношений с Наташами. И всё-таки мысль, почему же он стал вести двойную притворную жизнь, буравила его подсознание. Ведь любимые Наташи – это не мираж, не иллюзия и не какие-то мифические призраки, а неотразимые и удивительные женщины, существующие в объективной реальности. Да и так ли всё «призрачно в этом бушующем мире», как об этом поётся в известной песне. На всё есть своя причина и своё следствие. В какой-то момент Шурика вдруг осенило, что причиной романа с университетской Наташей являлся, наверное, патриархальный домострой, которой внесла его жена в их семейный уклад. От этого уклада попахивало захламлённой рутиной и тотальной скукой, и всё это в огромной мере ограничивало свободу и независимость Шурика. Ну а следствие выражалось, называя вещи своими именами, супружеской изменой. Выявив искомые причинно-следственные связи, ему не стало легче. Это не решало проблемы распутывания мотка сложных проблем, которые он своими руками на себя и навесил.

Понятно, что его встречи с Наташей-студенткой носили конспиративный характер. Их свидания были строго засекречены и для посторонних, а ещё больше для знакомых, являлись тайной за семью печатями. Из всех друзей, пожалуй, только я знал, что у моего друга присутствуют отношения с девушкой, которая является соименницей с его женой. По правде говоря, лучше бы я этого не ведал. Вторым, кроме меня, кто случайно узнал о связи Шурика с женщиной, которую назовём посторонней, узнал доцент Валентин Кириленко, его коллега по кафедре, с которым у него сложились очень непростые, крайне напряжённые, отношения. В один, далеко не самый прекрасный, день, когда Шурик был в командировке, он пригласил Наташу №1 в кафе. Они заняли столик у окна, из которого открывался прекрасный вид на центральную городскую площадь с, возвышающимся над ней, старинным зданием оперного театра. Наташа очень любила смотреть на этот чудный экстерьер старого города. Но сегодня она настороженно смотрела на, сидящего напротив, Валентина в ожидании несчастья, которое, по её предчувствию, он должен ей преподнести. Кириленко же, отпивая маленькими глоточками кофе, лукаво и насмешливо смотрел на Наташу в предвкушении «праздника», который устроит Шурику и рикошет которого выстрелит в его жену. Он, неторопливо смакуя каждую описываемую им деталь, рассказывал Татьяне об адюльтере Шурика и Наташи №2. В эпилоге своего пакостного повествования он метнул на кофейный столик, как крупье в казино, изобличающие фотоснимки. Коварные осколки, задуманного им, рикошета достигли сердца Наташи, разрывая его на мелкие кусочки. Если у классика вопрос стоял «быть или не быть», то у неё альтернатива формулировалась не иначе, как – простить или не простить или – продолжение брака или развод. Она могла бы простить Шурику измену, измену понятий или идеалов, в конце концов, измену сексуальную. Наташа не могла пережить его предательство и вероотступничество. Он изменил не только своей жене, он предал концепцию, которую она использовала в своей жизни: принципы честности, порядочности, искренности и справедливости. Он бесцеремонно отступился и от религии, которую исповедовала его жена: религии благородства, праведности и непогрешимости. Она ещё не понимала, какой заключительный аккорд прозвучит в её словах, когда она объявит Шурику о предстоящем разводе и как объяснит это десятилетнему Андрюше, но уже точно знала, что под её горячим и неравнодушным сердцем бьётся маленькое сердечко ребёнка, которого она воспроизведёт на свет через семь месяцев.

Я долго уговаривал своего друга остаться с женой. Но, с одной стороны, Наташа №1 так и не простила Шурику измену, а с другой – его окутала беспросветная и бесконечная душевная пустота, ему казалось, что жизнь остановилась и что он, двигаясь по какой-то гипотетической спирали, падает в глубокую пропасть, из которой ему уже никогда не выбраться.

Но бытие, как не странно, продолжалось, и Шурику пришлось, прилагая невероятные усилия, выбираться из ямы, в которой он оказался из-за своего любвеобильного сердца. Несколько ночей он провёл у своих друзей, но тяготить их, обременённых жёнами и детьми, своим постоянным присутствием было неудобно, как для него, так и для них. Через некоторое время ему удалось снять небольшую комнатку, которую современные риэлторы называют студией. Это аскетическое, без внутренних стен, крошечное жилое пространство вполне соответствовало его текущим потребностям. Через некоторое время в этой ночлежной клетушке стала жить и Наташа №2. Им, наверное, было хорошо вдвоём, они отдавались друг другу до последней капли, все проблемы и заботы оставались за гранью, переступая которую, они оказывались во взрослой сказке. При этом весь мир как объективная реальность оставался за толстыми шторами маленького окошка. Когда в этой чувственной палитре кровоточащая рана, обусловленная его разрывом с Наташей №1, стала потихоньку затягиваться, а Шурик и Наташа №2 стали уже мужем и женой, ранним весенним утром Шурику позвонила его мама:

– Сынок, милый, послушай хоть раз в жизни свою родную мамочку. Хватай немедленно такси и езжай забирать из роддома Наташу, она родила тебе чудную девочку. Уговори её забыть обо всём, и начинайте жить с чистого листа.

Чистого листа у Шурика не было. Да и вряд ли бывшая жена нашла бы в себе душевные силы выдать ему карт-бланш. Как бы там ни было, он комплексовал, терзался сомнениями, мучился и переживал, однако встретить жену и взять на руки свою маленькую кровиночку так и не решился. Этот необъяснимый страх, проявленное малодушие перед бывшей супругой, перед своим ребёнком и перед самим собой наложили на него тяжёлый крест, непосильное бремя которого он ощущает всю жизнь. Если с повзрослевшим Андреем у него и происходили краткие свидания, то с дочкой ему повстречаться не удалось ни тогда, и ни в будущем.

Дни, заполненные суетой малоприметных буден и редких праздников, пролетали, как одно мгновение. Торопливо бежали месяцы, незаметно проходили годы, откладывая на сердце, словно кольца на пне распиленного дерева, перипетии житейских радостей и передряг. Радостей, пожалуй, было больше, и не потому, что так распорядилась судьба. Просто Шурик с второй женой сами их для себя создавали. Они умели жить, внимательно заглядывая в душу друг другу. Они умели слушать, поочерёдно рассказывая, что накипело в сердце у каждого. Они владели искусством слышать один другого и были способны, иногда не приходя к общему знаменателю в мелочах, взаимоуступать в том, что казалось им глобальным. Они беспрестанно думали друг о друге и поэтому сохранили обоюдную любовь в первозданном виде. Первым распустившимся побегом этой любви было рождение маленькой Оли. Она росла слабым и болезненным ребёнком, и только Шурику и Наташе, может быть ещё только Всевышнему, было известно сколько сил и энергии они вложили, чтобы выходить её. Ещё через четыре года появился на свет желанный карапуз, которого нарекли Евгением. Деловая карьера Шурика складывалась успешно, а будничная жизнь текла, как величавая река, живительное русло которой умело прокладывала Наташа. Но иногда, душными летними и холодными зимними ночами, Шурик неожиданно просыпался, накидывал халат и выходил на кухню. Жадно затягиваясь зажжённой сигаретой, он внимательно вглядывался в мерцающие огни ночного города. В эти минуты он думал о прежней Наташе и дочери Ане, которую никогда в жизни не видел. Он размышлял о превратностях судьбы, которая вставила в его бытие двух замечательных женщин, двух Наташ, которых он любил больше жизни. В тоже время именно они раскололи эту жизнь на две неравные части, меньшую из которой он отдал первой, а большую и, вероятно, всю оставшуюся – второй.

В средине 80-х годов прошлого века Советский Союз погрузился в смутные времена, которые обрели название «горбачёвская перестройка». А уже в начале 90-х она стремительно трансформировалась в мрачную эпоху ельцинской приватизации и дефолта. Всё это ознаменовалось насильственной реставрацией капитализма, пещерным антикоммунизмом, расцветом откровенного грабежа, бандитизма, рэкетом и обнищанием большинства граждан. Последнее привело к тому, что высокая зарплата доцента кафедры в одночасье превратилась в нищенское жалование. Шурик понял, что оно никоим образом не способно обеспечить нормальный уровень жизни его семьи. Пришлось отбросить в сторону аттестат кандидата наук и вспомнить, что где-то в глубинах книжного шкафа прячется диплом инженера-астрономогеодезиста. Слово «астрономо» тоже пришлось выбросить из повседневного обихода, так как в эту тревожную пору к звёздным галактикам никто особо не стремился. В этот период людям больше приличествовало земное слово «гастрономо», однако прилавки магазинов, олицетворяющее его, были пусты. Пришлось Шурику броситься в отчаянную погоню совсем не за длинным, как поговаривали раньше, а за насущным рублём. Есть Бог на свете, который позаботился, чтобы профессия геодезиста осталась востребованной. Изрядно помотавшись по командировкам на строительные объекты Сибири и Средней Азии, Шурик неожиданно находит работу уже не в советской, а в российской столице, в Москве. Со временем его, как опытного и грамотного инженера, приглашают в совместное австрийско-российское предприятие, где он трудился до самого выхода на пенсию. Эта организация проектировала и строила в Москве значимые сооружения, в числе которых была МКАД (московская кольцевая автомобильная дорога). Со временем Шурик устроил туда и Наташу, которая стала там экономистом. В отличие от других московских предприятий, компания, в которой они трудились, выплачивала им, более, чем солидное, денежное содержание, на которое можно было не только прилично жить, а ещё и откладывать на крупные приобретения. Порукой тому – две приобретённые трёхкомнатные квартиры и построенная дача в Подмосковье.

К приближающемуся окончанию четвертой части наступившего второго миллениума много воды утекло в той величавой реке, русло которой терпеливо создавали Шурик и Наташа. За это, обозримое для каждого человека, время, успело уверенно вступить в жизнь новое поколение. Выросли и дети Шурика, все они получили высшее образование, успешно закончив обучение в университетах. Старший сын Андрей (от первой Наташи), которому в этом году исполнится полвека, стал известным российским журналистом. Высшее журналистское и музыкальное образование позволило ему занять должности зав. отделом культуры и заместителя главного редактора популярного журнала «Огонёк. Женя (от второй Наташи), ему около 40 лет, работает в Москве в области компьютерных технологий.

Старшая дочь Аня (38 лет), которую Шурик никогда и не видел, по-прежнему живёт во Львове. Самое интересное, что молодая женщина, в жилах которой, по наследству от папы и мамы, течёт всего одна четверть еврейской и три четверти русской крови работает в западноукраинском городе (которые некоторые называют бандеровским) в областном еврейском благотворительном фонде под названием «Хэсед». Это, неведомое многим, слово в переводе с иврита означает «милость» – благое дело, которое позволяет сохранить живость собственной души. Так и получилось, что эта некоммерческая организация оказывает социальную помощь незащищённым и малообеспеченным слоям населения еврейской национальности, способствуя тем самым духовному возрождению еврейской общины и сохранению её культурно-исторического наследия.

В фонде действуют социально-образовательные проекты – АртСтудия, мастерские художественного и технического творчества, компьютерный клуб, студия звукозаписи. Общинные программы представлены деятельностью танцевальных ансамблей, оркестром клезмерской музыки, театром, воскресной школой, разнообразными вечерами семейных общений. В одном из таких подразделений и трудится старшая дочка Шурика – Аня.

Младшей дочери Шурика Оле – 36 лет. За свою, не такую уж и длинную, жизнь она успела поменять три города, которые, по независящим от неё, стечениям обстоятельств разместились в разных странах. Родилась Ольга в украинском Львове, затем переехала в российскую Москву, а потом оказалась в израильском городе Хайфа. Чуть подробнее о последнем её местопребывании. Так сложилось, что Олечка родилась с серьёзной патологией под печальным названием ДЦП (детский церебральный паралич). Это более, чем серьёзное заболевание неврологического характера, связанное с повреждением головного мозга и с последующими нарушениями повседневного функционирования. Такие дети получают инвалидность, а на родителей ложится изнурительная непрерывная работа, включающая непростое лечение ребёнка. Вряд ли кто-то мог бы себе полностью представить, сколько сил, выдержки, терпения и психологического потрясения положили Шурик и Наташа на оздоровление своей дочки. Они сумели, в полном смысле слова, поставить её на ноги. Оля сумела успешно окончить школу, поступить в университет и получить там степень бакалавра по экономике. При этом, нельзя сказать, что она излечилась полностью, и поэтому совсем не зря продолжала получать пособие по инвалидности. Когда в 1990 году на перроне львовского вокзала Шурик провожал меня на Святую Землю, он в самом диковинном сне не видел, что наступит время, что он вместе с Олей прилетят ко мне в гости в Израиль. А ещё он не предполагал, что его милая дочка настолько проникнется любовью к той самой земле, где обитали предки её бабушки, что изъявит непреодолимое желание остаться там. Как внучка матери Шурика, она имела полное право на репатриацию. Оля уже около десяти лет живёт абсолютно сама в одном из самых привлекательных городов Израиля – в Хайфе, не имея, несмотря на просьбы родителей, ни малейшего желания вернуться, как пелось в стародавней песне, в лучший город земли, в Москву.

К сожалению, время берёт своё, мы стареем, наши взгляды меняются, наши цели и желания эволюционируют, превращая лучшие мгновения нашей жизни в утешительные воспоминания. Затронуло это и моего лучшего друга Шурика Архангельского. Появились проблемы с изменившимся здоровьем. В борьбе с появившейся онкологией он стойко перенёс тяжёлую операцию по удалению злокачественной опухоли на одном из лёгких. Операция прошла успешно, Всемогущий не допустил её рецидивов.

Вот и наступил новый 2024 год, в начале которого хочу напомнить своему другу строки, его любимого и незабвенного, Владимира Высоцкого. Ведь это про него он написал:

«И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой,

И я немел от боли и бессилья,

И лишь шептал: «Спасибо, что живой».

Глава 15. Виктор Виленский

1952 года рождения, еврей, инженер- геодезист, кандидат технических наук, программист финансового консалтинга в Лос-Анджелесе

Виктор Александрович Виленский был по национальности чистокровным евреем, но в пятой графе советского паспорта был записан осетином. Как это произошло, знает, наверное, только его папа. Да и вообще, в таких случаях история обычно умалчивает о подобном. А ещё Витя не знал, как называется столица Осетии, что иногда вызывало саркастические улыбки его приятелей. Не совсем возвышенное начало моих воспоминаний о нём может привести к ошибочному истолкованию его идентичности. Если охарактеризовать её одним словом, то это будет прилагательное «одарённый», двумя – «талантливый» и «способный», тремя – «сообразительный», «компетентный» и «изобретательный». Приведённые эпитеты, в данном случае, вовсе не являются синонимами: они просто подчёркивают разностороннюю, не побоюсь этого умного слова, квинтэссенцию Виктора.

Несмотря на, не такое уже и продолжительное, время знакомства с ним (около 15 лет), я по достоинству могу назвать его своим другом. Сегодня уже даже не припоминаю, как мы с ним встретились. Витя окончил геодезический факультет, всё того же львовского Политеха, на два года позже меня: во время учёбы мы были знакомы лишь визуально. Родился будущий учёный не в Москве, не в Киеве и даже не в Ужгороде, а в 70 километрах от последнего, в более, чем провинциальном закарпатском городке Берегово. Окончив там восьмилетку, он с успехом выдержал конкурсные экзамены в Республиканскую специализированную школу-интернат физико-математического профиля при Киевском государственном университете имени Т. Г. Шевченко.

Вся последующая, до отъезда за границу, жизнь Виктора протекала в западноукраинском Львове по типовой для научного работника схеме: аспирант, ассистент, старший преподаватель, доцент. Так получилось, что у Вити всё сложилось идеально: студенческие годы и трудовая деятельность неотрывно проходила в одном здании учебного корпуса ЛПИ. В 29 лет (в 1981 году) он уже успел защитить кандидатскую диссертацию, я же в это время ещё только учился в аспирантуре. Этот фактор и способствовал нашему сближению. Именно в это время я опубликовал статью в республиканском сборнике научных трудов «Геодезия, картография и аэрофотосъёмка». Её одобрил главный редактор журнала профессор Монин, который через несколько лет станет официальным оппонентом на защите моей диссертации и который в тот момент был заведующим кафедрой инженерной геодезии, где преподавали как Шурик Архангельский, так и Витя Виленский. Именно последний и раскритиковал мою публикацию, отметив, что она написана академически привлекательно, но в ней минимум исследовательской информации. По сути дела, Виктор дал мне понять, что тема, которую предложил мне мой научный руководитель, профессор Соломонов, не представляет аналитической ценности. Тем самым он подтвердил мои сомнения в научной востребованности и диссертабельности того, чем я занимался. Следуя его рекомендациям я изменил тему своей диссертации, что стоило мне серьёзных разногласий в отношениях с научным руководителем. С этого драматического момента и началась наша дружба с Виктором Александровичем Виленским. Пройдёт совсем немного времени, и мы опубликуем с ним четыре большие статьи в разных научных журналах, а на титульной странице автореферата моей диссертации рядом с фамилией руководителя будет по достоинству вписана и его, в качестве научного консультанта. По материалам совместных исследований, уже после моей защиты, мы успели наработать обширный ресурс для совместной монографии, опубликовать которую помешал только наш отъезд за границу.

Наши отношения с Виктором не ограничивались только научные интересами. Мы дружили и семьями: впоследствии я уже и сам не знал, с кем был «на более короткой (в хорошем смысле этого слова) ноге» с ним или его красавицей-женой, коммуникабельной интеллектуалкой, Шурочкой. Её отец с родителем Вити вместе воевали на фронте, были, как пелось в старой песне, друзьями-однополчанами. После войны их пути разошлись: отец Виктора стал инженером-строителем и был направлен на работу в Закарпатье. А бывший капитан Соколовский (отец Шуры) нашёл своё пристанище в Днепропетровском драматическом театре, дослужившись сначала до заслуженного, а потом и до народного артиста СССР. Когда дети ветеранов войны доросли до бракосочетаемого возраста, бывшие однополчане решили познакомить их именно с этой целью. Средства, затраченные Витей на частые перемещения с запада на восток Украины, в, конечном итоге, трансформировались в свадебный марш Мендельсона. Так оно и получилось, что после окончания консерватории Шурочка с берегов гоголевского Днепра переехала во франковский Львов, занявшись там преподаванием в музыкальной школе. Закономерным итогом этого перемещения явилось рождение симпатичной малышки, которую назвали Регина. В переводе с латинского это имя означало «царица ангелов». Возможно, что именно этот выбор и обусловил переезд семьи Виленских не в Нью-Йорк, не в Сан-Франциско и не в Чикаго, а именно в Лос-Анджелес (ангелы). Я чуть поторопился, обозначив семью Виктора его фамилией. Шурочка постоянно твердила, что мужей может быть много, а фамилия одна, поэтому и сегодня она именуется как Александра Соколовская. По-прежнему видная и примечательная Шура уже около полувека состоит в браке с моим другом, и что-то я не слышал об изменившемся у неё количестве мужей.

В начале эпохи, которая получила название «перестройка», оказалось, что моя жизненная коллизия предопределена не только инженерной, педагогической и научной деятельностью. При новой ситуации в стране я совершенно неожиданно вступил на тропу, которая сегодня называется предпринимательской. Это, так сказать, «apriori», а «aposteriori» это означало, что я стал председателем научно-технического кооператива, которому дал название «Изыскатель». Пишу эти строки исключительно для того, чтобы подчеркнуть, что на начальном этапе это «малое предприятие» включало только трёх инженеров-геодезистов, трёх кандидатов технических наук. Это были: я – председатель кооператива, Шурик Архангельский – главный инженер и Виктор Виленский – главный бухгалтер. В общем, все трое были «главными», производя в полевых условиях топографические съёмки и в кабинетных – создание картографического материла. Акцент вышеприведённых строк в том, что талант Виктора позволил ему в краткое время постичь премудрости кредитно-финансового планирования расходов и доходов до момента, когда штат кооператива стал насчитывать более сотни работников и должность главбуха занял профессионал.

Если проинтерполировать уникальные предвидения Виктора на сегодняшние реалии, то до сих пор поражаюсь, как в средине 70-х годов прошлого века он неуклонно направлял меня изучать программирование. Я, в свою очередь, неумолимо отказывался от излишней загрузки мозгов тем, что сегодня называют IT компьютерно-информационными технологиями. Мотивировал я это ординарным тезисом: что мол инженеры с помощью программистов переводят сложные математические алгоритмы и модели в удобную форму получения конечного результата, т.е. первые являются постановщиками задач, которые, в виде вспомогательных услуг, решают вторые. Уже тогда Виктор уверял меня, что будущие современные технологии опровергнут мою кажущуюся правоту.

Так оно и получилось. В 1992 году Виктор с женой и дочкой получили американское гражданство, обзаведясь со временем трёхэтажной недвижимостью в калифорнийском Лос-Анджелесе. Здесь следует заметить, что ипотеку на её приобретение он получил в банке не благодаря работе инженером-геодезистом в крупной строительной американской компании (годовой оклад 45 000 $), а когда стал программистом в солидной финансовой корпорации (120 000 $ в год). Не растекаясь мыслью по древу, должен заметить, что уже огромная разница в оплате труда инженера и программиста подтверждала сегодня справедливость, полувековой давности, утверждений Виктора.

После моего отъезда в Израиль, а Виктора – в США, наши отношения поддерживались посредством нечастых общений программного мессенджера «Skype». Во время очередного сеанса такой видеосвязи в праздник Песах (Пасха) я настолько изголодался по невиртуальному общению со своим другом, что в сердцах посетовал:

– Витя, дорогой, каждый еврей должен побывать в Израиле. Ведь пасхальная молитва всегда завершается фразой «в следующем году в Иерусалиме». Она интерпретирует постоянное стремление еврейского народа вернуться на историческую родину.

Хотите верьте, хотите нет, но уже в следующем году мы с Витей стояли вместе у величайшей святыни иудаизма – Стены Плача в старом городе Иерусалима. Про себя мы в унисон повторяли четверостишье Виктора Попова:

Глазам не верю! Иерусалим!

Лицом к лицу древнейшая святыня!

К чему слова! Мы просто постоим,

Шепча одно твоё святое имя!

Глава 16. Корнилий Третяк

1958 года рождения, украинец, инженер- геодезист, доктор технических наук, профессор, ректор института геодезии и картографии Национального университета «Львовская политехника».

Я совсем не удивлюсь, если кто-нибудь из читателей подумает, что я ошибся в написании имени в заголовке этой главы. Оказывается, что его римское происхождение имеет два звучания: Корнилий и Корнелий. Несмотря на то, что в документах он писался Корнилий Романович, я, как и многие, всегда называл его по второму варианту. Осталось только добавить, что, невзирая на десятилетнюю разницу в возрасте, началу нашей дружбы, как и в случае с Витей Виленским, положило выполнение научных исследований в рамках работы над диссертацией.

Должен разочаровать тех, кто думает, что этот научный труд пишется за письменным столом. В моём случае его костяк был заложен в курительной комнате политехнического института. Аспиранты и соискатели собирались там не столько для того, чтобы выкуривать свои «Беломорканалы», «Авроры» или «Орбиты», сколько, чтобы в бурных и плодотворных дискуссиях обсудить продвижение своих исследований. Зачастую это давало даже более значимые результаты, чем консультации с научным руководителем. Спасительные поиски требуемого научного результата рождались не на симпозиумах, конференциях или конгрессах, а в полилогах (разговор многих участников) в задымленной курилке. Корнелий, в отличие от меня, никогда и нигде не выкурил ни одной сигареты. Однако, дабы набраться научного опыта при никотиновых обсуждениях, он тоже принимал участие в подобных дискуссиях. Сложилось так, что уже тогда Корнелий свободно составлял программы для математической обработки геодезических сетей. Именно в это время я искал того, кто сможет помочь мне запрограммировать, разработанный мной, алгоритм экономико-точностной оптимизации инженерных геодезических построений. Молодой человек, больше смахивающий на блондина, чем на шатена, вызвался оказать мне эту услугу. Эпоха персональных компьютеров ещё не наступила, и чтобы загрузить программу необходимо было заказывать, так называемое, «машинное время». Помню только, что, если Корнелий вводил в память электронно-вычислительной машины (уже не помню, то ли Минск-22, то ли ЕС-1045), написанную им программу, например, в девять часов вечера, то результат вычислений мы получали утром следующего дня. В результате этих трудов на несколько десятков алгоритмов из моего научного опуса были составлены программы Корнелием Третяком, за короткое время ставшим близким, товарищем.

Будущий профессор в то незабвенное время занимал самую низшую должность в тарификации должностей сотрудников высшего учебного заведения – инженера НИС (научно-исследовательский сектор) со смехотворным окладом – сто рублей в месяц. Характерно, что в тот момент его служебное функционирование определялось не столько заработком на хлеб насущный, сколько поиском и разработкой современных научно-технических инноваций. Объединяло меня с Корнелием ещё и врождённое чувство «охоты к перемене мест». Причём совместными усилиями нам удавалось сочетать эти, казалось бы, несовместимые градации. Стержнем вышеобозначенного являлось соединение трёх факторов в единый фокус. В него входили: тема конференции в соответствии с нашими научными интересами, участие в ней именитых мэтров геодезической направленности и, наконец, место проведения. Последнее играло, если и не ключевую, то немаловажную роль в нашем обоюдном стремлении познакомиться с новыми географическими местами, которыми так богат был Советский Союз.

Помимо диссертационных исследований, которые у меня с Корнелием были связаны с оптимальным проектированием геодезических сетей, мы также занимались построением математических моделей для прогноза смещений фундаментов инженерных сооружений на основе повторных геодезических измерений. По этой тематике даже написали несколько статей. Наши публикации попали в поле зрения комиссии Академии наук по комплексной проблеме «Планетарные геофизические исследования», которая и пригласила нас на международный конгресс «Изучение современных движений земной коры». Симпозиум проходил в посёлке Дагомыс, расположенном на черноморском побережье Кавказа в двенадцати километрах от Сочи. В Киеве, откуда мы с Корнелием вылетали в советские субтропики, трещал двадцатиградусный декабрьский мороз. Прилетев в сочинский аэропорт Адлер и сев в маршрутное такси, тут же почувствовали себя неуютно в своих меховой куртках и тёплых ботинках. Проезжая в такси мимо какого-то высотного здания, мы увидел электронный термометр, который показывал восемнадцать градусов тепла. И это всего через три часа полёта. Такси остановилось около современной и, как оказалось потом, суперкомфортабельной 27-этажной гостиницы под одноименным названием «Дагомыс». На то время этот отель являлся флагманом гостиничного хозяйства СССР и обслуживал, как правило, только иностранных туристов. Да и сегодня она находится в ведении Управления делами Президента Российской федерации. Комфортабельные номера с видом на море и на горы, комплекс кафе и ресторанов, несколько бассейнов и саун, лифт, который опускал гостей прямо на черноморский пляж. Это сегодня описанное не вызывает особого удивления. Тогда же нам представлялось, что мы попали в обетованный рай. Там мы впервые познали, что такое «шведский стол». Можно было свободно выбрать из разнообразного ассортимента любое блюдо и, что важно, потреблять его в любом количестве. Мы с Корнелием не верили своим глазам, когда видели, как уважаемые профессора и доценты из Новосибирска несли на своих подносах по три порции блюда на каждого. И это был, ни мало, ни много, цвет советской научной интеллигенции.

Наш доклад «Проектирование планово-высотной геодезической сети на геодинамических полигонах», который мы подготовили с Корнелием Третяком, был воспринят более, чем положительно. В кулуарах к нам подошли научные работники из Болгарии, Венгрии, Чехословакии и Югославии, которые заинтересовались нашими разработками. Несколько часов мы обсуждали актуальные вопросы оптимизации геодезической сети и делились своими мыслями по этой тематике. Обсуждение закончилось дружеским распитием нескольких бутылок водки, на этикетках которых был изображён портрет первого президента СССР Горбачёва. Такая водка была привезена и поставлена нам профессором из дружественной Болгарии. Подружились мы и с польскими геодезистами из Варшавы. Одна из них, профессор Ядвига Ковальская, даже прислала нам поздравительные открытки на Новый год. Историческое значение этого конгресса состояло в том, что мы обзавелись международными связями, необходимыми для расширения научного кругозора и успешного продолжения нашей исследовательской деятельности.

Следующий этапный прорыв в нашей, совместной с Корнелием, научной работе – это участие в международном симпозиуме «Геодезия и сейсмология: деформации и прогноз», организованная Международными ассоциациями геодезии, сейсмологии и физики земных недр в рамках международного проекта «Литосфера». Симпозиум проходил в столице Армении в Ереване. Даже сегодня помню, что красота туфа самых разных оттенков, сочетающаяся с зеленью скверов и различными скульптурными и декоративными формами, делали Ереван привлекательным и неповторимым городом. Председателем национального организационного комитета симпозиума был профессор, доктор технических наук, ректор Ереванского политехнического института Рафаэль Акопович Мовсесян. Именно он предоставлял нам слово для доклада, и именно он поздравил нас с его успешным прочтением. Пути господние поистине неисповедимы. Уже в Израиле у моей внученьки Даниэль была очень симпатичная и обаятельная «бэбиситтер», замечательная няня. Её звали Женя. Так вот эта милая Женечка, как выяснилось позже, приходилась профессору Мовсесяну родной дочерью.

Тем временем устроители симпозиума повезли его участников в город Спитак, где полгода назад произошло разрушительное землетрясение силой 7 баллов по шкале Рихтера. Первый толчок длился всего 7.5 секунды. Но этого хватило, чтобы погибли 25 тысяч человек, около ста тысяч получили тяжёлые ранения, а полмиллиона людей остались без крова. Что сказать, это было печальное зрелище. Мы с Корнелием ходили по Спитаку, вернее по месту, что от него осталось. Перед нами вырисовывалась мрачная сюрреалистическая картина. Повсюду горели костры, возле которых грелись люди, лишившиеся жилья. Между ещё неубранными руинами разрушенных зданий, как таинственные призраки, стояли тёмно-серые палатки, в которых ютились женщины и дети. Нам показали эпицентр землетрясения, который проходил по осевой линии бывшей улицы. В Ленинакане, расположенном в 33 километрах от эпицентра, наше внимание обратили, на оставшуюся в целости и сохранности, небольшую церковь. Напротив неё, на расстоянии 50 метров, стояло здание райкома партии, от которого не осталось камня на камне. Людская молва гласила, что бог знает, что сохранять, а что уничтожать. Произошедшая стихия ещё раз напомнила нам, насколько важен точный прогноз деформаций земной коры, что собственно и составляло тематику симпозиума и область наших с Корнелием исследований.

Ещё вдруг всплыло в памяти, как в раннее утро, перед отлётом из Еревана мы с Корнелием заглянули в, затаившееся в зарослях платанов, небольшое уютное кафе. Через несколько минут бармен уже наливал нам ароматный кофе. Кофе стоил девять копеек, два – соответственно восемнадцать. Я протянул усатому баристе трёхрублёвую ассигнацию. Он, очевидно, следуя неписанному кавказскому кодексу чести, вовсе не собирался давать мне сдачу, на которую мы могли выпить ещё более двух десятков таких чашек кофе. Когда я несмело промямлил, что в Европе, как правило, дают сдачу. Он, резко повернувшись ко мне, опрометчиво предложил:

– А хочешь, дорогой, я вам на сдачу коньяка налью, чтобы почувствовали, что вы не в своей Европе, а на нашем Кавказе?

Против такой неожиданно приятной альтернативы мы с Корнелием возражать не стали. Маленькими глоточками мы с вожделением пропускали вовнутрь элитный армянский коньяк «Двин», который в своё время поставлялся, говорят, английскому премьеру Уинстону Черчиллю. Этот коньяк отличался неповторимым и насыщенным ароматом, включающим целую гамму различных оттенков, и поэтому мы ещё дважды просили бармена помочь почувствовать себя на Кавказе. Характерно, что после третьей рюмки в это прекрасное утро мы, и на самом деле, почувствовали свежее дыхание кавказских гор. Ощутили мы и запах виноградной лозы, которую посадил Ной, выйдя из своего ковчега на вершине Арарат, далёкие контуры которой просматривались прямо из окошка кафе.

Не забыл я ещё одну конференцию, на которую мы поехали вместе с Корнелием. Именно он совершенно случайно наткнулся в журнале «Вестник высшей школы» на сообщение, что Московский и Кабардино-Балкарский университеты проводят совещание на тему «Природоохранная деятельность национальных парков в высокогорных условиях». Его внимание привлёк факт, что совещание проводилось в сердце Приэльбрусья в высокогорном посёлке Терскол. Нам обоим очень уж захотелось снова побывать на высокогорном Кавказе и покататься на лыжах на снежных и живописных склонах Эльбруса. Однако, наука, которой мы занимались с Корнелием, не имела никакого отношения к национальным паркам и природоохранным мероприятиям в горных заповедниках. Это являлось в основном прерогативой географов и биологов. Пришлось пойти на маленькие хитрости. Именно в это время Корнелий Третяк участвовал в наблюдениях за деформациями Теребля-Рикской ГЭС, расположенной в Карпатах. Я иногда помогал ему в выполнении геодезических работ. Принцип работы гидроэлектростанции был чрезвычайно прост. Вода из реки Теребля по трубе большого диаметра сквозь гору поступала на турбины ГЭС и затем сбрасывалась в реку Рика. Перепад высот между реками как раз и являлся источником мощности ГЭС. Так уж сложилось, что Теребля-Рикская гидроэлектростанция находилась на территории Карпатского национального парка. Именно это предложение и положило начало нашей, очередной с Корнелием, совместной статьи. Из второго предложения вытекало, что периодические наблюдения за деформациями турбин и плотины позволяют предотвратить аварийные ситуации и тем самым являются составной частью мониторинга природоохранных мероприятий национального парка в Карпатах. Далее в статье освещались чисто геодезические аспекты методики определения осадочного процесса гидроэлектростанции. Статья была послана в оргкомитет в Москву, и через две недели мы с Корнелием получили приглашение участвовать в работе совещания. А ещё через месяц мы уже были в верховьях Баксанского ущелья, которое находилось в горном массиве Эльбруса. Доклад, который я максимально сократил и упростил по сравнению с тем, что было написано в статье, был принят тепло. Было много вопросов, поскольку академическая аудитория университетских учёных не была знакома с сутью вопросов, которые я излагал. В остальное время мы с Корнелием осваивали лыжные трассы горных склонов Чегета и Эльбруса, совмещая полезное (научную коллизию) с приятным (горные прогулки). Жизнь представлялась прекрасной: свежий горный воздух, низкое яркое солнце, искрящаяся белизна снега, парящее скольжение на горных лыжах, что могло быть лучше для абстрагирования от будничной суетной жизни вузовского преподавателя и научного работника. К этому стоило добавить, что окружение незнакомых людей, которые на короткое время становились приятелями и единомышленниками, всегда в мажорном ритме скрашивали наше времяпровождение.

Запомнилось, что в один из дней работы совещания к нам с Корнелием подошла строгого вида, в дорогих цейсовских очках, очень привлекательная женщина, которая сидела в президиуме совещания и оказалась Учёным секретарём Всесоюзного географического общества. Без всяких предисловий она, напористо отчеканивая каждое слово, спросила меня:

– Если не ошибаюсь, вы и есть «ктн» товарищ Ходоров и «ктн» товарищ Третяк, – и, не дожидаясь ответа, продолжила, – не откажите даме в любезности пригласить вас в бар на чашку кофе.

– Простите, – недоумённо ответил я, – а что такое «ктн»?

– «Ктн» – это сокращение, которое расшифровывается как кандидат технических наук.

– К нам ещё никто так не обращался, – удивлённо заметил Корнелий.

– Вы уж меня простите, я просто не знаю ни ваших должностей и ни ваших имён, а учёная степень одного из вас запомнилась только потому, что все присутствующие здесь докладчики являются кандидатами или докторами географических, биологических, геолого-минералогических и юридических наук, а вы единственные представители инженерного племени.

Обмениваясь на ходу репликами, мы спускались по ступенькам, ведущим в цокольный этаж гостиницы, и незаметно оказались в полуосвещённом баре. К, обещанному учёной дамой, кофе мы с Корнелием добавили в заказ три рюмки коньяка, переведя, начавшуюся на официальных тонах, беседу в более доверительное русло. Галина Михайловна, так звали учёного секретаря, кандидата географических наук, доцента Московского государственного университета, в упор, глядя на меня своими раскосыми, глубоко посаженными, зелёными глазами, тоном, не допускающим возражения, настойчиво произнесла:

– У меня к вам убедительная просьба, в которой вы не посмеете мне отказать. Я очень прошу вас помочь мне организовать послеконференционный банкет.

– Но Галина Михайловна, я, как вы только что выразились, кандидат технических, а не банкетных наук. И потом хотелось бы понять, почему вы, имея на этом совещании достаточный круг знакомых вам учёных, обращаетесь именно к нам, незнакомым людям, попавшим на эту конференцию, не буду этого скрывать, по воле случая.

– Хотите правду, так я вам скажу её. Я считаю себя в некотором роде роковой женщиной, – призналась Галина Михайловна, допивая свой коньяк, – но не в смысле своей сексапильности и умении манипулировать мужчинами посредством флирта, а в умении по речи и выражению глаз мужчин определять их внутреннюю сущность.

– Вот и договорились, – обиделся я, – вы сумели разглядеть в нашей внутренней сущности талант кабацкого гарсона.

– Как вам не стыдно, – рассмеялась Галина Михайловна, – я очень внимательно прослушала ваш доклад, вы сумели, не опускаясь до просторечия, без всякой шпаргалки, доступно рассказать и объяснить несведущей аудитории сложные вещи. Вы единственный из докладчиков вставляли в своё повествование отступления, позволяющие снижать напряжение у слушателей. И самое главное, ваше короткое выступление прозвучало не как научный трактат, не как, наполненный сложной терминологией, монолог лектора, занимающегося самолюбованием, а как доверительный контактный диалог со слушателями.

– Спасибо, Галина Михайловна, столько комплиментов в столь краткий промежуток времени я давно не получал, но какое отношение всё это имеет к банкету.

– Самое прямое. Я же не прошу вас составлять меню, закупать продукты и спиртные напитки, расставлять столы и сервировать их, – всем этим займутся мои аспиранты. Я прошу вас быть официальным, а ещё лучше, неофициальным рупором нашего торжества, в некотором смысле учёным и интеллигентным его распорядителем, а ваш молчаливый друг поможет вам.

На меня, в ожидании ответа, смотрели искромётные выразительные, сверкающие зелёными оттенками, глаза роковой столичной и богемной женщины. Я взглянул в светлеющий в интимном полумраке бара проём небольшого окошка. За ним густыми хлопьями валил посленовогодний январский снегопад, который как бы подсказывал мне не отказывать в помощи этой симпатичной женщине. Когда мы остались одни, Корнелий как-то подозрительно взглянул на меня и, раскатисто рассмеявшись, пробасил:

– Ну, Сеня, я знал, что ты талантливый человек и владеешь словом не хуже театрального актёра, но выступить так, чтобы наш, малопонятный географам, доклад произвёл впечатление на такую видную женщину. Здорово и впечатляюще!

Банкет проходил в то же баре, где мы с Галиной Михайловной ранее обсуждали детали его проведения. Она рассказывала мне о присутствующих научных работниках, об истории, традициях, работе и задачах географического общества, о специфике научных исследований и производственной деятельности. К началу торжества я знал о географической науке больше, чем о себе самом. На банкете я восседал в центре стола, между председателем географического общества, членом-корреспондентом Академии наук СССР и Галиной Михайловной. Я открыл фуршет домашней заготовкой, стихотворением, которое посвятил всем участникам совещания. Его текст, к сожалению, не сохранился, но в нём мне удалось отразить все аспекты жизнедеятельности учёных-географов. Стихотворение было не коротким, оно состояло из двух десятков куплетов, и я закончил его читать под бурные аплодисменты всех присутствующих. Галина Михайловна сияла от счастья и шептала мне на ухо, забыв, что до этого мы обращались друг к другу исключительно на вы:

– Сеня, ты чувствуешь горячее дыхание роковой женщины, которая не ошиблась в тебе.

Я же чувствовал только веяние горячительных напитков, под влиянием которых я всё больше проникался в систему Станиславского, плавно и ненавязчиво управляя непрекращающимся процессом застольного веселья. Всё искусство этого управления заключалось в предоставлении слова в нужное время нужным людям и искромётными и оригинальными вставками в паузах. Через полчаса мы с Корнелием уже были на ты с членом-корреспондентом. Знаменитые «географические» профессора пожимали мне руку, доценты панибратски хлопали по плечу, а я, как истинный «предводитель дворянства», доступными средствами выражал посредством анекдотов, скетчей и прикольных историй из жизни чаяния и надежды научных сотрудников, находящихся в перманентном состоянии алкогольной нирваны. А уже утром следующего дня я с Корнелием ехал в аэропорт Минводы. Мы, не без щемящей грусти, смотрели в, расчерченное морозным узором, автобусное окошко, вглядываясь в, погружённый в синевато-белесую дымку, двуглавый заснеженный Эльбрус. Это была январь 1990 года, а уже в августе я репатриировался в Израиль.

Следующая наша встреча с Корнелием произошла только через семнадцать лет в 2007 году на международном симпозиуме, на который он меня пригласил в качестве докладчика и куда я прибыл уже как представитель государства Израиль. Он проходил проходил в 50 километрах от Львова на территории бывшего учебного центра Прикарпатского военного округа и совпал с праздником Пасхи. В то время, как большинство участников из Украины и России размещались в комнатах, переоборудованных из солдатских казарм, заграничных гостей старались поместить в жильё получше. Мне досталось что-то похожее на люксовый апартамент, состоящий из кухни, салона и спальни. Так получилось, что профессора и доценты из львовского Политеха, большинство которых были мне знакомы, пригласили меня к себе в номер, в котором размещались пять железных кроватей, взятых, очевидно, ещё из старой солдатской казармы. Обстановка в комнате очень напоминала полотно художника Перова «Охотники на привале». Только здесь это был не живописный холст, а реальная натура. В роли охотников выступали преподаватели кафедры геодезии, а привал являл собой небольшую паузу перед началом пленарного заседания конференции. Роль желтоватой травы из известной картины материализовала небольшая доска, положенная между кроватями. Она, собственно, и заменяла стол. Трофеи, изображённые на картине русского художника, были несравненно скромнее еды, накрытой на деревянной доске. В её центре возвышался пасхальный кулич, обрамлённый крашенными в разные цвета яйцами, которые почему-то называли «писанками». Умопомрачительный запах исходил от домашней копчёной колбасы, буженины и различных огуречных, помидорных и грибных засолов. Разумеется, все эти яства окружал каскад бутылок, наполненных то ли водкой, то ли, более дешёвым, самогоном. Когда я увидел этот живописный натюрморт, которому подходило название «В тесноте да не в обиде», то не выдержал и воскликнул:

– Господа! Ну, зачем же так стеснять себя, приглашаю всех в свой номер. У меня там и стол, и стулья, посуда, в общем, всё, что необходимо для пасхального торжества.

На что уважаемые сеньоры чуть ли не в один голос проголосили:

– Спасибо, дорогой, за приглашение. Но, поверь, нам так удобнее и привычнее. Извини, но как-то не приучились мы ещё к хоромам и большим гостиным.

Моему удивлению не было предела, однако монастырь был чужой и соваться туда со своим уставом не следовало. Впрочем, время на раздумья мне никто не давал, а все остальные его даром не теряли. Кто-то из них приподнял свою чарку и проникновенно провозгласил:

– Я хочу, чтобы мы выпили за нашего дорогого гостя из Израиля, за нашего коллегу, профессора Ходорова!

Пасхальные тосты произносились с пятиминутным интервалом, а из раскрытого окна доносился праздничный колокольный звон близлежащей церквушки. Я понимал, что приближаюсь к моменту, когда моё нутро уже не будет способно принимать спиртное. На этот раз нежданное спасение подоспело от Корнелия, который не вошёл, а, в полном смысле слова, влетел в комнату. Он, не давая мне опомниться, поспешно проговорил:

– Сеня! Дорогой, куда ты подевался, я повсюду разыскиваю тебя. Через четверть часа начинается пленарное заседание. Мы с тобой сидим в почётном президиуме. Побежали!

Кто-то из присутствующих ошеломлённо пробормотал:

– Корнелий Романович! Вы что знакомы с израильским профессором?

– С израильским профессором, – раскатисто рассмеялся он, – я знаком ещё с поры, когда он был аспирантом. Нас связывает многолетняя дружба. Но об этом – потом, сейчас мы торопимся.

По дороге в зал заседаний я спросил у Корнелия:

– Объясни, пожалуйста, почему меня все называют здесь профессором?

– А ты, что разве не профессор? – удивился Корнелий.

– Да, конечно же, нет, – почему-то разозлился я, – никто мне этого высокого звания не присуждал.

– Вот мы и присудим, – расплылся в улыбке Корнелий, – ты же всё-таки доктор наук, значит тебе положено.

– Послушай, Корнелий, – взорвался я, – во-первых, по советским понятиям, я кандидат технических наук, а доктором стал автоматически по израильским канонам. А, во-вторых, что означает твоё «положено» и «присудим»?

– Теперь, Семён, послушай, что я тебе скажу, – в тон мне ответил Корнелий. Начнём с того, что мы давние друзья, это главное и это, во-первых. Во-вторых, понятия, которые ты называешь советскими, давно исчезли, как и сама страна Советов. В- третьих, ты из кандидата наук превратился в доктора не по израильским, а международным канонам. Это только у нас, в странах СНГ, сохранилась никому не нужная двухступенчатая система учёных степеней.

– Не понимаю, Корнелий, к чему ты клонишь, – запальчиво перебил его я.

– А к тому, – рассмеялся он, – что я сегодня не только профессор и ректор института, а и председатель специализированного Учёного Совета, который сделает всё возможное, чтобы тебе присудили профессорское звание.

Я недоумённо смотрел на своего приятеля, а тот, не обращая ни малейшего внимания на мою растерянность, спросил:

– Скажи, мне дорогой, сколько статей входит в твой список научных трудов?

– Да, бог его знает, Корнелий, – оторопело пробубнил я, – никогда не считал. Наверное, штук около шестидесяти будет.

– Вот и прекрасно, Сеня, – обрадовался Корнелий, – если предположить, что каждая статья составляет более пяти страниц, то, как минимум, вместе получим более трёх сотен. А это уже больше, чем стандартная монография.

– Что-то не понимаю тебя, Корнелий, – удручённо промолвил я, – к чему вся эта арифметика.

