Kitabı oxu: «Ноктюрн для призрака»

© Мур С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Для всех, кто верит в неслучайность встреч, кто чувствует связь душ и кто знает, что рядом всегда струится невидимая нить, дарующая силу

Пролог

Я стояла перед заброшенным зданием. Холодный ветер пронизывал до костей, словно пытался прорваться сквозь слои одежды. По коже пробежали мурашки, вынуждая плотнее закутаться в пальто. Я принюхалась: ветер нёс с собой не только запахи прелой листвы и сырой земли, но и какой-то странный, едва уловимый аромат ладана и… гнили.

Особняк Эвермур возвышался передо мной. Если бы мне кто-то сказал, что он мрачноват, я бы истерически захохотала. Мне хватило одного взгляда, чтобы захотеть унести отсюда ноги, бежать не оглядываясь. Казалось, будто сама природа отвернулась от него, оставив голые ветви деревьев царапать своими когтями и без того потрескавшиеся стены. Камень, из которого он был построен, почернел от времени и сырости, местами порос мхом и лишайником.

Высокие стрельчатые окна казались живыми, глядящими на меня с укором и предостережением. Они были местами заколочены досками, которые не давали заглянуть внутрь, а в тех, где виднелись стёкла, отражалось лишь мутное небо. Наверное, когда-то сквозь эти окна проникал солнечный свет, озаряя балы и званые вечера. Теперь же в них поселилась лишь вечная тьма.

Кованые ворота, ведущие на территорию поместья, покосились и заржавели. Было видно, что когда-то они были украшены сложным орнаментом, но сейчас от него остались лишь обломки, переплетённые с диким виноградом. Лоза, словно змея, обвивала решётку, пытаясь задушить её в своих объятиях.

Над входной дверью, полускрытой в тени высокого крыльца, виднелась выщербленная каменная табличка с гербом семьи Эвермур. На ней был изображён ворон, сидящий на черепе. Жуткое зрелище. Не удивлюсь, если герцог, живший здесь прежде, был проклят задолго до убийства своей супруги. Я поморщилась и отвернулась. Мне почудилось, будто ворон смотрит прямо на меня, словно знает, что я здесь чужая, что я потревожила его вечный сон.

Как же моя жизнь пришла к этому?

В груди свинцом разливалась тоска. А ведь всего несколько дней назад всё было иначе.

Обычный субботний вечер. Я сидела за своим любимым пианино в главном зале. Сколько мелодий было сыграно моими пальцами на этих клавишах – не счесть.

Музыка – моя жизнь, мой воздух.

С детства я слышала от семьи, что наделена талантом. Возможно, это прозвучит самодовольно, но это знание всегда жило внутри. Когда я была младше, то мечтала профессионально выступать на большой сцене и собирать толпы восторженных слушателей, но, к великому сожалению, я родилась женщиной. А женщина-музыкант в наше время – почти позор. Играть дома? Пожалуйста. Играть в салоне во время приёма гостей? Разумеется. Но быть музыкантом – нет.

Пальцы аккуратно и нежно нажали на клавиши.

Первые аккорды ноктюрна № 2 Фридерика Шопена полились по комнате, словно шёпот ветра в ночном саду. Закрыв глаза, я позволила музыке унести меня в мир грёз и печали.

Каждый звук был вздохом моей души, каждая нота – каплей тоски по несбыточному.

Пальцы легко скользили по клавишам из слоновой кости, переплетаясь в сложной мелодии.

Шопен понимал женскую душу, как никто другой. Его музыка была признанием в чувствах, которые я никогда не смогла бы выразить словами.

Я ощущала, как горечь обиды и смирение переплетаются в сердце. Быть женщиной – значит быть лишённой возможности полностью раскрыть свой талант, жить в тени мужского мира. Но музыка – единственная свобода. В ней можно быть какой угодно: страстной, сильной, нежной, любящей… Мелодия лилась, захватывая своей красотой и печалью. Мне почудилось, будто маменька и папенька замерли, слушая. Наверное, даже они в глубине души понимали, что это не просто развлечение, а самый настоящий крик души.

Дыхание перехватило, а взгляд ещё несколько долгих минут, словно приклеенный, изучал собственные пальцы. Сегодня я дала слабину, поддалась буре эмоций. И всё из-за чего?

Несколько дней назад мой жених, чёртов Томас Воклер, изрёк: «Музыка – занятие для мужчин, как, впрочем, и всё остальное. Твоё дело быть красивой. Не понимаю, для чего так из кожи вон лезть».