–А к тому, доктор Ходоров, – мгновенно отреагировал он, – всё, что от тебя требуется, это собрать все свои публикации, сброшюровать их в одну книгу и прислать в Совет, который я пока возглавляю. Остальное – дело техники, за которое ответственен я. Поверь мне, через полгода получишь аттестат профессора.

– Неужели всё так упростилось, – не поверил я, – раньше, чтобы получить звание профессора, надо было хорошо потрудиться.

– Упростилось, облегчилось, – передразнил меня Корнелий, – просто всё изменилось, страна преобразилась, и люди перестроились, пока не знаю в какую сторону. Всё, буквально всё, если не деформировалось, то уж точно трансформировалось. Аспирантура пустая, все хотят быть бизнесменами и олигархами, банкирами и менеджерами. Никто не мечтает, как мы когда-то, заниматься наукой и стать профессором, отсюда и упрощение.

– Корнелий, ты настоящий друг, я тебе очень благодарен, – со слезами на глазах пробормотал я, – но не нужно мне звание профессора, да я, наверное, и не очень достоин его. Учёное звание доктора геодезии, которому я соответствую, меня вполне устраивает.

– Ладно, Сеня, – перебил он меня, – занимай своё место в президиуме возле меня, зал уже почти заполнен, через несколько минут я открою этот симпозиум.

В президиуме, за столом, покрытом атласной, бордового цвета, скатертью, кроме Корнелия и меня, восседали ещё девять человек. Это были начальник главного управления геодезии и картографии Украины, председатель астрономо-геодезического общества Украины, генеральный директор государственного института инженерно-геодезических изысканий и несколько профессоров из Польши, Чехии, Болгарии и Венгрии. Хоть симпозиум презентовался как международный, этот статус поддерживали только немногочисленные представители стран бывшего социалистического лагеря. Именно поэтому моей персоне как представителю, неведомого украинским учёным, Израиля уделялось особое внимание. Именно поэтому, а не по протекции Корнелия, мне было забронировано место в президиуме. Профессор Корнелий Третяк, как и положено председателю оргкомитета симпозиума, произнёс краткую вступительную речь. Затем слово предоставили руководителям государственных геодезических ведомств. После чего всё тот же профессор Корнелий, бросив на меня недвусмысленный хитроватый взгляд, не без торжественного апломба, провозгласил:

– В заключение нашего первого заседания я с удовольствием предоставляю слово нашему уважаемому гостю из Израиля, доктору технических наук Семёну Ходорову.

После тонизирующего пасхального утреннего алкоголя голова у меня раскалывалась, казалось, что кто-то бьёт чем-то тупым по её мозговым полушариям увесистым молотком. Поэтому, буквально краем уха услышав свою фамилию, я не сразу понял, по какому поводу она была произнесена. Корнелий быстро догадался, что до его друга просто не дошёл смысл, сказанных им, слов и, направив микрофон в мою сторону, повторил:

– Семён Наумович! Вам слово, прошу вас!

Под нестройные аплодисменты присутствующих я поспешно прошёл к трибуне. Вместо того, чтобы по ходу движения придумать, что сказать собравшемуся форуму, у меня в голове, сквозь всё те же стучащие молоточки, прорывалась только одна мысль:

– Ай да Корнелий, ай да прохиндей, надо же так удружить, мог же ведь предупредить, так нет же, устроил сюрприз.

Подстраивая микрофон под свои габариты, я ещё не знал, что скажу переполненному залу. Но спонтанная установка, которую я подсознательно направил своей мозговой крыше, уже начала срабатывать. Она вторила мне:

– Немедленно собраться. Тебе есть, что сказать. Представь, что перед тобой твоя жена или дочери, и ты хочешь им что-то рассказать. Главное, быть не кем-то, а самим собой.

Прежде чем начать свою тронную речь, я достал из кармана платок, чтобы вытереть, выступивший от волнения, пот. При этом оттуда вылетел какой-то предмет, который со звоном ударился об паркетный пол. Это оказался оберег, привезённый Корнелию в качестве презента. Теперь я уже знал, с чего начать своё выступление. Слова как-то само собой выстраивались в отшлифованные фразы, речь текла складно, без пауз и задоринок. Если бы кто-нибудь записал моё выступление, то его стенограмма выглядела бы следующим образом:

– Уважаемые коллеги, дорогие друзья! Сегодня я представляю маленькое демократическое государство Израиль. В этот солнечный пасхальный день в руках у меня оберег, своего рода талисман, который я привёз со Святой Земли. Признано, что он отталкивает отрицательные и вредные воздействия и направлен на достижение желаемого в нашем материальном мире. Этот оберег, изготовленный из святого оливкового дерева, излучает только положительную энергию, способную защитить вас от горя и опасных ситуаций. Сейчас я вручаю этот христианский талисман, который содержит Святую Землю из Иерусалима и Святую Воду из реки Иордан, председателю оргкомитета нашего симпозиума, моему другу, профессору Третяку с уверенностью, что он принесёт нашему собранию плодотворную работу, а всем присутствующим здоровье и удачу. Вместе с тем, хотелось бы отметить, что так уж получилось, что в Израиле работают сотни геодезистов, которые получили великолепное образование в высших учебных заведениях нынешнего постсоветского пространства. В этом плане хочу вас заверить, дорогие друзья, что все они высоко несут знамя советской, если хотите, и украинской геодезии, достойно применяя полученные знания на практике. Спасибо вам за это, уважаемые коллеги!

Резонанс на моё выступление последовал незамедлительно. Все, как один, сидящие в зале, встали со своих мест и долго рукоплескали. Некоторые, как по окончанию аншлагового спектакля, даже выкрикивали «Браво! Бис!». Понятно, что повторять свою речь я не стал, хотя, похоже, что многие из присутствующих были бы не против. Взволнованный Корнелий на перерыве обнял меня и воодушевлённо протянул:

– Ну, Сеня, ты и выдал! Я знал, что ты хороший лектор, но никогда не думал, что ты ещё и работаешь в театре одного актёра. Сегодня ты, несомненно, герой дня, можно сказать, украшение нашего симпозиума.

Следующая встреча с Корнелием произошла через семь лет, вы не поверите где. Только самые проницательные могут предположить, что это произошло в Тель-Авиве. А веди так оно и случилось. Когда в 1990 году я уезжал в Израиль, это не могло присниться в самом фантастическом сне. Мог ли я подумать, что в один прекрасный день я получу по электронной почте от генерального директора фирмы, в которой работал, необычное сообщение: «Доктор Ходоров! Прошу разобраться, подготовить и организовать встречу». Ниже прилагался текст на английском языке: в нем сообщалось, что делегация учёных-геодезистов из Украины просит принять их для ознакомления с основными принципами геодезического обеспечения земельно кадастровых работ в Израиле. К моему восторженному изумлению в списке, который состоял из имён пяти украинских профессоров, значилась и фамилия Корнелия.

Ровно через месяц украинская делегация переступила порог моего института. По этому трогательному поводу я даже надел, ставший ненавистным мне, галстук, который в Израиле я надевал всего два раза: на свадьбы своих дочерей. С приветственным словом к прибывшим гостям обратился генеральный директор института. Я переводил его речь, если и не синхронно, то достаточно быстро, не забывая вставлять в свой перевод, если это было к месту, русские идиомы. По окончанию своего выступления мой шеф поблагодарил меня за «ретрансляцию» и, улыбнувшись, шутя прошептал на ухо на иврите:

– А я и не знал, что ты так хорошо говоришь на русском языке.

Я перевёл собравшимся и эту фразу директора. Все дружно зааплодировали, по достоинству оценив его шутку. После этого было уже не до шуток. В своём вступительном слове я проникновенно сказал:

– Дорогие коллеги! Когда четверть века назад я покидал свою доисторическую родину, Украину (исторической, как вы правильно догадались, является Израиль), у меня были все основания полагать, что мы расстаёмся навсегда. Кто мог тогда подумать, что границы наших государств раздвинутся так, что наша встреча состоится. Когда много лет назад мы с моим другом, профессором Корнелием Третяком, сидели во львовской кофейне, я и предположить не мог, что сегодня, через несколько часов, мы с ним тоже будем пить кофе, только уже на тель-авивской набережной.

Затем израильскими докторами наук, которые репатриировались из стран СНГ, были сделаны пять докладов на родном языке гостей. Это, по сути дела, были небольшие лекции об особенностях израильской геодезии, которые тут же переросли в доверительный диалог коллег, получивших высшее геодезическое образование и научные степени в СССР, а теперь по воле, неисповедимых Всевышним, судеб, оказавшихся в разных геополитических зонах.

Понятно, что для украинских профессоров были организованы многочисленные экскурсии по Святой земле. Когда нам с Корнелием дали возможность уединиться, и мы пили пиво в тенистом баре на берегу Мёртвого моря, я задумчиво произнёс:

– Послушай, дорогой товарищ Третяк! Когда я уезжал из Львова в Израиль, ты ещё даже не защитил кандидатскую диссертацию и работал в научном секторе института на скромной должности младшего научного сотрудника. А сейчас, посмотрите только, профессор, если и не с мировым именем, то, по крайней мере, всеевропейским.

– Да и ты, Семён, – хлопнул меня по плечу Корнелий, – не лыком шит. Возглавляешь большой отдел у себя в институте, работал главным геодезистом Министерства строительства, преподаёшь в двух университетах.

– Давай оставим мою личность, Корнелий, – сказал я, – и снова вернёмся к твоей. Вчера мои коллеги в институте попросили меня рассказать подробнее о тебе. Вместо того, чтобы ответить, я отослал их в паутину Интернета. И что же они там увидели. В Википедии было написано следующее:

«Третяк Корнелий Романович родился в городе Львове в 1958 году.

В 1979 году окончил Львовский политехнического института по специальности «Прикладная геодезия». Там же начал трудовую деятельность в научно-исследовательском секторе на должностях инженера, младшего и старшего научного сотрудника.

В 1992 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Оптимальное проектирование плановых геодезических сетей».

В 1993 году перешёл на преподавательскую работу на должность ассистента кафедры высшей геодезии и астрономии, в 1994-2000 г. занимал должности старшего преподавателя и доцента этой же кафедры.

В 2004 году защитил докторскую диссертацию на тему «Оптимизация кинематических геодезических сетей».

В 2006 году присвоено учёное звание профессор.

В 2007 году избран ректором института геодезии Национального университета «Львовская политехника» и возглавил отраслевую научно-исследовательскую лабораторию геодезического мониторинга и рефрактометрии.

Профессиональная деятельность

– Председатель специализированного Учёного Совета по защите докторских диссертаций по специальности 05.24.01 «Геодезия, фотограмметрия и картография» и 05.24.02 «Кадастр и мониторинг земель».

– Заместитель председателя Отраслевого Экспертного Совета «Архитектура и строительство» Национального агентства по обеспечению качества высшего образования.

– Председатель Учёного Совета Института геодезии.

– Главный редактор научного журнала «Геодинамика» (Webofscience).

– Главный редактор межведомственного научно-технического сборника «Геодезия, картография и аэрофотосъёмка».

– Член правления Западного геодезического общества,

– Заместитель председателя Львовского астрономо-геодезического общества

– Консультант по вопросам инженерной геодезии гидрогенерирующей компании «Укргидроэнерго».

Научная деятельность

– Опубликовал более 250 научных работ, 4 монографии, учебное пособие и учебник, имеет 8 авторских свидетельств и патентов.

– Участник 8-ой, 10-ой, 18-ой и 19-ой антарктических экспедиций. Создал высокоточную геодезическую сеть в районе украинской станции «Академик Вернадский». Под его руководством там были проведены два цикла повторных GPS-измерений, по результатам которых определялось местонахождение тектонического разлома, разработана его геодинамическая модель, определены локальные скорости движения земной коры и установлены составляющие векторов смещений Антарктической тектонической плиты.

– Руководство хоздоговорными темами «Определение и прогноз деформаций инженерных сооружений атомных, тепловых и гидроэлектростанций»

Награды

– Государственная премия Украины в области науки и техники за цикл научных работ «Структура и динамика геофизических полей как отображение эволюции и взаимодействия геосфер в Антарктиде».

– Заслуженный деятель науки и техники Украины.

Дорогой Корнелий! Как говорили в старину «не корысти ради, а токмо волею», посетившего меня вдохновения:

Дорогой ты мой, Корнелий!

В пылу творческих похмелий

Пожелаю я, профессор,

Тебе мира и прогресса.

Продолжай же в трезвом виде

Гулять весной по Антарктиде.

Ведь умеешь ты добиться то,

Что многим и не снится.

Желаю жизнью наслаждаться,

Искать, найти и не сдаваться!

Глава 17. Самарий Баранов

1938 года рождения, еврей, доктор технических наук, профессор

Чтобы было понятно, о ком пойдёт речь в этой главе, наберём в поисковике Google исходные данные моего друга «Самарий Иосифович Баранов». Там увидим, что Samary Baranov, доктор технических наук, PhD, профессор ЛИТМО (Ленинградский институт точной механики и оптики (СССР), Professor University of Beer-Shewa (Israel), Professor University of Bar Ilan (Israel), Professor Holon Institute of Technology – HIT (Israel), а также основатель North American Institute of Computer Systems (NAICS) (Canada), President CEO Synthezza Corp., автор более сотни публикаций и 15 книг (монографий) по автоматизации проектирования систем на чипах (System-on-chip).

Знакомство с профессором состоялось в Беэр – Шеве, у моего первого дома на «исторической родине». Возле него остановилась большая фура, из которой выгружался всякий домашний скарб. Стройная блондинка, прогибаясь чуть ли не до тротуара, волочила по земле неподъёмный баул. Я, поравнявшись с ней, помог дотянуть этот груз до раскрытой двери квартиры, расположенной напротив моей. Оттуда послышался сочный мужской баритон:

– Танюша! А куда запропастился чемодан с моими книгами и статьями?

Не успел я подумать, что, сколько же нужно сделать научных исследований, изложенных в книгах, называемых монографиями, чтобы их содержимое поместить не в портфель или сумку, а в большой чемодан, как появился обладатель баритона, высокий представительный мужчина, средних лет, с роговыми очками на переносице.

– Спасибо за помощь моей жене. А вы, наверное, наши соседи, – радостно воскликнул он, увидев, идущих за мной, жену с дочерями.

Моя супруга, не отрывая взгляда от больших полиэтиленовых пакетов, заполненных какими-то чертежами и схемами, оживлённо произнесла:

– Похоже, что да. Давайте знакомиться, меня зовут Мила, моего мужа Сеня и наши девочки: Инна и Беата.

Блондинка тут же радостно откликнулась:

– Очень приятно! Я – Таня, а это – мой благоверный, его зовут Самарий. Маклер, который помог снять нам эту квартиру, говорил, что в качестве компенсации за неказистые апартаменты у нас будут интеллигентные соседи.

В это время из кухни выскочил рыжий кокер-спаниель. Таня, погладив его по холке, ненавязчиво приказала:

– Ада, ну-ка быстро беги знакомиться с девочками, смотри какие они симпатичные.

Рыжая Ада быстро подбежала к моим дочерям, подав по очереди каждой из них свою мохнатую лапу. С этого момента эти три особи женского пола стали неразлучными, впрочем, как и наши семьи.

Уже через неделю после знакомства получилось так, что мы с Самарием вместе вернулись домой. Он пригласил меня выпить какой-то особый чёрный кофе, зёрна которого, по случаю, купил на арабском базаре. Когда мы вошли в его квартиру, мы увидели наших жён, которые сидели на диване и нестройными голосами пели отрывок из хита Аллы Пугачёвой «Всё могут короли, всё могут короли, но что не говори, жениться по любви не может ни один, ни один король». На столе, на фоне тарелки, с крупно нарезанной кошерной колбасой и маринованными огурцами, сиротливо маячила, на три четверти опустошённая, матовая бутылка водки «Кеглевич», пользующаяся большим спросом у репатриантов из бывшего СССР. Если бы у меня была бы вставная челюсть, она, наверняка бы, выпала бы в тесное пространство кухни, где я находился в настоящий момент. Ещё ни разу в жизни мне не приходилось видеть свою жену в таком, мягко говоря, расслабленном состоянии. Ведь она на дух не переносила крепкие спиртные напитки. А сейчас моя Мила, пошатываясь из стороны в сторону, нетвёрдой походкой подошла ко мне и раскатисто выкрикнула:

– Сенечка, как здо-о-оро-о-ов-о-о, что ты не ко-о-ро-о-ль, и женился на мне по любви.

Самарий же, пристально взглянув на свою жену, улыбнулся, схватил водочную бутылку и, разлив остатки крепкого напитка, медленно, подбирая слова, провозгласил:

– Давай, Семён, в качестве аперитива перед обещанным кофе, выпьем за наших жён. Не знаю, что явилось поводом для этого женского бенефиса, но, надеюсь, завтра мы это выясним.

На следующий день, когда только первый розовый блик утренней зорьки заглянул в окно, Мила разбудила меня и стала рассказывать о том, какая Таня прекрасная женщина, что между ними возникла небывалая химия, позволяющая не только с полуслова, а и с полувзгляда понимать друг друга. Она, не без смеха, поведала мне, что, выйдя замуж за Самария, Таня не меняла фамилию, поскольку её девичья фамилия была тоже Баранова. Я хотел прервать её монолог, но жена продолжила:

– Я уверена, что и Самарий – хороший человек, не знаю, кто он по специальности, но создаёт впечатление очень образованного и интеллигентного мужчины.

– К тому же ещё и очень скромного, – добавил я, – ты только представь себе: мы уже три недели знакомы, а он не более, как вчера, не то, чтобы сказал, а просто проговорился, что он профессор, доктор технических наук.

Я поведал жене, что он был начальником исследовательской лаборатории одного из крупных Ленинградских НИИ, заведующим кафедрой и деканом факультета учебного вуза, членом специализированного Учёного Совета по защите диссертаций на соискание учёной степени докторов наук. Меня поразило, что такой учёный, можно сказать, с мировым именем, бросает все свои почётные и хорошо оплачиваемые должности и едет в какой-то Израиль.

– Сеня, милый, что с тобой, ты ли это, – вспыхнула Мила, – ты как-то неадекватно выражаешься, что значит какой-то?

– Ты сама подумай, – повысил я голос, зардевшись краснотой на лице, – в Советском Союзе при двухсотмиллионном населении было всего пятьдесят тысяч докторов наук, что составляет менее трёх сотых процента от всего населения. Если отбросить из этого числа профессоров исторического материализма, научного коммунизма, истории КПСС, всяких филологий и лингвистик, то названная мною цифра вообще будет стремиться к нулю.

– И что с этого, – спросила Мила, – как это соотносится с каким-то, как ты выразился, Израилем?

– А так и соотносится, – возразил ей я, – что при таком, представь себе, раскладе Самарий мог бы работать в лучших университетах США и Старого Света, а ни в какой-нибудь Беэр-Шеве.

– Я не совсем поняла, -осведомилась моя жена, – разве Самарий преподаёт в университете? Но ведь он совсем не знает иврита, даже ты владеешь языком лучше его.

– Видишь, дорогая, скромность Самария не знает границ, – заверил её я, – только вчера он рассказал мне, что читает свой курс на английском языке. Кроме того, ему доверили возглавить комиссию по приёму студентов-репатриантов, которые проучились в институтах СССР два или три года, без экзаменов в Беэр-Шевский университет.

Как-то я всё-таки спросил Самария, почему он не поехал преподавать в университеты Кембриджа, Принстона или Гарварда?

– Вопрос не так однозначен, – после долгого раздумья ответил он, – я далёк как от иудаизма, так и от идей сионизма. Не знаю, поверишь ли ты мне, но ещё в Ленинграде меня обволокло неведомое биополе, призывающее приехать в вечный город, золотой Иерусалим. Это звучит мистически, но этот город снился мне каждый день и призывно манил в свою таинственную ауру.

– Почему же ты живёшь в Беэр-Шеве, а в не израильской столице, – поинтересовался я.

– Ответ довольно тривиальный, – поспешно ответил Самарий, – кафедра, по которой я специализируюсь, имеется только в университете города Беэр-Шева. Ещё будучи в Ленинграде, я списался с ними и, получив от них письменное приглашение о приёме меня на работу на полную ставку профессора, решил репатриироваться в Израиль.

– Выходит это является единственной причиной твоего приезда в Израиль – подытожил я.

– Не совсем, это, можно сказать, третий фактор, – отозвался он.

– Что же представляют собой предыдущие факторы? – спросил я.

– Первый и, пожалуй, самый главный, это то, что я всё-таки позиционирую себя как лицо еврейской национальности, – отреагировал Самарий, – будешь смеяться, Семён, что профессор говорит такие глупости, но мне снился сон, что мой дедушка, а он был раввином в Бердичевской синагоге, настоятельно призывал меня вернуться в страну исхода.

– А ты, конечно, не мог ослушаться еврейского священника, – засмеялся я.

– Зря иронизируешь, – грустно промолвил Самарий, – во-первых, старших надо слушаться, а во-вторых, я и сам полагаю, если исторически так сложилось, что евреи во все эпохи были разбросаны по всему миру и жили в изгнании, и если та же история предоставила им возможность жить в своей стране, то эту значимую реальность надо использовать.

– Как то слишком уж риторически ты всё это излагаешь, – неожиданно для себя перебил его я, – а что же делается со вторым фактором?

– Что же касается второго резона, – не глядя на меня промолвил он, – то здесь я буду ещё больше амбициозен: надоело жить в стране, где верхи не знают и не понимают, что надо делать, а низы, поругивая власть, в свою очередь, не хотят ничего свершать, продолжая верить в доброго царя.

В этом месте я всеми фибрами своей души почувствовал, как мои мысли перекликаются с концепцией, изложенной сейчас Самарием. Если до сих пор меня, на фоне непрекращающейся ностальгии, ещё одолевали сомнения, правильно ли поступил, переезжая на историческую родину, то профессор, сам того не сознавая, в одночасье сумел развеять их. Меня ещё долго грело осознание факта, что если такие люди, как он, с большой радостью получили израильское гражданство, то мне нечего роптать и следует воспринимать обретение новой родины как долгожданный и свершившийся факт.

Не могу не привести фрагмент из русскоязычной израильской газеты «Вести» (2006 год), где журналист Владимир Арлюк-Шапиро берёт интервью у моего друга профессора Самария Баранова. Несмотря на то, что речь в нём идёт не только об его личности, мне представляется важным познакомить читателя с незаурядным и уникальным человеком, который был руководителем и наставником Самария. В начале интервью израильский журналист пишет: «Зачастую, когда хотят показать своё отношение к тому или иному человеку, говорят, что он настоящий профессионал и достоин всяческого уважения. Если же у профессионала-мастера ещё и хороший характер, и человек он открытый, и интеллект у него выше среднего, то с таким хочется общаться как можно больше, и я представляю читателю результат этого общения с профессором Самарием Иосифовичем Барановым».

Здесь Самарий говорит о себе: «Я полный профессор Академического Института Технологии в Холоне. И в качестве профессора работаю ещё в Университете Бар-Илан.  Если говорить о том, чего я добился в профессии, то написал девять монографий, семь из них вышли на русском языке, одна на французском и одна на английском. Все эти книги относятся к теме, которую коротко можно назвать «чип-дизайн» или проектирование систем на сверхбольших интегральных схемах. Для проектирования систем на чипах сейчас есть очень модное название – SOC (System-on-a-Chip), когда на одном чипе реализуются целая система или даже совокупность систем. Нужно сказать, что этим я занимаюсь почти всю свою жизнь. Был руководителем проекта, когда делалась первая в Советском Союзе сверхбольшая интегральная схема. Сейчас заканчиваю новую книгу, в которой хочу обобщить результаты своей работы за последние десять лет».

Далее, в рамках этого же интервью, на вопрос, как он стал ведущим специалистом в своей области, Самарий рассказывает о своём руководителе, человеке необычайной судьбы и биографии: «Я считаю, что мне в жизни повезло, не просто повезло, а исключительно повезло. После окончания Ленинградского электротехнического института Ульянова-Ленина я попал в ЛКТБ – Ленинградское конструкторское технологическое бюро, которым руководил Филипп Георгиевич Старос (1918 – 1979 г.г.) – человек необыкновенной судьбы. Это американский учёный Альфред Сарант (Сарантопулос), подозревавшийся в сотрудничестве с советской разведкой и бежавший из США в Чехословакию, а затем в СССР. Он считается отцом российской микроэлектроники, входящим в двадцатку крупнейших изобретателей страны.

С 1940 по 1950 г. Старос работал над созданием самолетных радиолокаторов и системы управления синхротроном в должностях инженера, начальника лаборатории, главного конструктора в компании «Вестерн Электрик», на предприятии в Торонто (Канада), а также в Корнельском университете (Нью-Йорк, США). В США работал с супругами Розенберг. В 1955 году был приглашён в СССР для создания нового направления науки и техники – микроэлектроники. С 1959 года главный конструктор – начальник Ленинградского конструкторского бюро. В КБ работало огромное количество евреев. За это Староса ненавидел товарищ Романов, первый секретарь Ленинградского обкома партии. Никакого разрешения брать евреев Старос, естественно, не получал. Он просто вёл себя представлениями об обществе развитого социализма, и его до поры до времени терпели, поскольку наверху было известно, что он каким-то образом связан с ведомством на Лубянке.  В нашем КБ была совершенно необычная обстановка для советского учреждения. У нас работало очень много молодёжи, и нам, молодым, доверяли больше, чем мы бы сами себе доверили. Когда я пришёл в КБ, его ядро уже было сформировано. Очень важно то, что в него вошли не случайные работники по знакомству, не выдвиженцы по партийной или профсоюзной линии, а, действительно, люди с головой, которые хотели работать и понимали, что проблемы, которые перед ними ставят, совершенно уникальны. А задачи стояли по тем временам невероятные – сделать компьютер величиной с современный монитор. Для этого разрабатывались специальные блоки памяти, о которых прежде вообще никто даже не мыслил. Мы сделали приёмник, который просто вешался на ухо. Это был 1962 год! Тогда такого чуда никто не видел, тогда все приёмники были стационарными, не было таких, которые можно было бы положить в карман.

 Организация, в которой мне повезло работать, была совершенно уникальной и с точки зрения формирования научной работы. У нас была своя аспирантура, хотя в конструкторском бюро – какая там аспирантура? И я думаю, что из нашего конструкторского бюро вышло около ста кандидатов наук и около двадцати докторов наук. Доктор наук в Советском Союзе было довольно серьёзное звание. Мы занимались и научной работой, которая весьма поощрялась, и практической инженерной деятельностью, поскольку это все-таки было КБ. Работали мы не восемь часов, а минимум по двенадцать».

На вопрос интервьюера, как он попал в группу Староса, Самарий ответил: «У него была команда молодых ребят, которым он доверял безгранично, и я могу сказать, что я в этой команде был третьим: первым был мой большой друг Эрик Фридман, он сейчас в Америке. Вторым был Марк Гальперин, который, как и я, стал профессором, доктором наук, создателем первых отечественных микропроцессоров и микро-ЭВМ, лауреатом Государственной премии СССР. Мы делали первую вычислительную машину, которая должна была лететь в космос. С этой машиной произошло некоторое недоразумение. По заказу Королева мы производили по существу первый бортовой компьютер. Американцы тогда об этом ещё вообще и не думали. Королев же хотел завязать все системы космического корабля через компьютер. Когда уже все было согласовано, и даже больше того, реализовано, нас попросили добавить ещё около двух десятков входов для управления системами корабля. В результате вместо одного корпуса, на самом деле очень небольшого, меньше, чем обычный монитор для современного компьютера, получилось два, и места на корабле не хватило. Компьютер в космос не полетел. Через два года американцы запустили космический корабль с компьютером, но он работал только в режиме советчика, и не был завязан в систему управления.

Когда я пришёл в КБ, первый вариант компьютера был разработан. Но надо было повысить степень унификации отдельных его частей. Я стал смотреть схемы. Там на плате были небольшие модули, включающие несколько точечных бескорпусных транзисторов, примерно по восемь в одном модуле. И было 256 типов разных модулей. Меня поразило, что некоторые из них удивительно похожи. Я занялся унификацией этих модулей, и вместе с коллегой мы сократили число типов модулей с 256 до 12. Когда на Научно-техническом совете я докладывал об упорядочении модулей, то в начале пытался подвести под это дело какую-то науку. Тогда Старос сказал: «Ну что, товарищ Баранов, если вы нам скажете, что вам удалось уменьшить число типов модулей до 30, я немедленно пожму вам руку, и мы дадим вам большую премию». И я ему отвечаю: «Не 30, а только 12!». Это был первый случай, когда Старос меня заметил. Через короткое время я занялся вещами, которыми потом занимался всю жизнь – формальными методами проектирования. Я чувствовал, что все инженеры лучше меня, ребята уже работали года два, и у них был свой особый жаргон описания схем. Они говорили: вот здесь единица идёт нулём, здесь единицей и так далее. На третьем переходе единицы в ноль, я уже переставал что-либо соображать: почему единица должна идти нулём, а не единицей. И тогда я решил, что должна же быть все-таки какая-то теория под этим делом. Я занялся булевой алгеброй, прочёл классическую монографию по теории релейных контактных схем, затем я проштудировал книжку Глушкова, это была лучшая, по тем временам, работа по теории автоматов. Потихоньку я почувствовал, что становлюсь специалистом в области формального проектирования.  В дальнейшем меня это интересовало всю жизнь, и я занимался разработкой методов проектирования очень сложных цифровых систем формальными методами.

Следующий вопрос профессору Баранову был сформулирован так:

– Вы первыми научились делать настольные компьютеры, как случилось, что в СССР так и не смогли сделать персональный компьютер?

Ответ Самария: «К этому времени мы уже не были впереди. Почему? Во-первых, не было достаточно хорошей технологической базы.  Её отсутствие стимулировало создание в Советском Союзе совершенно небывалой школы в области автоматизации проектирования цифровых систем. Причём, было несколько направлений. Я занимался автоматизацией логического проектирования или цифрового проектирования. До сих пор работы советских специалистов в области логического синтеза цифровых систем намного опережают американские. Я могу похвастаться, например, тем, что система проектирования, которую я сделал сейчас, и для которой большинство программ по моим алгоритмам написали студенты, работает в двести раз быстрее, чем все американские системы, а число элементов в сложных схемах в два раза меньше, чем у лучших американских систем. У нас была такая «Всесоюзная школа по теории автоматов», которой руководил член корреспондент АН СССР Гаврилов, а когда он занемог, мне поручили руководство этой школой. В неё входили суперспециалисты. Когда лет пять тому назад я делал доклад по нашим работам в университете Беркли (США, Калифорния), то там мне пришлось объяснять такие вещи, которые казались тривиальными с нашей точки зрения.

Вот такое получилось интересное интервью, проливающее немало света на профессиональную деятельность Самария. Так сложилось, что он продолжил её в Канаде, открыв там компанию по обучению проектирования систем на чипах. При этом, неутомимый учёный продолжал преподавать в университетах Израиля, приезжая на полгода в Тель Авив. Мы с Милой посетили Торонто, где чета Барановых гостеприимно принимала нас. Встречались мы и в Старом Свете, проводя совместные отпуска в Словакии, Австрии и в Италии. В общем, испытывая обоюдное притяжение с этой прекрасной парой, мы надолго не разлучались.

Кроме этого, Самарий стал моим «гуру», можно сказать, духовным наставником и в области здорового образа жизни, который он исповедовал, наверное, с дня своего рождения. В прошлом году он отмечал свой 85-летний юбилей, на который у меня не сложилось приехать и до которого он дожил в добром здравии во многом благодаря тому целительному жизненному укладу, который он соблюдал. По многочисленным просьбам своих друзей по этому поводу он написал на английском языке свою единственную, не связанную с компьютерным цифровым моделированием, книгу под названием «Samary Baranov. 85 YEARS YOUNG and THRIVING. A Practical Guide to Healthy Living». В переводе на русский язык оно звучит, как «Самарий Баранов. 85 ЛЕТ МОЛОДОСТИ и ПРОЦВЕТАНИЯ. Практическое руководство по здоровому образу жизни». Мне трудно удержаться от огромного соблазна воспроизвести введение этой, значимой не только для меня, книги на русском языке.

Через неделю мне исполнится 85 лет, и мне кажется, что я прожил интересную и плодотворную жизнь. Я был руководителем проекта первых чипов в Советском Союзе, был профессором в трёх странах – России, Израиле и Канаде, был наставником большого количества аспирантов и магистрантов, а также написал пятнадцать книг по автоматизации проектирования цифровых систем на русском, английском и французском языках. За последние пять лет я опубликовал три книги о проектировании систем на чипах, которые вы можете найти на Amazon. Если кому интересно, можете «погуглить» меня – Самарий Баранов. И у меня прекрасная семья – жена Таня, с которой я прожил 57 лет, дочь Карина, зять Алекс и внучка Лиза. Можно сказать, что это маленькая семья, но в Санкт-Петербурге, откуда мы родом, даже семья с одним ребёнком считалась многодетной. Конечно, это шутка.

Пожалуйста, не волнуйтесь – эта книга не о моей жизни. Это совершенно новый проект, в котором не будет ни технологий, ни науки. Эта книга о том, как дожить до 85 лет, сохранить здоровье и продолжать успешно работать. Многие друзья советовали мне написать такую книгу, но я был слишком занят научной работой и не хотел отвлекаться. И вот, накануне своего 85-летия, я наконец решился. Надеюсь, что через две недели я смогу вернуться к своей основной работе.

Вы, конечно, знаете, что в Интернете можно найти множество видео и текстов о том, как стать идеально здоровым и даже жить вечно. Можно найти тысячи рекомендаций, как съесть один продукт или сделать одно упражнение, лучше два-три, и навсегда избавиться от диабета, повышенного давления, инфаркта, инсульта, радикулита, язвы желудка, артрита и т. д. Практически невозможно рационально выбрать себе, что есть, что пить, какие упражнения делать, медитировать ли, как дышать, как закаливать себя, поскольку все рекомендации неясны или противоречивы. Конечно, в Интернете есть и полезные посты. Но главная проблема – понять, что для вас полезно, можно ли это использовать с учётом вашего состояния здоровья и как совместить это с тем, что вы уже делаете. И здесь мы сталкиваемся с типичной проблемой при принятии решений – проблемой выбора.

В этой книге я поделюсь, как и что я выбирал для себя и какими критериями руководствовался в этих решениях. Мне нужны были алгоритмы и методы (извините за эти технические термины), которые были бы относительно простыми и не требовали бы слишком много времени или специального оборудования. Я прочитал много книг и статей, посвящённых здоровью, благополучию, философии, психологии и долголетию. Я искал информацию о диете, физических упражнениях, психическом здоровье, сне, дыхании, закалке и других областях, способствующих здоровому старению. Кажется, я нашёл то, что может быть для меня полезным. Моё здоровье, психическая устойчивость и работоспособность лучше, чем 40 лет назад. Поддержание или улучшение здоровья – серьёзная работа, требующая времени. Каждое утро я провожу минимум полтора часа, занимаясь медитацией (см. главу 5), дыхательными упражнениями (см. главу 3), тибетской йогой (см. главу 2) и холодным душем (см. главу 4). Мы очень серьёзно относимся к тому, что, когда и как мы едим (см. главу 1).

Есть забавная поговорка: если кто-то проснулся и не чувствует боли, значит, он умер. Однако, когда я просыпаюсь, я не чувствую боли. Мои текущие результаты медицинских тестов лучше, чем 40 лет назад. Я вешу 73 кг при росте 176 см. Пятнадцать лет назад мой вес был за 80 кг. Моё кровяное давление в среднем 115-120, на 75-80. Мой пульс в состоянии покоя составляет около 48-50 ударов в минуту, и все мои медицинские результаты находятся в пределах нормы. За последние 15 лет у меня ни разу не болела голова, хотя раньше это часто случалось при смене погоды.

Вы можете возразить, что не каждый может позволить себе уделять этому полтора часа каждое утро. Я могу, учитывая, что я работаю дома, но у большинства моих друзей-пенсионеров тоже полно свободного времени. Работающим молодым людям, возможно, не потребуется столько времени для поддержания здоровья. И они могли бы разделить свои занятия между утром и вечером.

Я не хочу, чтобы вы бездумно копировали то, что я здесь написал. Вы можете попробовать то или иное из моей книги, но все, что вы делаете, должно быть комфортным и приятным. Более того, надо искать и пробовать, искать и пробовать. И, конечно же, вы должны твёрдо верить, что все ваши действия добавят в вашу жизнь молодости, здоровья, сил и энергии.

Поскольку я не врач, я должен заявить, что вам следует проконсультироваться со своим лечащим врачом, прежде чем вносить существенные изменения в свой рацион, физические упражнения, психическое здоровье, сон, дыхание и закаливание. Но вот проблема – где найти такого провайдера? Это должен быть семейный врач. К сожалению, врачи занимаются не здоровьем, а болезнями. Я часто обсуждал это со своими друзьями и даже врачами на следующем примере. Молодой человек или девушка приходит к семейному врачу и говорит: «Мне сейчас 20 лет, и я здоров. Что мне нужно делать, чтобы быть здоровым в 50 лет?» Как вы думаете, что скажет семейный врач? Он не знает, что сказать.

Буду рад, если эта книга поможет хотя бы одному человеку.

Вот так: и не больше, и не меньше. Чувствовать себя в 85, лучше, чем в 45? Фантастика, полная мистика или утопия? Если бы! Если бы, мы с Милой, всего полгода назад не провели c Самарием и с Таней чудесный, почти трёхнедельный, holiday в одном из термальных санаториев Италии. Своими глазами видел, как моложавый, приближающийся к своему 90-летию, долгожитель, в образе моего друга Самария, без особых усилий вытягивал из багажника, подъехавшего к нашему отелю, такси два неподъёмных тяжёлых чемодана. Я был свидетелем, как он без напряжения нёс из супермаркета к гостинице (расстояние превышало километр) пакет, состоящий из шести двухлитровых бутылок с минеральной водой. При этом каждый день, не менее часа, занимался упражнениями, описанными в введении его книги. В отельном ресторане он чуть ли не бил меня по рукам, когда я к итальянскому капучино позволял себе взять круассан или тирамису. В тоже время он не был фанатичным пуританином: редко какой вечер обходился без бокала итальянского «Кьянти» или рюмки коньяка. Вместе с тем, даже здесь на отдыхе его «лэптоп» был в постоянной работе над очередной научной монографией.

Мне не удалось присутствовать на праздновании юбилея Самария, пришлось ограничиться текстовым подарком, который я помещаю ниже:

ПОДАРОЧНЫЙ ТОСТ К ВЕЛИКОМУ ЮБИЛЕЮ МОЕГО ДРУГА, ПРОФЕССОРА САМАРИЯ БАРАНОВА

Дорогой Самарий! Сегодня мне, 75-летнему юноше, выпала честь поднять бокал крепкого спиртного напитка в честь 85-летия многоуважаемого мэтра, всегда активного, полного энергии и хорошего настроения, воинствующего оптимиста и просто замечательного, во всех отношениях, человека, которым ты и являешься во всех приведённых и не указанных здесь ипостасях.

Можно, конечно, с не таким уж и большим преувеличением, сказать, что, прожитые Тобой года в какой-то степени потрясли мир. Но с высочайшей степенью вероятности можно быть уверенным в том, что они поразили окружающих и близко знающих тебя людей. Порукой тому, не докторские и профессорские регалии, которые по достоинству присвоили Тебе авторитетные Учёные Советы, а звериная работоспособность, неиссякаемая инициативность и неподражаемое умение находить решение возникающих проблем из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Сказанное, ни в коей мере не является дифирамбами и комплиментами юбиляру, а, просто-напросто, отражают объективную реальность.

Так получилось, что большую часть своей сознательной жизни ты сеешь разумное, доброе и вечное среди российских, канадских и израильских студентов. Ещё Вольфганг Гёте мудро заметил, что «учатся только от человека, которого любят». Сказанное немецким писателем в полной мере относится к твоей незаурядной личности. Поэтому, твоими уроками успешно питаются не только твои студенты, а и обворожительная жена Татьяна, обаятельная дочка Карина, неподражаемая внучка Лизочка и многочисленные друзья, одним из которых и является твой покорный слуга.

На вопрос, кого можно считать счастливым, древнегреческий философ Сократ однажды сказал: «Того, у кого честный образ мыслей и острый ум». Исходя из этой цитаты, нет смысла желать юбиляру счастья, поскольку он в полной мере обладает достоинствами, которые указал великий философ, уже по определению. Кроме этих добродетелей наш юбиляр совершил то, что положено каждому мужчине: посадил дерево, построил дом и написал книгу (десятки его монографий украшают полки библиотек, книжных магазинов и находятся в электронной памяти различных компьютерных сайтов).

К сожалению, большинство мужчин, разменивающий девятый десяток, становятся богатыми. В волосах появляется серебро, в зубах – золото, в почках – камни, в артериях – железо, в штанах – недвижимость и неистощимые запасы природного газа. Отмеченное, исключая благородную седину, не коснулось нашего юбиляра, который продолжает молодеть телом, которое является прямым следствием юношества души.

А ещё в этом возрасте для многих лекарства становятся едой, а еда – ядом. Можно, конечно, дожить и до ста лет, если отказаться от всего того, ради чего хочется достигнуть своего столетия. В этом аспекте, нашему юбиляру удалось провести огромную поисковую научно-исследовательскую работу и в области геронтологии, которая ознаменовалась, прежде всего, тем, что в его доме отсутствует лекарственная аптечка. Глубоко законспирированная причина этого отрадного явления заключается, прежде всего, в том, что виновник сегодняшнего большого торжества понимает, что центр тяжести бытия стал перемещаться в глубины собственного подсознания. Наш юбиляр отдаёт себе отчёт, что важны не столько годы в твоей жизни, сколько жизнь в твоих годах, что смысл жизни заключается в самой жизни, в ритме каждого дня, каждого часа и даже каждой минуты. В этой связи, у него присутствует полное понимание, что у больного и у доктора разные интересы: у первого – здоровье, а у второго – болезнь. А если больной тоже доктор, только технических наук, очень хочет жить, то доктора медицинских наук бессильны помешать ему в этой благородной цели. Поэтому, идиому «Век живи – век лечись» следует непременно заменить на фразу «Век живи – век лехаим!».

Последнее особенно актуально для сегодняшнего светлого и торжественного дня. Мне осталось только пожелать, дорогому мне человеку, профессору Самарию Иосифовичу Баранову, радоваться и наслаждаться каждым днём своей долголетней жизни, утреннего солнечного света, ночного мерцания путеводных звёзд, необыкновенности сбывающейся мечты и продолжать «бороться и искать, находить и не сдаваться» до самого 120-летия. Именно за это я и поднимаю свой бокал крепкого спиртного напитка.

За тебя, дорогой Самарий! Лехаим!!! Лехаим!!! Лехаим!!!

С самыми искренними пожеланиями всего самого наилучшего – инженер (астрономогеодезист), «инженер человеческих душ» (писатель), доктор (PHD), твой друг, Семён Ходоров.

В дополнение к этому пространному тосту я по просьбе Татьяны написал поэтическую здравицу, которую она зачитала на банкете от своего имени:

Дорогому САМАРИЮ Б.

в день светлого 85-летия

посвящается

Ты проснулся утром рано,

Солнца блик в окне опять,

Ты подумал: это странно,

Снились цифры «восемь», «пять».

Ты подумал: годы мчатся,

Как на детской карусели,

А тебе девчонки снятся,

Ты ещё хорош в постели.

Утро, ванна, ты в смятенье,

Марик, нечего сердиться,

Что в зеркальном отражении

Волос где-то серебрится.

Под окном верхушки сосен,

Значит, в этом есть резон.

Это ведь ещё не осень,

Это – бархатный сезон.

Ты дерзаешь, это счастье,

Годы мчатся чередой,

В светлой радости, в ненастье

Я, жена, всегда с тобой.

Ты самим собой остался,

Не стареешь ты душой,

В жизни этой состоялся,

Марик, я горжусь тобой.

Сегодня – веская причина:

С тобой мажорная реприза -

Твоя любимая Карина

И внучка – миленькая Лиза.

Шумит весёлое застолье,

Вдали Онтарио урезы,

Оркестр шумный поневоле

Хватает мощные диезы.

И ловит мышца миокарда

В тиши чудесное мгновение.

А в небе радужно петарда

Рисует: Марик, с днём рождения!

Пусть для свечей не хватит места

На пышной выпечке тортов,

Тебе сказать мне будет лестно:

Лехаим, Марик, будь здоров.

Глава 18. Эдуард Могилевский

1936 года рождения, еврей, кандидат технических наук, доцент, заведующий кафедры

До сих пор помню свой первый рабочий день в Национальном институте геодезии и картографии в Тель Авиве. Когда я вышел из кабинета начальника отдела, который принимал меня на работу, то попал в огромный холл, смахивающий на статистическую контору, подсмотренную в рязановском фильме «Служебный роман». В одном из его отсеков собрался весь отдел, все дружески улыбались, пожимали мне руку и желали удачи. Самым парадоксальным оказалось, что подавляющее большинство сотрудников говорили на русском языке, все они были новыми репатриантами и все были приняты на работу менее года назад. Один из них, невысокого роста, с короткой стрижкой, коренастый мужчина, подошёл ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза, спросил:

– Если не ошибаюсь, передо мной товарищ Ходоров, собственной персоной? Не узнаёте своего коллегу?

Я же никак не мог вспомнить, где встречался с ним, пока тот укоризненно не произнёс:

– А ведь я присутствовал во Львове на твоей защите диссертации. Как сейчас помню, прекрасная была работа. Недаром же за тебя единогласно проголосовали 15 из 15 членов Учёного Совета.

То, что не получил ни одного чёрного шара на своей защите, я помнил хорошо, а вот этого человека не припоминал. Тогда тот, игриво подмигнув мне, как-то заговорщицки сказал:

– А голубоглазую блондинку, мою аспирантку, Марину Колчину, неужели не помнишь?

Конечно же, трудно было забыть длинноногую Марину, с которой мы защищал диссертацию на одном и том же Совете в один день: я – до обеда, она – во второй половине дня. В этот же момент я вспомнил и её руководителя, кандидата технических наук, доцента, в то время заведующего кафедрой геодезии Одесского инженерно-строительного института, Могилевского Эдуарда Абрамовича. Он, и на самом деле, был на защите, по окончанию которой поздравил меня с присуждением учёной степени. В тот же день мы пили с ним кофе в институтском кафе «Интеграл».Там я узнал, что мой визави коренной одессит, выпускник Новосибирского института инженеров геодезии, там же он много лет назад защитил кандидатскую диссертацию под руководством профессора Буткевича, который потом возглавит кафедру космической геодезии во Львове и будет руководителем моего дипломного проекта. Но я ещё не знал, что через десяток лет наши жизненные пути пересекутся на улице Линкольн в Тель-Авиве, где мы долгое время проработаем вместе в национальном институте геодезии и картографии и даже опубликуем в соавторстве несколько статей в израильских журналах. Я ещё не знал, что мы будем жить в одном и том же городе Ашдоде, что буду называть его просто Эдик, что мы подружимся семьями, и вместе будем колесить в отпускное время по дорогам Германии, Швейцарии и Италии. Тогда во Львове, Эдуард Абрамович пообещал через год взять меня к себе на кафедру, где открывалась быстрая возможность получить звание доцента. А получилось, что встретились мы с ним, почти через двадцать лет, не в солнечной Одессе на берегу Чёрного моря, а в не менее лучезарном Тель Авиве, возле безбрежной синевы Средиземного.

Несмотря на двенадцатилетнюю разницу в возрасте, мы с Эдиком стали не просто коллегами, а близкими людьми. Совсем не потому, что оба были астрономогеодезистами, что оба имели учёные степени по одной и той же специальности и даже не потому, что в своё время каждый из нас занимался альпинизмом. Мы вместе осваивали, новую для нас, спутниковую геодезию, являясь в некотором роде, основателями математической обработки GPS-измерений в Израиле. Вместе внедряли «русскую геодезию» в Израиле, публикуя в научных сборниках результаты своих исследований на иврите и выступая на этом же языке на конференциях, семинарах и симпозиумах. Вместе преподавали в различных колледжах и университетах Израиля. Всё перечисленное, выражаясь языком науки, солидаризировало нас. А сдружило то, что можно назвать словом «единомышленники». Просто мы оказались надёжными попутчиками, совсем неслучайными пассажирами, которые без остановки мчатся в этой жизни в одном вагоне. Где-нибудь на лесном пикнике мы, выхватывая друг у друга «шестиструнку», пели одни и те же песни. Выпив рюмку, другую крепкой водки, поочерёдно читали стихотворения, которые сами и сочиняли. Как у него, так и у меня было по двое дочерей, которых мы безумно любили. А ещё, и это, наверное, главное, мы в отличие от многих наших коллег были неисправимыми романтиками, впитавшими в себя незабвенные слова питерского барда Юрия Кукина «Понимаешь, это просто, очень простоК тому же Эдик был, ни мало ни много, мастером спорта по альпинизму. У меня в этом плане, имелись менее значимые регалии: всего лиши второй разряд по альпинизму и первый – по горному туризму. В любом случае, мы оба любили путешествовать. Именно это и стало определяющим в нашей связке в решительном штурме Старого Света, в котором участвовали и наши жёны: Мила и Люба.для того, кто хоть однажды уходил.Ты представь, что это остро, очень остро: горы, солнце, пихты, песни и дожди».

Это был памятный, даже сегодня, момент (1996 год) выезда из мюнхенского аэропорта имени Франца-Йозефа Штрауса на европейский автобан, ведущий к итальянской границе, когда Эдуард гордо водрузился на водительское сидение арендованного немецкого автомобиля “Volkswagen Passat”. Рядом с ним, не мене амбициозно, сидел я, вооружённый картами европейского Заграничья. Мы, и наши жёны, бывшие граждане СССР, ещё не понимали, как можно сесть в роскошный автомобиль и ехать неизвестно как, куда и зачем, покрытое мраком таинственного и неизвестного. Впрочем, так оно и было. Но уже буквально через несколько часов после старта нашего “Volkswagen” мы поняли, что именно в этом и состоит “кайф” наших странствий и проявления заразной болезни, называемой, незаслуженно забытым сегодня, словом, романтика. В последние годы почти невозможно вообразить, что в кабине водителя отсутствует навигатор, который работает на основе спутниковой GPS (глобальной позиционной системы). А ведь тогда мы с Эдуардом в нашу первую европейскую поездку проехали около трёх тысяч километров с помощью, совсем не обновлённых, мелкомасштабных карт. Не всегда всё шло гладко: иногда поворачивали совсем не в ту сторону, порой блуждали, отыскивая нужную дорогу, часто разворачивались на 180 градусов, чтобы попасть в запланированное место. Но, сжигая непредусмотренные порции бензина, мы не особо расстраивались, ведь в непредвиденных плутаниях была своя прелесть. В любом случае, вряд ли бы нам представилась возможность восторгаться, внезапно открывшимися, европейскими панорамами, если бы мы не заблудились.

Это сейчас у меня с быстротой молнии, как в разноцветном калейдоскопе, мелькают увиденные европейские «города и страны, параллели и мередианы». Тогда же всё схватывалось постепенно и волшебство поездки принималось порционно «по чайной ложке». Ничего более совершенного, в этом смысле, вряд ли можно было отыскать. Нас безгранично радовали розовые лучи заходящего солнца, которые неназойливо освещали чарующий пейзаж небольшого тирольского селения, где у нас была первая ночёвка. Со всех сторон его окружали скалистые горные вершины и живописные зелёные долины, а прямо возле нашего отеля тихо журчала альпийская речка. А уже на следующий день, уже в Италии, на высоте 2000 метров, мы вселялись в отель, который больше напоминал горную хижину, чем обычную гостиницу. Как сейчас помню, что когда Эдуард раскрыл створки окна, то тут же в комнату ворвался прохладный свежий воздух, который обволок все наши апартаменты сладковатым запахом хвои, дикорастущих трав и всепоглощающим чувством ещё неосознанной свободы. Внизу витиеватой змейкой углублялась в лесной массив узкая дорога, по которой мы вчера поднимались на нашем авто, а вверху громоздились горные, покрытые снегом, скалистые вершины итальянских Альп.

Трудно забыть, как не без напряжения и блужданий, мы подъехали к многоэтажному паркингу. Это был конец дороги, дальше, как поётся в песне, “вода, вода, кругом вода”, то есть, островная Венеция. Чтобы попасть в город, мы пересекли небольшой мост и тут же попали в атмосферу вечного праздника, оказавшись в плотной туристской толпе, осматривавшей местные достопримечательности. В принципе, здесь ни нужен был ни путеводитель, ни экскурсовод. Надо было просто отдаться этому потоку паломников и плыть вместе с ним по, наверное, самому необычному, самому очаровательному и самому романтичному городу нашей планеты, в котором водные каналы служат дорогами и улицами, по которым вместо автомобилей проплывают катера и гондолы.

А ещё был древний итальянский город Верона с, упомянутым в бессмертной пьесе Вильяма Шекспира, “Балконом Джульетты”, под которым пылкий Ромео признавался в своих чувствах возлюбленной. Под балконом раскинулся живописный дворик, где установлена статуя Джульетты. Понятно, что мы с Эдуардом, по примеру американских туристов мужского пола, прикоснулись к груди любимой подружки Ромео. Однако наши милые дамы отказались остановить мгновение и зафиксировать этот волнующий момент на фотоплёнку. В этом же дворике располагалась Арка желаний, к стенам которой все влюблённые приклеивали записки с именами любимого человека. Когда наши жёны, смеясь, как бы не очень серьёзно, спросили меня и Эдика:

– Интересно нам было бы прочитать, как зовут любовниц наших мужей, – Эдуард и, глазом не моргнув, патетически провозгласил:

– Мою, от понятия “Любовь”, величают Люба, а Семёна, от фразы “самая милая”, зовут Мила.

На что Люба, насмешливо улыбаясь, проворковала:

– Свежо предание, но, хотя и с трудом, всё же верится, – а Мила уже вполне серьёзно добавила:

– Я думаю, что слова, которые наши порядочные мужчины поместили в своих записочках, надо подкрепить хорошим итальянским вином.

– Надо полагать под добротное спагетти или пасту, – обрадованно кивнул головой в знак согласия вечно голодный Эдуард.

В этот раз, в соответствии с величием момента, мы решили не искать дешёвых ресторанов в путеводителе, а зашли в первое попавшееся на нашем пути питейно-съестное заведение. Именовалось оно непереводимым названием Antica Bottega. Ресторан оказался не из самых бюджетных, но под удручающие возгласы Эдуарда:

– Сколько той жизни, – все остались довольными как качеством поданных блюд, так и обслуживанием.

Да и, что там говорить, ресторан входил в список старейших заведений Италии. Его история началась ещё в 16 веке. Неизвестно бывал ли тут Шекспир, но в списки посетителей значились Эрнест Хемингуэй, королевы Англии и Голландии и президенты США. Теперь стоило добавить к этому перечню знаменитостей чету Могилевских и Ходоровых. Местные посетители ресторана вероятно обратили внимание на наши изумлённые и, в тоже время, озадаченные лица, когда официант положил перед нами винную карту, в которой были вписаны 3000 наименований вин. Заметив некую нашу растерянность и, вероятно, оценив опытным взглядом нашу платёжеспособность, он предложил нам, относительно недорогое, как потом, оказалось, замечательное розовое вино под телячьи щёчки и ризотто с белыми грибами. Было непревзойдённо вкусно, и во имя всех этих приятностей был очень уместен еврейский тост “Лехаим”, который провозгласил Эдик за здравие всех присутствующих.

Вспоминая очарование Италии мы с Эдиком до сих пор вспоминаем ароматное эспрессо на озере Гарда, бокал пикантного «Кьянти» на берегу озера в волшебном городке Сирмионе и удивительный альпийский город Бергамо, который подарил миру известных персонажей итальянской комедии Труффальдино и Арлекина. Невозможно было и запамятовать отменное пиво с пиццей «Маргарита» на берегу величавого озера Комо в безумно красивом городе с одноименным названием. Именно тогда воодушевлённый Эдуард мечтательно промолвил:

– Друзья мои! Не печальтесь, что мы осмотрели далеко не всё, что можно было. Очарование этого места, в конечном итоге, стремится к бесконечности. Главное, что мы вжились в атмосферу этого удивительного уголка и прониклись его парадоксальной аутентичностью.

Бывший доцент, бывший заведующий кафедрой геодезии Одесского инженерно-строительного института, кандидат (по советской градации) и доктор (по израильской) технических наук Эдуард Могилевский одновременно был покорителем горных вершин по форме своего жизненного функционирования и неисправимым романтиком по её содержанию. Именно поэтому за утренним кофе, Эдик, неформальный лидер нашего итальянского “трека”, помпезно объявил:

– Всё, друзья, финита ла комедия! Итальянские города можно смотреть до «второго пришествия». Первое мы уже исполнили, а второе, бог даст, ещё будет. Завтрак, который мы с аппетитом сейчас поглощаем, не догадывается, что он приготовлен на горном плато, высота которого достигает почти 2000 метров над уровнем того самого Адриатического моря, которое мы обозревали в островной Венеции.

– Эдик, – перебила своего мужа Люба, подливая ему коричневый напиток из кофейника, – к чему вся это твоя высокопарная речь. Такое впечатление, что вот, вот заиграют фанфары.

– Кто знает, может быть и, в самом деле, забренчат, – засмеялся Эдуард, – когда мы с вами сегодня покорим “трёхтысячник”, скалистую альпийскую вершину, которую каждое утро видим из окна.

Уже через полчаса мы тронулись в путь, соблюдая технику безопасности, предписанную Эдуардом, руководителем нашего восхождения. Функция штурмана отводилась мне. Выклянчив на «ресепшен», имеющуюся у них карту окрестных склонов лыжных подъёмников плато, где находился наш отель, я повёл своих друзей вверх, где клубились розовато-дымчатые облака. Хотя, по большому счёту, прокладывать им путь было некуда: вершина, на которую мы должны были подняться, виднелась почти с каждой точки нашего подъёма, к тому же, к ней вела, хорошо заметная, извилистая горная тропа, которая витиеватой змейкой огибала окружающие остроконечные скалы, крутые обрывы и шумные водопады. Подъём был не очень сложный, и мы не уставали любоваться красотами Доломитовых Альп. Поскольку наш отель располагался на уже приличной высоте, хвойно-лиственный лес находился далеко внизу. Поэтому тропа вела нас по альпийскому лугу, в некоторых местах которого мирно паслись итальянские коровы. Всё было хорошо, пока Эдик громогласно не объявил:

– А сейчас, господа хорошие, мы делимся на две группы: в первой я и моя жена, а во, второй, Семён со своей половинкой.

– Чего вдруг мы должны разъединяться, – возмутилась Мила, – мы же одна команда.

– Коллектив-то один, – согласился Эдуард, – но подготовка разная: Мы с Любой старые альпинисты, прошли Памир и Тянь-Шань, которые намного выше Альп. Мы с ней поднимемся на вершину напрямую, “в лоб”, по скальному выступу, а Семён поведёт тебя по горной тропе.

– Но мой муж тоже бывший альпинист, покорял Эльбрус, который тоже не ниже альпийского Монблана, – продолжала сердиться Мила.

– Послушай, Эдик, – вмешался в разговор я, – не ты ли перед началом нашего восхождения что-то говорил о технике безопасности, которую сейчас нарушаешь самым грубым образом. Не мне тебя учить, что без страховочной верёвки, карабина и крючьев никто не совершает такое опасное скальное восхождение.

– Вот именно, что не учить, – не глядя мне в глаза, подтвердил Эдуард, – у тебя, друг мой, только второй разряд по альпинизму, у моей Любы – первый, ну, а меня где-то валяется значок мастера спорта.

– Послушай Эдик, – вспыхнул я, – мы ведь, в конце концов, не вершины приехали покорять, а путешествовать по Европе.

– Так Альпы для меня и есть Европа, – согласился он, – не переживай, Сеня, до встречи на вершине.

Я тяжело вдохнул, мрачно осматривая опасный скалистый, под углом сорок пять градусов к горизонту, карниз, по которому начали подниматься Эдик с Любой и повёл Милу на вершину более лёгким путём. До неё оставалось всего четыре километра пути, и уже через час мы достигли её, радостно распевая “кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал, пусть даже внизу он звёзды хватал с небес”. Тысяча раз прав был Владимир Высоцкий, которому принадлежали эти, актуальные в данный момент, слова. Перед нами открылась, захватывающая дух, панорама волнистой линии горных хребтов доломитовых Альп и, возвышающиеся над ними, шапки заснеженных вершин, ниспадающих к цветной палитре альпийских лугов и вечнозелёных хвойных лесов.

Всё было бы хорошо, но с нами не было Любы и Эдика. В теории они должны были подняться быстрее нас. Но ведь ещё немецкий поэт Гёте сказал “Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни пышно зеленеет!”. В данный момент нам бы хотелось в роли метафорического древа увидеть наших друзей живыми и невредимыми. С той стороны вершины, с которой они должны были подняться, подъём был настолько отвесный, что практически не просматривался с высшей точки хребта, на которой мы стояли. Прошли долгие и томительные три четверти часа, я уже хотел немедленно сбрасываться вниз, чтобы с отеля позвонить в горноспасательную службу для розыска, а возможно и для спасения своих друзей. Как раз в это время перед нами возникли силуэты наших альпинистов. Именно силуэты, поскольку правильно говорят, что “лица на них не было”. Вернее физически очертания их фигур как бы присутствовали, но весь их облик был таким взмыленным, измученным и утомлённым, что хотелось немедленно отправить их в ближайший реабилитационный центр. Мила бросилась к Любе обниматься, а мне, пожимая Эдуарду руку, хотелось только применить в его адрес весь, известный мне, список русских ненормативных выражений. Возможно я бы и проговорил их, но Эдик, крепко прижав меня к себе, проникновенно прошептал мне на ухо:

– Прости, дорогой, ты был прав! С меня бутылка.

С одной стороны, это был был последний день нашего пребывания в Италии, а с другой – Эдик выполнил своё обещание “с меня бутылка” и, не без сияющего торжества, водрузил на стол штоф с наклейкой “Limoncello” – ликёр, который изготавливался методом настаивания спирта на лимонной кожуре. Не успел он вскрыть пробку, как тут же, вместе с тостами “За страну пиццы и спагетти”, “За Альпы”, “За горные озёра”, “За покорённую вершину”, последовала незамедлительная апробация популярного итальянского напитка. После принятия второй дозы лимонного “лекарственного” спиртного, Мила чуть ли не пропела:

– Не забуду симпатичных и, одержимых своей страной, итальянцев. Ведь каждый из них – это “театр одного актёра”, со своей яркой индивидуальностью и неповторимой жестикуляцией.

– Такое впечатление, – в тон моей жене вторила Люба, – что жители Италии абсолютно свободные люди и делают только то, что им нравятся.

Когда в бутылке почти не оставалось знатного «Лимончелло», Эдуард подытожил:

– За наше здоровье! И чтобы не в последний раз мы посещали эту роскошную, гостеприимную, обласканную солнцем, страну интересных мест, великолепных трасс и бесподобно вкусной кухни. Лехаим!

Уже в десять часов утра следующего дня мы подъезжали к швейцарской границе. После её пересечения в этот же день мы неспешным шагом прогулялись по красочным городкам Лугано, Люцерн и в конце этого «швейцарского трудового дня» поселились в недорогом отеле в Цюрихе, знакомству с которым посвятили грядущий вечер. Там, на одном из домов, Люба заметила небольшую мемориальную доску, из которой следовало, что здесь жил Владимир Ильич Ленин. По этому поводу бывший доцент Эдуард Могилевский, процитировав незабвенные для него строчки из студенческого фольклора:

– Студент спокойно может в сессию “валиться”, ведь Ленин бы не стал “по фене ботать”, его призыв “учиться и учиться” приятней, чем работать и работать.

Наверное много текстовых слов следовало уделить экскурсиям по Берну и Базелю, но наступил момент, когда мы подъехали к немецкой границе. Уже через какие-то полчаса нам представилась возможность любоваться мощным творением природы – величием и великолепием Рейнских водопадов, Покидая их, Эдуард вдруг вспомнил, что мы должны за два дня до вылета подтвердить своё присутствие. Такую нелепую процедуру должен был пройти каждый пассажир чартерного рейса. Справедливости ради, я уже несколько раз пытался позвонить по, указанному в билете, телефону, но вместо ответа слышал в трубке только короткие гудки. Четверть века назад мы ещё не являлись, как сегодня, абонентами мобильной связи и разговоры с Израилем производили из уличных таксофонов. Это вовсе не являлась простой процедурой: для этого надо было набрать код, включающий в себя около двух десятков цифр. Сейчас, пока Эдик заправлял наше средство передвижения, я набрался наглости и, зайдя в небольшой магазинчик, попросил продавца позвонить со своего телефона. Улыбчивый, моего возраста, мужчина поинтересовался откуда я приехал. В этом месте произошла неприятная осечка. Я вдруг вспомнил, что, работавшие со мной в одном отделе, коренные израильтяне, перед этой первой нашей заграничной поездкой, инструктировали меня:

– Во-первых, в целях личной безопасности не говорите на иврите, а во-вторых, не сообщайте никому, откуда вы приехали.

С первым запретом проблем не было, так или иначе, в любом случае мы общались на нашем родном, великом и могучем, русском языке. Со вторым табу произошёл неожиданный срыв. Подошедший в этот момент Эдуард, принудил меня сказать улыбчивому немецкому господину, что мы приехали из Москвы. В этот момент он дозвонился до аэропорта и попросил наши авиационные билеты, чтобы сообщить номер рейса и дату вылета. Закончив разговор, он не преминул, как, собственно, и все экономные немцы, взыскать с нас плату за разговор, а потом, как-то не по-доброму улыбнувшись, спросил:

– Вы же сказали, что вы из Москвы, так почему в билете написано, что полёт в Тель-Авив?

Я покраснел от собственного лицемерия, а Эдуард, отведя глаза в сторону, стыдливо проговорил:

– Просто так получилось, что мы летим в Москву через Тель-Авив.

Хозяин магазинчика, как мне показалось, не очень благожелательно похлопал его по плечу и гротескно пророкотал:

– Вам нечего бояться у нас в Германии. Мы до сих пор сожалеем о том, что сделали нацисты во время войны. Чувствуйте, пожалуйста, себя свободно. Всё будет хорошо!

Уже сидя в машине, Эдик, сбросив скорость быстро мчавшегося автомобиля, философски заметил:

– Скорее всего, что этот мужик прав, но, наверное, не на все сто процентов. Думаю, что совсем не зря израильские самолёты в аэропорту встречают броневики, а не длинноногие немецкие фрейлины.

Когда мы возвращались в наш немецкий «ZIMMER», Эдик улыбаясь, показал мне на дорожный знак синего цвета, на котором большими белыми буквами было выведено “France”. Это означало, что мы находимся в нескольких десятках метров от границы со страной любви, моды и высокой кухни, называемой Францией.

– Товарищ, штурман, – неожиданно рассмеялся Эдик, обращаясь ко мне, – смотри, одно колесо машины уже почти во Франции, – так давай направим туда и остальные.

– С тобой всё в порядке, Эдик? – участливо поинтересовался я, – нам ещё и в Германии есть, что смотреть.

– Да, ладно, Сеня, – продолжал канючить Эдуард, – сколько той хорошей жизни, потом в анкетах будешь указывать, что был в стране Наполеона Бонапарта и Жанны Д’Арк. Мы ненадолго, подышим только воздухом Коко Шанель, угостим наших девочек мороженым и вернёмся.

Мой партнёр хорошо понимал, чем соблазнить прекрасный пол. Услышав про что-то связанное с духами и про французское эскимо, до сих пор молчавшие, Мила и Люба заметно оживились и, перебивая друг друга, приговаривали:

– Всё, Сеня, поехали во Францию! Что тебе стоит, ты же так хотел в Европу, так посмотришь ещё один её великолепный кусочек.

Красивым ломтиком оказался известный, наверное, далеко не каждому французу небольшой городок под привлекающим названием Сен-Луи. Даже в подробном путеводителе про него не упоминалось. Ехали мы до него от границы всего двадцать минут. Это я про то, что много бензина не израсходовали. Правда, ни Жерара Депардье, ни Бриджит Бардо здесь не повстречали. Эдик припарковал машину в самом центре городка, возле знака, где было написано что-то на французском языке. Не надо было быть потомком Антуана де Сент-Экзюпери, чтобы догадаться о запрете парковки в этом месте или об её оплате. Когда я обратил внимание Эдика на этот знак, он бесшабашно выпалил:

– Ничего, Семён, где наша не пропадала, прорвёмся!

Особых достопримечательностей в этом заурядном городке обнаружить не удалось. Когда же Люба напомнила мужу об обещанном «ice cream», ради которого мы, по сути дела, и ехали в эту французскую глухомань, оказалось, что в наших карманах отсутствует французская валюта. Это сегодня в, практически в каждой, европейской стране ты расплачиваешься только “евро”. Тогда же во всех регионах, где мы побывали, была разная валюта: в Австрии – шиллинг, в Германии – немецкая марка, в Италии – лира, в Швейцарии – франк. Во Франции тоже ходили “франки “, но это были совсем другие франки, чем в Швейцарии. Чтобы их заполучить, надо было идти в банк, который в этом, больше похожем на деревню, городке ещё надо было отыскать и, хотя бы немного, пусть даже без прононса, но говорить на французском. В общем, угостить девочек мороженым было не так просто. Но бывший доцент Эдуард Могилевский был из разряда особ сильного пола, которые действовали по принципу: “мужик сказал – мужик сделал”.

Мы с ним всё-таки нашли банк, и Эдик на английском языке попросил служащего обменять небольшую сумму немецких марок (ровно на две порции мороженого) на французские франки. Тому пришлось трижды (оказалось, что французы любят английский примерно также, как западные украинцы – русский) объяснить ему, что банковский налог в несколько раз превысит сумму обмена, который, в конечном итоге, так и не состоялся. Мила и Люба всё-таки полакомились французским мороженым при том, что выяснилось, что в пословице, высказанной Эдуардом в качестве обещания, имелись в виду не один, а два разных мужика: один, который сказал, а другой, который сделал. Другим оказался именно я, который уговорил продавщицу мороженого, немного понимавшую по-немецки, принять вместо французских денег немецкие марки.

Через два часа, когда вернулись к машине, обнаружили на лобовом стекле бланк об оплате штрафа за парковку. Вместо того, чтобы произнести:

– Вот видишь, Эдик, я же тебя предупреждал, – сказал, – делать нечего, надо идти оплачивать штраф.

В ответ мой приятель, разорвав штрафную квитанцию на мелкие клочья, совсем не воинственно буркнув:

– Не пойду я больше в этот банк. Да и поверь мне, ничего не произойдёт. Всё будет в порядке. Поехали, пора прощаться с этой недружелюбной Францией.

Однако Франция не очень-то хотела прощаться с Эдуардом. Через месяц оттуда пришло письмо, что с его банковского счёта (реквизиты которого были в агентстве, где мы арендовали машину) была снята больше кругленькая, чем квадратная сумма за неуплату парковки транспортного средства.

До сих пор осталось в памяти, что когда спускаясь по трапу нашего лайнера, увидел на фронтоне здания аэровокзала надпись “Тель Авив”, а Эдуард вдохновенно сказал:

– Вот, наконец, и родные пенаты, -я впервые осознал, что прилетел домой. В то же время, совсем не иллюзорно, а вполне реально в, слегка возбуждённом, сознании откладывалось невообразимое ощущение эйфории от нашего, совместного с Эдуардом Могилевским, европейского “галопа”, который мы успешно завершили.

Я совсем не зря потратил столько страниц на описание триумфального автопробега по Старому Свету. Просто моё первое заграничное путешествие неотрывно связано с персоной Эдика Могилевского. И когда я вижу на экране телевизора незабываемые картинки итальянских Альп, голубоглазое озеро Комо, очаровательную Венецию и пасторальные города Швейцарии, Австрии и Германии, я всегда вспоминаю Эдуарда и его жену. Люба долго и неистово сражалась с онкологическим заболеванием и, к великому сожалению, проиграла эту битву, найдя свой последний приют на городском кладбище Ашдода. Эдуард долгое время находился в состоянии жуткого шока и ужасной депрессии, из которой его вывела Любина подруга Наташа. Так получилось, что он переехал к ней из Ашдода в Хайфу, где проживает и в настоящее время. Из-за разыгравшейся пандемии короновируса мы уже несколько лет не встречались с ним. К своему глубокому огорчению вынужден констатировать, что в последний год здоровье Эдика резко ухудшилось. Он почти не поднимается с постели и мучается болезнью, диагноз которой он определил как «старость». Что можно сказать, когда ничем не можешь помочь другу? Разве что понадеяться на пришествие какого-то медицинского чуда, и что жизнь Эдика продлится, как и у Моисея в Торе, до 120 лет. Дай-то Бог!

Когда он уходил на пенсию, я, с помощью своих сотрудников, соорудил что-то похожее на, посвящённую ему, стенгазету. В ней помещались, к сожалению, не сохранившиеся стихи, описывающие инженерно-преподавательскую и научную деятельность Эдуарда. Подосновой «газеты» были фрагменты географических карт России, Украины и Израиля. На первой обозначались города Новосибирск и Кемерово, где Эдуард учился, защищал диссертацию и начал преподавательскую деятельность, на второй – Кривой Рог (горнорудный институт, доцент кафедры геодезии) и Одесса (инженерно-строительный институт, заведующий кафедрой инженерной геодезии) и на третьей – Тель Авив (национальный институт геодезии и картографии). Объединяющим заголовком всех этих фрагментов был, выведенный большими красочными буквами, слоган «трансмогилевская магистраль». Тогда Эдуард сказал мне, что он очень тронут необычным подарком, его метафорическим лозунгом и надеется о продолжении могилевской артерии его внуками.

Глава 19. Борис Браверман

1936 года рождения, еврей, кандидат технических наук, старший научный сотрудник

По версии генеалогов еврейская фамилия Браверман должна принадлежать человеку, занимающегося бритьём бороды, стрижкой и уходом за волосами. Кроме того, сочетание слова «брау» и «вер» в немецком языке можно интерпретировать как «широкомасштабное знание». Это может указывать на образованность, ум и интеллектуальные способности людей с такой фамилией.

На мой взгляд, вторая интерпретация, состоящая из двух слов, полностью соответствует неординарной личности моего друга Бориса. Несмотря на то, что мы впервые встретились с ним в начале 90-х годов прошлого века, во всё в том же Национальном институте геодезии и картографии в Тель Авиве, виртуально я был знаком с ним ещё в Советском Союзе. Просто невозможно было не обратить внимание на его сочную иудейскую фамилию, которая, почти каждый месяц, появлялась в заголовках статей самых авторитетных, по нашей специальности, всесоюзных научных журналах «Геодезия и картография» и «Известия вузов: геодезия и аэрофотосъёмка». При этом кому, как не мне, было знать, что опубликоваться там было совсем нелегко. Вспоминаю, что после одобрения моей статьи в одном из этих журналов тремя профессорами-рецензентами, она вышла в свет только через год. Популярность Бориса в этих научных сборниках объяснялась не только ценностью его научных исследований, а, прежде всего, их особой актуальностью. В те годы ещё далеко не все бросили производить вычисления на механических арифмометрах, а инженерный народ только переходил к счёту на программируемых калькуляторах. Поэтому, потребовались соответствующие алгоритмы для быстрого вычисления. Именно Борис Браверман и явился пионером их разработок применительно к решению множества инженерно-геодезических задач. По сути дела, он уже тогда стал «топографическим айтишником», который составлял программное обеспечение для потребностей математической обработки геодезических и картографических данных. Именно об этом шла речь в его публикациях, именно это и стало продолжением его деятельности применительно к появившимся современным компьютерам. Уже работая в Израиле, Борис обобщил свой огромный опыт в написании оригинальных программ в монографии «Программное обеспечение геодезии, фотограмметрии, кадастра, инженерных изысканий».

При всём этом Борис не имел специального математическо-информационного образования, которое требуется от современных программистов. В его, синего цвета, дипломе было написано «инженер-фотограмметрист (фотограмметрия – это наука, занимающаяся определением формы, размеров, положения и других характеристик объектов по их фотоизображениям). После окончания университета он работал в его научно исследовательском секторе, вначале младшим, а затем старшим научным сотрудником после защиты кандидатской диссертации на тему «Применение аналитической фотограмметрии при изысканиях для нефтепромыслового строительства». Здесь важно сказать несколько слов об этом его научном трактате, который надо было не только написать, а ещё и защитить. Второе являлось не менее трудоёмким процессом, чем первый. В этом месте позволю себе небольшую ремарку. Дело в том, что Борис не был зачислен в аспирантуру по веской, в то время не объявляемой, причине: он являлся обладателем пресловутой пятой графы советского паспорта, где представлялся как лицо еврейской национальности. Но это не остановило сильного волевого человека, который умел не только ставить перед собой трудные задачи, а и мог успешно решать их. Борис осилил написать новаторскую, востребованную производством, диссертацию самостоятельно, без научного руководителя. Насколько это трудоёмко и почти невозможно, знают только те, кто прошёл горнило аспирантуры, имея при этом шефа-профессора. Но Борис справился, нацелив свои усилия на поиски последнего с уже готовой диссертацией. Это надо было быть Браверманом, чтобы направить свои стопы из провинциального, в геодезическом плане, Свердловска (Екатеринбург), в головной институт МИИГАиК (Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии). Там он, без предварительного соглашения, можно сказать, вломился в кабинет доктора технических наук, профессора, заведующего кафедрой фотограмметрии Алексея Николаевича Лобанова. Этот человек был обладателем почётных званий «Заслуженный изобретатель РСФСР» и «Заслуженный деятель науки и техники РСФСР». Он же был инициатором и организатором внедрения в фотограмметрическую обработку снимков аналитических методов и использования компьютерной техники. Другими словами, профессор, который согласился поставить свою подпись в качестве руководителя диссертации Бориса Бравермана, был корифеем в области отечественной фотограмметрии. С другой стороны, это означало, что выполненная научная работа, действительно, представляла весьма значимый интерес в этой области науки.

Борис являлся не только грамотным инженером и талантливым учёным. Если бы меня попросили охарактеризовать его двумя прилагательными, я бы, из всего их многообразия, выбрал «надёжный» и «преданный». В этом месте вспоминаются первые годы пребывания в Израиле, когда материальное положение новых репатриантов из СССР было ещё далеко от уровня жизни среднестатического старожила страны. В какой-то момент прошёл слух, что для вновь прибывших заканчиваются льготы на покупку электротоваров. В это время у меня уже были куплены, по цене в два раза ниже номинальной, холодильник, стиральная машина и телевизор. Оставалось приобрести только, жизненно необходимый в жаркой стране, кондиционер, на покупку которого не хватало 1000 шекелей. Друзья, у которых я пытался ссудить деньги, находились в таком же положении, как и я. Последний, к кому я обратился, был Борис, которого я тогда знал всего несколько месяцев. Без каких-либо вопросов, он выдал мне необходимую сумму. И это несмотря на то, что наша зарплата составляла в то, теперь уже далёкое, время меньше 2000 шекелей в месяц и невзирая на то, что я обещал вернуть ему деньги не ранее, чем через полгода. Примечательно, что к моменту возврата своего долга индекс инфляции повысился на 20%. Поэтому, я вернул Борису уже 1200 шекелей. Пересчитав деньги, он, прекрасно понимая, что остаётся в убытке, вернул мне 200 шекелей, гневно процедив при этом:

– Брось эти свои банковские «штучки-дрючки». Сколько взял, столько и отдавай.

Смею предположить, что дальнейшие комментарии здесь излишни.

Так сложилось, что наша дружба с Борисом продолжалась не так долго, чуть больше десяти лет. Но это были годы доверительного и конструктивного общения, притягательной и желанной коммуникации между нами и нашими жёнами Милой и Тоней. В начале 2000-х семья Браверманов переехала в Торонто. Это было связано с эмиграцией его сына и внуков в Канаду. Как сейчас помню, наше «прощальное барбекю» на пикнике в лесу возле Иерусалима. Там я и прочитал своё очередное стихотворное посвящение своему другу:

«Боинг» наш летит за океан

(Ремейк на песню В. Высоцкого «Здесь вам не равнина»)

Дорогим Тоне и Борису Браверман по поводу их переезда в Канаду посвящается

Здесь вам не Израиль, здесь климат иной,

Шумит Ниагара бурлящей водой,

И здесь за перекатом идёт Браверман.

Нам страшно ехать, какая жуть,

И будут ветры в спину дуть

В молочный и ноябрьский туман.

Здесь делают деньги, а ну не зевай,

И здесь на везенье не уповай,

Белым снегом тропу уже занесло.

Надеемся только на свой капитал,

Чтобы азарт в пути не пропал,

И молимся, чтобы здоровье не подвело.

И всё же мы едем, колени дрожат,

Мосты сожжены, и ни шагу назад,

Лишь богу известно, что у нас впереди.

Кленовые листья, берёзовый свет,

Над озером горном вспыхнул рассвет,

И рыжая осень золотом светит в пути.

Здесь нет хамсинов, жары и олив,

И не похож на Тель-Авив

Тот город, в котором мы будем работать и жить.

От пальмовой ветви, от линии фронта,

Мы едем в Канаду, в город Торонто,

Который нам предстоит ещё покорить.

Свердловск, Урал, тайга, Тюмень,

И в полдень исчезает тень,

А «Боинг» наш летит за океан.

Дождь косой сквозь веер трисс,

Сегодня ты ещё Борис,

А завтра будешь мистер Браверман.

Ноябрь 2000 г.

Мистер Браверману недавно исполнилось 87 лет. В соответствии со своим жизненным пробегом он продолжает здравствовать в стране «кленового листа», не забывая при этом писать новые книги в области «геодезического программирования». А ещё мой друг Борис – богатый человек: у него один сын, одна внучка, двое внуков (один из которых профессор университета, а другой – пилот пассажирского авиалайнера) и двое правнуков.

Здорового тебе долголетия, Боря!

Глава 20. Борис Ширман

1949 года рождения, еврей, кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник

Он не просто иудей

Дорогому Борису Ширману в

день 65-летия посвящается

Боря Ширман – это ширма,

Под которой скрыта фирма,

Где сквозь здравый оптимизм

Изучают магнетизм.

И в каком-то приближении

Стрелки компаса склонение.

Он не жаждет эпитафий,

Его кредо – амфибрахий,

Жжёт, как истинный еврей,

Глаголом он сердца людей.

Он не просто иудей,

Его радостный хорей

Возбудил в моих штанах

Веру в Тору и в Танах.

Что Всевышнего природа

Есть не опиум народа,

И что есть одна дорога,

Просто свято верить в Бога.

Боря любит слово «гео»,

В глазах женщин он – Ромео,

Иногда, прости за слово,

Дон Жуан и Казанова.

Сквозь седое серебро

Постучится бес в ребро,

Пусть же доктора наук

Хранит тепло девичьих рук,

И пусть же, добрый мой приятель,

Тебя хранит всегда Создатель!

30.03.2014

Это стихотворение, посвящённое 65-летию моего друга, я поместил не, как обычно, в конце повествования, а в начале не без побудительной причины. Просто в этом кратком поздравительном несколькостишье мне удалось выделить особенности, определяющие Бориса. Первая и, наверное, самая главная, что он неоспоримо и искренне верующий человек. Ещё в 2013 году он издал богоугодный сборник своих стихотворений под названием «И веселись в праздники свои…». Не могу удержаться от соблазна, чтобы не процитировать выдержку из одного их его стихотворений:

Сначала Бог создал небо,

А с ним и земную твердь,

Нет места, где он бы не был,

Затеявши круговерть.

…Шестой день свершений на небе,

Шестой день Его Бытия,

Не будь бы его, ты бы не был,

Тогда бы не мог быть и я....

Вы глубоко заблуждаетесь, если вдруг подумали, что Борис каждый день неистово молится, посещая синагогу в чёрном одеянии ортодоксального еврея. У меня нет клерикального образования, но смею предположить, что вера во Всевышнего не замыкается рамками посещения религиозного храма. В этом ракурсе Боря предстаёт перед окружающими в образе даже очень светского человека. Как и все мы, рождённые в СССР, он, конечно же, пел «Близится эра светлых годов, клич пионеров – всегда будь готов» или «Комсомольцы-добровольцы, надо верить любить беззаветно». Вот Боря и верил в Творца и в «Пятикнижие Моисеево», называемое Торой.

Второе, что мне удалось подчеркнуть в своём поздравлении, это поэтическое призвание Бориса, которое он утвердил в десятках своих стихотворений. В них зримо просвечивается оригинальный и самобытный стиль автора, который не просто рифмуют строки, а содержит где-то экзистенциальный, где-то лирический, а где-то даже мистический смысл.

Однако, как первое, так и второе в моей здравице ни в коей мере не перекрывают третьего, что выражено строкой «Боря любит слово гео». Собственно оно и определяет главное в его каждодневном функционировании. В данном контексте имеется в виду специальность Бориса Ширмана. В 1971 году он окончил физический факультет Свердловского университета по специальности «Астрономогеодезии». Объектами профессиональной деятельности выпускника по ней являлись: измерения поверхности Земли и изучение физики других планет, процессы, происходящие внутри Земли и планет, искусственные и естественные объекты на поверхности и внутри Земли и других планет, физические тела Земли, Луны и планет, их гравитационные и другие физические поля, а также особенности их суточного вращения и движения полюсов. Мы считаемся с Борей коллегами, поскольку у меня в дипломе вписана та же самая специальность «астрономогеодезия. Существенная разница состоит в том, что он осваивал её в рамках университета, а я в политехническом институте, т.е. он – физик, а я – инженер по одной и той же науке. Но именно она свела нас в начале 90-х годов в израильском институте, где мы оба теснейшим способом были связаны с тем же словом «гео»: он –геофизик, а я – геодезист.

В 1982 году Борис успешно защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата физико-математических наук по теме: «Токовая система взрывной фазы суббури». Последнее, малоизвестное слово «суббури» означает интенсивные возмущения геомагнитного поля Земли, которое и являлось предметом научного исследования моего друга. После зашиты диссертации Борис Ширман работал старшим научным сотрудником, вначале в Свердловске (Екатеринбург) в Уральском отделении Института геофизики АН СССР, а потом в Киргизии в городе Фрунзе (Бишкек) в Институте высоких температур АН СССР. В этих солидных академических учреждениях своим участием он внёс значимый вклад в изучение особенностей вариаций геофизических магнитных полей Земли в Западной Сибири и в горах Тянь-Шаня. Здесь следует отметить, что, при этом, Борис не являлся образцом кабинетного учёного. Да, он писал научные статьи, которые публиковались в центральных академических геофизических журналах. Да, он выступал с докладами и сообщениями, на симпозиумах, конференциях и семинарах различного уровня. Да, он изучал, описывал, объяснял то или иное явление, предлагая новые методики решения поставленных задач. Однако, наряду с этим, львиную часть своего рабочего время он проводил в сибирской тундре или в азиатском высокогорье, впитывая в себя не только их возвышенную романтику, а и тяготы, и лишения долговременной полевой жизнедеятельности.

Повседневное житие Бориса уложилось в следующую географическую магистраль: Орск (место рождения и школьные годы) – Свердловск (учёба в университете, аспирантура, место работы) – Фрунзе (место работы) – Тель Авив (место работы) – Ашдод (место жительства). В последнем городе мы жили по соседству, на одной улице, встречаясь ежедневно, по очереди доставляя друг друга и своих жён на работу. Мы оба искренне гордились тем, что на русском сленге являлись «дамскими закройщиками», отцами двух дочерей. При этом, наши младшие девочки получили первую степень бакалавра в одном и том же университете.

В Израиле Борис трудился в исследовательском отделе, что соответствовало его учёной степени и научной квалификации. Он и здесь продолжал заниматься разработками в области геомагнетизма. При этом, если израильский поэт Михаил Бильковский в одном из своих стихотворений писал «Я объездил полсвета, полмира видал – от Парижа до тёплых Багам», то учёный-геофизик Борис Ширман пробороздил земной шар, магнитное поле которого он исследовал по площади гораздо большей, чем половина нашего глобуса. Мне трудно перечислить все страны, в которых он выступал с научными докладами, но в них, кроме европейских стран, входили США, Китай, Япония, Новая Зеландия, Австралия и др.

Несмотря на серьёзность и яркую научную направленность своей повседневной занятости, Борис никоим образом не относился к отшельникам и затворникам. Я хорошо помню, как в Праге я лечил его лёгкую простуду горячим глинтвейном в баре возле Карлова моста. А после этого лечебного курса в наших ежедневных гуляниях по Златой Праге Боря носил в, специально купленной, сумочке маленькие стопочки и бутылку коньяка или бренди, посредством которых мы периодически улучшали своё состояние.

Выйдя на пенсию, Боря вместо игры в домино на парковой скамейке, разгадывания кроссвордов или судоку, посещения бесполезных кружков в районном клубе занялся преподавательской деятельностью. В отличие от советской дифференциации в университетах Израиля геодезию подразделяют на математическую и физическую. Борису выпало «сеять разумное, доброе и вечное» в самой, на мой взгляд, сложной из них – в физической. Она включала в себя комплекс дисциплин, которые я изучал в советской высшей школе. Среди них: геодезическая астрономия, высшая геодезия, гравиметрия, физика Земли, теория фигуры Земли и т.д. Лекционная деятельность Бориса проводилась в «израильском Массачусетс» – технологическом институте города Хайфы и в университете города Ариэль, расположенного в Самарии на западном берегу священной реки Иордан.

Про доктора Бориса Ширмана можно ещё многое написать, но короче получится в стихотворении, которое я посвятил ему 15 лет назад.

Что наша жизнь?

Дорогому Борису Ширману в

день 60-летия посвящается

Что наша жизнь, доктор Боря,

Когда огонь горит внутри,

Встречать рассвет весной у моря

В оттенках розовой зари.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Доклад на важной конференции,

Случайный клик на мониторе,

Быть может выкуп индульгенции.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Когда не мучает подагра,

Хранить молчанье в важном споре,

Что не нужна ещё виагра.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Сплошной бардак, бедлам, прикол,

Намёк в нелепом разговоре,

Любовь и нежность, женский пол.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Она – борьба за экзистенцию,

Борьба в неистовом задоре

За счастье, творчество, потенцию.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Заторы на далёкой трассе,

Отверстие в сплошном заборе,

И вечный поиск ипостаси.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Она порою не проста,

Когда ты сам с собою в ссоре

Живёшь на родине Христа.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Когда в шампанском ананас,

Когда и в радости, и в горе

Восходишь ты на свой Парнас.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Вагон, отправленный со станции,

Что при зелёном светофоре

Несётся к собственной субстанции.

Что наша жизнь, доктор Боря,

Она не движется назад,

Две цифры вижу я в узоре:

Тебе сегодня – шестьдесят.

Ну что сказать, мой друг, ведь ясно,

Окончен только первый тайм,

И жизнь, Борис, она прекрасна,

Будь счастлив, дорогой, «лехаим»!

март 2009

Глава 21. Борис Званский

1947 года рождения, еврей по матери, мордвин по отцу, доктор химических наук, главный научный сотрудник, заведующий лабораторией

После описания своих друзей Бориса Бравермана и Бориса Ширмана, нельзя было не вспомнить ещё одного учёного Бориса, под фамилией Званский. С ним мы жили в Минске в одной комнате в общежитии, когда сдавали вступительные экзамены в аспирантуру: я по геодезии, а он по органической химии. Экзамены по истории КПСС, иностранному языку и специальности растянулись на целый месяц, в течение которого нас обуяла химия, которую не принято называть органической. За это время мы здорово подружились, почти мгновенно осознав, что находимся на одной притягательной волне. Когда, в данный момент, я читаю его учёные регалии, помещённые в заголовке этой главы, мне не верится, что это тот самый Боря, с которым мы, с глотками дешёвого крепкого портвейна или белорусской «Зубровки», штудировали первоисточники К. Маркса и В. Ленина и усердно переводили на русский язык статьи из немецкой газеты «Neues Deutschland», готовясь получить высокую оценку на экзаменах. Не могу представить, что это тот самый Боря, который был душой компаний будущих соискателей учёных степеней, неутомимым рассказчиком новоиспечённых анекдотов и весёлых остроумных историй. Непостижимо, что это тот самый Боря, который, будучи в гостях во Львове, очаровал всех моих многочисленных друзей своим неотразимым шармом и непритворным обаянием. В то, теперь уже далёкое, время я жил в однокомнатной квартире. У меня уже было двое детей, пришлось постелить моему аспирантскому гостю из столицы на полу в кухне. Однако вспоминается не столько «половая неустроенность», сколько момент, когда Борис взял мою гитару и тихим голосом, чтобы не разбудить спящих детей, пропел «Скрипач а идиш Моня, когда-то бог симфоний, играет каждый вечер в ростовском кабаке. Костюмчик так, не очень, но чистый, между прочим, и кое-что в потёртом кошельке». Это был отрывок их песни московского барда Александра Розенбаума, имя которого в тот момент я услышал впервые.

Борис Званский родился в столице Мордовии в городе Саранске. Но, ещё будучи дошкольником, переехал в Москву, где и окончил столичный химико-технологический институт имени Менделеева. Да и сам он, смеясь, называл себя еврейско-мордовским москвитянином. Всякий раз приезжая в Москву в командировки, я останавливался в его гостеприимном доме. Сейчас с улыбкой вспоминаю, что в первый мой приезд за ужином Борис наполнил рюмки белой жидкостью из бутылки с этикеткой «Столичная». После апробации этого алкоголя, который в то время считался самым крутым в стране, мой друг спросил, как я оцениваю его качество. Не предвидя ни малейшего подвоха, я дал ему высокую оценку. После чего Борис завёл меня в ванную комнату и показал, сконструированный им сверхгерметичный самогонный аппаратик, на котором перегонял чистейший самогон, полученный им по всем правилам химической науки, по которой он уже имел учёную степень. Здесь следует оговориться, что всё это происходило в доме, расположенном в полукилометре от Кремля, где заседали авторы постановление Совета министров СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения».

В качестве, не очень-то и лирического, отступления, позволю себе усомниться, что большая часть наших детей знает, что такое самогон. Для любознательной молодёжи отвечу, что это крепкий спиртной напиток, полученный в домашних условиях при помощи специального аппарата путём дистилляции спиртосодержащей массы. Изготовление самогона в СССР всегда преследовалось законом и повсеместно, вопреки запрету, этот закон постоянно, мягко говоря, нарушался. Посудите сами: для изготовления литра качественного самогона нужен килограмм сахара и пачка дрожжей, сахар стоил в то время 40 копеек, дрожжи меньше десяти копеек. Получалось, что себестоимость крепкого продукта составляла половину рубля. В то время, как минимальная цена пол-литровой бутылки водки в государственном магазине превышала пять рублей. Нетрудно подсчитать существенную экономию средств населения от самогоноварения. И при таком раскладе государство хотело искоренить самогоноварение, которое являлось святая святых для, постоянно выпивающего, русского мужика. Да разве можно было хоть на минуту представить себе русскую, украинскую или белорусскую деревню без самогонного аппарата, который вместе с обветшалой церквушкой и заброшенным погостом представлял собой неизменную атрибутику сельского бытия на всём пространстве необъятной страны. Справедливости ради, следует отметить, что Борин самогон изготовлялся в небольших количествах (2 литра в месяц), и вовсе не подлежал продаже. Да и производил он его не столько из-за экономии денежных средств, сколько для получения напитка по качеству, превосходящего отечественную водку.

Мой друг Борис Званский вовсе не был выпивохой или пьянчугой, но почему-то сегодняшние воспоминания о нём связаны именно с потреблением алкоголя. Перед глазами отчётливо вырисовывается заснеженный Новосибирск, где мы с ним встретились в командировке. Дул сильный порывистый ветер, с затуманенного неба, пронизывая зеленоватый неон рекламных вывесок, сыпалась какая-то ледяная изморозь. Борис, замотанный почти по подбородок шерстяным красным шарфом, приглушённо говорил:

– Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать и улучшить наше состояние.

Не дожидаясь ответа, он легонько подтолкнул меня в открывающиеся массивные дубовые двери, и мы оказались в одной их городских закусочных. Повеяло долгожданным теплом и запахом остро приправленной пищи. Боря оставил меня возле округлой ярко-красной стойки, и через несколько минут принёс, несмело выглядывающие из прозрачного целлофана, аппетитные сосиски, отварные яйца, залитые майонезом и два пустых гранёных стакана. Не давая мне опомниться, он извлёк из бокового кармана своего модного приталенного пальто бутылку водки и наполнил ею наши стаканы. Не успели мы начать улучшать своё состояние, как в кафе вошёл наряд милиции в составе трёх блюстителей порядка, который тут же приблизился к нашей стойке.

– Что пьёте, ребята, неужели водку? – спросил сержант, возглавляющий наряд.

Деваться было некуда, поэтому Боря поспешно проговорил:

– Да вот, командир, у нас тут день рождения, хотим скромно отметить. Присоединяйтесь, пожалуйста.

Командир обвёл немигающим и насупленным взглядом наполненные стаканы и грозно проговорил:

– У вас молодые люди зрение хорошее? Прямо над вами висит плакат. Что там написано?

И, действительно, над нами маячила вывеска, традиционно украшающая все заведения общепита Советского Союза со стандартным текстом «Приносить и распивать спиртные напитки категорически запрещается». Но кто из граждан нашего Отечества обращал внимание на этот несуразный призыв. Но в это смутное перестроечное время, когда вышло горбачёвское глупое постановление о борьбе с пьянством, последствия нашего, ещё не начавшегося распивания, могли быть чреваты большими неприятностями. Я вспомнил, как ректор моего института на последнем учёном совете сказал:

– Товарищи профессора и доценты, я вас предупреждаю, что, если на кого-то из вас поступит представление из милиции о злоупотреблении спиртными напитками, считайте себя в ту же минуту уволенными.

Тем временем, сержант скомандовал мне и Боре:

– Прошу вас следовать за нами в патрульную машину, доставим вас в отделение, составим протокол и вышлем представления по месту вашей работы.

Вдоль и поперёк всего моего организма прокатился неприятный внутренний холод. Казалось, что температура моего тела сравнялась с температурой воздуха на, покрытых ледяной коростой, новосибирских улицах. Я вопросительно посмотрел на Бориса, он беспомощно развёл руками. Надо было срочно что-то предпринимать. А мы уже медленно продвигались к выходу, подталкиваемые двумя милиционерами сзади. Впереди, почти строевым шагом вышагивал, полный чувства исполненного долга, упомянутый сержант. И вдруг боковым зрением, за стойкой слева от себя, Борис увидел трёх офицеров, на голове у которых красовались серые папахи, которые носили в зимнее время только полковники, генералы и маршалы Советской Армии. В данном случае это были полковники, один из которых разливал водку по стаканам из только что открытой бутылки. Нехорошо было предавать коллег, но другого выхода не было, да и вряд ли милицейский сержант решился забрать в отделение милиции трёх армейских полковников. Поэтому Борис резко остановился и сказал:

– Товарищ сержант, я люблю хорошую компанию, поэтому забирайте и этих ребят, которые выполнили ту же процедуру разлития вещего напитка, что и мы.

Сержант тупо уставился на три пары трёхзвёздочных погон, минуту подумал и зычно крикнул:

– Обойдёшься на этот раз без компании, быстро марш к машине.

Борис, не обратив внимания на слова сержанта, сделал несколько шагов по направлению к высокопоставленным офицерам, обратился к одному из них:

– Товарищ полковник! Простите, что помешал вашему досугу. Но несколько минут назад я со своим другом пытался отметить знаменательное событие посредством того же напитка, что в данный момент находится в ваших стаканах. За что любезный сержант со своей свитой арестовали нас. Я, капитан запаса, прошу вас оказать нам посильную помощь и содействие в освобождении от сопровождающего нас эскорта. Заранее вас благодарю.

Убелённый сединами полковник испытующе взглянул на него, подозвал к себе сержанта и что-то ему сказал, после чего милиционеры удалились восвояси. С этого момента прошло более 30 лет. Я уехал в Израиль. В Москве я больше не появлялся. Наша связь ещё некоторое время продолжалась посредством телефонных звонков. Боря защитил докторскую диссертацию, получив учёное звание главного научного сотрудника (эквивалентно профессору в университете) в одном из престижных научно-исследовательских институтов АН СССР, в котором заведовал крупной физико-химической лабораторией. Не знаю, есть ли какая-то корреляция между началом пандемии короновируса и военной операции России на Украине с тем, что я не мог дозвониться к Борису и не получал ответы на свои электронные «мэйлы». Трудно сказать, где он и что с ним. Однозначно и бесспорно, что он всегда присутствует в моей памяти, осталось только вторить актуальным, по этому случаю, словам из песни «У камина» Инессы Гайдн «Настоящие друзья – словно звёзды в небесах. Их ты видишь, видишь не всегда, Но ты знаешь: они есть всегда. Настоящим друзьям сердце ты своё отдай. Настоящих друзей никогда, никогда не теряй!».

Глава 22. Александр Ефремов

1948 года рождения, русский, инженер по автоматизированным системам управления

Если говорить о самых близких друзьях, то их уместно разделить на две «квартета». Первая («поздняя») четвёрка, которая родилась в студенческие годы, – это Саша Архангельский, Володя Штанков (вечная память), Володя Шуб и я. Вторая «ранняя», сформировавшаяся ещё в школьные годы, – Валерий Краснобаев (неугасимая память), Анатолий Титаренко (незабвенная память), опять я и Саша Ефремов. Если в раннем квартете первые трое были знакомы друг с другом едва ли не с первого класса, то Александр присоединился к нам лишь в седьмом. Сказуемое «присоединился» не совсем точно отражает произошедшее: Саша просто, каким-то непредсказуемым смерчем, ворвался в нашу четвёрку, и мгновенно стал её признанным лидером.

Он переехал во Львов из Червонограда (центр Львово-Волынского угольного бассейна). Видимо, родители решили, что с одной стороны, надо кому-то ухаживать за бабушкой, у которой была квартира в нашем областном центре. А с другой, было понятно, что престижнее жить и учиться в городе, в котором было семьсот тысяч жителей, чем в небольшом городке с населением, чуть превышающем полсотни тысяч. Родители Саши окончили юридический факультет Харьковского университета, в Червонограде мать занимала статусную должность заместителя прокурора города по делам несовершеннолетних, а отец – судьи в арбитражной коллегии. Нового ученика с фамилией Ефремов никто и никогда не называл Саша. Так сложилось, что в первый же день новичок из «провинциальной» школы поразил всех, включая учительницу, потрясающим знанием английского языка: за что и получил, мгновенно прилипшую к нему, заграничную кличку Сэм. Да и по другим школьным предметам он градуировался между ударником и отличником. Правда, позитивное отношение к себе девичьей половины старшеклассников он вызвал не столько отличными отметками, сколько привлекательными внешними данными, включая высокий рост в 185 см.

Бабушка Саши, которую мы исключительно за тёплое и демократичное отношение к нам, его друзьям, называли просто «бабуля», проживала в квартире, состоящей из небольшой кухни и, приличных размеров, комнаты. При этом то, что сейчас называют салоном или гостиной, была отдана в распоряжении внука. Сама же она занимала крохотное помещенье, которое, на морской лад, ласкательно называла «мой камбуз». Причём, приличных размеров, четырёхконфорочную газовую плиту и маленького столика с двумя табуретками, находившимися в центре кухни, не было видно потому, что всё остальное пространство «сухопутного камбуза» было завалено книгами. Они были выстроены на, выкрашенном в красный цвет, дощатом полу в многорядные столбики, в каждом из которых помещалось боле десятка книг. Вся эта кухонная библиотека состояла исключительно из произведений русской классики, которую бабуля Лиза перечитывала по многу раз. Она рассказывала нам, что её родственные корни уходят в какой-то, известный на Руси, княжеский род и что своё благопристойное образование получила в Киевском институте благородных девиц. Ещё сейчас иногда всплывает в памяти, с неизменной папиросой «Беломорканал», совсем несгорбленная рослая фигура Сашиной бабули, которая обращалась к нам, подросткам, только «на Вы». С ней можно было говорить на любые темы, начиная от обсуждения прочитанной книги и заканчивая бурными дебатами и советами касательно, понравившейся тебе, девушки.

Вспомнил я о бабуле Лизе ещё и потому, что, отданная в распоряжение Саши, просторная комната, буквально с первых дней знакомства с ним, перманентно превратилась в нашу «штаб квартиру». По правде говоря, кавычки здесь можно было исключить потому, как именно там нашей четвёркой решались тактические (сиюминутные) и стратегические (далеко идущие) вопросы текущего повседневья. Именно там определялась политика поведения в, не таком уж и простом, школьном бытие. Именно там формировались устойчивые взгляды и понятия, связанные с поиском своего места в жизни. Однако вся высокопарная серьёзность в одночасье растворялась в табачном дыму, когда юные отроки, освоив карточный «кинг» и преферанс, яростно сражались выставив на кон денежные медяки. Тут же в этом не очень-то и деловом, «офисе» Сэм учил меня играть на шестиструнной гитаре. Благодаря ему, я уверенно освоил пять аккордов, которых мне хватило для успешного аккомпанемента бардовским песням в альпинистских лагерях и во время геодезических практик. Невозможно забыть катушечный магнитофон «Яуза», который Сэму на день рождения подарили родители. По сей день не стёрлись из памяти, головокружительные тогда, песни и мелодии ультрамодных бит-групп: The Beatles, The Beach Boys, The Rolling Stones, The Shadows и Czerwone Gitary. Если бы кто-то в этот момент зашёл в комнату, и у него бы, как говорят, совершенно случайно в руках оказался топор, то он бы непременно повесил бы его на стену, настолько всё было прокурено. Сквозь густые завитые колечки сигаретного дыма едва просматривались фигуры их выпускающие. Зато был хорошо слышен мягкий неповторимый голос Джона Леннона, который пел популярное «And I LOVE Her» (Я влюблён)). Бабушка Лиза, которая больше любила Сергея Лемешева, Леонида Утёсова и Марка Бернеса, тем не менее уже хорошо была знакома с почти со всем репертуаром группы Битлз. При этом, она говорила «ну вот мои ребятки опять быдло включили».

Бабушка Сэма получала от государства совсем небольшую пенсию, на которую ей с внуком прожить было совсем не просто. Поэтому, с получением паспорта, 16-ти летнему юноше пришлось бросить школу и переступить проходную Львовского завода «Автопогрузчик». Там ему открыли трудовую книжку с первой записью в ней «принят на должность слесаря-ремонтника в механосборочный цех». Ошибается тот, кто невзначай подумает, что в свою рабочую смену Саша стоял возле никелированных тисков и стерильным напильником обрабатывал, сверкающие чистотой, грани металлических поверхностей. Наоборот, облачённый в грязный, измусоленный машинным маслом и мазутом, чёрный халат, он выполнял капитальный ремонт и монтаж механических агрегатов. После такой, совсем нелёгкой, рабочей смены он менял промасленную спецовку на чистую одежду и перемещался из заводского цеха в вечернюю школу. В отличии от своих «правоведных» родителей, которые занимались интеллектуальным трудом, их, почти уже взрослый, сын большую часть дня посвящал, физически изнуряющей, работе, находя при этом душевные силы для успешного продолжения школьной учёбы.

Через два года Саше напомнили, что священный долг и почётная обязанность каждого гражданина СССР – это служба в армии. Исполнить их рядовому Ефремову выпало не в спортивной роте, не в музыкальном взводе, не поваром на армейской кухне и не батальонным писарем, а механиком-водителем «экипажа машины боевой», танка Т-34. Но мощные гусеницы этого танка бороздили не «по родной земле дальневосточной», а по зыбучим пескам суровой пустыни Гоби в Монголии, где по месту службы располагался танковый батальон Саши. Два года непрестанного бдения в, третьей по величине, жаркой пустыне мира дались ему нелегко, и тянулись бесконечно долго. Впоследствии он с вымученной усмешкой рассказывал нам, что ему, высокорослому парню, не столь тяжело было сидеть каждый день внутри танка, сколько до чёртиков надоедало всматриваться в безводную и бесплодную местность с, окрашенными в надоевший жёлтый цвет, высокими холмистыми барханами.

Однако всему приходит конец. Спрятав свой «дембельский» альбом, где он запечатлён в солдатской форме с погонами старшего сержанта, Саша бросился догонять меня и Толика Титаренко (мы к тому времени уже окончили второй курс) по дороге за «вузовскими корочками». Перед его успешной сдачей вступительных экзаменов на факультет автоматики и телемеханики львовского Политеха, мы отправились в экзотическое путешествие по горному Крыму. В «штурмовую» группу, кроме меня, её руководителя, вошли Анатолий Титаренко и Александр Ефремов. Здесь нельзя не упомянуть, что в неё были также приглашены две мои симпатичные однокурсницы: Таня и Алла. Итак, нас получилось, как в знаменитом фильме, 3 + 2, с той лишь разницей, что никакого противостояния между сильным и слабым полом не было. Совсем даже наоборот, было полное взаимопонимание. Больше того, Алла и Таня практически синхронно воспылали нежными чувствами к нашему Сэму. Но об этом чуть позже. А пока несколько слов о, составленном мною, плане нашего путешествия. Его сердцевиной являлся десятидневный, как сейчас говорят, трекинг (поход) по Крымским горам, который предусматривал прохождение живописных перевалов с покорением скалистых вершин Роман-Кош, Эклизи-Барун и Ай Петри, диковинных пещер и бурных водопадов. Достижение намеченных целей должно было осуществляться посредством, модного в те времена, автостопа, который являл собой бесплатное передвижение на попутном транспорте с согласия водителя. Расстояние Львов – Симферополь составляло полторы тысячи километров. Не надо было быть математиком, чтобы понять, что преодоление такого пути на машине потребует не менее суток безостановочной езды. Чтобы существенно сократить его, до Днепропетровска (Днепр) мы добрались, удобно разместившись, в общем вагоне курьерского поезда. Скучать было некогда: «шестиструнка» в руках Сэма практически не умолкала, развлекая не только нас, а и весь вагон. Кроме, всем известных, советских шлягеров он поразительно точно, «на ура», копировал в своём исполнении песни «Битлз». Привлекательная соседка по вагонному отсеку, узнав о нашем «автостопе», убедила начать его с Запорожья. Даже сейчас вспоминается речной причал Днепропетровска, где мы сели на, только появившийся тогда, катер на подводных крыльях. В памяти всплывает, как он своими винтами прошивает бурлящую волну, а мы стоим на продуваемой палубе, и во всё горло распеваем шевченковское (укр.) «Реве та стогне Днiпр широкий. Сердитий вiтер завива. Додолу верби гне високi, Горами хвилю пiдiйма».

Ну а потом был незабываемый 500-километровый участок автострады Запорожье – Симферополь. Привлекательный в рекламных проспектах «автостоп» оказался вовсе не таким уж и завораживающим, как представлялся. Остановить «попутку» на оживлённом шоссе было совсем не просто. Пришлось даже прибегнуть к небольшой хитрости. Когда наши девушки, после долгих уговоров, встали у края дороги в одних купальниках, а мы спрятались в кустах, первая же, проезжавшая мимо, машина остановилась. А дальше, под аккомпанемент, всё той же, Сашиной гитары мы пели визборовское «была бы прочна палатка, да был бы нескучен путь». В любом случае, безрадостным, вместе с дождями, стаями ночных комаров и громкими звуками клаксонов проезжающих автомобилей, этот самый путь нам совсем не казался. Трое суток мы добирались до исходной точки нашего горного путешествия в полном соответствии с незабываемыми строками «Счастлив, кому знакомо щемящее чувство дорог, ветер рвёт горизонты и раздувает рассвет». Однако, как это порой случается, текущие реалии внесли существенные коррективы в, тщательно разработанный мною, план прохождения горного трека. Не успели мы покинуть кузов очередного грузовика и ступить в начало, извилистой, уходящей в горы, тропы, как возле нас остановилось, что-то похожее на карету «скорой помощи». Мы и оглянуться не успели, как из неё выпрыгнули два здоровенных санитара, которые мгновенно, без сопутствующих объяснений, затолкали нас в просторный салон амбуланса. Через час нас высадили, как потом оказалось, у здания симферопольского вокзала, который в этот момент напоминал малопонятный эвакуационный модуль потока хаотично суетящихся и чем-то встревоженных людей. Нас тут же схватили под руки какие-то женщины, разодетые в грязно-болотные халаты, и эскортировали всю нашу «пятёрку» на огромный огороженный участок, застроенный, не внушающими доверия, бараками. Потребовалось немало времени для осознания, что мы находимся в обсервационном центре во время крупнейшей вспышки заболеваемости холерой, затронувшей южные регионы страны. Надо отдать должное нашему танкисту Саше Ефремову, который первый сообразил, что нас могут здесь изолировать на долгое время. Проделав рекогносцировку «холерного диспансера», нам удалось обнаружить проём в железно-проволочном заборе, через который удалось выбраться наружу. Ну а дальше, как в волшебной сказке: возле нас остановился, видавший ещё те виды, грузовик, из кабины которого высветилась рыжеволосая голова шофёра, который быстро провозгласил, что за три рубля с носа он вывезет нас из этого пекла. Выбора не было, через четверть часа мы уже выехали на междугороднее шоссе, спасаясь от долговременного карантинного заточения.

Через два часа беспрерывной тряски грузовик остановился, и рыжекудрый водитель сообщил, что дальше он не поедет, так как через километр находится пункт эпидемического контроля. Мы должны были, каким-то образом, обойти его пешком, и уже самим решать, что предпринимать дальше. Вряд ли, кто поверит, но мы пошли, куда глаза глядят. А они почему-то взирали на запад в сторону, уже приближающегося к линии горизонта, багрового солнечного диска. А дальше, как в нерассказанной сказке, лесная тропа вывела нас к берегу, возможно не самого синего, но всё такого же, пенящегося бурливой волной, необозримого моря. Палатку разбивали уже при серебристых бликах лунных отсветов, которые высвечивали наши усталые, от непредсказуемого «холерного» коллапса, лица.

В моём рюкзаке была лишь карта горного Крыма. Это к тому, что я не представлял в какой части Чёрного моря мы находимся. Можно только представить наше удивление, когда рекогносцируя местные достопримечательности и наткнувшись на «аборигена», мы узнали, что располагаемся в Херсонской области на берегу Азовского моря в нескольких десятках километров от города Геническа. Разобравшись в своей локации, мы начали, чтоб не повторять слово «сказка», создавать себе то, что сегодня называется «фэнтези». Поистине, наше дальнейшее пляжно-лесное бытие, в котором за неделю пребывания в нём мы не встретили ни одной живой души, больше напоминало нереальную утопию, чем обыденную и прагматичную действительность. В общем, как в песне Александра Городницкого, которую напевал под свою гитару Саша Ефремов «Давайте верить в чудеса, Пока не ясные науке, Чтоб сохранили наши внуки Noneтёплые слова незабвенного Юрия Кукина оказались пророческими. В одну из наших лунных палаточных ночей меня разбудил Толик и тревожно спросил, не видел ли я, куда исчез Сэм. Нам не удалось обнаружить его даже, когда мы, полукилометровым радиусом, прочесали ночную окружность тёмного леса. Когда рассвело, мы расширили диапазон поиска, предварительно убедившись, что Саша достал из рюкзака, в котором наш финансист Толик Титаренко хранил документы, свой паспорт и 25-рублёвую купюру. Всё указывало на то, что наш друг не просто потерялся, а совершил внезапный побег. Через несколько часов прозвучал заключительный аккорд наших поисков. Однако это не было мажорным трезвучием старенькой гитары нашего друга, это было что-то похожее на картину «Явление Христа народу». В роли Всевышнего выступал Саша Ефремов, с глаз которого катились, совсем не скупые, но всё-таки мужские слёзы, а взволнованный и всёпрощающий народ представляли мы с Толиком и наши девушки Таня и Алла. Моря и горы, и леса». А ещё он, перекрывая своим неплохим баритоном треск хвороста пылающего костра, любил выводить «Вы пришлите в красивом конверте. Ну, а мне вы не верьте, не верьте Я такой – я взял и ушёл». Эти Тёплых слов шелестящий шёлк

В сущности, всё вышеописанное являлось непредвиденным постскриптумом произошедшего. А теперь о трогательной преамбуле совсем немужского поведения бывшего танкиста. Здесь стоит напомнить, что Саша Ефремов относился к разряду мужчин, которых называли «красавчиками». Нет, он не был ловеласом или дамским угодником, но он с первого взгляда нравился девушкам. Женщины находили в нём те же обаяние, красоту и харизму, которые видели в популярных киноартистах. Несмотря на это, Сэм не мог похвастаться тем, что девушки падали в его объятия, как мириады звёзд с ночного августовского неба. У него был продолжительный роман с дочкой заместителя директора телевизионного объединения «Электрон», с насколько интеллектуальной, настолько и обольстительный Лёлей. Под её чутким руководством их, называемая сегодня, отношениями, любовная связь развивалась по всем правилам классики амурного жанра. Про себя я называл Лёлю не иначе, как миледи де Винтер, роковой женщиной-интриганкой из известного романа А.Дюма «Три мушкетёра». Она и в самом деле была своего рода лицедейкой и манипулятором, из-за чего, собственно, и рассталась с моим другом. Буквально за несколько месяцев до начала реализации нашего проекта под кодовым названием «Автостоп», в части продвижения «женской программы», у Сэма появился второй номер. Его счастливой представительницей оказалась необычайно очаровательная девушка, которую звали Танечка с не очень привлекательной фамилией Козёл. Даже невооружённым взглядом было заметно, что между Александром и Татьяной вспыхнуло опьяняющее чувство, которое в то время называли Любовью. Только позже я понял, что наша, стоящая на берегу моря в сосновом лесу, серебристая палатка вызвала у Саши душевный порыв, который был не только хмельным, а ещё жгучим и саднящим. Таким, что сразу после возвращения во Львов он предложил Танечке сменить свою неудобную фамилию на его.

Однако до нашего приезда в родные пенаты ещё оставалось время, часть которого была посвящена «автостопному» перемещению по зоне, не заражённой холерой. В какой-то момент, непланируемыми путями господними, мы попали в «арбузный» город Херсон. При более близком ознакомлении с ним он оказался не только брендом полосатых кавунов, а и крупным речным портом. Как тут не вспомнить было Н. Гоголя «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои, нет равной ему реки в мире». Тут же захотелось убедиться в достоверности слов русского классика. Когда подошли к причалу, оказалось, что буквально через несколько часов от него в город Киев отплывает пассажирский теплоход. Под этим, грезившимся нам, морским лайнером проявилась старая однопалубная колымага, которая приводилась в движение большим гребным колесом посредством паровой машины. Конечно же, он не выдерживал никакой конкуренции с 18-палубным современным комфортабельным кораблём, на котором размещались пять тысяч пассажиров, среди которых совершали круиз по Средиземному морю с нашими жёнами Володя Шуб, Саша Архангельский и я в 2014 году. Однако именно в этом была и прелесть нашего «речного ковчега», когда мы в 1970 году под мажорные аккорды «ефремовской шестиструнки» четыре дня плыли по величавой украинской реке, останавливаясь в приднепровских городах.

Время, однако, неуклонно двигалось вперёд, и неизбежно наступил момент, когда мы пришвартовались в украинской столице, а затем поезд Киев – Львов доставил нас в родной город. Вскоре состоялась свадьба Саши и Тани, на которой я снова был тамадой, там не только «мёд пиво пил», а и потреблял более крепкие напитки, да так, что и «по усам текло и в рот попало и на душе пьяно и сытно стало». А ещё, года через полтора, у молодожёнов родилась девочка. Мы с Толиком и Валерием, выделив из наших стипендий по пять рублей, вручили семье Ефремовых не очень скромный подарок в виде красивого пакета, на котором написали «Мы знаем секса перспективы, Ну а пока должны понять, На свете есть презервативы, Чтоб точно знать, когда рожать». Простой арифметический подсчёт, если принять во внимание, что один такой контрацептив стоил четыре копейки, показывал, что супруги Ефремовы были обеспечены им на целый год при ежедневном пользовании. До сих пор помню ошеломлённые лица поражённой аптекарши и, стоящих в очереди за лекарствами, людей. Не могу забыть, когда один из них, не без зависти бросил нам вдогонку «возьмите и меня на ваше культмассовое мероприятие». Не знаю, в какой степени повлиял наш необычный презент на деторождаемость в Сашиной семье де «юре», но по факту, у родившейся в 1973 году Леночки, ни братика, ни сестрички так и не появились.

…1990 год. Московский аэропорт Шереметьево. Я с женой и двумя дочерями ожидаю посадку на рейс в Тель Авив. Последний кадр, который я запомнил на родной земле, это появление в зале ожидания моего друга Александра Ефремова с дочкой Леной. Во время нашего отъезда из Львова Саша находился в командировке в Свердловске, и я так и не мог попрощаться с ним. Но так совпало, что Сэм прилетел в Москву поддержать 17-летнюю Леночку при сдаче вступительных экзаменов в МГУ. До сих пор остаётся загадкой, как им удалось отыскать меня. Мы Сашей вышли из здания аэровокзала, отыскали возле него небольшую берёзовую рощу и, крепко обнимая друг друга, распили на прощание, принесённую им, бутылку коньяка. В этот момент мы ещё не понимали, что предназначенное расставание угрожало стать вечным. Я, с одной стороны, смотрел то на Сашу, то на Леночку, то на, уходящее от аэродрома в бесконечность, стальную ленту скоростной трассы, которая возвращала моего друга с дочкой в страну «берёзового ситца». С другой стороны, я также вглядывался в лазурное небо, в которое вот-вот должен был взмыть серебристый лайнер, уносящий меня в южную пальмовую страну, называемой моей исторической родиной.

С того, до сих пор памятного, дня прошло почти четверть века. Именно столько времени мы не виделись с Сзмом. Когда в 2007 году я приезжал во Львов, то уже не застал своих дорогих школьных друзей (Валерия и Толика) в живых. Зато удалось встретиться с Танечкой Ефремовой. Мы сидели с ней в маленькой кухоньке квартиры, где когда-то праздновали новоселье, и смаковали крепкий кофе. Таня неторопливо рассказывала мне невесёлую историю, как её муж стал потреблять непомерное количество спиртных напитков, стремительно превращаясь из грамотного, и уважаемого всеми, инженера в заурядного «алкаша». Она с безысходной и щемящей грустью поведала мне, что прошло уже около пяти лет, как её горячо любимый, муж исчез. Если бы это было на войне, то это трактовалось бы, как «пропал без вести». Но, к сожалению, эта душераздирающая формулировка соответствовала понятию «здесь и сейчас». Другими словами, именно сегодня никто и нигде не имел возможность прислать весточку или, хотя бы, сообщить какую-либо «инфу» о местонахождении моего друга Саши Ефремова. Всё-таки, последней умирает надежда, которая, как в стихотворении Анатолия Болутенко «когда плохо, пусть будет надежда, ведь она согревает всегда».

Глава 23. Миша (Моня) Розенштейн

1948 года рождения, еврей, инженер по автоматике и телемеханике

Истинное и несоизмеримое богатство в моей жизни составляют друзья. Я уже упоминал раннее, что в ученический период они были скомплектованы двумя «квартетами». Однако, если не считать малолетних дружков в детском саду, то им предшествовал мой самый первый товарищ, которого звали еврейским именем Моня. По мере своего взросления, когда он, как и описанный в предыдущих главах мой одноклассник, Моня Шварцман, стал понимать, что это имя не такое уж форматное в СССР, то назвал себя Мишей. Так и будем его величать в дальнейшем повествовании.

Итак, с Мишей Розенштейном мы, как в незабытой песне, познакомились «в первый погожий сентябрьский денёк», когда вместе «робко входили под школьные своды». Это произошло 1 сентября 1955 года. По окончанию «первого урока» меня и Мишу встретили мамы, которые, поджидая нас, начали общаться между собой ещё в школьном коридоре. Они повели нас в детское кафе, где мы с Мишей в честь праздника с удовольствием вкушали аппетитные шницели с жареной картошкой, запивая этот деликатес какао с ромовой бабкой.

В это, совсем непростое, послевоенное время народ жил, мягко говоря, скромно и незажиточно. Моя мама работала начальником смены на телеграфно-телефонной станции, а папа трудился на одном из заводов начальником снабжения. Получали они более, чем непритязательные зарплаты. Обитали не то, чтобы по- спартански, но без особых излишеств, не позволяя себе сибаритничать. В противовес этому, семья моего нового друга существовала в совершенно другом измерении. Под этим понятием подразумевалась совсем не квартира, в которой они проживали. У них она состояла из таких же двух комнат, как и нас. Важно было, что размещалось на этой жилплощади. Если у нас в квартире была только самая необходимая мебель, то у Миши в комнате красовался импортный гарнитур, который тогда называли «стенкой». В этот, мечта советского обывателя, комплект входили и платяной шкаф, и сервант, в котором была выставлена хрустальная посуда, и книжные полки. На них прикасались друг к другу своими пёстрыми обложками, дефицитные в то время, многотомные издания Эмиля Золя, Ги де Мопассана, Чарльза Диккенса и Александра Дюма. Из всего нашего класса только Миша мог похвастаться шикарным письменным столом, который, вряд ли, мог бы иметь даже партийный чиновник среднего звена.

Будучи несмышлёным первоклассником, я задавал себе, наверное, не очень правильный вопрос: почему у меня не было, как у Миши, вьетнамских кед «Два мяча», коньков со странным названием «Дутыши», шикарного велосипеда «Орлёнок», немецкого аккордеона «Weltmeister» и настольной футбольной игры с рычажными нападающими и других роскошеств, которые отец не мог мне купить ввиду своего малого заработка. Только с течением времени я понял, что, в отличие от моих родителей, его бабушка и дедушка работали в киоске, который размещался в оживлённом привокзальном районе города. Трудиться в торговом ларьке было нелегко. Причиной тому были не особые условия торговли: в ларьке была такая же температура, как и на улице, зимой холодно, а летом жарко. Небольшая зарплата там составляла всего 80 рублей. Зато он являлся популярным местом уличной розничной торговли. Здесь можно было за 12 копеек получить завтрак из трёх блюд, каждое из которых стоило 4 копейки. В меню этого «пиршества» входили пирожок с ливером, пирожок с повидлом и стакан газированной воды с незабываемым сиропом крюшон. Собственно, неприметный недолив последнего в разы увеличивал скромное жалование Мишиного дедушки. Но высокий уровень жизни семьи Розенштейн обеспечивал не столько он, сколько отец моего друга, который работал на «скромной» должности заведующего складом готового трикотажа. Насколько она была заурядна, можно познать из старого анекдота: «По Москве мчится машина генерального секретаря ЦК КПСС с номерным знаком 00001, вдруг генсек замечает впереди автомобиль с номером 00000. Он незамедлительно приказывает своему водителю обогнать эту машину и заставить её остановиться. Генеральный секретарь спрашивает у, вышедшего из неё, человека, ты кто такой. Человек отвечает, что работает заведующим складом, в свою очередь, поинтересовавшись у спрашивающего, а ты кто такой. Узнав, что перед ним первое лицо государства, завскладом радостно сообщает ему, что тот тоже неплохо устроился». Анекдот полностью соответствовал жизненным реалиям шестидесятых годов прошлого столетия. Ощущал я это, когда бывал в гостях у Миши дома. Его мама, полная и красивая женщина, тётя Сара, угощала меня бутербродами с чёрной икрой и бужениной, заграничными шоколадками в красивых обёртках, ананасами и бананами, которые до этого я видел только на картинках. Роскошный интерьер квартиры, в которой проживал Миша, разительно отличался от небогатой обстановки моего жилища. Но через несколько лет наступил день, когда переступив порог его «хоромов», я увидел там пустые стены. В квартире оставалось только самое необходимое: стол, несколько стульев и спальные принадлежности. На мой немой вопрос Миша, потупив взгляд в блестящий перелив паркетного пола, промямлил что-то неразборчивое. Позже я заметил, что меня перестали угощать деликатесами, что мой товарищ уже не надевал обновки, и что в его обиходе уже не появлялись вещи, вызывающие острую зависть друзей. Да и его, вечно улыбающийся, отец куда-то исчез. Лишь через много лет стало известно, что имущество в квартире Миши по решению суда было конфисковано, а папа был приговорён к пятнадцати годам лишения свободы. Тогда я и узнал о знаменитом «трикотажном деле». Оно было настолько засекречено, что даже сегодня отсутствует какая-нибудь подробная информация о нём. Известно только, что девять из двадцати трёх осуждённых были приговорены к высшей и исключительной мере наказания, к смертной казни. Оказалось, что в нелегальных цехах производились трикотажные женские кофточки, деньги от продажи которых поступали не в государственную казну. Сегодня бы подобное преступное деяние называлось бы, даже не крупным, а, всего лишь, малым бизнесом. В те давние годы советское правительство классифицировало это небывалым по размаху экономическим преступление. За него Мишин отец покинул «места не столь отдалённые» ровно через пятнадцать лет, отсидев в тюрьме назначенный ему срок от «звонка до звонка».

Бабушка и дедушка Миши говорили исключительно на «идиш» (язык европейских евреев). До сегодняшнего дня в голове засели обрывки их фраз, которые на слуху не только у лиц еврейской национальности. Например в словосочетании «агицин паровоз» речь шла вовсе не о железнодорожном транспорте: оно означало «большое дело, кто этого не знает». Или вот «азохин вэй» переводилось, как «подумаешь какое горе», а «вейз мир» – «Боже мой». Можно ещё вспомнить выражения «вус тистэс» – «что случилось» или «дыль нишкин копф» – «не морочь мне голову», «зай гезунт» – «до свидания» и, наконец, расхожее «лехаим» – «за здоровье». Приводя фрагменты популярной еврейской словесности, я вовсе не собирался обучать своего читателя языку идиш. Просто моё почти ежедневное пребывание в квартире Миши сопровождались «идишскими» выражениями, многие из которых непроизвольно запомнились.

Наши, «не разлей вода», дружеские отношения с круглым отличником да и просто красавчиком Мишей Розенштейном продолжались до шестого класса. Это была неосознанная детская и чувственная дружба, которая незаметно завершилась также внезапно, как и началась, больше по его инициативе, чем усилиями с моей стороны. Тогда я крепко переживал и не очень понимал причин безвременного угасания этой чистого и искреннего приятельства. Только сегодня, анализируя прошедшие события, я полагаю, что даже в столь раннем возрасте наши противоречия и различные подходы к оценкам даже детской атрибутики диктовались слишком уж не схожими характерами и, противоположно контрастным, зарождающимся мировоззрением. Несмотря на то, что наши жизненные позиции разошлись, мы остались добрыми приятелями, и сумели сохранить запоминающийся привкус первой и незапятнанной детской дружбы.

Поскольку после ареста отца в семье наступили тяжёлые времена, то по окончания восьмого класса Миша стал работать монтажником на телевизионной фирме «Электрон», совмещая работу с учёбой в вечерней школе. Закончив впоследствии, опять таки, вечернее отделение факультета автоматики политехнического института, продолжил работать в той же фирме, но уже в качестве инженера. Конечно же, я был у него на свадьбе в средине 70-х и на проводах отъезда в США в начале 80-х. С тех незабвенных пор Миша Розенштейн «пропал без вести», и никакой Интернет или социальные сети не могут и по сей день помочь мне отыскать его.

Глава 24. Александр Глейзер

1948 года рождения, еврей, столяр-мебельщик

«Сквозняком насквозь продутый, как мальчишечья душа, с непременным атрибутом пустыря и гаража, с мастерской в полуподвале и столом для домино, за которым постигали мы дешёвое вино, за которым в майках белых мы валяли дуpака и о девочках несмелых pассуждали свысока. Этот двоp, в котоpом выpос и испытан на излом, где пальто носил навыpост и сдавал металлолом».

Эти рифмованные строчки написал не я, они взяты из песни Владимира Маркина «Этот двор». Но они и про мой двор, который был не просто земельным участком, прилегающим к нашему трёхэтажному дому (28 квартир), построенному, когда Львов ещё входил в состав Австро-Венгрии. Он был конгломератом неписанных детских правил и незыблемых уличных канонов, он в надлежащей степени являлся жизненным учебником и, самое главное, выступал как надёжный индикатор совсем непростых отношений между, живущими там, мальчишками.

Одним из них и был Саша Глейзер, которого я относил, в отличие от школьных и институтских, к друзьям, называемых «дворовыми». Подавляющее большинство моих соседей были украинцами и поляками, кроме них проживали две русские и две еврейские семьи. Смею предположить, что именно последнее и послужило основополагающим фактором нашей зародившейся дружбы с Сашей. Как и домочадцев Миши Розенштейн, семью Глейзер можно было отнести к имущей и обладающей финансовым достатком. Его отец, дядя Миша, работал дамским закройщиком в одном их элитных львовских ателье, в котором обшивал обеспеченных женщин. Портновский бизнес приносил немалый доход, которой позволял его жене, привлекательной тёте Софе, работать в должности домашней хозяйки. Саша представлял собой симпатичного, похожего на маму, мальчика, ростом на голову выше меня. Однако при этом он был рассудительным и смышлёным парнишкой, который являлся для меня примером познания таинственного и неизученного. Несмотря на то, что мои успехи в учёбе были намного весомее, Саша всегда умел открывать нечто приоритетное и существенное, что до него мне было неизвестно. В дошкольном детстве он показывал мне многочисленные проходные дворы, которые позволяли не только сокращать расстояния к нашему дому, а и с быстротой молнии быстро ретироваться от хулиганской шпаны через различные лазейки и заборы. Именно он подвёл меня в парке возле церкви Святого Юра к началу подземного хода, который, по местной легенде, вёл к Высокому замку. Правда вход в него был замурован. Но всё равно приятно было стоять у, мало кому, известной четырёхкилометровой лазейки, которой, говорят, воспользовались в 1944 году бойцы Советской армии, чтобы вытеснить гитлеровцев с осаждённого холма.

Люди моего поколения помнят песню, которая исполняла популярная певица Майя Кристалинская. Там были слова проигравший игрок объявлялся «козлом». Выяснилось также, что слово «забивать» было связано с тем, что игроки, выражая свои эмоции, громко стучали костяшками по столу, причём били так, что слышно было на весь двор. Отсюда и выражение "забить козла». А ещё Саша обучил меня, популярной в то время, подростковой игре в «чапаева». До сих пор не понимаю, почему она носила имя легендарного комдива Василия Ивановича Чапаева, но играть в неё было более, чем просто. Если в двух словах, то нужно было щелчками сбивать с доски шашки противника, стараясь оставлять не ней свои собственные.«а тебе шлют привет окна тихого дома,Вспомнил я это потому, что именно Саша научил меня играть в эту игру, которую мои соотечественники называли ещё «забить козла». Только он сумел вразумительно объяснить мне смысл этой жаргонной фразы. Оказалось, чтода ещё старики, что всё так же стучат в домино». В отличие от большинства игр с шашками, здесь не надо было думать о ходах и просчитывать шаги соперника. Кстати, в том, что я играю в них, тоже заслуга Саши. Вспоминаю, что никак не мог понять выражение «взять за фук», которое означало то, что играющий, который не сделал обязательного хода – побить шашку противника, должен был отдать ему свою фигуру. Самым важным в моём игровом прошлом было ещё и то, что Саша приобщил меня к шахматам. Это заняло немало времени, но он, изо дня в день, терпеливо объяснял мне, как продвигается каждая фигура, как выполнять простые комбинации и научил даже делать, так называемый, «детский мат», чем я очень гордился. Всем известно, что шахматы – это интеллектуальная логическая игра, в которой не каждому дано преуспеть. Саша не стал чемпионом мира или гроссмейстером, но имел, кажется, первый разряд, что относило его к талантливым, умеющим неординарно мыслить, школьникам. Когда я уже, в какой-то мере, постиг шахматное искусство, то, пожалуй, из нескольких сотен, сыгранных с Сашей, партий, мне удалось стать победителем буквально считанные разы. До сих пор не понимаю, как, при всём этом, у меня по алгебре и геометрии всегда были отличные оценки, а у моего друга не такие уж и «твёрдые» троечки. Только позже я узнал, что на свете существует болезнь, которая называется эпилепсией и что она может влиять на те или иные интеллектуальные способности.

Да, к моему большому сожалению, Саша Глейзер, был подвержен именно этой страшной болезни. Так сложилось, что за несколько лет нашего, довольно частого, общения я ничего об этом не знал. Сам он, как и его родители, не афишировали этот ужасный недуг, а его приступы при мне, как ни странно, не происходили. Раньше это называли «падучей болезнью» из-за того, что во время приступа человек падал на землю. Где-то прочитал, что её можно сравнить с грозой в природе или коротким замыканием в электрической цепи. И вот наступил момент в наших отношениях с Сашей, когда мне пришлось убедиться в этом воочию. Это был летний каникулярный день: мы возвращались с мои другом из кинотеатра в центре города в наш привокзальный район на троллейбусе. Все сидячие места были заняты, и мы с ним стояли на задней площадке, обсуждая перипетии просмотренного фильма. Саша раскатисто смеялся, размахивая при этом руками в такт тому, что он рассказывал. И вдруг он, словно подкошенный, упал на троллейбусный пол, всё его тело начало биться в судорогах, голова запрокинулась назад, лицо посинело, язык запал, а изо рта выделялась белая пена. У меня, даже сейчас, когда вспоминаю увиденное, кровь стынет в жилах, и становится невообразимо жутко и страшно. А тогда мне было всего 12 лет. Никто из пассажиров понятия не имел, что предпринять. Водитель остановил троллейбус, кто-то вызвал скорую помощь. Амбуланс ещё не успел приехать, как вдруг Саша приоткрыл глаза и, увидев меня, среди склонившихся над ним людей, протянул мне свою руку, пытаясь привстать. Врач неотложки быстро разобрался в случившемся и, выяснив, что расстояние до Сашиного дома от места остановившегося троллейбуса составляет всего несколько сотен метров, уполномочил меня сопроводить его к месту жительства.

Только, когда я. ещё пребывая в тревожном и растерянном состоянии, рассказал о случившемся Сашиной маме, тёте Софе, она, учитывая, что мы проводим вместе много времени, проинструктировала, как следует ему помочь во время приступов. Оказалось, надо убедиться, что человек в безопасности, и рядом нет предметов, которые могут его травмировать. Следовало ещё подложить под голову что-то мягкое, засечь время и зафиксировать продолжительность приступа (обычно он длился не более пяти минут). Если время судорожных конвульсий превышало обозначенное время, нужно было вызвать «скорую». В дальнейшем мне, к сожалению, несколько раз приходилось пользоваться наставлениями Сашиной мамы. Я уже не испытывал, ранее пережитого, испуга и кошмара, но всё равно на душе было скверно и неуютно.

В 60-е годы прошлого столетия, когда происходило описываемое, эпилепсия считалась неизлечимой болезнью. Одному богу известно, какую часть зарплаты одного из лучших дамских портных города Миши Глейзера потратила его жена на лечение неисцелимой болезни своего сына. Говорят, что Бог помогает людям, которые искренне просят его о том, что согласуется с его волей. Похоже, что неукротимая энергия тёти Софы совпала с желаниями Всевышнего дать докторам возможность облегчить страдания Саши. К окончанию школы они практически избавили его от тяжёлого заболевания. Приступы повторялись крайне редко, и впоследствии сошли на нет.

Несмотря на аналитический склад ума и природный интеллект, Саша так и не стал студентом института или техникума. Когда мы ещё были старшеклассниками, его родители переехали в другую часть города. Колесо переменчивой Фортуны повернулось так, что мы затерялись в своём древнем мегаполисе и больше не встречались. Слышал только от кого-то, что по окончанию школы он работал на фабрике по изготовлению мебели. Но, поистине, неисповедимы пути господние. Надо же было тому случиться, что совершенно случайно (более чем через тридцать лет) мы встретились в одном из израильских городов. Саша довольно прилично выглядел, работал столяром в частной фирме, был женат и являлся счастливым отцом двоих детей. Мы поочерёдно побывали в гостях друг у друга. Но приличная доза воды утекла в незабываемую нетленность детской дружбы. Слишком много разных ипостасей пережили мы во время разлуки. Возможно, поэтому в 21-м веке мы с Сашей так и не вошли в то непорочное мальчишеское единение, в которое вступили в предыдущем столетии. В любом случае, я искренне желаю ему исключительно здорового и счастливого долголетия.

Глава 25. Владимир Жипа

1947 года рождения, русский.

«Актуальные проблемы повышения эффективности и качества труда поднимал в своём выступлении первый секретарь Львовского обкома комсомола Владимир Жипа. – Комсомол, – говорил он, – взял шефство над 130 изделиями, на предприятиях создано 570 сквозных бригад отличного качества, 3000 штабов и постов качества!.. И это в значительной степени помогает борьбе по внедрению КСУКТ (комплексная система управления качества) в производство. Однако необходимо воспитывать в каждом молодом рабочем чувство хозяйской ответственности, общественной активности, в силу которых они не потерпят рядом с собой халтуры, равнодушия, лености ума и пассивности. Это и будет конкретным участием молодёжи в борьбе за эффективность и качество в нашей воспитательной и идеологической работе!..»

Это выдержка из газеты «Комсомольская правда», выпуска 1978 года. Именно в это время в Москве состоялся 18-ый съезд ВЛКСМ. Тот, кто родился после 90-х годов может и не знать, что эта, непонятная для них, аббревиатура означает всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи. Собственно на этом форуме и выступал друг моего детства Володя Жипа. Именно ему и принадлежит, взятая в кавычки цитата из его выступления на съезде.

Разумеется, Вова не родился высокопоставленным комсомольским, а потом и партийным работником. Он, как раз, относился к друзьям, которых я в предыдущей главе назвал «дворовыми». Мы с ним жили не только в одном доме, не только на одном этаже, а в квартирах, располагавшихся в общем коридоре. В нём было окно, выходившее во двор, в котором, помнится красовались кусты сирени, три высоченных каштана, слива, яблоня и груша. Однако вопрос не столько во фруктовых деревьях, которые тоже являются памятными атрибутами незабвенного детства, сколько в коридорном окне. В его нижней части находилась деревянная приступка, которая служила мне и Володе столиком. Именно за ним наши мамы кормили нас овощными супчиками, жареными котлетами и неизменным сиреневым компотом из ревеня, который тогда называли звучным словом «рабарбар». В летнее время, кроме первого, второго и третьего, в нашем обеде было ещё и четвёртое блюдо. В него входили клубника, земляника, смородина, ежевика, яблоки и другие фрукты. Их мы с Вовой поглощали из одной тарелки. Думал ли я тогда, что впоследствии у меня появится возможность «указывать в анкетах» о совместном поглощении съестного из одной миски с будущим членом ЦК ВЛКСМ? Вопрос из разряда риторических. Мог ли я предвидеть это, когда за всё том же оконным столом мы вместе с Вовой читали наши первые книжки, решали традиционные арифметические задачки: на совместную работу, когда две трубы наполняют злосчастный бассейн и на движение, когда два поезда мчатся навстречу друг другу из разных пунктов.

Будущий Владимир Николаевич являлся младшим представителем дружной и сплочённой семьи, в которой отец (дядя Коля) в звании майора служил лётчиком в частях ВВС на одном из военных аэродромов недалеко от города. Он несколько раз брал меня с Вовой в расположении части. Немногие «пацаны» нашего двора могли похвастаться, что они, как мы с моим другом, сидели в кабине боевого истребителя МИГ-21. Его мама (тётя Лида) работала в регистратуре нашей районной поликлиники. Только мои ровесники помнят, что в то золотое время, чтобы попасть к врачу, надо было к нему «записаться». Это недвусмысленное слово имело своё толкование. Оно вовсе не означало назначить по телефону очередь или зайти на интернетовский сайт и вписать себя в свободный день и час врачебного приёма. Всё было намного сложнее. Необходимо было лично явиться в поликлиническую регистратуру, где выстояв немалую очередь, ты получал талончик, с которым являлся к искомому кабинету. Как правило, там проявлялся новый наплыв посетителей, и ждать иногда приходилось 2-3 часа. С одной стороны, тогда не так часто приходилось обращаться за врачебной помощью, как сегодня. А с другой, и в то время не обходилось без протекции: тётя Лида брала меня за руку и заводила к нужному врачу, сокращая моё драгоценное пионеро-комсомольское время ожидания.

«Им овладело беспокойство,Охота к перемене местВесьма мучительное свойство,Немногих добровольный крест.И начал странствия без цели, И путешествия ему,Как всё на свете, надоели». Если первый абзац своего повествования я начал с отрывка из центральной советской газеты, то здесь процитировал строчки из пушкинского «Евгений Онегин». И сделал это совсем не случайно, можно сказать, преднамеренно. Просто с Вовой нас объединяла не только общая посудная утварь, а и та самая «онегинская» страсть к изменению места своего местонахождения. Однако, если пушкинскому герою, в конечном итоге, путешествия без цели быстро надоели, то у нас с Володей это продолжалось длительное время, а у меня лично и всю последующую жизнь. Значимо также, что все наши пешие странствования, в отличие от Онегина, имели ещё конкретную цель – познать географию мест нашего «пилигримства». В глобальном аспекте они вовсе не были «хождениями за три моря». Наш Львов был городом сухопутным, и мегаполисом его можно было назвать с большой натяжкой. Тем не менее он занимал площадь около 160 квадратных километров. Если представить его фигурой, похожей на квадрат, то получим, нечто похожее, 12.5*12.5 км. Так что было, где совершать длительные вылазки. Этот уникальный город, по словам одного из экскурсоводов, представлял собой полотно художника-импрессиониста, отражающее многовековую историю разных эпох и народов. Именно по этому «полотну» мы с Володей и совершали свои километровые прогулки с осмотром различных достопримечательностей, заглядывая в эксклюзивные уголки, куда не заводят многочисленных туристов. Да и что говорить, многообразие волнующих оттенков архитектурных памятников просто зашкаливало: только число действующих церквей, костёлов и других храмов разных конфессий приближалось к ста единицам. Длина трамвайных линии, в мою бытность в городе, составляла около 50 километров, а количество маршрутов равнялось девяти, их число также совпадало с троллейбусными пробегами. Когда мы уже наизусть знали практически все здания институтов, заводов, фабрик, театров, кинозалов, церквей и костёлов, Вова предложил наши пешеходные набеги по интересным местам древнего города чередовать трамвайными перегонами. Благодаря ему, я и сегодня помню не только все девять трамвайных маршрутов, а и названия, почти всех, остановок. А их было, ни мало ни много, более сотни. Именно Володя предложил покидать вагон в конечной точке маршрута и обследовать, прилегающую к ней, местность. Это были, не что иное, как живописные пригороды. Львовяне поймут, что конечные остановки трамвая №2 являлись началом наших многокилометровых походов на «Чёртовы скалы» с одной стороны и на железнодорожную станцию Персенковка, с другой. Или, например, окончание маршрута трамвая №4 заводило нас в дачный посёлок Брюховичи, в лесном массиве которого располагались многочисленные санатории, дома отдыха и пионерские лагеря. Трамвай №6 являлся прообразом похода в небольшое село Малехов, а №7 – нашествия в пригородное село Рясне. Этот список можно было бы и продолжить. Главным здесь, разумеется, является не количество. Просто эти, совсем неутомительные, походы и хаотичные, не всегда планируемые, вылазки являлись не только средством изучения родных пенатов, а незыблемым символом нашей длительной юношеской дружбы. Только мне и Вове было известно, сколько, как пел Высоцкий, «слов и надежд, сколько песен и тем» включали в себя эти незабываемые микропутешествия. Достоверным показателем нашего приятельского единства являлся неоспоримый факт того, что и сегодня, когда прошло шестьдесят лет, я помню о том, что мы с Вовой обсуждали, о чём спорили и о чём мечтали.

Конечно же, в то время Володя Жипа не думал пополнить руководящий состав партийно-комсомольских выборных органов. Так получилось, что, ещё до достижения совершеннолетнего возраста, он переехал в другой район города. «Де факто» это положило постепенному прекращению наших встреч, а «де юре» – завершению подростковой дружбы. Этому печальному факту способствовало и то, что мы поступили на учёбу в разные институты: я в политехнический, а он в лесотехнический. Должен признаться, что в нашем «дружном дуэте» лидером был Вова. Но одно дело командовать в тандеме, а другое – стать руководителем молодёжного коллектива института, где обучались около десяти тысяч студентов. Вот так и сложилось, что друг моего «незапятнанного» детства стал первым секретарём комитета комсомола целого института. Его карьера в этом направлении развивалась более, чем стремительно. Секретарь райкома, секретарь горкома и секретарь обкома комсомола, во всех случаях с прибавкой прилагательного «первый».

В средине 70-х годов прошедшего столетия, уже работая инженером в одном из проектных институтов города, я почему-то решил посвятить себя на «сеянии доброго, разумного и вечного». Выражаясь попроще, я подумал, что у меня есть задатки преподавать в техникуме ту специальную дисциплину, на изучение которой у меня ушло пять институтских лет. Оказалось, что в средних специальных заведениях города она входит в учебный план только двух техникумов (колледжей): в строительном и гидромелиоративном. А ещё выяснилось, что намного легче стать руководителем в инженерном деле, чем занять престижную должность преподавателя техникума, которую, как правило, получали по большой протекции. Когда мои попытки в достижении задуманного не привели к успеху, на глаза неожиданно попалась статья в газете «Львовская правда», где против фамилии В. Н. Жипа обозначалась его должность – первый секретарь Львовского обкома ВЛКСМ. Должен признаться, что я и святым духом не ведал о карьерных перемещениях друга детства. Сначала даже подумал, что это однофамилец. Однако факт редкой фамилии и инициалы В. Н. (Владимир Николаевич) убедили меня в том, что ошибки здесь нет. Потерпев неудачу в самостоятельном трудоустройстве в техникум, я вспомнил, что кто-то из друзей убеждал меня, что хорошую работу, как правило, получают путём влиятельной поддержки со стороны нужного покровителя. По правде говоря, до этого я никогда не задумывался о подобном. Но когда увидел фамилию своего друга в газете, в голову проникла «шальная мысль», что как раз Володя может стать тем протектором, который посодействует достижению намеченного. И вот я в приёмной первого секретаря обкома. Тут же миловидная, но с властными манерами, секретарша сообщила, что сегодня у Владимира Николаевича неприёмные часы, и записываться на встречу с ним следует заранее. Я, придав своему голосу начальственные нотки, не столько попросил, сколько чуть ли не приказал немедленно доложить секретарю обкома моё имя и фамилию. Невероятно, но это сработало. Буквально через полминуты Володя, оттолкнув, стоящую у раскрытой двери, изумлённую секретаршу, выбежал из кабинета. А ещё через минуту, после долгих объятий, мы сидели за его, покрытым зелёным сукном, столом и потягивали, дефицитный в то время, пятидесятиградусный, 10-летней выдержки, армянский коньяк «Двин». По большому счёту, я тут же забыл о причине своего прихода. Мы заново воспроизводили наше беззаботное детство и юношеские годы, и, наверное, ещё долго бы сидели, отдаваясь светлым воспоминаниям, если бы их не прервал резкий телефонный звонок. Володю срочно вызывал к себе секретарь обкома партии. Бутылка коньяка оказалась недопитой, а свою просьбу о работе в техникуме я изложил в какой-то уже суетной спешке. Тем не менее, уже через несколько дней Володя позвонил мне. Говорили мы с ним четверть часа. Он не забыл о моей просьбе, и связался с директорами, указанных мною техникумов. Оказалось, что вакансии, на которые я претендовал, были заняты, но техникумовское начальство пообещало, что как только они освободятся, место будет зарезервировано за мной. При этом, Володя сожалеющим голосом добавил, что он никогда не думал, что так престижно преподавать именно в техникуме и, видимо, не стоит особо надеяться на быстрое устройство, поскольку, как ему объяснили, люди сидят на этих местах «до гробовой доски».

Учительствовать в техникуме я так и не стал, начав буквально через полтора года преподавать в институте. Однако это была наша последняя встреча с другом моего детства, Володей Жипой. Его фамилия часто упоминалась на первых страницах городской и областной прессы уже в качестве первого секретаря райкома и секретаря горкома партии. Но уже в средине 80-х годов он не фигурировал в газетных передовицах, а его партийные должности занимали уже другие люди. Помнится только, что, по непроверенным слухам, он получил генеральскую должность начальника политотдела армии или даже работал в секретариате ЦК КПСС.

Прошло уже много лет, но я не забыл своего друга. Время от времени я повторно ищу его в, постоянно возникающих, новых социальных сетях. Но к сожалению, такую уникальную фамилию, как Жипа с инициалами В.Н., там не обнаружил.

Глава 26. Борис Перель

1946 года рождения, еврей, инженер электрик

Шёл 1965 год, год начала моей трудовой деятельности. Первым местом моей работы была Львовская телеграфно-телефонная станция. Именно там судьба и свела меня с Борисом. По окончанию техникума связи он работал там в «цехе автоматики» коммутаторного зала, который обеспечивал качество и бесперебойность функционирования междугородних каналов связи. Это было место, где сотни симпатичных телефонисток и не менее привлекательных телеграфисток снабжали своих абонентов эффективной дальней связью. Это было время, когда никто не называл телефонные аппараты смартфонами, а разговор с иногородним абонентом надо было заказывать за несколько дней.

Для нас с Борисом это были годы пытливого наблюдения за окружающей жизнью, вдумчивого её постижения и осознания, воспитания какой- то внутренней дисциплины и самодостаточности. Сегодня остаётся только вспоминать, что в те годы мы были одеты в чёрный спецовочный халат, наши руки поочерёдно держали молоток, зубило, электродрель, плоскогубцы, паяльник и отвёртку, что к концу рабочего дня или отработанной ночной смены, пошатываясь от усталости, мечтали только о принятии горизонтального положения тела на, милом сердцу, родном домашнем диванчике. В то время мы с Борей постигали многофакторный спектр производственных отношений, вставляя себя в их бесконечные и незамкнутые рамки. До сих пор нам снится линейно – аппаратный зал, где размещалась высокочастотная аппаратура уплотнения кабельных линий дальней связи. Нам грезится коммутаторный зал, где разноцветными огоньками светились индикаторы телефонных распределителей, в соответствующие гнёзда которых девушки – телефонистки вставляли коричневые штекеры, осуществляя тем самым необходимые соединения междугородней телефонной связи. Нам мерещится телеграфный цех, в котором ещё издалека слышался размеренный перестук клавиш нескольких десятков телетайпов, принимающих и передающих телеграммы за рубеж и во все уголки страны. Мы с Борисом часто вспоминаем случай, когда одна из, наших хорошо знакомых, девушек, довольно опытная телеграфистка, передавала в Рим, в Ватикан телеграмму, идущую из Москвы транзитом через Львов. Тогда ещё не было прямой связи, и телеграфисткам приходилось заново перебивать текст, вручную набивая его посредством клавиатуры телеграфного аппарата. Телеграмма носила поздравительный характер, и адресовалась, вновь избранному, римскому папе от патриарха всея Руси. В тексте телеграммы писалось «поздравляю с новым саном». При печати была допущена механическая ошибка, и в итоге получилось «с новым сыном». Как известно, по канонам католической церкви, духовенству вступать в брак запрещалось. Скандал получился международным, и бедная девушка была незамедлительно уволена.

Мы с Борей смеёмся, восстанавливая в памяти ночную смену, когда объём работы значительно спадал, а наши девушки – телефонистки названивали знаменитым киноактёрам и певцам, автоматически записывая разговор на магнитофон, чтобы дать послушать впоследствии историческую запись своим подругам. Дежурные техники звонили кому- нибудь из знакомых и изменённым голосом говорили, например, следующее:

– Добрый вечер! Вас беспокоят с телефонной станции. У нас плановая проверка качества каналов связи. Приносим наши глубочайшие извинения, вас не затруднит выполнить наши несложные указания. Отлично! Сложите, пожалуйста, ваш телефонный шнур вдвое. Великолепно, а сейчас, не сочтите за труд, скомпоновать его вчетверо. Покорнейше благодарим вас, и последняя наша просьба, ради бога извините, можете затолкать, предварительно сложенный вами, шнур себе в … – дальше следовало слово, наиболее мягким синонимом, которого являлось «задница ". С этим трубка вешалась на рычаги телефонного аппарата. Через пять минут уже другой голос звонил тому же абоненту и сурово спрашивал:

– Будьте любезны, не звонили ли вам только что какие- то хулиганы? Это звонят из районного отделения милиции. Да что вы говорите, мы в данный момент проводим служебное расследование. Очень просим вас, не стесняясь, вспомнить и воспроизвести, как можно подробнее и детальнее, что они говорили.

Когда на другом конце линии доходили до ключевого слова, возникала долгая пауза. На что тот же сакраментальный голос из подставной милиции быстро проговаривал:

– Пожалуйста, говорите, как есть, мы ведём протокол, и это очень важно для следствия,– и когда в ответ звучало, что эти хулиганы просили вставить шнур в соответствующее место, торжествующий голос чеканно сообщал:

– Ну а теперь, можете его вытащить оттуда.

Таковы были наши невинные, уже не совсем детские, забавы, которые являлись краткой паузой в работе, которая носила достаточно серьёзный характер. Как-то я работал в цехе автоматики, где как раз трудился Борис в должности техника. Следовало выполнить монтаж проводной системы для её подключения к новой аппаратуре. Я стоял на самой верхней ступеньке стремянки, на высоте, примерно, два с половиной метра от пола, и левой рукой вворачивал отвёрткой винт в проводную клемму и, находящуюся под ней, гайку, одновременно придерживая её плоскогубцами. Прямо передо мной, над стойкой аппаратуры, размещались три шины. Одна из них – анодная, напряжением 220 вольт и остальные – напряжением плюс и минус 24 вольта. Несмотря на низкое напряжение последних шин, сила электрического тока в них достигала 340 ампер. Неожиданно мои плоскогубцы, каким- то образом, отскочили от поверхности гайки и прикоснулись своей металлической частью одновременно ко всем трём шинам. Мгновенно произошло то, что называется коротким замыканием сети с, последовавшей за ним, яркой огненной вспышкой. Плоскогубцы, выпавшие из моих рук, полностью обуглились, я еле устоял на стремянке, вытирая с лица, прошибивший меня, то ли холодный, то ли горячий, пот. Счастье, что скрупулёзно выполняя все правила техники безопасности, на мне были надеты резиновые сапоги и перчатки, надёжно защитившие от поражения электрическим током. Благо, что рядом находился Борис, который привёл меня в исходное состояние, и с помощью огнетушителя затушил ещё неразгоревшийся пожар. Таковы были издержки профессии, но не только она определяла наш тогдашний социальный статус.

Мы с Борей с головой окунулись в общественную работу, на каком- то её этапе входили в комитет комсомола организации, которая насчитывала более пятисот комсомольцев. Подавляющее большинство, я думаю не менее 80 %, составляли молодые и, поэтому, красивые или просто симпатичные девушки. И эта непростая специфика накладывала не только отпечаток на методы ведения комсомольской работы, а и в значительной степени на всю жизнь определило наше с Борей непростое отношение к прекрасному противоположному полу. Дело в том, что мы, тогда молодые, неискушённый жизнью, юноши, треть, а иногда и больше, суточного времени находились в женском коллективе. Как-то мы с Борей выполняли проводной монтаж коммутаторного устройства. При этом мы размещались с его тыльной стороны, и телефонистки, которые выполняли приём и передачу междугородних звонков и подключение абонентов к телефонным линиям, не могли видеть нас. В какой-то момент одна из них рассказывала подруге о том, что молодой человек, который явился к ней на свидание, был небритым. Обвинительный вердикт её повествования воплощал следующее: если парень посмел прийти к ней на рандеву с заросшей щетиной на щёках, то неизвестно, как у него с гигиеной в интимных местах. После услышанного мы с Борисом до сегодняшнего дня каждое утро пользуемся бритвенным прибором. В общем, получалось, что мы, порой подсознательно и вопреки желанию, проникались сущностью, содержанием и даже психологией, безусловно, лучшей половины человечества. В этом плане приходилось работать в, блистающем разнообразными оттенками, радужном женском цветнике, хранящего вечную и непостижимую тайну женского и мироздания. Конечно, со многими из них у нас было то, что сегодня называется отношениями. Вспоминаю это с налётом щемящей грусти и невозврата к прекрасному прошлому.

Касательно «женского вопроса» у Бориса имелся своеобразный, даже не пункт, а, совсем не безобидный, пунктик. Мы с ним в одном и том же году получили высшее инженерное образование, я по специальности «астрономогеодезия», а он – «электрофизика». Буквально сразу по окончанию института, я женился, встретив милую девушку по имени Мила, которая уже полвека пребывает в статусе моей верной жены. У Бори в этом вопросе были невероятные сложности. Ему уже перевалило за тридцать, а кандидатки на должность супруги не просматривалось даже на дальнем горизонте. Говорят, что это время совпадает с началом кризиса среднего возраста, и является невидимой границей между этапами «разбрасывания и собирания камней». Боря не был силён в теологии, и под разбрасыванием камней он понимал поиск жизненных ценностей, а под их сбором – подведение итогов этих исканий. Но всему своё время, и для Бориса оно явно ещё не наступило, во всяком случае собирать пока было нечего. Кризис же самого возраста у Бориса имел место быть. Долгота его жизни приближалась к своей средней отметке, а ещё ничего важного и существенного он в ней не совершил. Хотелось чего-то чистого, большого и настоящего, а взамен он получал апатию, депрессию и вселенскую тоску. Говорят, что заглушить эту тоску не помогают ни адреналин, ни алкоголь и даже ни секс.

Адреналин Борис не употреблял: покорение горных вершин, скоростной спуск на лыжах и прыжки на парашюте были выше его понимания непреложной истины. С потреблением, как крепких, так и лёгких, спиртных напитков его ничего не связывало, так как это было вредно для его, отнюдь не сибирского, здоровья и шло вразрез с правильным образом жизни. Что же касается секса, здесь у Бори был несколько расплывчатый пунктик. Нет, нет, с эректильной составляющей всё было в порядке. Проблема состояла в том, что не было объекта приложения этой составляющей. На самом деле, прекрасных представительниц противоположного пола, подходящих Борису по возрасту, было более, чем достаточно. Они составляли не менее четверти населения почти миллионного города, где он проживал. Но найти подходящую особу, даже при такой большой выборке, представляло для него огромные трудности. К тому же, в соответствии со своим пуританским воспитанием, он не признавал случайных сексуальных связей и мечтал о последних исключительно с женщиной, имеющей статус его законной жены.

Но кандидатки на этот высокий пост, как в ближайшем, так и в дальнем окружении Бориса невооружённым взглядом не просматривались. Да и вряд ли бы их можно было увидеть даже в мощную подзорную трубу. Претендентки, на которых Борис хотел бы надеть белую фату, не замечали его худощавую и долговязую стать. В нём, почти безошибочно, можно было определить того, кого бесшабашные дамы называли мягкотелыми интеллигентами. Они, повинуясь своему тонкому женскому чутью, были не так уж далеки от истины. Взгляды прекрасных блондинок и очаровательных брюнеток не задерживались на вытянутом и остром профиле Бориного обличья. Они преломлялись в необозначенных горизонтах, отыскивая более подходящих спутников, готовых вращаться вокруг них. Но всезнающая статистика упорно твердила, что на десять девчонок приходится девять ребят.

Я решился в какой-то мере доказать эту старую аксиому. В то далёкое время ещё не было бюро знакомств, брачных объявлений в газете и красочных сайтов в Интернете, помогающих в поисках суженной. Эти функции мне пришлось взвалить на свои, не такие уж и широкие, плечи. Технология была предельно проста: я ненавязчиво договаривался с противоположной стороной, жаждущей найти приличного жениха, а своему другу сообщал номер телефона предполагаемой соискательницы обручального кольца. К счастью, у меня и у моей жены было много знакомых девушек, желающих обрести благодать под сводами Дворца бракосочетаний. Окрылённый Борис, со свойственной ему аккуратностью и педантичностью, завёл себе эксклюзивный блокнот, в который записывал анкетные данные предполагаемых невест. Этот блокнот являлся памятником тщательности, пунктуальности и скрупулёзности. Канцелярия премьер-министра позавидовала бы формализму, буквоедству, точности и порядку расположения накапливаемой информации. Современные свахи выбросили бы свои компьютерные базы данных, приняв на вооружение его филигранное бумаготворчество. Блокнот Бориса, по сути, являлся информационным банком, в котором сосредотачивались данные об обладательницах таинственных сердец, которых он собирался покорять. В этом блокнотном хранилище против каждого имени вписывался год рождения, национальность, служебное положение родителей, рост, цвет волос и разрез глаз, особые приметы, домашний адрес и телефон, фигура (стройность, упитанность, дородность), образование, профессия, хобби, интеллект и т.д. и т.п. Все эти данные, которые я и Мила тщательно добывали перед встречей с очередной женщиной, тщательно изучались и подвергались доскональной аналитической обработке. Лучше, если бы титаническая энергия, затрачиваемая Борисом на подготовительные мероприятия перед свиданием, направлялась им на завоевание сердца дамы, пришедшей на это свидание. Но с этим как раз были проблемы. Он обладал всеми качествами, чуждыми современному Дон Жуану. Борис был скромен, не особо разговорчив, а улыбка озаряла его только в эротических снах, которые грезились ему не так часто. Однако быстротекущее время «собирать камни» подгоняло его и выталкивало навстречу затаившейся опасности, которая исходила, как он предполагал, практически от каждой женщины.

Должен признаться, что в должности свахи я бескорыстно проработал несколько лет, познакомив своего друга с не менее, чем с двумя десятками женщин. При этом эффективность моих стараний стремилась к абсолютному нулю. Между тем, наступило время, когда, выкарабкавшийся из затяжной депрессии, Борис уже самостоятельно открыл новый сезон своей самобытной пьесы. Он стал не только режиссёром, а и сценаристом удивительной антрепризы, в которой он же и являлся единственным актёром, играя роль потенциального жениха. Изыскательская потенция Бориса просто не знала границ. Его шикарный блокнот, усилиями друзей, сотрудников, случайных попутчиков в поездном купе, жалостливых соседей и милосердных родственников, пополнялся всё новыми и новыми записями. Репертуар его, чуть ли не виртуального, театра постоянно менялся, а кастинг на роль вероятной невесты в его антрепризе проводился практически постоянно. Чтобы не дублировать встречи с одними и теми же претендентками на свадебный престол, Борису пришлось соорудить в своём блокноте алфавитный и предметный указатели. В то далёкое время ещё не было электронных поисковиков, и Борис находил нужную кандидатуру, в первом случае, по начальной букве фамилии (так как имена могли совпадать), а во втором – по профессии соискательницы (ведь рост, цвет волос и образование также могли быть идентичными). Он приобрёл огромный опыт взаимодействия с прекрасным противоположным полом. Но это, как не странно, не приближало его к заветной цели. В тоже время Боря отчётливо осознавал, что, как сказал неизвестный поэт: «всех женщин сразу в жёны нам не взять, эх знать бы признак, чтобы выбирать». Борис хорошо помнил закон больших чисел, который гласил, что при неограниченном увеличении числа испытаний средняя величина обладает статистической устойчивостью. Под средней величиной он полагал одну из чудных особ, записанных в его блокноте. Вопрос состоял только в том, сколько же испытаний надо выдержать, чтобы прийти к желаемому результату. Статистика ограничивалась словом «неограниченно». К этой бесконечности Борис и старался приблизиться, завязывая последующие знакомства с худыми и толстыми, весёлыми и грустными, холодными и горячими, глупыми и умными, страшными и красивыми женщинами, мечтающими о белой фате и подвенечном платье.

…Прошло более тридцати лет, как мы с Борисом расстались: я уехал в Израиль, а он – в Германию. Это не помешало ему и там найти себя на новом витке своего старого поприща. Просто старый потрёпанный ретро-блокнот заменили современные накопители брачной информации. Однако и в немецком удостоверении личности в графе семейное положение, как и в предыдущие годы, значилось слово – «неженатый». По жизни Боря остался холостяком, но холостяком воинствующим. Далеко не богатырское здоровье всё ещё позволяло ему не сдаваться и находить новых невест. Ничего не изменилось. Значительно увеличился только возраст женщин, с которыми он продолжал знакомиться. Прибавилось также количество краски, посредством которой они скрывали свою седину и другие атрибуты подступающего старения. Чудо-блокнот моего друга по-прежнему хранился в ящике его письменного стола. Он превзошёл самого себя, записав в него около сотни женщин, с которыми встретился совсем не виртуально. Однако статистический закон больших чисел в несчастном случае Бориса не сработал. Прав был американский писатель Марк Твен, когда написал, что «есть три разновидности лжи: просто ложь, наглая ложь и статистика». Сегодня Борис Наумович Перель не верит ни в бога, ни в чёрта и, разумеется, ни в статистику. Я часто разговариваю с ним по «Skype». Он по-прежнему одинокий человек с той лишь разницей, что к этому прибавились прилагательные страждущий и тяжелобольной. Тем не менее, иногда мне кажется, что в интонации голоса Бориса всё ещё сквозит вера, что он найдёт любимую женщину, с которой в нерастраченной любви скрасит время, отведённое ему Всевышним.

Глава 27. Александр Тойбер

1949 года рождения, еврей, поэт, философ

Стихотворение, помещённое ниже, мой друг Александр Хаймович Тойбер написал в конце 60-х годов прошлого столетия, в то время, когда все называли его просто Алик.

«Вы мне дайте билет, а куда неизвестно,

чтобы шли поезда по не езженым рельсам,

чтобы шли поезда, как к последней инстанции

к никому неизвестной, не названной станции.

Пусть никто не встречает меня, не приветит,

над равниной пусть веет задумчивый ветер,

да призывно горит за холмами покатыми

неумеренно грустный забытый закат.

И бывает, что нужно так очень и очень

вдаль куда-то уйти безысходною ночью.

Вместо пули в висок с суетливых перронов

пусть уходят из города в вечность вагоны.

Пусть увозят вагоны по рельсам из стали

тех, что в серости будней свалила усталость,

кто один без друзей, кто отчаялся верить,

кто себя не сумел в этом мире измерить.

Пусть холмы для меня будут меньше покаты.

Пусть меня завлекают плакаты закатов.

Меня вылечит нежность и, может быть, грусть.

Вы меня извините, я ещё к вам вернусь».

А нижеизложенный ремейк на поэзию Алика принадлежит мне, когда уже в текущем веке, в 2014 году, я отыскал его в «Одноклассниках» и написал нечто похожее:

ВЫ МНЕ ДАЛИ БИЛЕТ У ОКОШЕЧКА КАССЫ:

РАСТВОРЯЮСЬ В ТОЛПЕ ПРОЗЯБАЮЩЕЙ МАССЫ,

А ВАГОНЫ ВСЁ МЧАТСЯ К АДЕКВАТНОЙ ИНСТАНЦИИ,

К ДАВНО ПОЗАБЫТОЙ ОБОЗНАЧЕННОЙ СТАНЦИИ.

ПОЕЗДА ВСЁ ИДУТ ПО НАЕЗЖЕННЫМ РЕЛЬСАМ,

РАСПИСАНИЕ ИХ ДОСКОНАЛЬНО ИЗВЕСТНО,

И ХОЛМЫ УЖЕ СТАЛИ ЧУТЬ МЕНЬШЕ ПОКАТЫ,

И ВОСХОДЫ СМЕНЯЮТ ПЛАКАТЫ ЗАКАТОВ.

И ЗВЁЗДЫ ШАЛЬНЫЕ МИГАЮТ НЕ ОЧЕНЬ

ПРОМОЗГЛОЙ ОСЕННЕЙ ЗАТУМАНЕННОЙ НОЧЬЮ.

ОСЕНЬ НАГРЯНУЛА: В ЭТОМ ВСЯ СУТЬ,

ЧТО НЕЖНОСТЬ НЕ ЛЕЧИТ ЗАБЫТУЮ ГРУСТЬ.

ПЕРРОНЫ ВОКЗАЛЬНЫЕ КАНУЛИ В ВЕЧНОСТЬ,

УХОДЯТ ПУТИ ДАЛЕКО В БЕСКОНЕЧНОСТЬ.

БАГРЯНАЯ ОСЕНЬ В ЖЕЛТЕЮЩЕЙ ФОРМЕ

ГУЛЯЕТ, КАК ПРЕЖДЕ, НА НАШЕЙ ПЛАТФОРМЕ.

ЭКЗИСТЕНЦИЙ НАЛЁТ, МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ ВЕРИТЬ,

ЧТО СЕБЯ Я СУМЕЛ В ЭТОЙ ЖИЗНИ ИЗМЕРИТЬ.

ПО ТРОПЕ СЕРПАНТИНОМ РАЗМЕРЕННО ШЁЛ:

ЗДРАВСТВУЙ, АЛИК, ДРУЖИЩЕ, ТЕБЯ Я НАШЁЛ.

На самом деле, нашёл я Алика ещё в 1966 году, когда мы вместе работали на Львовской телеграфно-телефонной станции: я в электромонтажном отделе междугородней телефонной связи, а он – в отделе по ремонту телетайпов. В предыдущей главе я эскизно коснулся нашего рабочего бытия там. Но сейчас я хочу поговорить об его досуговой части. Перед этим короткая преамбула. Дело в том, что внешне Алик представлял собой среднего роста, скорее худощавого, чем стройного, юношу с выразительными синими глазами. Контрастно-внешнее отличие от других ребят ему придавали необычайно, мягкие и изящные, в чём-то даже женственные, нежные черты лица. Именно они, с одной стороны, наполняли его лицо светом и теплом, а с другой, делали его похожим на привлекательную девушку. Собственно поэтому, в телеграфно-телефонных кругах он и получил кличку «Алик-девочка». Что касается женского пола, то Алик боялся его намного больше, чем электрического тока, с которым ежедневно соприкасался в своей ежедневной работе при ремонте телеграфных аппаратов.

При всём этом, он вовсе не был женоненавистником и не относился к, окружающим его, симпатичным телефонисткам и телеграфисткам с прохладцей. Однако приблизиться к ним на нецеломудренное расстояние ему препятствовала феноменальная застенчивость. В этом аспекте вспоминается новогодний бал, который был устроен для работников станции в клубе связи. Сегодня даже трудно представить в центре танцевального зала, празднично украшенную сверкающими игрушками и обсыпанную ватными снежинками, новогоднюю ёлку и солистку оркестра, которая напевала текстовку из, культового тогда, фильма «Карнавальная ночь», «на часах у нас двенадцать без пяти Хмельные кавалеры танцевали с приодетыми дамами в симпатичных обличьях наших телефонисток и телеграфисток. Среди них заметно выделялась белокурая, в розовом платье, девушка, с божьим польским именем Божена. Надо же было тому случиться, что именно на неё обратил своё пристальное внимание Алик Тойбер. Было бы ошибочно полагать, что он сконцентрировался на её точёной фигурке только в этот новогодний вечер. Уже несколько месяцев бессонными ночами он думал только о ней. Он сочинил ей и о ней пронзительное душераздирающее стихотворение под названием «Божена». К сожалению оно не сохранилось у меня: помню только, что это имя рифмовалось со словами «Селена» (богиня Луны) и «Сирена» (в греческой мифологии морское существо в образе птицы с женской головой). При всём этом приблизиться к Божене было выше его как моральных, так и физических сил. Но для чего на свете есть друзья? Я заранее договорился с той прелестной блондинкой, в которую безнадёжно влюбился Алик, что она пригласит его на «дамский» танец (это когда не кавалеры, а барышни приглашают их). Предварительно я показал Божене лирический, посвящённый ей, опус Алика. Это решило всё в пользу моего друга. Весь вечер его окружали магические флюиды возлюбленной. Он закончился тем, что Алик пошёл провожать её на другой конец города. Завершился однако не только вечер, оказалось это были проводы, так и не распустившейся, любви Алика к белокурой телеграфистке. Об этом я узнал буквально на следующее утро, когда Божена рассказала мне, что примерно час они с Аликом в тягостном молчании в трескучий морозец шествовали к её дому. Когда зашли в её подъезд, более отважная Божена поцеловала Алика. Причём её прикосновение к замёрзшим губам Алика было долговременным, и превращалось в то, что тогда на сленге называлось «засосом». Казалось бы, это романтическое действие Божены должно было вызвать у Алика нечто похожее на эротический эффект. Однако, по словам смущённой девушки, при её поцелуях мой остолбеневший друг то ли от, неожиданно нахлынувшего, счастья, то ли от пронизывающего морозца, стоял в застывшей неподвижной позе, спрятав при этом свои замёрзшие руки в карманы пальто. Именно последнее больше всего возмутило Божену, которая своим искромётным поцелуем мгновенно завершила, так и не начавшийся, роман. , новый год уже, наверное, в пути».

Мы с Аликом довольно успешно занимались спортивным ориентированием. Это, прежде всего, в кратком изложении, был бег по пересечённой, как правило, покрытой лесом, местности с топографической картой и компасом в руках. На карте были помечены, хорошо замаскированные в лесу, пункты, которые следовало найти, затрачивая минимальное время на их поиск. Мы очень любили этот вид спорта за то, что, наряду со спортивной выносливостью, здесь надо было ещё и «шевелить мозгами». В общем, в отличие от других видов спорта, это был некий конгломерат, сочетающий хорошую спортивную подготовку с применением специальных знаний по топографии. И известная шутка, что вот, «дескать, дядька с компасом по лесу бежит, сейчас будет дорогу спрашивать», здесь была явно неуместна. Условные знаки и топологическая символика карты на местности трансформировалась в густые заросли орешника вперемежку с раскидистой ольхой, в сосновый бор и живописную берёзовую рощу, окаймлённую зубчатым папоротником и, малахитового цвета, лишайником и мхом. Совсем непросто было в лесу отыскать контрольный пункт, помеченный на карте маленьким красным кружком. Как то, выступая уже на чемпионате Украины, где- то в лесу под Киевом, мы с Аликом, получив на старте карту, заметили, что почти все контрольные пункты в лесу расположены невдалеке от трассы шоссейной дороги. В голове сразу созрел коварный, не соответствующий спортивной этике, план. Выйти на шоссе, воспользоваться попутным транспортным средством, добраться до последнего пункта, а на обратном пути отыскать все остальные. Это, разумеется, должно было сэкономить массу времени и сил. Замысел решили тут же воплотить в жизнь. В спортивных трусах и футболках, с цифровыми номерами на груди, мы резво запрыгнули в первый же подвернувшийся автобус, и помчались к намеченной цели. На полпути, на шоссейном перекрёстке, автобус повернул в сторону, отдаляясь от выбранного нами направления. Выпрыгнув из него, мы заметили, облепленный дорожной грязью, бензовоз, по бокам которого выступало нечто похожее на небольшие лестницы. Не задумываясь, мы зацепились за них, и покатились дальше, преодолевая порывы бокового сильного ветра, навстречу собственной судьбе. А она, эта фатальная участь, не замедлила сыграть с нами злую шутку, как бы наказывая, за обманный выбор решения поставленной задачи. Прикинув, что мы уже близки от цели, а бензовоз и не думает останавливаться, я крикнул, что пришло время осторожно «катапультироваться». Дождавшись пока утихнет очередной шквал встречного ветра, я мгновенно отпустил руки от машинной лестницы и, плавно направив тело чуть в сторону, по ходу движения машины, выпрыгнул, удачно приземлившись на руки на земляной поверхности шоссейной обочины. Прыжок обошёлся мне парой пустяковых ссадин на ладонях рук. Мой друг Алик, поэт и мечтатель, романтик и очкарик, интеллигент в нескольких поколениях, просто отцепив руки от машины, как подстреленный воробей, к моему неописуемому ужасу, плашмя упал лицом на горячий шоссейный асфальт. Я немедленно подбежал к его, распластанному на дороге, телу и, что есть силы, закричал:

– Алик! Ты жив? Немедленно вставай. Тут опасно отдыхать.

Алик, повернув в сторону полностью окровавленное лицо, промямлил:

– Я жив, только подняться не могу.

Я с невероятным трудом подхватил Алика под мышки и оттащил его в придорожный кювет. К счастью, проезжавший мимо " Запорожец ", тут же отвёз нас в ближайшую районную больницу. Уже из окна отъехавшей машины я увидел на асфальте раздавленные очки Алика. В больнице его простерилизовали, сделали какие- то инъекции, забинтовали практически всю голову и сказали, что сотрясения мозга не выявлено, на лице имеются раны и ушибы, необходим щадящий режим, недели через две – три всё должно пройти. Карета скорой медицинской помощи повезла нас к месту дислокации участников соревнования. Я попросил водителя остановиться, не доезжая метров трёхсот до места, от которого мы злополучно стартовали. Нам попался, не лишённый чувства юмора, водитель: он, вопреки моей просьбе, на приличной скорости подъехал к судейскому столику, едва не сокрушив его. Из неё, не без моей помощи, вышел, близоруко щурясь, без навсегда утерянных очков, перебинтованный Алик. Судейская коллегия ещё долго не могла отойти от состояния шока. Этот случай получил потом широкую огласку, про него даже писали в республиканской газете " Радянський спорт ". А меня с Аликом, молодых спортсменов, имеющих уже первый разряд, федерация спортивного ориентирования дисквалифицировала на три года, запретив участвовать в соревнованиях республиканского и всесоюзного ранга, завершив тем самым нашу карьеру в этом виде спорта.

В дальнейшем, мы продолжали её в другом, не менее спортивном, вызывающем более острые ощущения, амплуа – в секции альпинизма. Вместе с Аликом исходили, если и не все, то многие уголки наших лесистых Карпат и, преодолевая труднопроходимые перевалы, восходили на заснеженные и скалистые вершины горного Кавказа. Но это уже совсем другая тема. Я же продолжу своё повествование об Алике Тойбере. Он вырос в интеллигентной семье. Отец был приверженцем «еврейской профессии» – выражаясь современной лексикой – «кутюрье» в одном из лучших львовских ателье. Мать Алика работала врачом-патологоанатомом в, далеко не самом приветливом, заведении города – в морге. Это была культурно-просвещённая дружная семья, в которой отец относил своего сына к маргиналам. Поэтому, он часто беседовал со мной, упрашивая каким-то образом повлиять на декадентский настрой своего наследника. Мне кажется, что под этим словом отец Алика вовсе не принимал некое упадничество. Просто он видел, что его чадо является в некоторой степени неформалом, и совсем не заботится о своей дальнейшей судьбе, в смысле получения достойной и сытной профессии портного, зубного техника, товароведа, снабженца или заведующего складом. По правде говоря, Алик вовсе не относился к субкультуре хиппи, битников или панков. Однако несмотря на потрясающие способности как к естественным, так и к гуманитарным наукам он был неординарной личностью, скорее свободомыслящим авангардистом, чем неформалом, как считал его отец.

Да и в самом деле, кто в шестнадцатилетнем возрасте штудировал сочинения Платона, Фридриха Ницше и Бенедикта Спинозы, кто впервые познакомил меня с философскими направлениями экзистенциализма, стоицизма и структурализма, кто чуть позже, чуть ли не силой, заставлял меня читать произведения Франца Кафка «Замок», Жан-Поль Сартра «Слова» и «Тошнота», Альбере Камю «Чума», Артура Шопенгауэра «Афоризмы житейской мудрости». Недаром позже, когда я уже учился на втором курсе института, преподавательница философии на своих семинарах говорила, что у меня философский склад ума. На самом деле, экзистенциальное и умозрительное мышление было не у меня, а у Алика Тойбера. Именно поэтому он сдружился со своим единомышленником известным львовским художником Александром Аксининым, в многослойных и многоуровневых работах которого резонировало его особое философское интроспективно-мистическое мышление.

Поистине, много вы знаете 16-ти летних отроков, которые могли бы, как Алик, написать:

«Полотна осени. Весь неба карандаш,

Фасадов акварель и охра увяданья.

Осеннего пейзажа вернисаж,

Где все идут в задумчивом молчаньи.

А осенью бессмысленно любить,

Надеяться, страдать, ловить шаги, ждать встречи.

Куда полезнее аллеями бродить

В шуршащей тишине крушения предтече.

Крушение надежд, крушение страстей.

Кружение листвы. Круговорот круженья.

То медленнее он, а то быстрей.

И лишь одно незыблемо – движенье.»

Никогда бы не связал ниже приложенное стихотворение с внешним ликом его автора «Алика-девочки»:

Мне некуда деться со смятой постели,

За окнами дождь и шумящие ели.

За окнами ночь и гремящие капли,

И лампа стоит наподобие цапли.

Обычная ночь за стеною квартиры,

За стёклами тьма и пустые сортиры,

Помойки, бульвары, случайный прохожий,

Как будто ему деться некуда тоже.

Обычная ночь. Дождь он тоже не новость.

Банальная длинная тянется повесть.

И лампа не гаснет у смятой постели,

И капли стучат по ветвям еле-еле.

Такая вот ночь. Просто некуда деться

От этой постели, от тела, от сердца,

От мыслей, от лампы, от капель, от ночи,

А просто лежать и мечтать нету мочи.

Обычная ночь. Но как будто некстати,

Как катер, кровать по полуночи катит.

Ни встать, ни спросить, ни отпить, ни отпеться,

И сыплет дождём, как горошками перца.

Я не являюсь профессиональным литературным критиком, но вряд ли ошибусь, если отмечу, что мало кто из маститых поэтов писал в отрочестве такие зрелые и совершенные строки. Забегая чуть вперёд, просто обязан сказать, что Алик написал, наверное, несколько сотен стихотворений. К великому сожалению, на его книжной полке отсутствуют ярко-глянцевые обложки авторских сборников, в которых напечатаны его стихотворения. Возможно, причиной тому является давнее (1970 год), но незабытое им, обращение в редакцию областной комсомольской газеты «Ленiнська молодь» (в переводе с украинского «Ленинская молодёжь»). Алик, не без трепетного волнения заставил себя переступить порог печатного органа Львовского обкома ВЛКСМ. С ним соизволил встретиться заместитель главного редактора газеты. Прочитав несколько лирических куплетов из многострочной рукописи Алика стихотворений, он уверил автора, что они пронизаны слоем меланхолии, в каждой рифме звучит тоска и уныние, и по этой причине не могут быть напечатаны в жизнеутверждающей комсомольской прессе. Нечто подобное вторил и отзыв литературного сотрудника, который Алик получил из Москвы из «Литературной газеты». После тщетных попыток издать свои стихотворения в печатной прессе, мой друг решил, что будет творить исключительно для себя и близких друзей. Даже в постсоветское время, когда многие графоманы издавали свои вирши в многочисленных заштатных издательствах, Алик посчитал ниже своего поэтического достоинства печататься там. Он опубликовал на собственном интернетовском сайте книги своих стихотворений, названия которых говорят сами за себя. Среди них поэтические сборники: «Времена года бывшего монтёра связи», «Вызов», «Зверь», «Исповедь инопланетянина…», «Парковая зона», «Парадоксы времени», «Мыслитель», «Молитва», «Монолог малоизвестного поэта», «Агасфер» и «Лидер»,

Однако я забежал немного вперёд, с головой погрузившись в нетленную поэзию Алика Тойбера. В своём предыдущем изложении я остановился на том, что мы вместе с Аликом работали на телеграфно-телефонной станции монтёрами связи. Пришло время, что мы расстались с этим нашим первым местом работы: я в связи с поступлением в институт, а он – с переходом на службу в другое место. Оно носило аббревиатуру РОВД (районный отдел внутренних дел), который в просторечии назывался милицией, а на хулиганском жаргоне – «ментовкой». Только не подумайте, что Алик трудился там «опером», участковым или автоинспектором. Он продолжал работать по специальности, связанной с электрическими устройствами. В милиции он нашёл своё место в отделе «тревожной» сигнализации. Там он контролировал комплекс технических устройств, которые отправляли сигналы тревоги на пост дежурных РОВД в случаях возникновения чрезвычайных ситуаций. Алик совмещал свою «непыльную» работу с учёбой на радиотехническом факультете вечернего отделения политехнического института. Однако, несмотря на то, что он самостоятельно проштудировал такие, неизучаемые в технических вузах, предметы как булева алгебра, теория множеств и топология, инженером он не стал. Видимо ещё в зародыше он был зачат не в инженерной, а в метафизической направленности. Так оно и получилось наяву. По завершению третьего курса учёбы в Политехе, получив тем самым ярлык «незаконченное высшее образование», Алик решил, что достаточно мучиться на радиоэлектронной ниве. Он немедленно забрал свои документы в деканате и переправил их на философский факультет Московского университета.

В приёмной комиссии суперстоличного вуза с удивлением посмотрели на худощавого юношу в очках с непрестижной оправой и, заглянув в его паспорт, посетовали, что у них огромный конкурс и что ему лучше попытаться участвовать в конкурсе на факультет почвоведения. Но Алик хотел получить философское образование, а не стать агрономом-грунтоведом. В конечном итоге, он успешно сдал вступительные экзамены, но, как, вероятно, заранее было запрограммированно приёмной комиссией, не прошёл по конкурсу. Однако кто-то из её состава, обратив внимание на отличные оценки Алика на вступительных экзаменах, предложил ему стать студентом заочного отделения.

В СССР, в практике нестационарного обучения, предполагалось, что в дневное время вышеозначенный студент должен работать по специальности. Между тем, в кадровом реестре Советского Союза профессия «философ», как таковая, отсутствовала. Чтобы пользоваться библиотеками университета и, главным образом, «ленинкой» (Государственная библиотека СССР имени В И. Ленина), насчитывающей около 50 миллионов книг, надо было жить в Москве. Кто-то надоумил Алика по этому поводу обратиться в ЖЭК (жилищно-эксплуатационная контора). Там ему предложили «непыльную работу «по специальности» в должности дворника с окладом 75 рублей в месяц, в то время, как средняя зарплата в стране составляла 120 рублей. Однако в качестве бонуса дворник получал служебное жильё, которое напоминало львовскую «кавалерку», крошечную захудалую, небольшого размера, квартирку с минимумом удобств. Таким образом, Алик стал, интеллектуально выражаясь, привратником, а на нормальном языке – подметалой, в обязанности которого входила очистка улиц и придомовых территорий от снега, бытового мусора и палой листвы. Однако за деревьями, с которых опадали жёлтые осенние листья, будущий философ видел лес. Эта метафора означала, что он, вооружённый метлой и лопатой, зримо воспроизводил не убираемый мусор, а основные методы философской науки, которые включали диалектику, метафизику, трансцендентальный, феноменологический и другие методы. В итоге получилось, что через пять лет досконально овладев, оказавшейся пыльной, работой дворника, Алик получил диплом самого значимого университета СССР, в котором каллиграфическим курсивом было выведено «философ». Мне всегда казалось, что вместе с ним их обладатели получают более чем туманные и сомнительные карьерные перспективы. Ведь, если «инженер он и в Африке инженер», то функциональная связь между философским образованием и работой, которую потом можно получить, не просматривалась. Никто, нигде и никогда не гарантировал выпускнику заочного отделения философского факультета занятость по этому сверхгуманитарному профилю.

То, что казалось мне относительно трудоустройства Алика в теории, подтвердилось практикой, которая, как говорят те же философы, «является критерием истины». Московский дворник с философским образованием так и не нашёл работу, связанную с всеобъемлющим осмыслением вопросов об устройстве мира и человеческого бытия. Так получилось, что последний раз я видел Алика в середине 80-х годов, когда приезжал в Москву на конференцию. Он ещё продолжал трудиться на ниве «совка и метлы», время от времени прилагая к своему дворницкому заработку дивиденды от публикацией статей во всесоюзных журналах «Вопросы философии» и «Философские науки». С того момента связь с Аликом оборвалась и возобновилась только в 2014 году, когда я случайно обнаружил его в социальной сети «Одноклассники». Оказалось, что он, по-прежнему неженатый, проживает в немецком городе Дортмунде, где продолжает творить на философском и поэтическом поприще.

Чтобы у читателя сложилось устойчивое представление о философской деятельности Алика Тойбера, я позволю себе привести небольшие выдержки из двух его монографий. Первая из них называется «К вопросу о сценической интерпретации текста актёром»: «совершенно бессмысленным для цели раскрытия содержания художественного произведения является опрос по принципу: нравится – не нравится. Тем более что и здесь наверняка оценки не будут представлять какого-то единства. Но, может быть, мы просто сталкиваемся с неумением выразить собственные чувства? Есть два общепринятых выхода из этого положения, кроме отвергнутого нами волюнтаристского способа утверждать за кого-то без его свободного согласия. Так как всякое художественное произведение, будучи воспринятым, каким-то образом функционирует, по крайней мере, в центральной нервной системе, то, во-первых, возникает теоретическая возможность опереться на объективные экспериментальные данные психологии и физиологии восприятия и мышления».

Вторая монография называется

«История сознания. Абрис и проблемы». Привожу небольшую цитату из неё: «если под мышлением понимать способность решать задачи, в первую очередь приспособительные или как-то с ними связанные, то, как будет показано в работе, сознание – это тоже способность решать задачи, но специфическая, собственно человеческая, если иметь в виду, что нам известно о наших земных условиях существования. Это способность решать задачи с помощью интериоризированных, то есть погружённых, усвоенных нашим мышлением, сигналов, регулирующих коллективную деятельность по отношению к действительности».

Кроме монографий Алик Тойбер написал учебник для философских факультетов под названием «Логика». Вот небольшой фрагмент его вступительной части: «Сформулировать, что такое логика, непросто, потому что, как и любое явление реальности, её можно рассматривать по-разному. В первую очередь нас, конечно, интересует, зачем существует данное явление культуры, каков его приспособительный смысл, зачем оно для нас, для чего оно служит и как этим пользоваться. На все эти вопросы будет дан не вполне привычный на сегодняшний день ответ: логика – это средство контроля над рассуждением. По крайней мере, такова практика непосредственного реального вразумительного использования навыков и знаний в области логики в истории культуры».

Об Алике Тойбер можно говорить много, долго и по-разному. Но я лично абсолютно солидарен с тем, что написал о нём, неизвестный мне Евгений Каган, которого я обнаружил на страничках «Фейсбук»: «Алик вообще-то – львовянин. Но и москвич тоже. И – дортмундец. Я весьма рад, что первым из "других поэтов" могу опубликовать в своём клубе-онлайн стихи Александра ТОЙБЕРА. По многим причинам. Ну, во-первых, конечно, поэт он талантливый. Во-вторых, – и вообще тоже человек необыкновенно талантливый и очень необычный. Незаурядный. Философ. Инженер. И снова: философ. Универсал. Перфекционист. Почти. И – отчасти. Умник. А может, – гений. Впрочем, смею авторитетно утверждать, что когда он сам читает свои стихи, – точно: гений. Хотя Алик, конечно же, непредсказуем. Отказывается от многого. Почти от всего. Но и сказать, что – аскет, – тоже как-то… не выговаривается».

…Что сказать? Комментарии просто излишни. Евгений Каган в нескольких предложениях выразил неординарную сущность поэта и философа, моего друга, Александра Тойбера. Я бы сказал о нём тоже самое только другими словами. Только пусть он скажет о себе сам в одном из своих многочисленных стихотворений:

«Мне некуда идти. Меня никто не ждёт.

А в городе большом, как братская могила

Льёт мелкий нудный дождь столетья напролёт,

И на кустах сирень созвездия раскрыла.

Так трудно наравне с отставшим веком жить.

Не отстирать бельё, не выгрести конюшен.

Не выместить надежд не сбывшихся. И душный

Вновь вечер в тишине сгустившейся дрожит.

И карты на столах, и шулера в игре.

И в вечность поезда ушли по расписанью.

И снова расцвела на кладбище сирень.

И просятся на лист фигуры, мысли, зданья.

А я совсем один за много сотен вёрст

В огромном городе без плана и без меры

Пока ещё живой, но без любви и веры

Оглох от света путеводных звёзд».

Глава 28. Вячеслав Ревков

1948 года рождения, русский, регулировщик радиоаппаратуры

«Если друг оказался вдруг, И не друг, и не враг, а так; Если сразу не разберёшь, Плох он или хорош, – Парня в горы тяни – рискни, Не бросай одного его: Пусть он в связке в одной с тобой – Там поймёшь, кто такой».

(В. Высоцкий)

Славик Ревков оказался моим другом вовсе не вдруг, как об этом поёт Владимир Высоцкий. Он попал в нашу, уже послешкольную, компанию, после возвращения Сэма (Саши Ефремова) из армии: они служили в Монголии вместе, в экипаже одного танка. Ну а далее, вторя текстовке Высоцкого, я почти сразу «разобрался, что он был хорош». Уже не помню, кто из нас кого «рискнул потянуть в горы», но тут же стало ясно, что со Славиком в одной связке было надёжно и безопасно.

Он, в отличие от Саши Ефремова, совсем не случайно попал в танковые войска. Экипаж танка его отца, лейтенанта Иван Ивановича Ревкова, ещё 9 мая 1944 года в течение трёхдневных беспрерывных боев за Севастополь уничтожил 4 немецких танка, 6 пушек, шестиствольный миномёт, 12 огневых точек, 18 станковых пулемётов, разбил 3 дота и 5 дзотов, 4 автомашины и 15 повозок с грузом, уничтожил 180 солдат и офицеров противника. А ещё через несколько дней, преследуя отступавшего противника, танк И. И. Ревкова ворвался в боевые порядки противника, и подмял почти сотню немецких солдат и офицеров. Гвардии лейтенанту Ревкову Ивану Ивановичу было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда. После войны, отец Славика, уже в звании полковника преподавал во Львовском высшем военно-политическом училище, будучи заместителем начальника кафедры танкотехнической подготовки.

Вышеприведённый фрагмент текста я привёл не только для того, чтобы рассказать о героических заслугах отца Славика. Просто вспомнился курьёзный случай, связанный с трёхзвёздочными погонами полковника Ревкова. Как-то, сидя большой компанией, мы праздновали день рождения Славика. При этом превысили допустимую норму «принятия» спиртных напитков. Хотя, кто тогда ведал, какая она – эта норма. В этом хмельном угаре кто-то предложил мне примерить полковничий китель Славика отца. Он пришёлся мне впору, я был одних габаритов с прославленным танкистом. Когда пришло время расставаться, все забыли, что, один из нас, остался в офицерской амуниции. Я шёл по улице, еле передвигая негнущиеся ноги, все, проходившие навстречу, офицеры, на которых я не обращал никакого внимания, отдавали мне честь. Не знаю, чем бы закончился этот, никем несанкционированный, маскарад, если бы какой-то подполковник, разглядев в форме полковника юного повесу, не сказал мне:

– Сынок, не позорь боевые погоны своего отца, беги быстро домой и сбрось с себя этот китель со звездой Героя Советского Союза.

Вот так и получилось, что «настоящим полковником», как пела Алла Пугачёва, я пробыл только полчаса, закончив впоследствии свою карьеру офицера запаса в звании капитана военно-топографической службы.

Но вернёмся к моему другу Славику Ревкову. Он вовсе не мечтал, как хотел этого отец, быть офицером-танкистом, полагая, что для него вполне достаточно было сержантских погон, которые он заработал во время, совсем нелёгкой срочной, службы в Монголии. Славик работал на, неплохо оплачиваемой в то время, должности регулировщика электронной аппаратуры в, известной тогда в СССР, телевизионной фирме «Электрон». Когда его спрашивали, почему он не учится в институте, то неизменно отвечал, что, когда выпускник Политеха, после пяти лет напряжённой учёбы, становится инженером, его зарплата составляет 100 – 120 рублей. А он, Славик Ревков, на своей сдельной работе регулировщика телевизионной аппаратуры уже сейчас, в зависимости от выработки, получает 180 – 220 рублей. Чтобы достигнуть такой зарплаты, молодому инженеру необходимо, как минимум стать начальником отдела. На это уходило немало времени, к тому же в штатном расписании таких должностей «раз два и обчёлся». Самое интересное, что в словах моего друга была стопроцентная правда.

Однако не работой единой жил Славик Ревков. В моей памяти он остался отважным альпинистом и непревзойдённым горнолыжником. И это не по рассказам каких-либо очевидцев, а то, что я видел своими глазами на горных склонах Карпат и Кавказа. Ко всему сказанному, непременно следует добавить, что особым «профи» Славик являлся в такой альпинистской отрасли, как скалолазание. Немыми свидетелями этому являлись тренировочные «Чёртовы» скалы на окраине Львова в Винниковском лесу, скалы Довбуша в Карпатах и зеркальная стена кавказской вершины Ушба. Однако сейчас, вместо воспоминания о наших горных похождениях, хотелось бы подчеркнуть, что смелость и отвага Славика часто граничила с отчаянными попытками показать себя достойно и вне пространства заснеженных вершин. В этом аспекте, в эпоху моего студенческого повседневья, в памяти всплывает день рождения Толика Титаренко. Празднование проходило по, никем не установленному, но одному и тому же, регламенту. Сначала всеобщее внимание присутствующих сосредотачивалось на, не буднично накрытом, столе. При этом приоритетом пользовались не столько, далеко неизысканные, закуски, сколько вино и водка. Большого выбора здесь не было: на столе красовались «Московская» – самая дешёвая водка в СССР по цене 2 рубля 87 копеек и вино «Бiле мiцне» (укр.) стоимостью в 1 рубль 22 копейки. Поскольку «прайс» этих напитков отличался более, чем в два раза, то количество бутылок «Белого крепкого» намного превышало число водочных ёмкостей. Для непосвящённых должен заметить, что вышеуказанное вино в народе называли не иначе, как «чернила», «шмурдяк» или «бормотуха». Заверяю Вас, что одного гранённого стакана этого губительного напитка было достаточно, чтобы многократно поднять уровень счастья. У его мужского потребителя тут же появлялось неукротимое желание обладать даже незнакомыми девушками. Но в душе Славик был больше альпинистом, чем обольстителем слабого пола. Поэтому он помнил песню из, давно забытого, фильма «Небесный тихоход». Там были строчки «первым делом, первым делом – самолёты, ну, а девушки, а девушки – потом». Поскольку самолёты не наблюдались даже на дальнем горизонте, то после порционного смешивания вина и водки, у Славика появлялось непреодолимое желание сдвигать горы и соединить, мерцающие в его затуманенных глазах, заснеженные вершины в одну линию скалистого хребта. Поистине, вместо самолётов и девушек, у Славика были горы. Трудно сказать, что он видел в окне третьего этажа квартиры Толика Титаренко после львиной порции вышеозначенного «шмурдяка», кроме ниспадающих узорчатых снежинок. В какой-то момент он раскрыл створки окна, и. перекинув своё тело через него, ступил ногами на карниз, который тянулся двумя метрами ниже окна. Поражало, что пьяный Славик помнил золотое правило скалолазания "трёх точек опоры". Смысл его очень прост – при перемещении по опасному склону у тебя в каждый момент времени должно быть три точки опоры: нога и две руки или рука и две ноги. Риск перехода состоял в том, что между окнами рукам не было за что зацепиться. Но Славик, под бурные выкрики зевак, собравшихся возле дома, успешно прошёл карниз, протяжённостью в пять окон, и, с неизвестно откуда взявшейся, божьей помощью вернулся в исходный проём. Оказавшись на паркетном полу квартиры Толика, в его помутнённой голове наступило какое-то просветление, и он, бросившись на шею к имениннику, хрипло выкрикнул:

– С днём рождения, дорогой!

На самом деле с новым рождением надо было поздравлять его, Славика Ревкова, сумевшего не сорваться вниз с, покрытого ледяным настом, карниза на уровне третьего этажа.

На этом «головокружительные чудеса» моего друга не закончились. За авантюрным и дерзким хождением по узкому межэтажному уступу последовало более ошеломляющее происшествие. Дело было вечером, но, в отличие от стихотворения Михалкова, где «делать было нечего», наша дружная компания собралась на новоселье, одного из друзей нашей «школьной четвёрки», Саши Ефремова. Как только он и его жена Таня получили долгожданный ордер на вселение, так тут же решили отпраздновать это неординарное событие. Для последующего трагикурьёза важно отметить, что новая квартира располагалась на седьмом этаже, только что построенного девятиэтажного дома. Саша заранее предупредил своих гостей, что вечеринка будет в стиле «а-ля фуршет». Под фуршетом французы подразумевали, что приглашённые едят и выпивают стоя, выбирая блюда и напитки со стола. Но никакой мебели в новой квартире ещё не было. Поэтому на полу были расстелены газеты, которые служили посадочным местом для гостей и на которых были выставлены бутылки и закуски. Так что фуршет получился не «стоячим», а «сидячим. Несмотря на непривычный дискомфорт, в новой квартире царила, подогреваемая спиртными напитками, непринуждённая добрая атмосфера праздника, радости и веселья.

Славик Ревков, как водится, превысил, так называемую, «терапевтическую» дозу алкогольного возлияния. В какой-то момент, когда я на кухне разговаривал с двумя девушками, одной из которых в недалёком будущем предстояло стать женой Славика, он, как стихийный торнадо, вломился туда и, оттолкнув нас, мгновенно распахнул окно и выбросился вниз. В это кошмарно-ужасающее мгновение у меня заледенело сердце и кровь застыла в венах. Придя в себя, я подбежал к открытому окну, однако двор новостройки не освещался, и в темноте ничего не было видно. Выкрикнув ребятам, чтобы немедленно вызывали скорую помощь, я бросился к двери. Лифты ещё не работали, пришлось бегом пересчитать ступеньки семи этажей. Обогнув фасад и торцы нового здания, я приблизился к его задней части. Там на снегу, который покрыл грунт, где планировалось посадить деревья, буквально в метре от асфальтовой отмостки, распласталось тело моего друга. Я, подбежав к нему, тут же приподнял его голову, спросил:

– Славик, дорогой, ты жив? Как ты?

Кому не рассказывал, все смеялись и никто не верил мне, что в ответ я услышал:

– Меньше пить надо и больше закусывать.

По правде говоря, мне в тот момент было совсем не до смеха. Кто-то побежал вызывать «скорую». Телефона в доме не было, а до ближайшего исправного уличного таксофона следовало преодолеть около километра. Всё время до приезда «неотложки» я держал голову Славика в своих руках. Он уже ничего не говорил, только иногда помаргивал глазами. Мне трудно представить, что наш «парашютист» чувствовал в этот момент, но лично я ощущал беспомощную растерянность и мрачную безысходность. «Скорая» завезла Славика в областную клиническую больницу, которую львовяне называли «мединститутом», наверное потому, что будущие медики проходили там преддипломную стажировку. После врачебного осмотра и рентгена дежурный хирург сказал, что кровоточащих ран и переломов не обнаружено, есть сильные ушибы. Но он подчеркнул, что в целом всё как бы не так плохо, однако был сильный удар, и пока существует опасность для жизни. Поэтому, по его словам, нашему другу необходимо продержаться несколько часов. Они для всех участников празднования новоселья показались нескончаемой вечностью. Когда, уже с восходом солнца, всё тот же врач вышел в комнату для посетителей, и с улыбкой произнёс, что наш приятель жить будет и возможно долго, то у нас всех с души не камень, как говорят, а целая гора свалилась. Ещё я запомнил, что дежурный хирург отметил, что это небывалый случай в его практике, когда человек падает с седьмого этажа и без единой царапины продолжает шествие по своей жизни. Впрочем он ещё заметил, что Славика, в некоторой степени, спасла изрядная порция алкоголя, которая, я сейчас не помню, позволила то ли сгруппировать, то ли расслабить мышцы, падающего вниз, человека, которого испытывает перст божий.

На следующий день нас всех допрашивал следователь уголовного розыска, который проверял вероятность или кто-то из нас не помог Славику свершить злополучный полёт из окна. Особое внимание при дознании криминалист уделил Тане (жена новосёла Саши Ефремова), Светлане (будущей жене Славика) и мне. Ведь именно нас он растолкал в кухне, чтобы проложить себе фатальную дорогу к окну. Когда выяснилось, что никого из нас не посадят «наблюдать небо в клеточку», я побежал проведать своего друга. Однако в палате его больничная койка оказалось пустой. Вы сами понимаете, что можно было подумать? Я ещё не успел не на шутку испугаться, как кто-то из его сопалатников сказал, что мой друг находится в соседней женской палате. Когда я вышел в больничный коридор, то тут же увидел Славика, который опирался одной рукой на свою палку, а другой – помогал передвигаться очень симпатичной девушке на костылях. Он без промедления отвёл меня в сторону и, не без восхищения в голосе, поведал, что Алла (так звали девушку, которую он сопровождал) несколько дней назад находилась в постели со своим мужчиной. В этот небезынтересный момент, совершенно непредвиденно, в квартире появилась жена её бой-френда. Так, уже совершеннолетняя Алла, вряд ли отдавая отчёт в своём последующем деянии, не нашла ничего лучшего, как, не поздоровавшись, «уйти по-английски». Этот скорее скоропалительный, чем дипломатический, демарш выразился в её безрассудном «десантировании», только уже не с седьмого, а с третьего этажа. Отнюдь не романтический бросок завершился, не таким уж и страшным, переломом ноги в голеностопе. Что объединяло злоключения Славика и Аллочки, так, кроме того, что они остались в почти добром здравии, оба, в момент полёта, находились в состоянии, совсем нелёгкого, опьянения. Так что, дорогие друзья, вместо того, чтобы потреблять неполезную кока-колу, пейте качественный виски.

Что же касается моего друга Славика Ревкова, то после этого «ужастика», мы с ним прошли ещё не один горный перевал и покорили ещё не одну заснеженную вершину. В 1990, году моей репатриации в Израиль, я подарил Славику одну из, самых дорогих и значимых для меня, вещей, серебристый ледоруб, который с десяток лет был моим надёжным и верным спутником. К большому сожалению, мне неизвестно, сколько времени после этого он был в руках моего друга, так как с тех самых пор мы с ним не виделись.

Глава 29. Валерий Поваров

1950 года рождения, русский, врач-гинеколог

«Не уролог, не проктолог,

Я не лор, не окулист,

Я – заправский гинеколог,

По вагинам специалист.

Я работаю в больнице,

И для женщин царь и Бог.

Не важны мне ваши лица,

Важно то, что между ног.

Если вы хотели ласки,

Только людям не до вас,

Приходите без опаски

Я устрою вам экстаз.

Заходите, приглашаю,

Всех раздену, уложу,

Осмотрю и приласкаю

Увлажнённую межу».

(Евгений Костюков)

Юморное многостишье, выставленное в роли эпиграфа, в некоторой степени раскрывает суть профессии моего друга Валерия Георгиевича Поварова. Но, справедливости ради, познакомился я с ним, когда он был на втором курсе мединститута, и только учился на «женского доктора». Произошло это в канун наступления очередного Нового года, который мы встречали в заснеженных Карпатах на полонине Пожижевской, вблизи вершины Говерлы. Там располагались две «колыбы» (сезонное жильё пастухов и лесорубов). В одной из них расположилась компания львовских политехников, в которую входил я со своими друзьями, а в другой – будущие медики. Началось с того, что я зашёл в соседнюю «колыбу», где уже началось предновогоднее застолье, попросить спички. Один из его участников (это и был Валерий Поваров), который одной рукой обнимал русоволосую девушку, а другой разливал из бидона по кружкам какую-то тёмно-коричневую жидкость, скороговоркой, обращаясь ко мне, произнёс:

– Поскольку я нахожусь уже в процессе разлива, то сначала порцию оздоровительного напитка, а потом уже спички, так что твой тост, товарищ незнакомец.

Поскольку до новогодней полуночи оставалось всего несколько часов, то здравицу придумать было несложно, она состояло всего из трёх слов «всех с наступающим». Я ещё не знал, что, когда стрелки часов приблизятся к двенадцати, наши компании воссоединятся, и новогодние наши тосты «с новым годом» мы будем произносить вместе. В этот же момент, осушив почти полную кружку жидкости, кофейного цвета, я почувствовал жгучую крепость сладковатого зелья. Лишь потом мне объяснили, что этот «фирменный бальзам», крепостью в шестьдесят градусов, в «простоврачебье» назывался медовухой. В тот момент я ещё не знал, что механизм его целебно-градусного действия заключался в том, что испытуемый ощущал его не сразу, а в течение не менее часа после дегустации. Именно тогда я начал изъясняться с «медицинской группировкой», с которой только что познакомился, на вопросительном наречии «ты меня уважаешь?».

А потом, за несколько минут до вступления Нового года в свои права, произошла абсолютно органическая интеграция медиков и политехников. В то самое время, когда я откупорил шампанское, Валерий внезапно выхватил её у меня и, от избытка невыраженных чувств, подкинул в звёздное небо. Но будущий врач запамятовал, что существует сила земного притяжения, и что подкидываемое вверх имеет тенденцию возвращаться вниз. И оно-таки вернулось, только на голову, его возлюбленной невесты, Танечки. Так что первые минуты наступившего 1969 года обагрились капельками крови. Но, наверное, это было к счастью, так как студенты – эскулапы в течение нескольких минут дезинфицировали ранку, и карпатское празднование продолжилось. Кто-то из них снова наполнил в, освободившиеся от шампанского, бокалы фирменную коричневую жидкость и воскликнул:

– Господа! Всех с наступившим уже Новым годом! Пейте нашу медовуху, на морозе хорошо согревает, лечебные свойства её проверены и одобрены кафедрой поликлинической терапии нашего института.

Я протянул стакан своей эстонской подруге Вирве, с которой недавно познакомился, и сказал:

– Действительно, прогревает, попробуй этот запатентованный нектар.

Вирве, не подумав о последствиях, сделала большой и глубокий глоток, тут же поперхнулась и, беспорядочно взмахнув руками, произнесла:

– Я тоже учусь на медицинском факультете, но ни о чём подобном наши профессора не говорили. А вообще, действительно, потеплело.

Мой будущий друг Валерий Поваров назидательно и задумчиво произнёс в ответ:

– Просто, видимо, уважаемые эстонские коллеги ещё не полностью освоили сочетание классической и альтернативной медицины.

– Валера, перестань, ты уже так наальтернативился, что просто не представляю, что будет дальше, – вмешалась в, мирно проходящий диспут, его подруга Таня, будущий врач – окулист, впоследствии лечившая мою дочку Беату.

– Танечка, последний глоток, и я прекращаю, просто у меня есть любопытное объявление для присяжных заседателей. Итак, господа, заседание продолжается, теперь командовать парадом будут не политехники, а я. Предлагаю, вновь сплотив наши ряды, быстро дислоцироваться в, указанном мною, направлении. Преодолев небольшой полукилометровый подъём по этой тропе, мы попадём, в недавно отстроенный, бревенчатый домик, в котором нас ждёт сауна, настоящая финская баня. Я заранее договорился с главврачом местной больнички, так что сауна в нашем распоряжении. Громогласный крик «Ура – а – а " разнёсся по всем Карпатам. Достаточно заморозившийся народ ликовал от предчувствия жаркой растопленной сухой бани. Следует отметить, что сауны тогда только входили в обиход, являясь модной гранью того времени и уделом избранных. Для наших прибалтийских девушек, я полагаю, это не было новинкой. Всеобщую радость перебил возмущённый голос Вирве, будущего врачевателя из Тарту:

– Товарищи, дорогие! Но это не было объявлено Семёном в программе, и мы с Гражиной не захватили купальных принадлежностей.

– Да и, в самом деле, как мы туда пойдём, – поддержала её подруга.

– Дорогие дамы! Поверьте мне, что женская нагота никогда не ассоциировалась с чем- то безобразным, наоборот, она всегда являлась неизменным символом самого прекрасного, – меланхолически заметил Валера Поваров, – это я вам, как будущий акушер говорю.

– Девочки, не обращайте внимания на этого пьяного гинеколога, – вступила в диалог, его подруга Таня, – беременных, надеюсь, среди нас нет, и принимать роды ему будет не у кого, а я, в свою очередь, гарантирую всем стерильно чистые простыни, которыми можно будет накрыть то, о чём размечтался Валерий.

Будущий врач был отнюдь не из семьи высокопоставленного партийного или академического, с профессорским званием, работника. Его отец, с одной стороны, был рядовым машинистом пассажирского поезда Львовской железной дороги, а с другой, был удостоен, высшей степенью отличия в СССР, звания Героя Социалистического Труда. Он также дважды избирался депутатом Верховного Совета СССР, и был делегатом, не помню какого, съезда ЦК КПСС. Всё перечисленное многое значило в послужном ранжире советских работников. Возможно поэтому, Валерий по складу характера был больше интровертом или социофобом, чем альтруистом; больше амбициозным, чем романтически-приземлённым. Это я к тому, что несмотря на последнее, он всё-таки пылал возвышенными чувствами к своей Танюше, с которой его связывало несколько лет пылких отношений и с которой он был помолвлен. Тем не менее, в аспекте будущей карьеры, ему вовсе не было безразлично, как будущий тесть сможет помочь ему продвигаться по служебной лестнице. Танин отец не был врачом, однако он служил в звании полковника КГБ (комитет государственной безопасности), в органах, которые было принято называть «компетентными». Синонимом, заключённого в кавычки, могли быть слова «правомочный» или «обладающий правом». То есть высокопоставленный офицер этой организации мог представлять её в любом месте, в том числе и по месту будущей работы Валерия.

Так получилось, что по окончанию мединститута мой друг распределился врачом в гинекологическое отделение одного из лучших медицинских учреждений города, в центральную клиническую больницу Львовской железной дороги. Так уж легла карта, что к нему, к симпатичному и интеллигентному молодому человеку, стала оказывать внимание будущий врач-педиатр, которую звали Ирина и которая получила направление в ту же больницу, что и Валерий. Если проэкстраполировать отмеченное, то совсем нелишне заметить, что совершенно случайно оказалось, что отец обаятельной Ирины работал главным врачом той самой железнодорожной больницы. В общем, во Львовский дворец бракосочетаний Валерий отправился не с Татьяной, с которой встречался много лет, а с Ирой, будучи знакомый с ней всего несколько месяцев. Не знаю, как отреагировали на это ошеломляющее событие спецслужбы, но буквально через несколько лет Валерий Георгиевич получил вожделенную должность заведующего гинекологическим отделением.

Больница, в которой он работал, находилась, чуть ли не напротив моего дома. В один из тоскливых осенних вечеров он позвонил мне и отеческим голосом произнёс:

– Сенька! Немедленно приходи, мне тут клиентка запрезентовала бутылку коньяка, неси лимоны или шоколад, и мы тут отметим канун праздника октябрьской революции.

Я немедленно примчался к нему в ординаторскую, и мы, действительно, с видимым удовольствием, как-то быстро и незаметно распили на двоих бутылочку закарпатского коньяка " Тисса ". Во время, неторопливо текущей беседы, я несмело предположил:

– Валерик, дорогой, пьянь, ты моя, тропическая, а если кого- то сейчас привезут, я что ли пойду роды принимать?

Не успел я произнести эти слова, как в ординаторскую вбежала симпатичная медсестра, которая взволнованным голосом сообщила:

– Валерий Георгиевич! Вас вызывают в приёмный покой, говорят, актрису драматического театра привезли рожать.

– Сеня, оставайся здесь, никуда не уходи, я скоро буду, – взволнованно сказал он, – надо же, какая драма.

Вернувшись минут через двадцать, озабоченный и сосредоточенный, он процедил сквозь зубы, обращаясь ко мне:

– Сеня, быстро надевай белый халат, и за мной в операционную, будешь как бы моим анестезиологом, посмотришь, в каких вредных условиях я работаю, хорошо хоть иногда вместо молока коньяк приносят.

Я машинально, на автопилоте, набросил, протянутый им, почему- то не белый, а голубой халат, и помчался за Валерой в родовой зал. Через несколько минут привезли артистку, я глянул на неё, глянул на Валеру, взявший в руки какой- то, неведомый мне, никелированный медицинский инструмент, и мне стало нехорошо, хмель тут же куда- то испарился, закружилась голова, и я поспешно выбежал из операционной. Минут через сорок вернулся счастливый Валерий Георгиевич и, доставая из стеклянного шкафа колбу с белой жидкостью и разливая её по микроскопическим мензуркам, устало сказал:

– Жаль, коньяк закончился, выпьем, Сеня, наш традиционный медицинский спирт за нового раба божьего, мальчика, появившегося на свет с весом четыре килограмма двести грамм.

Как-то на очередном нашем «междусобойчике» в одной из львовских кофеен, где к эспрессо подавали ещё и армянский коньяк, я спросил у Валерия:

– Послушай, друг сердечный, извини, но я просто обязан спросить, как ты можешь спать с женой после всего, что видел в своей профессии?

Прежде чем ответить, Валера торопливо глотнул дозу коньяка и тут же отрывисто прошептал мне на ухо:

– Просто научился не сравнивать свою Иришку с пациентками и сохранять баланс между своей работой и личной жизнью, между должностью врача и интимной жизнью с женой.

Когда же я заказал ещё две рюмки «Арарата», Валерий, не без лукавства и хитринки, игриво выдавил из себя:

– По правде говоря, сегодняшний день был насыщенным и утомительным. Я провёл непростую гинекологическую операцию. Но даже на улице, за пределами больницы, не удалось отвлечься от работы. Просто на балконе одного из домов я заметил молодую женщину. Она была очень привлекательна, и её женские прелести открывались мне снизу. Представь себе, что мой взгляд не мог оторваться от неё, и тут же последовала реакция возбуждённого мужчины, что очень редко бывает в моём кабинете на работе.

Недавно, совершая прогулку по просторам Интернета, я наткнулся на рекламу многопрофильного медицинского центра под названием «Знакомый доктор». Ключевым в объявлении было слово «знакомый». А ведь Валерий всегда утверждал, что счастье – это, когда у тебя среди друзей есть медик, мент, юрист и киллер. В прошлой жизни (имеется в виду её советский период) один из моих лучших друзей, Сеня Турок, был лейтенантом милиции, а подруга жены, Оля Левина служила адвокатом. Но их профессиональными навыками, к счастью, мне так и не пришлось воспользоваться. Сами понимаете, что с заказными убийцами я знаком не был. Что же касается докторов, то даже тогда, когда ещё находился в возрасте Иисуса Христа, они были не то, чтобы на слуху, а находились в неоспоримом приоритете. Валерий исцелял мою супругу от женских хворей, я всегда рассчитывал на его помощь в поиске квалифицированных специалистов в различных отраслях медицины. Он знал, как и где найти нужного врача, который сможет дать тебе качественную медицинскую помощь. Я всегда доверял его профессионализму и заботе о здоровье своих близких, и, в этом отношении, всегда находился под его надёжной защитой. Когда мою двухлетнюю дочку потребовалось на несколько дней госпитализировать, чтобы сделать серию непростых инъекций в голову, жена Валерия Ирина, великолепный врач-педиатр, согласилась на свой и наш риск и страх делать эти уколы в амбулаторных условиях, что категорически запрещалось из-за, могущих иметь место, непредвиденных последствий этих инъекций. Кто мог подумать, что незапланированное знакомство и незабываемая встреча Нового года с «медовухой» в Карпатах обернётся не просто обретением нужных связей, а превратится в крепкую дружбу, которая длилась более двух десятков лет. Мы провели вместе незабываемое время, наше общение было таким естественным и лёгким, будто мы знали друг друга с самого рождения. В связи с моим переездом в Израиль, наша дружба с Валерием оборвалась также внезапно, как и началась. Но она оставила в моём сердце самые тёплые воспоминания и непоколебимую уверенность в том, что настоящие друзья всегда останутся важной частью моей жизни даже, если расстояния разделяют нас.

Глава 30. Аркадий Риф

1950 года рождения, еврей, врач-терапевт

«Я стоял у раскрытого окна и нервно курил. Сквозь сизые кольца сигаретного дыма, рассекающие розоватые блики восходящего солнца, просматривался пепельный фрагмент пустыни Негев. Её каменистые холмики виднелись не где-то за дальним горизонтом, а начинались прямо у четырёхэтажного дома, стоящего на южной окраине Беер-Шевы. В полусотне метров от подъезда горделиво высился облезший верблюд, привязанный к пальме длинной верёвкой. Весь этот тускло-серый ландшафт резко контрастировал с ракурсом, проявляющимся из окна моей львовской квартиры, откуда открывался великолепный вид на средневековую площадь, украшенную фронтоном оперного театра. Ещё вчера, в противовес, почти безжизненной и мрачной, пустыне, я всматривался в городской уголок, который был наполнен старинным очарованием седых крыш и узкими улочками, усыпанными историческими зданиями».

Заключённый в кавычки пролог этой главы – это, не что иное, как чуть изменённый отрывок из, опубликованного в московском издательстве, моего романа под названием «Русский акцент». Я привёл его лишь потому, что описанное реально соответствовало панораме нашего первого дома на исторической родине и что именно в нём, этажом выше, жил доктор Аркадий Риф, ставший впоследствии моим добрым другом. По большому счёту, этот период своей жизни я назвал «от доктора до доктора». Здесь подразумевается, что не успел я попрощаться на львовском вокзала с гинекологом Валерием Поваровым, как, буквально через несколько дней, подружился с терапевтом Аркадием Рифом. Нашей дружбе сопутствовало, что он был всего на два года младше меня, а наши жёны Мила и Нина моментально нашли общий язык. В немалой степени мгновенному сближению с Аркадием способствовало ещё и то, что мы были отцами двух дочерей-одногодков: старшие Инна и Лариса (15 лет), младшие Беата и Марина (9 лет), которые, как и мы тоже молниеносно сдружились.

Рассказ об Аркадии начну, пожалуй, с того, что он родился в столице Молдавии, в городе Кишинёв. Там же он с золотой медалью окончил среднюю школу. Таким знаком отличия за особые успехи в учении награждались выпускники, имевшие итоговые оценки «отлично» по всем изучаемым предметам. Однако это не помогло ему стать студентом Кишинёвского мединститута по «веской», в то время, причине: просто Аркадий являлся носителем той самой национальности, которая позволила ему, практически с первых минут пребывания в стране, получить израильское гражданство. Однако до Святой Земли было ещё далеко. Юноши, у которых в пятой графе советского паспорта была вписана «неформатная» национальность, но при этом, мечтающие помогать людям в лечении их болезней, всегда искали обходные пути для нахождения места, где они смогут произнести клятву Гиппократа. В этом аспекте, они были счастливы, что родились не в Монако или в Люксембурге, а на необъятных просторах СССР. Ведь на его восточных или северных окраинах тоже были города, в которых находились свои мединституты, и поступить в них было значительно легче. Аркадий рассказывал, что ещё в юношеском возрасте ему очень нравилась, модная тогда, песня, в которой были слова «долго будет Карелия сниться, После неудачи на вступительных экзаменах в Кишинёве, Аркадию снились уже не ели и озёра, а кафедры и лаборатории мединститута. Кто мог подумать, что уже через год он станет студентом лечебного факультета Петрозаводского мединститута, в городе на берегу Онежского озера, который являлся столицей республики Карелия. Проучившись там шесть лет и получив долгожданный диплом врача-терапевта, Аркадий был направлен на работу в подмосковный город Люберцы. будут сниться с этих поростроконечных елей ресницынад голубыми глазами озёр».

Здесь я немного отвлекусь от жизнеописания своего друга, заметив на полях, что он окончил не какой-нибудь там «первый» или «второй» медицинские институты в Москве, а периферийный вуз, по завершению учёбы в котором ему ещё «долго снилась Карелия». Это я к тому, что в нашем же доме в Беэр Шеве проживал также ещё один новый репатриант из Ленинграда (Санкт Петербург). Им был не кто иной, как уже, упомянутый ранее, профессор Самарий Баранов. И так случилось, что именно ему доверили возглавить комиссию по приёму без экзаменов студентов-репатриантов в Беэр Шевский университет, которые проучились в институтах СССР два или три года. Среди прочего, Самарий поведал мне, что решающим критерием о зачислении для него являлся, в каком именно ВУЗ (е) учился студент. Если это были институты Москвы или Ленинграда, то соискатель безоговорочно принимался им для продолжения учёбы. В случае, если же он обучался в Ташкенте, Баку, Черновцах или Хабаровске, то практически всегда получал отказ.

– Самарий, ты, конечно, извини меня, – вспыхнул я, когда услышал это, – но здесь чуть ли не дискриминацией попахивает.

– Не мне тебе рассказывать, – возразил мне профессор, – ты же был преподавателем хоть и не столичного, но всё-таки регионального института Украины. Но ты никогда не был в провинциальных вузах. Мне пришлось как-то при проверке учебного процесса в Бакинском университете спросить у одного доцента кафедры математического программирования, какие он знает алгоритмические языки. И он, представь себе, ответил, что знает русский и азербайджанский. Выявилось также, что подавляющее число студентов, обучающихся на мехмате, больше знакомы с матом, чем с математикой.

– Ну а, как же быть с Ломоносовыми из провинции, – полюбопытствовал я.

– При своём немалом научно-педагогическом стаже, – констатировал Самарий, – я, к великому сожалению, с таковыми не встречался.

– Так ты, при таком подходе, наверное, и нашего друга Аркадия с его «карельским» образованием не принял бы, если бы делал отбор в медицинский институт.

– Думаю, что у него были бы невероятно маленькие шансы, – мгновенно отреагировал профессор Баранов.

Я позволил себе сделать это небольшое отступление, чтобы, забегая немного вперёд, когда уже работал в Тель Авиве, а Аркадий врачевал в Кирьят- Гате (город с 50-тысячным населением на юге Израиля) рассказать об эпизоде, имеющим прямое отношение к отмеченному выше. В один, далеко не прекрасный, день моя жена почувствовала себя не самым лучшим образом. Семейный врач, выпускник московского мединститута, выписал какие-то препараты, которые совершенно не помогли. Через несколько дней обратились к терапевту (коренному израильтянину), который окончил Иерусалимский университет. Выписанные им лекарства тоже не решили проблему. Тогда я позвонил Аркадию, который тут же приказал немедленно приехать в клинику, где он в данный момент принимал. Против его кабинета выстроилась огромная очередь, которая тянулась не только вдоль длинного коридора, а и за его пределами. Это к тому, что возле кабинетов ещё двух семейных врачей, принимавших в этот день, стояло всего несколько человек. Когда мне стало ясно, что в этой нескончаемой очереди простою несколько часов, я позвонил Аркадию по мобильному телефону. Уже через несколько минут мы с Милой были у него в кабинете. Тут к месту вспомнить слова гинеколога Валерия Поварова, что «среди друзей должен быть медик». Дальнейшее в очередной раз подтвердило слова «женского» доктора. Аркадий, не спеша, осмотрел мою жену и, в отличие от предыдущих врачей, выписал всего одну упаковку, из которой следовало принять только две таблетки. В аптеке, которая находилась этажом ниже, фармацевтом оказалась, жена моего племянника, Рая. После принятых «обнимашек» и поцелуев по поводу неожиданной встречи, моя удивлённая родственница спросила:

– Как вам удалось так сразу попасть к доктору Рифу, к нему очередь на приём занимают не менее, чем за полгода. Его у нас называют «чудо-целителем».

Вот тебе и петрозаводский институт, вот тебе и критерии аттестации, по которым тестировал профессор Баранов. Согласен, что качество столичного образования отличается от провинциального. Но при этом, никто не упразднял среднестатистического «местечкового» индивидуума, у которого при всех неравных, был более высокий потенциал накопления одних и тех же знаний. Именно таким и был доктор Аркадий Риф.

Продолжая разговор о нём, я остановился на том, что он начал работать участковым эскулапом (семейный врач) в криминальном города Люберцы. Взятое в скобки, понятие «домашний доктор» не было распространено в бывшем СССР. У каждого терапевта там был свой участок, состоящий из 150 -200 семей (около 700 человек). Часть из них врач принимал в поликлинике, а к заболевшим (даже у которых температура поднималась только до 37.2) приходил домой. Так что, совсем непростой, рабочий день терапевта состоял их кабинетного приёма и беготнёй по этажам многоквартирных домов. За шестнадцать лет напряжённой работы в должности практикующего врача Аркадий приобрёл огромный опыт реального медицинского функционирования.

Однако в 90-х годах прошлого века Минздрав Израиля как-то недоверчиво относился к профессиональной квалификации врачей из бывшего Советского Союза. Как потом оказалось, абсолютно напрасно: в здравоохранении еврейского государства более 30% врачей говорили на русском языке и, соответственно, являлись выпускниками институтов СССР или СНГ. Однако для того, чтобы стать израильским доктором необходимо было пройти более, чем сложную учёбу по переподготовке. Этот курс без всякого преувеличения можно было назвать феноменально тяжёлым. Во-первых, Аркадию следовало попасть на специальные курсы, где надо было преодолеть что-то похожее на кастинг. Длительность курса при этом составляла около десяти месяцев. Во-вторых, обучение проходило в одной из лучших израильских больниц, где лекции читали профессора и ведущие специалисты клиники. Занятия, естественно, велись на иврите, что было совсем не естественно для русских врачей. Постигать и запоминать услышанное было очень нелегко. В-третьих, курс не предусматривал на разделение врачей по специальностям. Совершенно неважно, был ты гинекологом, урологом или хирургом, для всех читался один и тот же материал, охватывающий кардиологию, пульмонологию, гастроэнтерологию, педиатрию и т.д. и т.п. Понятно, что для врача-терапевта, более десяти лет назад закончившего медицинский институт, переварить и осмыслить такое интегральное изобилие информации было затруднительно.

Аркадий рассказывал мне, что израильская медицина, как по форме, так и по содержанию, существенно отличалась от советской. Она строилась по американской модели, которая работала по методу математической статистики, т.е. на основании глубокого и масштабного анализа количественных данных выводилась чуть ли не глобальная концепция лечения. Получалось, что больной как бы кувыркался на медицинском конвейере, который на стандартной основе выдавал рецепты для его лечения. Аркадий с упоением размахивал руками, когда объяснял мне, что американская модель безоговорочно имела свои преимущества. Однако она не учитывала, что конкретно взятый больной далеко не всегда представлял собой среднестатистический прообраз. Совсем наоборот, он, практически всегда, был индивидуален. Советская медицина, по крайней мере, пыталась поймать эту индивидуальность при лечении. Аркадий, чуть ли не со слезами на глазах, утверждал, что дискретность советской медицины заключалась не столько в чётком определении диагноза пациента, сколько в индивидуальном отношении к нему. Недаром, когда через несколько лет израильские клиники наводнили бывшие советские врачи, коренные жители восторженно отмечали, что с русским врачом и поговорить можно, он внимательно выслушает все твои жалобы и подробно объяснит, что необходимо предпринять. В противовес ему, израильский эскулап тупо всматривался в компьютер и на основании всё той же статистической информации, которую выдавал монитор, назначал лечение.

В день наступившего экзамена Аркадий испытывал намного большее волнение, чем при защите диплома в Петрозаводске. Он знал, что по данным Минздрава Израиля экзамен на получение врачебной лицензии на работу с первого раза сдают менее 30 % врачей, т.е. по теории вероятности шансы на успех были менее одной трети. Экзамен включал в себя 220 вопросов по всем разделам современной медицины. При этом для успешной сдачи необходимо было ответить на 60% всех вопросов. Дополнительную трудность создавала, непривычная для советских врачей, американская система, в соответствии с которой из пяти ответов на вопрос необходимо было выбрать единственно правильный. Огромным преимуществом являлся факт, что экзамен был на русском языке. В то же время это преимущество несколько и усложняло правильное понимание вопроса. Причина крылась в недоброкачественном переводе с иврита на русский. Аркадий был готов голову оторвать невидимому переводчику, которой, видимо, не в совершенстве владел то ли ивритом, то ли русским языком, а, скорее всего, и тем, и другим. Ведь пятёрка ответов на вопрос составлялась так, чтобы они были похожи, и неточный перевод нюанса мог повлечь провальный ответ. Четыре часа экзамена пролетели, как одно мгновение. Аркадий вышел из зала, где сидели никак не меньше, чем две тысячи соискателей израильской врачебной лицензии, опустошённым и надломленным. Он не помнил, как добрался домой. Хорошо, что Нина была на месте. Увидев разбитого и измученного мужа, она чуть ли не силой заставила его раздеться, выпить рюмку израильской водки «Gold» и немедленно отправила в кровать.

Результат экзамена должны были сообщить только через месяц, в течение которого Аркадий ощущал себя в какой-то странной реалии. На самом же деле окружающий мир совсем не изменился. Рано утром по-прежнему вставало солнце, часа через полтора после его восхода он просыпался, поглощал, провожая детей в школу, а Нину на работу, приготовленный ею, завтрак. Затем шёл в дом престарелых, где де-юре работал фельдшером, а де-факто дежурным врачом. Хорошо помню, как мы только начали отмечать день рождения Аркадия, успев пропустить, под шуточно-оригинальные здравицы его друзей, несколько рюмок водки. Бурное продолжение весёлого празднования остановил телефонный звонок. В подведомственном Аркадию доме «ветхих долгожителей» заболела старушка. Он тут же приобрёл облик эскулапа, презирающего спиртные напитки, и поманив меня пальцем, попросил поехать с ним для поддержки, неизвестно чьих, штанов. По приезду подвыпивший доктор проворно осмотрел 80-летнюю старушку, которая жаловалась на головные боли. Он достал из, белого цвета, шкафчика какие-то таблетки и предписал своей пациентке принимать их три раза в день. Между тем, самое интересное началось чуть позже. Как я понял, всё проделанное во время приёма, Аркадию надлежало записать в специальный журнал (в начале 90-х ещё не было медицинских компьютерных сайтов). Это требовалось изложить на государственном языке Израиля, на иврите, и это было для Аркадия самым трудным в процессе лечения пациента. Когда он начал писать, с трудом вспоминая семитские закорючки ивритского алфавита, на смену заступил его коллега по врачебной деятельности, коренной израильтянин со смешным именем Срулик. Аркадий на «ломаном» иврите, заменяя слова, которые он не знал на ивритском наречии, выразительной жестикуляцией, излагал своему коллеге, что он, вместо него, должен написать в истории болезни обследованной пациентки. Для меня это выглядело смешным и потешным, а для моего друга это было неприятно и обидно. Но он понимал, что нужно принять и пережить этот момент, чтобы двигаться дальше.

То, чем занимался Аркадий в своём ежедневье, образовывало внешний контур его бытия. Однако внутри этого абриса высвечивался незримый круг, который существовал только в его сознании. В центре этого круга всё время мерцало слово «экзамен». Это слово крутилось в подсознании до тех пор, пока в один прекрасный день, когда мы с ним возвращались с рынка, он не достал из почтового ящика конверт, на котором краснел логотип «медицинская ассоциация Израиля». Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что внутри конверта прячется ответ на слово, которое фосфором высвечивалось его в мыслях. Аркадий взволнованно извлёк из конверта удлинённый, сложенный в прямоугольник, белый листок и нарочито медленно, чуть ли не по слогам, стал читать напечатанный текст. На самом деле, он состоял лишь из одного предложения. Из него явствовало, что уважаемый доктор Аркадий Риф успешно сдал экзамен и получает временную лицензию на право работы врачом в Израиле. Конечно же, этот необычный вечер мы отметили праздничным ужином с качественным израильским алкоголем.

Однако Создатель не очень-то спешил раздавать всё в один момент. Обладатель временной лицензии должен был трудоустраиваться самостоятельно. Поэтому, сотни бывших советских врачей искали работу в совсем немногочисленных израильских больницах. Однако все клиники были заполнены по регламентированному штатному расписанию, которое вовсе не являлось резиновым. За две недели Аркадий побывал во многих медицинских учреждениях, но везде заведующие отделениями сочувственно разводили руками, жалуясь на отсутствие свободных мест. Он была в отчаянии, получался просто какой-то нонсенс: потратить год на подготовку к экзамену, успешно сдать его и не найти работу. Но не зря говорят, что дорогу осилит идущий. Аркадий, изо дня в день, продолжал ходить по дорожкам, соединяющие больничные корпуса, пока на одной из них его чуть не сбила ярко-красного цвета «Мицубиси». Машина резко затормозила, чуть ли не у самых ног Аркадия, из неё выпорхнул рыжеволосый мужчина и разразился бранью на иврите. В вольном переводе его тирада означала, что, мол, бродят здесь русские алкоголики, думают неизвестно о чём и лезут прямо под колёса движущегося транспорта. Рыжеволосый, при ближайшем рассмотрении, оказался, как говорят, породистым, неопределённого возраста, хорошо одетым мужчиной, который уже на чисто русском языке промолвил:

– Простите, вы случайно, не учились в медицинском институте в Карелии.

Теперь уже Аркадий, всматриваясь в лицо рыжеволосого, вдруг признал в нём доцента кафедры госпитальной терапии Михаила Григорьевича Неймана, который читал им курс лекций по внутренним болезням, а в данный момент заведовал терапевтическим отделением медицинского центра «Сорока» в городе Беэр Шева. Если называть вещи своими именами, то эта неожиданная, предопределённая, наверное, Всевышним, встреча явилась для Аркадия финалом бесплодных поисков врачебной работы. Случайное столкновение с человеком, с которым он встречался на лекциях среди многих десятков студентов и всего два раза лично на экзамене, оказал ему не просто протекцию, а необходимую защиту и поддержку, которая была ему так необходима. Но содействие доктора Неймана явилось только началом нелёгкого пути, на всём протяжении которого Аркадий проявил свои глубокие знания в медицине, незаурядное умение и талант в исцелении своих пациентов.

Сегодня мы с Аркадием живём на некотором отдалении друг от друга в разных городах, но слава Создателю, в одной стране. Любимые дочери уже давно наградили нас внуками и внучками. Но, если следовать двустишью Сергея Есенина «предназначенное расставанье обещает встречу впереди», то наши израильские дороги пересекутся ещё ни один раз.

Глава 31. Мирон Бандривский

1950 года рождения, украинец, инженер-механик

"Кто здесь не бывал, кто не рисковал

Тот сам себя не испытал

Пусть даже внизу он звёзды хватал с небес

Внизу не встретишь, как не тянись

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес"

(В. Высоцкий)

Слова легендарного Владимира Высоцкого, что «внизу не встретишь, как не тянись…», в моём контексте относятся не только к горным вершинам, скальным уступам и снежным лавинами, а, главным образом, к моему другу-приятелю Мирону Бандривскому, с которым мы не просто пили пиво в старом львовском баре «Пiд вежею» (Под башней), а продолжительной время находились в одной альпинистской связке.

Однако обо всём по порядку. Познакомились мы с Мироном, будучи второкурсниками, я – геодезического, он – механико-машиностроительного факультета, возле большой доски объявлений в главном корпусе нашего Политеха. На ней красочными буквами было выведено, что городской клуб «Скала» проводит набор в секцию альпинизма будущих отважных и дерзновенных горовосходителей. Мы с Мироном однозначно решили, что подходим под обозначенные критерии, и уже в ближайшее воскресение появились на «Чёртовых скалах» на окраине Львова. Однако там руководители клуба решили проверить, насколько мы им соответствуем в реальности. Каждого из нас обвязали страховочной верёвкой, и предложили спуститься с отвесной скалы, высотой около двадцати метров. Из двух сотен индивидуумов, решивших стать альпинистами, на этот эксперимент решились около полусотни человек. Проверочный трюк заключался в том, что с одной стороны, ты знал, что у тебя надёжная страховка, а с другой, с верхнего уступа скалы открывался отрицательный уклон, который заставлял сердце сжиматься от страха. Но несмотря на это, я шагнул в пугающую бездну, и, обвитый верёвкой, пролетел вдоль скалы, где внизу меня подхватил инструктор. Тоже самое проделал Мирон. Так мы оказались в «школе мужества».

Прошёл год, после интенсивного тренинга в клубе «Скала» на летних каникулах мы с Мироном, спрятав в тяжеленых рюкзаках путёвки в альпинистский лагерь «Шхельда», прилетели в Минводы. Это было раннее августовское утро, уже через несколько часов рейсовый автобус доставил нас в горный посёлок Терскол, центр альпинизма и горного туризма не только Кабардино-Балкарии, на территории которой он находился, а всего бывшего СССР. С билетами на вылет из Львова, как всегда это происходило летом, были проблемы, и, поэтому, мы прибыли в Приэльбрусье тремя днями ранее, чем было предписано путёвкой. Снаряжение, необходимое для горных путешествий, мы предусмотрительно захватили с собой, включая страховочную верёвку, лёгкую палатку – серебрянку, рюкзаки, ледорубы, «трикони» (альпинистские ботинки, по всей поверхности подошвы которых были набиты небольшие металлические треугольники) и т. д. и т. п. Пройдя от посёлка несколько километров по шоссе и свернув с него в сторону, протекавшей горной реки Баксан, мы оказались в живописном ущелье, со всех сторон окружённым заснеженными вершинами кавказского Приэльбрусья. Вот эти самые несколько километров по прямой шоссейной дороге и сегодня вспоминаются как самые тяжёлая дистанция в жизни. Всему виной – огромный тяжеловесный рюкзак, который невероятными усилиями я старался, всё- таки, сделать подъёмным. Дело в том, что максимальный вес рюкзака, который висел у меня за плечами в карпатских путешествиях, едва достигал двадцати килограмм, мой же сегодняшний рюкзак, как показало взвешивание в аэропорту при сдаче его в багаж, составил тридцать три килограмма. Я брёл по шоссе, еле волоча, мгновенно уставшие ноги, и думал, как же так, я, вроде бы, тренированный спортсмен, начал долгожданное шествие по кавказским горам, с единственной вожделенной мыслью, как бы скинуть ненавистный рюкзак. И это же только начало, что же будет дальше. Поистине, «умный в гору не пойдёт, умный горы обойдёт», хотя у нас в секции говорили по другому: «умный в горы не пойдёт, умный в горы побежит». Как бы там ни было, два таких умника, как я и Мирон, потные и усталые, решили, наконец, остановиться и разбить палатку, с целью устроить себе вечерний, неизвестно от чего, отдых и переночевать. И вот уже на берегу ворчливой речки в сосновом лесу, на фоне, изрезанного неприступными скалами, главного кавказского хребта, стоит, подсвеченная розоватыми лучами заходящего солнца, серебристая палатка. Невдалеке от неё разгорается небольшой костёр, по бокам которого возвышаются два вырубленных вилкообразных древесных штока. На них накинута толстая палица, поддерживающая котелок с гречневой кашей и обугленный, в стиле ретро, чайник. Мы с Мироном обсуждаем перспективы завтрашнего дня. В нашей небольшой группе он – главный, так как на Кавказе уже третий раз, неплохо ориентируется в местных условиях и имел опыт горных переходов в этом районе. Решено, что за оставшиеся до начала лагерной смены два дня, мы поднимемся на перевал Бечо, высотой 3400 метров, а оттуда спустимся в район расположения нашего альплагеря. Сказано – сделано. Однако, как потом оказалось, дистанция, между произнесённым и выполняемым, была невероятно большая.

Встали мы, как это принято в горах, очень рано, в четыре утра, взбодрились горячим, прекрасно заваренным чаем, и, забросив рюкзаки на, натруженные ещё вчера плечи, тронулись в путь. Горная тропа вела нас по сосновому лесу, разбросавшему высокие стройные деревья по баксанской долине, к правому берегу реки Юсеньги. Здесь начинался затяжной крутой подъём. Мы, тяжело дыша (сказывались выкуренные сигареты и приличный объём, потреблённого за студенческие годы, алкоголя), поднимались по тропе, которая вилась серпантином мимо замшелых скал, всё время, пересекая хрустально – прозрачные ручьи, стекающие сверху. Смешанный лес сменялся сосновыми чащами, а затем незаметно переходил в берёзовое криволесье. Мы поднимались уже более двух часов, а команды на привал от Мирона ещё не поступало. Мне стыдно было ему признаться, что силы мои постепенно иссякали от тяжести, ставшего уже ненавистным мне, увесистого рюкзака. Наконец, этот крутой взлёт закончился, долина реки, образующая здесь небольшую пойму, немного расширилась, и перед нами открылись лёгкие постройки северного приюта Бечо, где обычно ночуют туристы, идущие с инструктором по плановым путёвочным маршрутам, без рюкзаков и по облегчённым трассам (их мы обычно презрительно называли «матрасниками», по причине их благоустроенного бытия). Здесь долгожданный привал, я скидываю рюкзак, сил нет даже достать из кармана штормовой куртки желанную сигарету. Я говорю Мирону, что чувствую себя неважно, кружится голова, вся, имеющаяся на мне одежда, прилипла к телу, болят плечи и ноги. Мирон понимающе кивает головой и предполагает, что это первые признаки горной болезни от резкого набора большой высоты. Действительно, к самой высокой вершине в Карпатах, высотой в 2061 метр, мы могли идти два дня, а тут, буквально за несколько часов, набрали почти 3000 метров. Тем не менее, Мирон призывает меня продолжить путь. С большим трудом натягиваю на плечи рюкзак, который кажется мне ещё более тяжёлым, и мы вступаем на альпийские луга, с которых видна часть Главного Кавказского хребта и, слева по ходу, цель нашего перехода – седловина перевала Бечо. Отсюда уже просматривается заснеженный цирк ледника Юсеньги и далее, покрытая причудливыми ледовыми скалами, вершина Донгуз – Орун, на которой снимался, известный в то время, фильм " Вертикаль ". Тем временем, солнце неумолимо скатывалось на запад, преломляя своё освещение на окружающие скалы, которые от этого становились светло-багровыми. Под одним из таких скальных отрогов мы с Мироном устроились на ночёвку. Снова серебряный отсвет палатки, но рядом с ней нет уже привычных тёплых язычков кострового пламени, ведь лес остался позади. Мирон колдует над примусом, намереваясь приготовить скромный ужин. Я всё думаю над тем, будут ли у меня завтра силы идти дальше, ведь мы прошли наиболее лёгкую часть пути, основной подъём впереди, а чувствую я себя не самым лучшим образом. С этими невесёлыми мыслями мгновенно погрузился в непрерывающийся сон, уставшего от тяжёлой работы, человека.

Но спать пришлось недолго. Ночь оказалась беспокойной. После полуночи прогремел гром, шумным эхом обрушив свои раскаты на, окружающий нас, скалистый хребет. Молния, пронизывая своими зигзагообразными яркими вспышками такое близкое, здесь к нам, небо, высвечивало снежные громадины остроконечных вершин, которые от этого казались ещё более таинственными и ещё более величавыми. Резкие порывы ураганного ветра грозились да и были, в общем- то, близки к тому, чтобы разорвать нашу палатку в клочья. Из соседнего спальника доносился приглушённый голос мужественного Мирона, который бормотал про себя на украинском языке какую- то христианскую молитву. Наша палатка держалась на двух, не забитых в скалистый грунт, ледорубах под самой кромкой ещё непокорённого перевала. До самой высокой точки хребта оставалось не так много. От этого вероятность попадания молнии в металлическое остриё ледоруба многократно возрастала. Слушая заунывный и мерный голос Мирона, я усиленно вспоминал слова молитвы, которые каждое утро и каждый вечер наговаривал мой дедушка, самой важной и значимой еврейской молитвы «Слушай Израиль». Однако до Израиля, как и, видимо, до Бога, было далеко, а бушующая стихия – совсем рядом. Под беспрерывным напором сильного ветра верх палатки прогнулся, и дождевая вода стала затекать вовнутрь. Через некоторое время спальные мешки промокли. Ливневый дождь вперемежку с мокрым снегом не утихал ни на минуту. Налёт романтики, который вызывают горы в идеальных условиях, улетучился в одночасье. Тем не менее, создавшиеся экстремальные условия так и не смогли вырвать победу у моего закалённого и сильно уставшего организма. Несмотря на аномальные обстоятельства, я заснул крепким сном в насквозь промокшем спальнике. Разбудил меня осипший голос Мирона:

– Ну, ты даёшь, Семён, спать в таких условиях, такого я ещё не видел. Вставай быстро, мы и так задерживаемся с выходом. Нам придётся сбросить высоту, чтобы дойти до леса, там разжечь костёр и высушиться.

Мирон отогнул полог промокшей палатки, и рассыпчатые лучи восходившего солнца забрызгали меня ярким светом, как будто ночь проходила в комфортных условиях какого- нибудь роскошного шале. После короткого совещания решили вниз всё- таки не спускаться, так как нам предстояло выйти на снежный фирн ледника, и если мы выйдем на него поздно, то солнце угрожало превратить его в глубокое месиво, подниматься по которому будет крайне затруднительно. Погрузив мокрые палатку и спальные мешки в, не менее влажные, рюкзаки, мы, надеясь, что взошедшее жаркое горное солнце, высушит нашу одежду, тронулись в путь. Тропа, по которой мы поднимались, по правобережному моренному взлёту, огибая скальные отроги, вывела нас на ледник. Поднимаясь по нему, Мирон тщательно вытаптывал в снежнике своими коваными ботинками ступени, а я ступал за ним след в след. Через час напряжённого подъёма мы подступились к самому трудному этапу восхождения. Мы увидели, что на леднике выступал участок открытого и оголённого льда, называемого на альпинистском сленге «куриной грудкой». Пуская в ход наши ледорубы, мы продолжали подъём, до перевала было уже совсем недалеко, я явственно видел над собой его полуовальную седловину. Неожиданно повалил густой снег, и это в августе месяце. Погода в горах меняется быстро. Крутизна подъёма возрастала. И тут последние силы покинули меня, напускной энтузиазм быстро улетучился, я неожиданно быстро для себя сбросил рюкзак, и с чувством глубокого удовлетворения водрузился на него. Мягкая обволакивающая истома, буквально по клеточкам, постепенно заполняла всё моё тело. Я уже не думал о симптомах горной болезни, не думал, что горовосхождениям должна предшествовать акклиматизация, то есть этапы постепенного набора высоты с одновременным процессом периодического её сброса. Я уже не думал ни о чём, погрузившись в сладостную нирвану. Где- то из глубин подсознания молнией проскальзывала мысль, что вот так, наверное, люди замерзают в горах. К объективной реальности меня вернул резкий и прерывистый голос Мирона:

– Ты что здесь распластался, как в санатории, вставай быстро, ты понимаешь, что надо идти.

Однако я не спешил вставать, в голове звенели какие-то неведомые колокольчики, а сквозь них прорывались гитарные аккорды и голос Юрия Кукина, который пел «от яркого солнца невидно ни зги, от длинной дороги не слышны шаги, но ты понимаешь, что надо идти, и меньше смеяться, и меньше грустить». Смеяться в данный момент мне точно не хотелось, но и идти по ледовой вертикали явно не было моим последним желанием. Я теоретически допускал и принимал концепцию Мирона о покорении перевала, но на её реализацию не было даже самой малости физических и душевных сил. Вдруг я почувствовал изменение своего положения в пространстве. Как потом оказалось, Мирон ударом ноги выбил рюкзак, где я так комфортно разместился, и поставил меня в вертикальное положение. Затем он с невероятным трудом набросил его на меня и приказал двигаться вперёд. Я даже и не подумал сдвинуться с места, а наоборот искал подходящую точку приземления, вернее, поскольку мы находились на леднике, точку приледенения. Вдруг я почувствовал тупую боль в области ниже поясницы. Это Мирон, пристроившись позади меня, больно и методически бил меня по «пятой точке» своим ледорубом, погоняя, как, заблудшую в лесу, корову. Я непроизвольно делал шаг вперёд и снова останавливался, и тут же снова получал, не доставляющий большого удовольствия, удар ледорубом. Вот так мы и продвигались к перевалу, которого я не помню. Все дальнейшие события проплыли мимо моего сознания, я ровным счётом вообще ничего не помнил. Это, как иногда бывает, тебе всю ночь снится сон, а проснувшись утром, ты никак не можешь вспомнить, что же тебе снилось, в мозгу пролетают только отдельные кадры этой «отключки». Так и здесь, очнувшись неизвестно от чего, моему взору представилась идеалистически пасторальная картина. На берегу небольшой горной речушки, на поляне, простирающегося вокруг, тихо шумящего, лиственного леса, горел искрящимся пламенем багряный костёр, возле которого хлопотал Мирон. Солнце плавно касалось верхушек горных бастионов, которые в отражении испускали какой- то нереальный фантастический свет.

– Мирон, где я, что происходит? – прошептал я, – это реальность или сказочное зазеркалье?

– А, оклемался, какое к чёрту зазеркалье, – откликнулся Мирон, – несколько часов назад весь Кавказ был под нашими ногами, а теперь, смотри, где он, там, высоко, высоко, в далёком заоблачном пространстве.

Мирон рассказывал мне, как мы по крутому ледопаду взошли на перевал, как я в полузабытьи стоял на седловине, смеялся и плакал, простирая руки в направлении, уходящего в бесконечность, кавказского хребта. Он говорил, что я совсем неплохо, подгоняемый его ледорубом, поднимался по леднику и, что при, совсем нелёгком спуске, он для страховки обвязал себя и меня верёвкой. Мирон возбуждённо размахивал руками, когда описывал, как мы спускались по осыпающимся отложениям ледника под названием Керунда, как снова поднимались на скальный отрог, чтобы обойти крутой ледопад в его нижней части. Мирон продолжал повествовать, что по, скатывающимся вниз, камням тропа привела нас на высокотравные зелёные, покрытые горными цветами, альпийские луга. Оттуда виднелись высокогорные пастбища, обрывающиеся, круто уходящим вниз, глубоким каньоном. Вскоре начался лес, над деревьями которого царствовала остроконечная красавица, скальная вершина Ушба. Затем, чуть выше впадения водного потока, стекающего с ледника, в реку, мы по камням перешли её, и оказались у южного приюта Бечо. Чуть в стороне от него, за постепенно понижающимся лесистым хребтом, мы обнаружили буреющий нарзановый источник, из которого, не отрываясь, не менее получаса, пили живительную природную минеральную воду.

Таким образом, по административному признаку, мы из Кабардино-Балкарии попали в живописную Сванетию. От южного приюта грунтовая дорога вела в Зугдиди и от него к Чёрному морю, в Сухуми, но туда мы попали позже. Просто на следующий день нас поджидала горная тропа, которая должна была привести к альпинистскому лагерю «Шхельда», основной цели нашего путешествия. К полудню следующего дня мы без особого труда, видно мой организм уже акклиматизировался и приспособился к высокогорью, достигли места слияния извилистой горной речки Адыл – Су и бурного потока реки Шхельда, берущей начало с одноименного ледника. Здесь, на высоте 2000 метров, в живописном ущелье и расположился наш альплагерь. Между лесистыми склонами этого ущелья открывался великолепный вид на суровую северную стену скалистого массива «Шхельда «, пять огромных вершинных скалистых зубцов, высотой более 4000 метров. Мы попали в самое сердце кавказских гор. Именно там мы в течение двух недель отрабатывали необходимую альпинистскую технику для высотных восхождений, стратегию их покорения, тактику передвижения по скалам и ледникам, методы страховки при подъёме и спуске. Совершая восхождения на остроконечные четырёхтысячники, мы выполнили норматив второго спортивного разряда по альпинизму. О днях, проведённых здесь, можно повествовать очень долго. Однозначно, пожалуй, одно: они никогда не сотрутся из моей памяти, но это, очевидно, уже материал для отдельной книги. Об одном, ошеломившем меня, эпизоде, всё- таки, стоит рассказать сейчас.

Мы вернулись в альплагерь из восхождения на одну из вершин Шхельдинского горного массива, по лагерной традиции нас встречали чаем у пылающего костра, где сидели у дымящегося очага и делились неиссякаемым потоком впечатлений от увиденного и пережитого. Вдруг послышался, щемящий душу, перебор гитары и кто-то, до боли знакомым, характерным хриплым голосом запел: «Кончилось лето жаркое, Шхельда белым – бела, осень, дождями шаркая, в гости ко мне пришла». Я незаметно толкнул Мирона и прошептал:

– Слушай, как здорово под Высоцкого косит, голос очень похожий.

– Да какой Высоцкий, это же песня Юрия Визбора,– откликнулся Мирон.

Человек с длинными, неподдающимися расчёске, самопроизвольно завивающимися на лбу, волосами, которые едва высвечивало голубоватое пламя затухающего костра, закончил петь и, протянув алюминиевую кружку, обращаясь к кому- то, невидимому в темноте, попросил:

– Плесни ещё чуток спиртику.

– Странно, – подумал я про себя, – испокон веков в лагере сухой закон, даже лёгкое сухое вино категорически запрещено, а тут кто- то, никого не стесняясь, просит спирт, да ещё в чистом виде.

Самое удивительное и знаменательное, что этим человеком, человеком, которого я до сих пор считаю супергением, оказался сам Владимир Семёнович Высоцкий, собственной персоной. К глубочайшему моему сожалению, при переезде в Израиль, утеряна его фотография, которую я хранил много лет, с надписью: «Семёну, альпинисту и человеку, от Володи».

Альпинистские сборы в " Шхельде " подошли к концу, однако студенческие каникулы продолжались, и мы с Мироном решили осуществить заветную нашу мечту, совершить самостоятельное восхождение на самую высокую вершину Европы, гору Эльбрус. Это было, как мы поняли потом, неординарная, не лишённая определённого риска, опасная прогулка по высокогорному Эльбрусскому плато. Нелёгкий путь на вершину начинался от, уже знакомого нам, посёлка Терскол, по накатанной грунтовой дороге. Мы шли по склонам лавого потока между долинами рек Терскол и Гарабаши, серпантинами набирая высоту в живописном сосновом лесу, пока, на высоте 2900 метров, не наткнулись на домики заброшенного приюта «Новый Кругозор». Примерно через сорок минут мы достигли высоты 3300 метров над уровнем моря, где располагалась старая метеостанция под названием «105 Пикет». В этих местах в 1942 году шли упорные бои советских войск с немецкими альпинистами из фашистской дивизии «Эдельвейс». После небольшого привала снова продолжили набирать высоту по склонам лавого потока. По обе стороны от тропы, огибая вековые лесные деревья, стекали, журчащие в мажорной тональности, изворотливые ручьи. Уже на высоте 3800 метров, наконец, добрались до «Ледовой базы» МГУ, здесь с начала нашего подъёма прошло чуть более четырёх часов. Мы с Мироном чувствовали себя непревзойдённо божественно. Горный воздух обволакивает нас бодрящей субстанцией, энергетика скальных массивов вызывала невиданный прилив силовых и чувственных трансмиссий, организм вошёл в непередаваемый ритмичный резонанс с суровой атрибутикой высокогорья. Тропа неожиданно закончилась пространным ледовым куполом. Здесь, страхуясь от скольжения и падения, мы надели на ботинки «кошки» и продолжили двигаться по ледовым увалам, петляя между трещинами и огибая опасные бергшрунды (подгорные трещины в области питания ледника). Через два часа подошли к домикам «Приюта 11» (высота 4200 метров). Здесь открылся великолепный вид на западную (5621 м) и восточную (5642 м) вершины Эльбруса.

После краткого совещания мы с Мироном приняли решение остановиться здесь на ночёвку, а на следующее утро выйти на штурм восточной вершины. Несколько озадачил рассказ одного из альпинистов. Он рассказал, что зимой 1963 года на «Приюте 11» побывал первовосходитель на Эверест, сам Норгей Тенцинг. При восхождении на Эльбрус, он так и не покорил его, из-за крайне неблагоприятных метеоусловий. Этот факт стал для нас некой бессловесной и побудительной мантрой покорения кавказского «пятитысячника». Мирон разбудил меня в три часа ночи. После поспешного подъёма – традиционная кружка обжигающего чая, и через полчаса мы начали, пока ещё, несложный подъём по леднику. Проектное время покорения вершины около восьми часов. Планировать в горах маршрут, безусловно, необходимо, однако реальная, порой обескураживающая, действительность иногда вносит неожиданные коррективы. Так произошло и у нас. Мы почти сразу надели «кошки», так как почти до самой седловины простирались длинные участки чистого льда. Продолжая медленно продвигаться по закрытому леднику, крутизной не менее 30 градусов, мы держали двумя руками ледоруб штычком вниз, а клювиком к склону с тем, чтобы, в случае падения, зарубиться с его помощью в ледовый склон. Через два часа мы достигли «Скал Пастухова», опоясывающих массив Эльбруса. Скалы носили имя русского военного топографа Андрея Васильевича Пастухова, покорившего Эльбрус, с сопровождающими его казаками в 1890 году. Когда мы уже набрали довольно приличную высоту, около 4800 метров, самочувствие было ещё удовлетворительное. Однако слегка кружилась голова, в которой, вместо восторга от, невиданных ранее, красот и гордого величия, просматривающихся во все стороны видимого горизонта, горных хребтов, простиралась какая- то, проникающая во все извилины, обволакивающая пустота. Мирон, который взял на себя руководство восхождением, распорядился сделать небольшой привал. Внезапно подул сильный ветер, чёрные тучи закрыли своей плотной массой, недавно взошедшее, солнце, которое набрасывало на тёмные «пастуховские» скалы фантастическую фиолетовую решётку. В небе закружились снежные колючие кругляшки, началась, не сулящая ничего хорошего, непроницаемая пурга, которая моментально замела, уходящую влево и вверх, огибающую ледовые перегибы, и так, едва заметную в ясную погоду, серпантинную тропу. Далеко влево двигаться было нельзя, чтобы не оказаться над сбросами в южный ледниковый цирк, изобилующий многочисленными невидимыми ледниковыми трещинами. В условиях нулевой видимости эта задача казалось трудноразрешимой потому, что при ухудшении погоды ориентироваться на протяжённых гладких склонах Эльбруса чрезвычайно трудно, а спускаться вниз, ой как не хотелось, хоть этого требовали все каноны альпинизма. Да и продолжать такое сложное восхождение вдвоём теряло всякий смысл. А до перемычки, разделяющей западную и восточную вершину, оставалось всего полкилометра по высоте. Мы с Мироном сидели на скальном валуне, перед глазами кружились снежные вихри, застилающие панораму на скалистые серые пики вершин Ушба и Донгуз – Орун, а мы, понимая, что надо немедленно сбрасываться вниз, всё оттягивали этот неотвратимый момент, надеясь на какое- то чудо.

И это чудо явилось перед нами в облике небольшой группы альпинистов, состоящей из шести человек, вынырнувших из тумана, словно из волшебной детской сказки. Только потом мы узнали, что она состояла из мастеров спорта по альпинизму, и возглавлял её заслуженный мастер спорта, известный в мировом альпинизме, человек, фамилию которого я не буду здесь приводить по этическим соображениям. Увидев нас на скалистой заснеженной гряде, он сдержанно поздоровался и удивлённо воскликнул:

– Вы кто такие, каким чёртом вас сюда занесло, есть ли у вас, вообще, разрешение спасательной службы находиться здесь, да ещё в такую непогоду, быстро спускайтесь вниз.

И тут меня осенило. Никакого разрешения у нас, конечно, не было, в контрольно – спасательной службе мы не регистрировались, хорошо понимая, что двоих человек никто никогда на восхождение не выпустит. И у меня появилась мысль, что по всем правилам советского альпинизма, руководитель группы должен выделить нам провожатого для нашего безопасного спуска. Разумеется, что никто из восходителей не горел острым желанием сопровождать нас вниз. На этом я и решил сыграть. Обращаясь к руководителю группы, я пролепетал:

– Дело в том, что мы боимся сами спускаться вниз, боимся заблудиться и сбиться с пути.

Как я и предполагал, руководитель группы альпинистов, недовольно взмахнув рукой в направлении одного из спортсменов, крикнул:

– Саша, делать нечего, проводишь этих незадачливых туристов до приюта.

Краем глаза я увидел, как недовольной гримасой исказилось лицо бородатого Саши, в то же время я твёрдо знал, что решения руководителя, да ещё такого именитого, не обсуждаются. Перехватив удивлённый взгляд, всё время молчавшего Мирона, я продолжал играть, заранее продуманную, партию:

– К вашему сведению, мы не какие- нибудь затрапезные бродяги, по воле случая, заброшенные в эти прекрасные и очаровательные горы. Мы – альпинисты, у нас второй спортивный разряд, буквально два дня назад закончили тренировочный сбор в альплагере «Шхельда». К тому же, можем предъявить квалификационные книжки, подтверждающее сказанное, мы уже более двух недель в Приэльбрусье, хорошо акклиматизированы и, если вы примете решение взять нас с собой, мы не подведём.

Тут неожиданно прозвучала, незапланированная мной, сольная партия несчастного и взволнованного Саши:

– А может и, в самом деле, возьмём их с собой, вроде бы ребята крепкие и тренированные, впрочем, это быстро выяснится, а спустить их я всегда успею.

Все взгляды устремились на, залепленную снегом, синюю шапочку руководителя группы, из-за тёмных солнцезащитных очков выражение его глаз не просматривалось. Он несколько минут, вращая на запястье, закреплённый там ледоруб, напряжённо молчал, пока не выдавил из себя:

– Ну что же, давайте попробуем, пристёгивайтесь к основной верёвке, но предупреждаю, если увижу, что не тяните, немедленно сбрасываю вас вниз вместе с Сашей. Буквально несколько минут назад по радиостанции получили сообщение, что погода через час должна наладиться, до вершины мы идём вместе, а потом вы самостоятельно спускаетесь вниз, а мы, траверсируя склон Эльбруса, делаем подход к вершине пятой категории сложности под названием Донгуз-Орун.

Первый раунд состоявшейся схватки был выигран, теперь во втором и последнем туре нам предстояло доказать, как себе, так и новым партнёрам, что мы в состоянии преодолеть трудный подъём и покорить Эльбрус. И вот мы снова в пути, метель разыгралась не на шутку, мы с Мироном, находясь в середине общей связки, шаг за шагом медленно, обходя ледниковые трещины, приближались к седловине, высотой 5300 метров. Пятиминутный отдых, и долгожданный ледниковый взлёт на восточную вершину, не верилось, что через полтора часа мы, возможно, будем оставлять там традиционную записку. Снег внезапно прекратился, небо просветлело, и ещё через полчаса брызнули, отражённые от ярко- белой массы плотного снега, бесцеремонные лучи горного солнца. Это было настоящее везение, это был настоящий праздник. До сих пор помню, какое незабываемое впечатление оставляла, изменяющаяся по мере подъёма, панорама. Кажущиеся огромными с «Приюта 11» вершины постепенно уходили вниз и нивелировались в бесконечное по протяжённости, живописное и суровое, связанное одной цепью, горное пространство. Идти было необычайно трудно, чтоб не сбить участившееся дыхание, мы поднимались очень медленно, так называемым «гусиным шагом». До вершины уже совсем недалеко, и как- то сразу стало нечем дышать, сказывалось отсутствие кислорода, атмосферное давление было в два раза ниже, чем на уровне моря. Иногда чувствовался запах сернистого газа, собственно говоря, это был запах самой вершины, дыхание бывшего вулкана под названием Эльбрус. Как ни странно, как я, так и Мирон шагали легко, чем ближе к вершине, тем психологически, а значит, и физически мы чувствовали себя значительно лучше и бодрее. И вот, наконец, последнее напряжение, и мы потяжелевшими ногами вонзились в самую высокую точку Кавказа, в самую высокую точку всей Европы. Дальше идти некуда, все кавказские хребты, остроконечные пики, снежные вершины, скальные бастионы внизу, под нами. Мы совершенно явственно видели вдалеке Чёрное море и, угадывающееся в голубой туманной дымке, Каспийское море. Нас с Мироном охватывало неугасающее чувство огромной радости и неуёмная гордость за содеянное. При этом душу и сердце обволакивали ощущения лёгкости бытия, самоутверждения, праздника и торжественности момента. Ведь опять таки прав был гениальный Высоцкий, когда пел «весь мир на ладони, ты счастлив и нем, и лишь немного завидуешь тем, другим, у которых вершина ещё впереди». За этим, наверное, мы и ходим в горы: за романтикой нехоженых троп, за порцией, пронизывающего все фибры чувственного подсознания, адреналина, наркотиком невероятного внутреннего напряжения, за счастливыми мгновениями неадекватного самоутверждения и за необыкновенностью сбывшейся мечты.

Спуск с вершины не был технически сложным, и занял не более четырёх часов. И вот мы снова на, ставшем уже родным, «Приюте 11». Переночевав там, мы с Мироном продолжили спуск с вершины с тем, чтобы, преодолев несколько горных перевалов, выйти, в конечном итоге, к кавказскому побережью тёплого Чёрного моря. И снова мы просыпались в палатке под грозный аккомпанемент горной реки, снова оставляли за спиной вогнутые диски горных седловин. И снова впереди простирались, уходящие в голубую бездну, очертания затуманенных хребтов, завершающиеся в необозримом пространстве белоснежными вершинами. Очередной серо – дымчатый рассвет застал нас на альпийских лугах, у небольшой летней постройки для пастухов, называемой в обиходе «кошем». Здесь я снова почувствовал внезапное недомогание, кружилась голова, слегка знобило. Очевидно, это было следствие вчерашнего спуска с ледника, когда мы долгое время, пересекая фирновые поля, по самые бёдра, проваливаясь в, растопленном ярким солнцем, снегу, насквозь промочили ноги. Я, представив себе извивающиеся серпантины подходов к перевалу, крутизну ледникового конуса, подумал, что сегодня мне не осилить этого восхождения. Мы с Мироном зашли в кош. Кровавые языки таинственного столба огня на его середине обволакивали, грандиозных размеров, чугунный чан, в котором пожилые женщины из горной Сванетии варили сыр. Они всю жизнь прожили в горах, так и не осилив русского языка. Однако, каким-то внутренним чутьём, они определили, что мне нездоровится, напоили меня горячим козьим молоком и уложили на импровизированную постель из камней, поверх которых были наброшены, видавшие виды, тулупы, телогрейки и бараньи шкуры. С высоты своего каменного трона я видел, как Мирон с мрачным видом уткнулся в паутину коричневатых горизонталей и штрихов карты – схемы, намечая путь к невидимому перевалу.

– Семён, ты постарайся заснуть, отдохни, а я разведаю подступы к перевалу, через часок вернусь, – нарушил продолжительное молчание Мирон.

Я ещё не успел подумать, что в одиночку, на ночь глядя, в горы не ходят, как Мирон, прервав мои мысли, сказал:

– Ничего со мной не случится, кто не рискует, тот не побеждает.

Он, уже молча, кинул в рюкзак пачку сухарей, полиэтиленовую накидку и фонарь и, затянув на запястье правой руки ремешок ледоруба, выскочил из коша.

Прошёл час, другой. Мрачное ночное покрывало окутало горы беспросветной мглой. Я не спал, ожидая, что вот-вот в отблеске огня в коше появится стройная фигура Мирона. Стрелки часов совершили ещё несколько оборотов, а Мирона всё не было.

– Что же случилось там, на высоте? – думал я в эту бессонную ночь, – что делать, что предпринять?

Искать помощи и совета у этих добрых, но странных женщин было бессмысленно. Ни дороги на перевал, ни пути к ближайшему селению, до которого было не менее тридцати километров, я не знал, да и, к тому же, топографическая карта осталась в рюкзаке у Мирона. Одно было ясно: до перевала было ближе, чем до села. Надо было попытаться взять перевал, по пути, возможно, удастся обнаружить Мирона, надеюсь, живым и невредимым. Кроме того, после спуска с седловины должен быть приют (об этом говорил ещё раньше Мирон), а там люди помогут организовать поиск.

Лишь только предутренняя дымка начала проявлять зловеще чёрные ночные видения, я тронулся в путь. Чувствовал я себя значительно лучше, только мысли о Мироне не давали душе оптимистического импульса. С трудом перейдя вброд небольшую горную речку, я наткнулся на узкую, едва видимую, тропу. Это уже была большая находка. Капли пота и потяжелевший рюкзак убеждали меня в том, что тропа неотвратимо вела вверх, в горы. Оттуда тянуло свежестью, там снежные шапки вершин утверждали нечто вечное, незыблемое и неувядаемое. А я тем временем продвигался вдоль каменистой кромки, отвесно падающего вниз, ущелья. Чуть сбоку прилепились мрачные серые скалы. И под всем этим воцарялось безмолвное и гнетущее нагромождение камней. Невесёлый ландшафт гасил у меня уверенность в том, что я найду Мирона, что я отыщу перевал. Но и эта неуверенность подгоняла меня вперёд, решительность и воля постепенно отгоняли страх перед дикой природой. Я продолжал двигаться вперёд и вверх, увлекаемый этой звериной тропой и подстрекаемый порывами ветра, сорвавшегося с хребта. Но вот и тропа оборвалась в лабиринте гигантской обломочной гальки, и я лез теперь напролом, цепляясь за острые выступы камней, лавируя утомлённым телом, чтобы не быть сбитым катящейся каменной массой. Неожиданно порывы ветра стали более резкими, и я ступил на синеющую поверхность ледника. Взгляду открылись торжествующие громады снежных горных исполинов, витиевато прорезающих горизонт в самых неожиданных местах. Необозримая белёсая квадратура фирновых полей придавала леднику замысловатую геометрическую форму. Удар, ещё удар, и из-под лопатки ледоруба вырастала небольшая ступенька, на которую можно поставить ногу. Я уже вырубил более нескольких десятков таких ступенек, а конца крутого подъёма и не видно. Тяжело, опасно, да и, откровенно говоря, страшно, очень страшно было продвигаться одному, без страховки по такому крутому ледниковому взлёту. Сквозь влажную пелену пота, застилавшую глаза, я часто видел, уходящую далеко вовнутрь тела ледника, чернеющую полость трещин. Я внимательно вглядывался в их отталкивающие прорехи, ведь, нередко они были засыпаны девственно чистым снегом и, наступая на такой снежный мост, можно было запросто свалиться вниз, не собрав воедино всех своих обломанных костей. Но вот, наконец, язык ледника поглотил ярко- белый фирновый снежник, на крепком насте которого ясно отпечатались рисунки альпинистских ботинок – триконей. Это означало, что совсем недавно здесь прошла группа альпинистов. Невиданный прилив бодрости охватил меня, снова в путь. Воздух стал более разреженным, ощущалась высота, но идти было значительно легче, чем по коварному ледниковому полотну. Неожиданно, совсем близко, в овальной дырке расступившихся облаков, выступило правильное понижение в остроконечной и осанистой цепочке хребта. Это был перевал. В другое время меня бы охватило всеобъемлющее чувство восторга, сейчас же надо было думать о Мироне, который затерялся где-то здесь, в сердцевине этих суровых и неприступных, с первого взгляда, гор. Спуск с перевала занял немного времени. Если ещё час назад мой ледоруб вгрызался в неподатливый ледяной пласт, то сейчас цветущие альпийские луга сменились приветливой сенью лиственного леса. Лучи солнечного диска освещали лишь верхние кроны деревьев, и весь он клонился к западным отрогам хребта.

Только сейчас я ощутил усталость тяжёлого перехода. Сбросив, прилипший к спине, рюкзак, я опустился на подвернувшийся валун, и с удовольствием закурил. Очень часто в высокогорье, возникает, как следствие горной болезни, явление миража, когда уставший путник не может отличить кажущиеся контуры от реальных предметов. Именно за такое явление я принял, неожиданно выросшую перед моим взором, ладно скроенную фигуру невысокой русоволосой девушки. На ней желтел яркий свитер, который кокетливо выглядывал из-за защитного полотнища зелёной штормовой куртки. Изучающе рассматривая меня своими необычайно красивыми серыми глазами, она радостно воскликнула:

– Неужели я набрела на второго землепроходца, вот ребята будут удивлены, – с этими словами она протянула мне свою мягкую руку и повела к приюту, который находился в полукилометре отсюда. Там расположились альпинисты близлежащего лагеря. По дороге нежданная попутчица успела сообщить мне, что Мирона, испуганного, но невредимого вытянули вчера из, засыпанной снегом, трещины, и что сейчас ребята вместе с Мироном хотят отправиться через перевал за мной. Но я уже ничего не слышал, быстро и уверенно шагая по тропе за своей спутницей, наступая тяжёлыми ботинками на робкие блики заходящего солнца. Из состояния прострации меня вывел Мирон, который, обнимая меня, проговаривал какие- то, не совсем понятные, слова оправдания. Миражная девушка, которая всё ещё держала меня за руку, тихо, едва слышно, проворковала:

– Прощайте, незадачливый коллега, берегите себя и будьте осмотрительнее.

Она исчезла в предвечерней дымке, вместе с окружающими её ребятами – альпинистами, также внезапно и быстро, как и появилась. Я даже не успел узнать её имени и поблагодарить за неоценимую помощь.

Это был наш последний перевал, на следующий день мы прощались с горами, расставались с, милым сердцу, живописным Кавказом. Мы пережили здесь много чудных и, нестираемых из памяти, мгновений, становясь в одночасье более мужественными и более самодостаточными. С высоты поднебесных вершин мы смотрели в далёкое и необозримое хребетное пространство открытыми и искренними взглядами. Мы изучали природу в её истоках, и через её прозрачную призму, познавали себя. При этом, мы с Мироном проникали в, никем нетронутое, величие неприступных гор, утверждая при этом, ранее непроявленные, самые затаённые, глубоко запрятанные частицы душевного равноденствия. Нам ещё предстоял небольшой семикилометровый марш- бросок до ближайшего сванского селения, откуда попутная грузовая машина должна была доставить нас на черноморское побережье, где мы с Мироном планировали оттянуться несколько дней. Но пока мы ещё сидели с моим другом у небольшого яркого костра, над нами сверкали причудливые охапки мигающих шальных звёзд, которые, падая вниз, своей волшебной россыпью вместе с седоватым костровым дымком создавали необычайный уют и нирванный комфорт какой-то субъективной и фантастической нереальности.

В этой главе я написал лишь один, наиболее яркий, фрагмент нашей горно-восходительской жизни с Мироном. Было ещё и множество других, не менее ярких и захватывающих, эпизодов. Это, например, когда Мирон вытаскивал меня из ледниковый трещины или когда, я тащил его из подскальной расселины, куда он внезапно сорвался. Разве можно забыть наши многочисленные горные вылазки по «домашним «Карпатам. Чтобы не зацикливаться на всём этом, я закончу своё повествование слоганом «в белоснежной гор повязке, есть у нас один резон, быть с тобой в надёжной связке, дорогой мой друг, Мирон». Несмотря на то, что после окончания института наши пути разошлись, эта неразрывная «связка» существует в моей памяти и по сегодняшний день.

Глава 32. Юрий Попов

1950 года рождения, русский, инженер-астрономогеодезист, генеральный директор Приморского информационно-аналитического центра геодезии и картографии (Владивосток)

Учительница русской литературы в школе всякий раз рекомендовала нам начинать сочинение с портрета героя, и лишь потом описывать черты его характера. Следуя этому правилу, вначале будет внешнее описание моего персонажа Юрия Владимировича Попова. Сразу оговорюсь, что никто и никогда не называл его таким словоизвержением. Даже имя Юра не так часто слышалось от, обращающихся к нему. Мой друг носил забавное и ироничное прозвище «Кожемяка». На самом деле, оно было не столько смешным, сколько уважительным потому, что представляло легендарного русского богатыря, который являл собой символ силы, храбрости и бескорыстия. Итак, портрет: Юра Попов проявлялся как высокий русоволосый безусый отрок с параметрами 182*82 (рост и вес). Его трапециевидную фигуру характеризовали широкие плечи, узкая талия, развитая грудная клетка и, отчётливо выраженные, мышечные контуры. Прямо скажем, что Юра не родился с таким идеальным сочетанием мышечной массы и неотразимой симметрией своего могучего тела. Вся эта телесная привлекательность, не столько брутального, сколько энергичного и решительного «мачо», являлась следствием его регулярных и никогда непрекращающихся занятий культуризмом. Это спортивное направление, которое сегодня современные тинэйджеры называют бодибилдингом, было не просто любимым занятием Юрия, а составляло неизменную часть его каждодневного бытия. Основная цель культуризма – достижение красивого и сильного тела не прошло мимо внимания «первой леди» геодезического факультета, которую звали Светлана. На самом деле она вовсе не было замужем за каким-либо президентом, просто являла собой яркую неотразимую и очаровательную брюнетку с дерзкими неприступными и, в то же время, куда-то зовущими глазами. Вполне предсказуемо было, что её бойфрендом оказался не кто иной, как красавец- «Кожемяка».

Но я забежал немного вперёд. Позади остался момент нашего знакомства с ним. Так получилось, что мы оказались соседями на поточной лекции по высшей математике в лекционной многоуровневой аудитории. На нашем факультете примерно половина преподавателей читали свои лекции на украинском языке. Именно по этой причине я получил лёгкий толчок в руку от своего соседа, каковым и оказался Юра Попов. Совсем не виноват был атлетически сложенный парень, что его отца, полковника военно-медицинской службы, перевели из истинно русского Ярославля в исключительно украинский город Львов. Между тем филологи и лингвисты утверждают, что только 62% слов являются общими для обоих языков. Поэтому Юра был далёк от мысли, что такие, например, математические термины, как «производная», на украинском языке будет «похiдна», «положительное» – «додатне», «отрицательное» – «вiд'емне», «произведение» (чисел) – «добуток», частное» (чисел) – «приватне», «шар» – «куля», «угол» – «кут». Этот список можно было продолжать, если не до бесконечности, то достаточно долго. Так и оказалось, что моё новое амплуа переводчика и положило началу нашего знакомства с Юрой Поповым, которое продолжалось более пяти лет.

Было бы совсем нелишне отметить, что, с одной стороны, несмотря на трудности с украинским языком, мой друг являлся отличником учёбы, а с другой, его интересы совсем не ограничивались последней. И это был не только, описанный выше «бодибилдинг», которому Юра уделял не менее двух часов в день. В сфере его разносторонних интересов значительно место занимала музыка. Не знаю, любил ли Юра реквием Вольфганга Амадея Моцарта? Но абсолютно точно увлекался, наступившей в середине 60-х годов, эрой «бит-музыки», которая представляла собой сплав рок-н-ролла, ритм-н-блюза и соула, в которых, как правило, доминировали чистая гитара, сильный и гармоничный вокал и чёткая партия ударных инструментов. Именно эти направления Юра положил в основу, созданного им, вокально-инструментального ансамбля «88». В отличие от, процветающих тогда, гитарных групп «Песняры», «Самоцветы», «Земляне», «Машина времени» и др. он дал своему коллективу цифровое название. Я был один из немногих, который знал, что это было совсем неспроста. Просто в нумерологии использование двух восьмёрок помогало достичь успехов и удовлетворения как в личной, так и в профессиональной жизни. Именно это сочетание цифр помогало находить истинное предназначение и использовать свои способности наиболее эффективно. Вполне возможно, что кто-то не верит в чудеса нумерологии, но смею вас заверить, что ансамбль «88» был успешным, впрочем и жизнь его участников складывалась, если и не триумфально, то, уж точно, вполне результативно и благополучно.

Я дружил с Юрой все годы учёбы в институте. Третьим в нашей связке был Шурик Архангельский. Он являлся своеобразным буфером между моей, возможно, чрезмерной открытостью и необычной замкнутостью Юры Попова. Это в никоей мере не мешало нам в день получения степендии «сбрасываться» по три рубля и отправляться в культовое, для некоторых львовян, заведение под названием «Чанахи». Тут, за без рубля червонец, нам впридачу к пол-литровой бутылке водке в глиняном горшочке подавали тушёную баранину с овощами. В конечном итоге, главным, конечно, был не этот вкусный компонент меню, а застольные разговоры, которые велись при его поглощении. Именно здесь моя природная контактность переходила в вызывающую откровенность, а непроницаемость Юрия в пугающую общительность. Ну а Шурик, как всегда, соблюдал благожелательный нейтралитет. Кроме всех этих приятельских междусобойчиков были, конечно, совместные подготовки к экзаменам в период экзаменационных сессий. В этом аспекте вспоминается долгая зимняя ночь, когда я, Шурик Архангельский и Юра Попов готовились к экзамену по практической астрономии. Неизбежно наступал момент, когда слипались глаза, мозги не воспринимали прочитанный текст, заваренный чёрный кофе уже не настраивал на рабочий лад, а пепельница не вмещала, находящиеся в ней, окурки. Шурик и Юра дремали, положив под голову учебник по геодезической астрономии, подсознательно полагая, что произойдёт энтропийная передача информации из учебника в голову. В эти минуты я как раз заканчивал изучение определения астрономической долготы по методу Цингера. Отмечу для неискушённого читателя, что долгота является, функцией реального времени, и определение поправки часов является сутью данного метода. И вот тут, когда холодная ночь уступала своё законное место блеклому рассвету, меня посетило вдохновение, и я начал писать «часы у Цингера спешили, работал он в седьмом поту, зачем же так, мы все решили, неточно мерить долготу». Я сегодня не могу воспроизвести по памяти весь текст многокуплетного стихотворения, но концовка, кажется, была такой: «но Цингер ввёл к часам поправку, не мог он этого не знать, что завязал он нам удавку, чтобы экзамен этот сдать». Утром, в день экзамена, Юра Попов, шутки ради, вложил, подписанные мною, стихи в традиционный букет цветов, предназначенный нашему строгому экзаменатору, профессору А. Буткевичу. Когда подошла моя очередь отвечать, профессор, внимательно выслушав мой ответ, протёр очки и прошептал мне на ухо:

– Я, Ходоров, на сей раз ставлю вам не пять, а шесть, хотя такой оценки в природе не существует, за то, что вы в оригинальной поэтической форме показали полное понимание изучаемого материала. А стихи, с вашего позволения, я пошлю в астрономический журнал, где их, вероятно, опубликуют.

Их, действительно, напечатали, и таким образом, благодаря Юрию, я впервые стал автором «ненаучной» статьи в журнале астрономо-геодезического общества СССР.

Незабываема была и наша дружеская коммуникация во время учебных геодезических практик, которые проводились на местности по окончанию каждого курса. Здесь можно вспомнить много впечатляющих эпизодов из нашей палаточной жизни. Вот один из них, произошедший ночью на астрономической практике. В этой связи, запутаю читателя, незнакомым ему, словом «эфемерида». В простейшем изложении оно означает таблицу небесных координат различных звёзд, вычисленных через равные промежутки времени. По ним определяется время прохождения небесного светила через сетку нитей окуляра астрономического прибора. Именно в этот момент и измеряются астрономические широта и долгота точки стояния инструмента. Это, так сказать, преамбула, что же касается постскриптума, то астрономический прибор покоился на бетонном столбике, который находился в трёхстах метрах от палатки. В ней наша троица (я, Юрий и Шурик) в эту августовскую звёздную ночь в компании с «лучшей половиной человечества» отмечали день рождения одной из них. Понятно, что празднование проводилось с потреблением отнюдь не кисломолочных напитков. При этом, всякий раз мы забывали в заранее, с точностью до десятых долей секунды, вычисленное время подбежать к прибору, чтобы зафиксировать, появившуюся в поле зрения трубы, звёздочку и измерить астрономический азимут и зенитное расстояние. Приходилось выбирать новые эфемериды и пересчитывать новое время появления звезды в поле зрения трубы. Когда оно наступало, мы снова забывали про спринтерский пробег к инструменту. Оно и понятно, ведь в фокусе нашего внимания был вовсе не астрономический универсал с непростой технологией измерения небесных координат, а симпатичные блондинки и брюнетки, разместившиеся в нашей палатке по случаю дня рождения. Вполне уместно заметить, что мы так и не завершили наши измерения, просто в эту тихую и лиричную ночь их затмили каскад падающих августовских звёзд и звук шестиструнки Юры Попова, Он с чувствами, разбавленными самогоном, приобретённым в ближайшей хате, не спеша выводил «А где-то бабы живут на свете, друзья сидят за водкою, владеют камни, владеет ветер моей дырявой глоткою. К большой реке я наутро выйду, наутро лето кончится, и подавать я не должен вида, что умирать не хочется. Всё перекаты да перекаты, послать бы их по адресу, на это место уж нету карты, плыву вперёд по абрису». Слова в этой песне отражали реальную действительность: в наличие были как бабы, как водка, так карты и абрис, а самое главное, буквально через несколько дней наутро заканчивалось это незабываемое лето нашего третьего года пребывания в институте.

А уже в следующем году, по окончанию четвёртого курса, три предыдущие учебные практики плавно трансформировались в полугодичную производственную, в аэрогеодезических предприятиях Советского Союза. Я намеривался полететь в городе Душанбе: оттуда изыскательские экспедиции направлялись в горы Памира и Тянь-Шаня. Именно там мечталось объединить профессиональную и альпинистскую деятельность. Однако Юра и Шурик отговорили меня, аргументируя тем, что в горах Средней Азии я ещё побываю, а возможность поработать полгода в приполярной Чукотке в дальнейшем вряд ли представится. До сих пор благодарен своим друзьям за этот выбор, до сегодняшнего дня в подкорках крутится слова песни, которую когда-то пел известный Эдуард Хиль «ничего, что в небе месяц замороженный льёт неяркий свет над тундрой голубой, слушай, Север, ты – наверно завороженный: так и тянет встретиться с тобой. Качается ночь, как смолёная лодка, колючие звёзды держа на весу, Чукотка, это ты – Чукотка, косынкой снежною ты машешь внизу». Вряд ли стоит сейчас описывать наши нелёгкие и незабвенные будни в Заполярье. Я посвятил им достаточно места в двух своих книгах. Просто благодарен судьбе, что там со мной были мои друзья: Юра Попов и Шурик Архангельский.

Последнему я посвятил выше, совсем немалую, главу этой книги, а вот о первом хотелось бы написать больше, но не получилось. Наверное потому, что даже в общении со мной Юра устанавливал какие-то личные границы и, при этом, тщательно их охранял. Он всегда пытался скрыть свои чувства настолько, чтобы никто не догадался, что происходит в его душе, пытался быть непроницаемым, словно защищал себя от боли и разочарований. Однако за этой стеной, кажущейся холодности и отчуждённости, скрывался преданный надёжный и искренний человек, на которого всегда везде и во всём можно было всецело положиться.

«Чукотская эпопея», успешная защита дипломного проекта и лагерные сборы с аттестацией на офицерское звание не ознаменовали эндшпиль нашей дружбы с Юрием. По окончанию пятого курса нам суждено было распределиться инженерами в одно и тоже предприятие Главного управления геодезии и картографии при СМ СССР в городе Баку. Около полутора лет нам было суждено работать в одном месте и проживать в комнате одного и того же общежития. Можно было бы, конечно, вспомнить, как два новоиспечённых инженера за отработанный восьмичасовый рабочий день получали зарплату 105 рублей в месяц. Здесь, конечно, можно было отметить, что уборщица, которая работала шесть часов в двух офисах, получала (80*2) – 160 рублей в месяц. Однако, при этом, я нисколько не жалею, что вместе со статусом советского инженера получил высшее образование. Что греха таить, наша зарплата не позволяла нам с Юрой пить местный марочный коньяк «Гянджа». Приходилось довольствоваться бутылкой дешёвого азербайджанского портвейна «Агдам», который в народе как только не называли («Агдамыч», «Как дам» и «Ах дам»). Последние два названия вполне соответствовали непреложной истине: один стакан этого «целебного» напитка действительно «давал» и приводил к нужной кондиции. Однако мы с Юрой, наслаждаясь вечерами видами «бакинской Венеции» (сеть каналов и островков Приморского бульвара) на набережной Каспия, потребляли это поистине горючее зелье совсем, как говорил ильфовский отец Фёдор, «не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены». Поскольку в тот момент мы были ещё не женаты, то «Ах дам» мы пили исключительно для того, чтобы обмениваться мыслями о нашем инженерном будущем, разрабатывая различные проекты его реализации.

В тот момент никто из нас и подумать не мог, что изменение нашего семейного статуса находится совсем не за кавказскими горами, от склонов которых мы находились не так далеко. Буквально через год симпатичной студентке факультета автоматики с нежным именем Мила вписали в её паспорт фамилию автора этой книги. А ещё через полгода Поповой стала не менее обаятельная мадемуазель с простым русским именем Ольга. К бракосочетанию моего друга с ней я имел самое непосредственное отношение.

Но сначала небольшая увертюра к предсвадебному эпилогу. Так сложилось, что Юра прилетел на работу в Баку с опозданием, через месяц после меня. К этому времени я был уже знаком с доброй половиной предприятия, в большей степени это касалось прекрасного пола. Одной из них была, как раз, миловидная секретарша генерального директора Ольга Волкогонова. Надо же было тому случиться, что в день приезда Юра вошёл на проходную в момент, когда закончилось внеочередное собрание работников предприятия. Оно, выражаясь высоким слогом, было посвящено моральному облику его сотрудников. Наше учреждение, как и все остальные, относящиеся к Главному управлению геодезии и картографии, был засекречено. Оно располагалось в двухподъездном жилом доме, на одном из которых не было никакой вывески, а на другом красовалась табличка «женская консультация». Надо же было тому случиться, что к входной двери нашего предприятия вышли на перекур несколько работников фотограмметрического цеха. В соответствии с дресс-кодом они были облачены в белые халаты. Молодая чернявая азербайджанская барышня, имеющая прямое отношение к «женской диагностике», почти справедливо решила, что эти геодезисты у входа имеют прямое отношение к акушерству и гинекологии. Быстро разобравшись в ситуации, ребята быстро затушили свои окурки и пригласили женщину в фотограмметрический цех. Выдав стереокомпаратор (бинокулярный прибор для наблюдения и изучения аэрофотоснимков, позволяющий определять пространственные размеры, изображённых на ней объектов) за рентгеновский аппарат, псевдоврачи предложили девушке раздеться и на следующий день прийти за результатом. Грядущий день как раз совпал с приездом Юрия Попова на Апшеронский полуостров. Так совпало, что обследуемая вчера женщина, которая несколько часов назад пришла за результатами «рентгеновского обследования» успела понять, что вошла в не те двери и подала жалобу директору. В ожидании приговора над «врачами», она вместе с Юрой стояла у вертушки на проходной. Именно в этот момент я и увидел своего друга. Надобно же было тому случиться, что тут же познакомил его с, находившейся возле меня, Олей. При этом я как-то неудачно пошутил, что вполне возможно через некоторое время ей придётся войти в дверь консультации, до которой так и не дошла женщина, стоящая по ту сторону проходной.

Я вовсе не претендовал на роль прославленного Оракула, но время показало, что не так уж и ошибался. До сих пор сожалею, что моя свадьба состоялась во Львове, а моего друга – в Баку. По сей день досадую, что мы по каким-то серьёзным причинам не были друг у друга на этих торжествах. Последний раз я видел своего друга в 1974 году в бакинском аэропорту Бина (с 1993 года имени Гейдара Алиева), в котором он провожал меня в родной город Львов. Прошло без малого полвека. Мы больше ни разу не встречались. Но в своей композиции «Проводы любви» незабвенный Вахтанг Кикабидзе пропел правильные и, пой сей день, актуальные слова «по аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе, и осталась в небе светлая полоска чистая, как память о тебе».

Глава 33. Яков Резник

1952 года рождения, еврей, инженер-геодезист

Перед тем, как начать писать эту главу, я заглянул в Википедию. Там почерпнул, что этимология еврейской фамилии Резник определяет специалиста по убою скота, человека который режет его для пищевого употребления. Что же касается моего друга Яши, то смею заверить своего читателя, что он никогда никого не резал и не убивал. Да и отец его никакого отношения к профессии скотобоя не имел. Он в своё время окончил элитный Московский авиационный институт (МАИ). В отличие от своих сокурсников из-за пресловутой «пятой графы» ни в авиаиндустрию, ни в аэрокосмическую отрасль он не распределился. Большую часть жизни отец Яши проработал ведущим инженером Львовского завода кинескопов, что не очень-то соответствовало высочайшему уровню его образования. Впрочем, даже дедушка моего друга не имел ничего общего с профессией убойщика: он многие годы занимал, почти номенклатурную, должность главного бухгалтера Львовского электролампового завода. Мать Якова, врач-педиатр, работала заведующей детской консультацией. Помнится, как она успешно целила мою старшую дочку в её малолетнем возрасте. Яшина младшая сестра Элла по окончанию Львовского института прикладного и декоративного искусства работала художником-модельером в городском Доме моделей. Краткую хронику домочадцев своего друга я привёл, чтобы подчеркнуть, что его интеллигентная семья всегда привлекала внимание окружающих своим умом, образованностью и высокой культурой.

В этом аспекте по сегодняшний день для меня остаётся тайной, уж не знаю за сколькими печатями, почему Яша выбрал профессию геодезиста. Ведь она требовала не только глубоких знаний в области математики и физики, но и физической выносливости, и беспредельного терпения. Работа геодезиста – это настоящее испытание как для тела, так и для ума. Люди этой профессии, которые проводят длительное время на открытой, удалённой и труднодоступной местности, должны быть готовы к любым погодным условиям, будь то жара, холод, дождь или снег. Всё вышеозначенное, как то не вязалось с внешним обликом худощавого, ещё кудрявого тогда, еврейского мальчика, который, помнится, со сцены фестиваля «Весна политехника» исполнял на своей скрипке мадригал итальянского композитора Акилле Симонетти. Тем не менее, Яков Моделевич Резник состоялся как инженер-геодезист, как топограф, как землеустроитель, как картограф и как изыскатель. Ели бы у него спросили, что же это за многоликая специальность такая, то он, наверное, ответил бы стихотворными строчками, который вездесущий Google приписывает нашему общему учителю, профессору Аполлинарию Львовичу Островскому «Если спросят меня о профессии, расскажу ничего не тая, геодезия, геодезия – беспокойная юность моя. Месяцами в нелёгких походах мы шагали безбрежной тайгой, при любой непутёвой погоде по нехоженой тропке любой. Вот за эту большую свободу я профессию нашу люблю, при любой непутёвой погоде у штатива весь день простою. Если спросят меня о профессии, расскажу, ничего не солгу, беспокойная геодезия, только я без неё не могу!».

Что сказать? Из песни слов не выкинешь. Яша Резник, без малого, полвека посвятил себя напряжённой и, в тоже время, романтичной профессии геодезиста. Многое я о нём уже рассказал в главе, посвящённой, безвременно ушедшему из жизни, нашему товарищу Семёну Турку. Здесь же позволю сделать себе несколько набросков-воспоминаний, чтобы чуть глубже рассказать о нём. Начну, пожалуй, с первой геодезической практики, которую мы проходили в палатках на берегу озера в Бережанах. Академическая группа делилась на бригады: в нашей было шесть человек: вместе со мной её мужскую часть составляли всё те же Сеня Турок (вечная память) и Яша Резник. Бесплатным, но тем не менее необычайно дорогим, приложением к нам являли собой прелестные девушки: Вика Орлова (вечная память), Тая Вавилова и Люда Билык. Как говорится, «бригада ух, работает то ли до, то ли за, двух». На самом деле, не за двух, а просто за шестерых работал Яша Резник. Он, как в вышеприведённой песне, стоял у штатива, на котором помещались, в зависимости от вида измерений, теодолит, нивелир, мензула или свето-или радиодальномер. Он же производил всю необходимую математическую обработку полевых измерений. Он же выполнял комплекс чертёжных работ для получения топографической карты. Вполне резонно спросить, а что же делали остальные пятеро «изыскателей». Да всё, что угодно, только не практиковались. В это «всё подряд» входило купание в озере, посещение знаменитой «вареничной» в городе (таких вкусных деликатесов, начинённых картошкой с луком или вишней не ел нигде), разгрузке фруктов в цехе безалкогольных напитков. По окончанию этой подработки появлялись деньги для потребления далеко не низкоградусных вин. Конечно же, кто-то из нас оставался с Яшей, чтобы по его команде передвигать рейку, которую он видел в поле зрения трубы измерительного инструмента.

С наступлением темноты Яша перманентно перемещался в деревянный барак, который назывался «камералкой» (помещение, в котором производилась вычислительная и графическая обработка полевых измерений). Представьте себе шероховатый деревянный стол, над которым тускло светит, застрявшая в старом патроне, маломощная лампочка. Она уже давно исчерпала свои запасы энергии, но всё ещё не сдаётся и продолжает бороться с полумраком. Её слабый отблеск едва выхватывает рычажки старого, видавшего виды, арифмометра «Феликс» и таблицы семизначных логарифмов Вега, с помощью которых Яша вычислял координаты измеренных точек. Лицо его напряжённо всматривается в результатный счётчик арифмометра, с которого он снимает итог вычислений. Возле него, больше для «поддержки штанов», чем для ощутимой помощи, сижу я, напротив, на низком табурете, расположилась естественная блондинка – Вика Орлова. Я, чтобы внести когнитивный диссонанс в унылую атмосферу «камералки», добиваюсь нежного поцелуя у красавицы Вики. Она кокетливо-заигрывающе отворачивает свой симпатичное личико, когда я приближаюсь к ней. В какой-то момент я всё-таки изловчился и поцеловал её. Вика тут же взмахнула рукой, чтобы одарить меня пощёчиной. Я сумел быстро отклониться, и увесистую оплеуху, вместо меня, получил, сосредоточенный на своих вычислениях, Яша Резник. Почему я так пространно рассказываю об этом, мало что значащем, эпизоде? Да просто по сей день я помню его, не столько недоумённый, сколько ошеломлённый, взгляд и удивлённые глаза, не ожидавшие внезапной пощёчины от красивой сокурсницы.

Ещё один фрагмент из удивительной, иногда полной неожиданностей, жизни Яши на геодезической практике. Это было уже по окончанию третьего курса в селе Судовая Вишня в полусотне километров от Львова и двадцати – от польской границы. Не знаю, кто из наших студентов претендовал на авторство этой традиции, но каждый, кто уезжал на один день в областной центр, обязан был вернуться оттуда с крепкими напитками. В одно из таких возвращений Сеня Турок привёз три бутылки водки, потратив на них последние остатки своей стипендии. Мы с Яшей встречали нашего друга восторженными криками «гип-гип ура». Отметить его приезд было решено в, единственном месте сельского общепита, в чайной с романтическим названием «Вишенька». До сих пор не понимаю, почему, подобного типа, заведения на Западной Украине назывались не столовыми, не кафе, а именно чайными. Насколько я помню, чай там никогда и никто не пил. Зато в свободном ассортименте в разлив были спиртные напитки, да и приносить их с собой никто не запрещал. Учитывая глобальный «дефицит платёжного баланса», наших денег не хватало на изощрённую и калорийную закуску. Если бы какому-нибудь художнику взбрело бы вдруг в голову написать натюрморт нашего застолья, то вряд ли на это понадобилось много акварели, и выглядел бы он следующим образом. На столике громоздились три поллитровых бокала, которые аккурат, вместо пива, вместили такое же количество бутылок, доставленной из Львова, водки. Из небольшой тарелочке сиротливо выглядывали три, явно немясные, котлетки, три маленьких маринованных огурчиков и три кусочка хлеба. «Лехаим» равно, как и «Слава Украине» в то незабываемое время ещё никто не выкрикивал. Поэтому, при очередном глотке водочной жидкости, ограничивались кратким «Будьмо» (укр.). Горячительно алкогольные излияния закончились тем, что если мы со со своим тёзкой добрались до нашего палаточного лагеря (1.5 км от чайной) самостоятельно, то нашего неувядаемого Яшу Резника доставили туда на руках четверо, не самых слабых, наших сокурсников.

Здесь я хочу на мгновение прервать свой рассказ, и сказать самому себе магическое слова «стоп». Просто вдруг осознал, что на страницах своей книги уделил много места алкогольному куражу. Но мне меньше всего желалось, чтобы у читателя сложилось устойчивое мнение, что вся наша студенческая жизнь протекала в похмельном синдроме. Глупо, конечно, было бы опровергнуть самого себя и сказать, что мы совсем не знали запаха спиртного. Да, нередко случалось, что выпивали, иногда немало. Но всё это не было алкогольной зависимостью, а только мощным подспорьем для весёлого и яркого бытия в незабываемом вузовском пространстве.

Студенческие годы пролетели, как одно мгновение. Как в той песне «как они быстро летят, их не воротишь назад». Уже полвека пролетело, как в кафе «Лебедь» в Стрийском парке мы с Яшей со своими друзьями вытягивали своими устами синие инженерные ромбики из бокалов, наполненных, не помню каким, спиртным напитком. Ну, а потом начались трудовые будни, которые, вторя, опять таки, словам одной из прокоммунистических песен «праздники для нас». Яша распределился геодезистом во львовский филиал Украинского государственного института инженерно-технических изысканий (УкрГИИНТИЗ), в котором прошёл славный путь от рядового инженера до начальника изыскательской партии. После того, как я проработал в экспедиции ГУГК (главное управление геодезии и картографии) и в изыскательском отделе проектного института, наши инженерные пути с Яшей разошлись. Я перешёл на преподавательскую работу на кафедру геодезии, поступил в аспирантуру, стал заниматься научными исследованиями, защитил кандидатскую диссертацию. Однако это в никоей мере не прервало наших дружеских отношений. Вспоминается день, когда я дожил до своего тридцатилетия. По этому, не такому уж и плохому, поводу мы с Милой устроили оригинальный день рождения. Незаурядность заключалась в том, что празднование проектировалось в лесу в дачном посёлке Брюховичи в десяти километрах от Львова. По форме оно предполагалось в виде пикника, а по содержанию – в грандиозной, безудержно весёлой, пирушке. Родился я в средине апреля: в это время температура воздуха во Львове колебалась от 15 до 18 градусов по знаменитому Цельсию. Это среднестатистическое значение придало мне уверенность предупредить более, чем четыре десятка приглашённых (большая часть из них фигурирует в этой книге), что «матч состоится при любой погоде». Он-таки свершился, но при отрицательной температуре с беспрестанно падающим мокрым снегом. Этот день рождения запомнился не столько даже из-за ажурных снежинок на ароматных шашлыках, сколько обилием спиртных напитков и атмосферой безудержного и необузданного веселья. Это был праздник с кристалликами снега на глазах, наполненный радостью и смехом, который, уверен, все его участники помнят по сегодняшний день. Всё вокруг, несмотря на свинцовое небо, казалось таким ярким и насыщенным, словно целый мир встречал этот день рождения вместе со мной, окружённым любящими и заботливыми друзьями и родными. В этом месте я должен признаться, что посвятил столь много вышеприведённых слов исключительно ради цели рассказать о финальной, несколько даже драматичной, кульминации моего дня рождения. В очередной раз отличился мой друг, Яков Резник. Он почему-то подумал, что находится в данный момент не в прикарпатской зоне, а в среднеазиатской жаркой пустыне Кызылкум, где он проходил преддипломную практику. По этой причине он решил освежиться, точнее говоря, ополоснуться в близлежащем лесном озере, где ртутный столбик термометра вряд ли поднялся в это время выше нулевой отметки. Усилиями друзей Яша живым и невредимым, но достаточно посиневшим и озябшим, был изъят из ледяной воды и доставлен домой на, своевременно попавшейся попутной, легковушке. Можно без абсолютной доли скепсиса утверждать, что в его памяти этот мой день рождения остался намного больше запоминающимся, чем у других его участников.

Через год после него мой друг вступил в законные супружеские отношения, регламентируемые Кодексом о браке Украинской советской социалистической республики. Просто обязан отметить, что и по сей день он ни на йоту не отступался от него, будучи верным и преданным мужем своей жены Вали. Не менее надёжная супруга, которая в отличии от «геодезичного» Яши, окончила математический факультет Львовского университета, всегда и везде поддерживала и вдохновляла своего мужа, помогая достигать совместных жизненных целей. Через год у семейства Резник появился симпатичный бутуз-наследник, которого назвали Алёшей. Это к тому, что пока я не стал кандидатом наук, а Яша – начальником изыскательской партии, наши финансы, в виде заработной платы, не так уж и редко, «пели романсы». Но Всевышний наградил нас востребованной специальностью инженера – геодезиста, которая применялась практически во всех областях хозяйства, которое в то время называли народным. Отмеченное позволяло нам с Яшей совсем неплохо подрабатывать. Эту дополнительную работу в народе называли "халтура". Хотя, как по малому, так и по большому счёту она всегда производилась нами с высоким качеством. Да и вообще говоря, геодезистам, как никому, известно, что брак в их работе может производить порой к непредсказуемым последствиям в проектировании, строительстве и последующей эксплуатации инженерных сооружений. В общем, число таких, так называемых, «шабашек» у нас с Яшей исчислялось десятками. По совокупности эпизодов, возникающих в каждой из них, можно было бы написать целую книгу. Здесь же ограничусь только одним из них.

Работали мы с Яшей в посёлке Славское, центре горнолыжного туризма Украины, расположенного в живописной долине, образуемой карпатскими хребтами Бескид и Горганы, в 140 км от Львова. Мы прибыли сюда для выполнения топографических работ. Их результатом должен был стать красочный буклет, с вставленными в него картографическими элементами и топографией горы Тростян. Он был необходим для подачи заявки на проведение международных соревнований по горным лыжам на склонах этого карпатского массива. Кроме того, составленная нами карта являлась основой для проектирования различных объектов для обслуживания туристов и горнолыжников. Заказчиком работы, которую мы с Яшей выполняли в рамках этой подработки, являлось спортивное общество «Динамо». Гора Тростян, несмотря на относительно небольшую высоту в 1240 метров, была господствующей вершиной в этом районе Карпат и идеальным местом для горнолыжного спуска всех категорий сложности, как для опытных лыжников, так и для начинающих. Измерения предполагали топографическую съёмку горной трассы шириной в 400 метров и протяжённостью, от вершины до подножья, около двух километров с перепадом высот 600 метров. Утро начала работ выдалось морозным, окружающие хребты покрылись свежевыпавшим снегом. Я предложил Яше начать топографическую съёмку с вершины, и, по мере её продвижения, постепенно снижать высоту. В любом случае, спускаться всегда легче, чем всё время подниматься. По моей просьбе специально для нас включили подъёмник. Мы с Яшей и с работником горноспасательной службы уселись каждый в своё кресло, и начали подниматься вверх, любуясь живописной панорамой, открывшихся перед нами, карпатских хребтов. В момент, когда уже практически доехали до вершины, до которой оставалось не более ста метров, подъёмник неожиданно остановился. Как потом выяснилось, подвыпивший оператор выключил его, полагая, что мы уже благополучно добрались до верхней оконечности Тростяна. Нежданно-негаданно мы с Яшей попали в глупое, чтобы не сказать, идиотское положение. Я посмотрел вниз, до земли было не менее двадцати метров, прыгать на мёрзлый скалистый грунт не имело никакого смысла. К тому же с хребта подул резкий, пронизывающий все внутренности, ледяной ветер. Сохраняя, как мне казалось, внешнее спокойствие, я подумал, как всё это нелепо, а ещё промелькнула мысль, что долго мы так не продержимся. Что-то надо было предпринимать для нашего спасения, но что и как? Я, сидя в кресле ниже всех, посмотрел вверх в направлении троса нашего подъёмника и увидел, что выше всех находится наш провожатый, работник горноспасательной службы. Мне показалось, что высота между его креслом и растущей прямо под ним стройной раскидистой елью составляла менее двух метров. Очевидно, то же самое увидел и он. Не успел я продолжить свой анализ ситуации, как он крикнул:

– Ребята, не волнуйтесь, всё будет в порядке, я прыгаю.

Надо сказать, что прыгнул он довольно удачно, крепко зацепившись за верхнюю крону ели, и довольно быстро спустился по ней на склон горы. Мы с Яшей с надеждой смотрели вслед его стройной фигуре, быстро снижающейся вниз. Примерно через час подъёмник заработал, и уже через несколько минут мы с Яшей, слегка обмороженные, но счастливые, стояли на вершине, приводя друг друга в исходное состояние, потягивая ещё не остывший кофе из моего термоса. А пушистый снег продолжал падать, покрывая белым кружевным одеялом обрывистые склоны горы Тростян.

Когда вечером, усталые и окоченевшие, мы добрались до небольшой гостиницы спортивной базы «Динамо», «Чайная» посёлка была уже закрыта. Да и, откровенно говоря, вряд ли нашли бы в себе силы преодолеть двухкилометровое расстояние до неё. Мы с Яшей уже готовились погрузиться в сон на пустой желудок, как неожиданно в дверь кто-то настойчиво постучал. Приоткрыв дверь, моему усталому взору предстали две женщины, облачённые в зимнюю гуцульскую одежду. В руках одной из них красовался немаленький поднос. На нём были два судка с грибной похлёбкой, куски копчёного венгерского сала и маринованные помидоры с огурцами. Завершала этот увлекательный натюрморт бутылка с белой жидкостью, который при дегустации оказалась, достаточно высокого качества, самогоном под названием «Палинка». Выяснилось, что по посёлку прошёл слух, что в нём работают два инженера, которые проектируют будущие лыжные трассы. Отмеченное сулило жителям домов, расположенных возле них, дополнительные доходы от горнолыжников, приезжающих осваивать склоны горы Тростян. «Палинка» в данном случае послужила нам профилактическим противопростудным средством, и явилась, совсем неплохой и нужной, добавкой к подарочным разносолам.

С началом перестройки эпоха «халтурных изысканий» завершилась официальным, ни от кого нескрываемым, производством топографо-геодезических работ, на которых зарабатывались гораздо большие деньги. Причиной стал кооператив «Изыскатель», который я открыл, и на протяжении нескольких лет являлся его председателем. Понятно, что Яша Резник стал одним из основных исполнителей производимых в нём инженерных изысканий. Таким образом, я в какой-то степени превратился в его работодателя. Самое интересное, что это, в общем-то, случайное и никем незапланированное, участие в трудоустройстве Яши, я продолжил в Израиле. Вначале, с моей подачи, он около двадцати лет проработал в частной геодезической компании. Когда же его хозяин закрыл её, я посодействовал его вхождению на правах партнёра в геодезическую компанию, которую открыл, уже покойный, мой друг Владислав Боевич. Более того, я долго уговаривал Яшу перейти в государственный геодезический центр, в Тель Авиве, в котором я трудился много лет. Однако он постоянно отказывался от моего фавора, мотивируя тем, что административному функционированию предпочитает полевые инженерно-геодезические работы на местности.

В августе 1990 года Яша провожал меня на перроне львовского вокзала на Святую землю. А уже в конце декабря мы с ним встретились на набережной Тель Авива. Совсем рядом накатывала серебристая волна самого синего и, наверное, самого средиземного, в мире, бескрайнего моря. Почти у самой воды примостился, выкрашенный в голубую краску, торговый киоск. Мой намётанный взгляд геодезиста тут же заметил, что, среди прочей продаваемой всячины, там навязчиво выделялась бутылка, на которой пестрела наклейка «Stock 84». Это был 40-градусный израильский бренди, это было то, что должно было обозначить наступление нашей, поначалу нелёгкой, жизни на исторической родине. Когда, ещё не владея ивритом, я жестикулятивно показал продавцу на две порции алкоголя и половинки питы с хумусом в качестве закуски к ним, Яша вдруг встрепенулся, и заикающимся голосом промолвил, что он больше не потребляет спиртное. Я тут же вспомнил незабываемый момент о наших курсах военной переподготовки, которые мы с ним когда-то посещали в течение полумесяца. В то время мы жили рядом, и встречались возле наших домов. В тот день, обычно сверхпунктуальный, Яша, по которому можно было и часы сверять, запаздывал. Прождав его четверть часа и заподозрив неладное, я решил зайти к нему домой. Дверь открыла сестра его жены, которая без лишних слов завела меня в комнату, где спал мой друг. Прямо с порога меня тут же обволокло амбре дешёвого алкоголя. Растолкав Яшу, я вывел его на улицу и, по дороге на военную кафедру, завёл в эспрессо-бар, где напоил крепким свежезаваренным кофе. Когда он приобрёл мало-мальски человеческий облик, я спросил, где он удосужился так, грубо говоря, «нажраться». Обстоятельный Яша тут же объяснил, что, закончив к обеду топографическую съёмку, он с двумя своими помощниками решили отметить это неординарное событие, закупив в ближайшем гастрономе дешёвую красную полусладкую «бормотуху» под памятным мне названием «Гроно Закарпатья». По его словам прибрели всего-навсего 23 бутылки, и, разумеется, всё выпили. Вообще говоря, если подойти к этому делу с позиции элементарной арифметики, то число поллитровых бутылок на троих выпивающих без остатка не делится, и в итоге получается, что каждый из потребителей выпил более трёх литров «убойной дозы». Однако здесь возникает вполне резонный вопрос: зачем я всё это так тщательно описываю. Ответ лежит не на, совсем осязаемой, поверхности. Просто всякий раз, когда я указывал Яше о чрезмерном потреблении алкоголя, он неизменно, в качестве, как ему казалось, весомого аргумента, говорил, что в этом виноват не он, а специфика его работы. При этом он цитировал, неизвестно из какого фольклора, почерпнутые байки: «вечно пьян, кристально чист – инженер-геодезист» или «если люди пьют без меры, это значит – землемеры». Как бы там ни было, существует, возможно не такое уж и ошибочное, и довольно распространённое мнение, что геодезисты любят выпить и часто устраивают застолья после работы. Некоторые даже утверждают, что выпивка является чуть ли не визитной карточкой этой профессии и неотъемлемой частью профессиональной культуры землемеров. По крайней мере, в изыскательском отделе, в котором трудился Яша, всё отмеченное имело место быть. Просто счастье, что, приведённый выше, глагол «имело», стоит в прошедшем времени, а в «онлайн» мой друг успел забыть, что такое ужасное похмелье после «Гроно Закарпатья». На этой оптимистической ноте должен всё-таки отметить, что мы с ним всё-таки выпили своё бренди на берегу Средиземного моря, увековечив тем самым свой приезд на обетованную землю. А его жена Валя ещё долго твердила о своей непомерной признательности земле предков уже за то, что её благоверный практически свёл к нулю потребление спиртных напитков.

В заключении этой главы осталось только добавить, что неувядаемый Яков Резник в настоящее время находится на заслуженном отдыхе. Он по-прежнему проживает в приморском городе Натания, каждый утро проходя по её живописным уголкам более десяти тысяч шагов. Его сын Алёша уже много лет работает программистом в американском городе Сиэтле, а Яша с женой стараются навещать его и двух внуков, используя пассажирский салон лайнеров израильской авиакомпании «Эль Аль».

Ну и, наконец, на подслащённый десерт – стихотворение, которое я написал своему другу 22 года назад в его полувековой юбилей и которое, надеюсь, актуально и сегодня.

Твой первый полтинник

Дорогому однокашнику Якову Резнику

в день 50-летия посвящается

Мы с тобой повстречались на карпатской тропе,

И за это я, Яша, благодарен судьбе.

Посидеть бы с тобою нам в горах у костра,

Песни юности нашей нам бы петь до утра.

У заводи тихой, где остались все грёзы

Мы б услышали вдруг, как плачут берёзы,

Листья клёна шептали бы песню тревожно,

Мы бы детства коснулись с тобой осторожно.

Мы бы вспомнили юность, грозу и туманы,

Как цвели на бульваре белым цветом каштаны,

Как пух тополиный постель застелил,

Как вино молодое с тобою я пил.

Морская волна щекочет по нервам,

Наступил юбилей, полтинник твой первый,

И надо вторые полвека пройти,

А там уже близко к ста двадцати.

Я желаю тебе от души до запястья

Победы, удач, дерзновений и счастья.

Я хочу, чтоб всегда ты стоял у порога,

Чтобы лёгкой была постоянно дорога.

Что задумано было, чтоб всё получилось,

Чтоб в жизни твоей до конца всё сложилось,

Чтоб падали звёзды прямо на плечи,

Чтоб в доме горели субботние свечи.

Я желаю здоровья и стойкости духа,

Оптимизма, веселья, ни пера и ни пуха,

Мы с тобой повстречались на карпатской тропе

И за это я, Яша, благодарен судьбе.

29.01.2002

Глава 34. Леонид Дворкин

1948 года рождения, еврей, шоумен

А вот ещё одна поздравительная ода, только уже не на десерт, а как первое блюдо, которое было подано к шестидесятилетию моего друга.

Мы поднимем чарку запотевшей водки

(Ремикс на песню Б. Окуджавы «Ваше благородие»)

Дорогому Леониду Дворкину в

день 60-летия посвящается

Ваше благородие, именинник Дворкин,

Снег пушистый падает на львовские задворки,

И берёза плачет, юности подружка,

Жёлтый лист качается в садике Костюшка.

Ваше благородие, именинник Дворкин,

В подсознанье мечутся все мои подкорки,

Проводы и встречи, в меру расставания,

День рожденья Дворкина празднует Натания.

Ваше благородие, именинник Дворкин,

Море средиземное, жёлтые пригорки,

Волосы, дружище, сталь и серебро,

Не пугайся, Лёня, это бес в ребро.

Ваше благородие, именинник Дворкин,

Мы поднимем чарку запотевшей водки,

За здоровье, счастье, удачу и успехи,

За тобою, пройденные жизненные вехи.

Ваше благородие, именинник Дворкин,

Звёздочки шальные на вечерней зорьке,

Знаком зодиака вспыхнул Водолей,

Господа, «лехаим», в Лёнин юбилей.

6 февраля 2008г.

Леонид Дворкин, и в самом деле, родился под сложным и противоречивым знаком Водолея. Его представители, как правило, прекрасно справляются с творческими задачами и легко генерируют новые идеи. Они не боятся самовыражаться, выделяться из толпы, зачастую их мало заботит мнение посторонних. Их, в большинстве случаев, относят к интеллектуальным, независимым, лояльным и инновационным людям. Всё отмеченное, с высокой степенью достоверности, можно переложить на личность моего друга Лёни.

В заголовке этой главы я презентовал его как шоумена. Вряд ли такая должность фигурирует в трудовом законодательстве. Однако понятия специальности и профессии иногда являются расплывчатыми, и далеко не всегда отражают истинное призвание индивидуума. Думаю, что я не очень-то и ошибся, называя Лёню шоуменом, имея в виду, что синонимами этого слова являются: затейник, массовик, ведущий, развлекатель, пародист и комедиант. В соответствии с перечисленным, он являлся той самой личностью, которая сумела интегрировать в себе совокупность творческих и креативных начал, позволяющих созидательно работать с публикой. Более кратко это можно выразить тезисом, что ему нравилось быть в центре внимания людей, которым, в свою очередь, импонировали экспрессивность и сценичность моего друга.