До сих пор помню его сальную ухмылку и похотливый взгляд, скользнувший по груди, едва прикрытой декольте. Как же я жалела, что не могла влепить ему пощёчину прямо на балу. Эти правила, заставляющие быть милой куколкой, выводили меня из себя. От одной только мысли, что в моей жизни всё так и останется, зубы сводило.

Маменька аккуратно подала голос, вырвав из бури мыслей. Она всегда умела деликатно выводить меня из водоворота мыслей, в который так легко было погрузиться. А находиться в своей голове я любила часто.

– Ветта, ты уверена, что справишься без нас?

Я перевела взгляд – мои зелёные глаза встретились с абсолютно такими же. Смоляные, безупречно уложенные волосы обрамляли лицо матери с тонкими, аристократическими чертами. Кожа, бледная, как лунный свет, делала её похожей на девушку с полотна старинного мастера.

Её красота всегда вызывала восхищение.

Нахмурив тонкие брови, я попыталась уловить, о чём речь. В голове царил хаос, но постепенно я вспомнила. Завтра утром они с отцом отбывают на остров Дальри.

– Кстати, а где именно находится этот Дальри? – спросила я, запоздало понимая, что до сих пор не поинтересовалась этим.

Матушка едва заметно пожала плечами, поправляя кружевной воротник:

– Где-то в северных водах, милая. Какой-то клочок земли, доставшийся в наследство твоему отцу от дальнего родственника. Честно говоря, я и сама толком не знаю. Папенька не любит об этом говорить.

Ответ показался мне смутным, но я не стала настаивать. Мысли вновь возвращались к Томасу и моей проклятой участи.

– Да, справлюсь. Что со мной может случиться?

Я еле сдержала порыв закатить глаза. Мне уже двадцать, через пару месяцев я стану женой этого ублюдка Томаса, а родители всё ещё относятся ко мне как к ребёнку. С тихим скрипом я отодвинула банкетку.

Отец сидел с непроницаемым лицом, уткнувшись в газету. Словно он не делал этого на протяжении всего дня. Иногда мне казалось, что он просто хотел выглядеть серьёзным и занятым, чтобы матушка лишний раз его не дёргала.

Шустро приблизившись к родителям, я обняла их, невесомо коснувшись щекой сначала матери, а затем и отца. Папенька оторвал свой холодный взгляд от газетных строк, и в его глазах мелькнуло тепло. Он погладил меня по плечу.

– Мы уедем в четыре утра. Пожалуйста, не нарушай свой режим и не провожай нас. Напишем письмо, как только доберёмся до острова.

Кивнула – непослушная прядь чёрных волос упала на глаза, и я небрежно смахнула её.

– Хорошо. Будьте осторожны в пути.

Вечер тянулся медленно, словно патока. Пришлось бродить вдоль высоких окон, за которыми простирался ухоженный сад, уже тронутый осенней позолотой. Луна, полная и яркая, заливала пространство мягким, прозрачным светом.

Родители ещё не уехали, а в груди уже поселилась дикая тоска.

Взгляд зацепился за таракана, ползущего по подоконнику – мерзкого и жалкого. Мысли вновь вернулись к Томасу. Неужели придётся предать мечту о музыке ради его богатства и положения в обществе? К горлу подкатил ком тошноты. Даже ещё не став его женой, я уже чувствовала себя птицей, посаженной в золотую клетку. Красиво, удобно, но свободы нет.

Чувствуя досаду, я поднялась в свои покои. Дверь открылась, и меня захлестнула тоска. Скоро мне предстояло покинуть это место.

Взгляд скользнул по родным покоям. Первым делом – по высоким потолкам, украшенным лепниной, знакомой с детства. Затем перешёл на стены, обитые гобеленами с изображением сцен охоты – немного старомодно, но любовь к ней привил отец. Каждую осень приходилось хвостиком увязываться за ним и его коллегами, чтобы пострелять. Приятные воспоминания, хоть маменька и не одобряла, твердя, что нужно изучать вышивку на занятиях с мадам Ривер, а не бегать по лесу с окровавленной тушкой зайца. Я всегда была странным ребёнком.

Окна, высокие и узкие, были затянуты плотными бархатными шторами цвета бургундского вина. Отодвинув одну из них, впустила внутрь робкий свет луны. Сад за окном утопал в осенних красках, его увядающая красота успокаивала и навевала лёгкую грусть.

Почему-то хандра в последнее время стала частой гостьей.

В центре комнаты возвышалась огромная кровать с балдахином, завешенным кружевным пологом. Казалось, что она помнит не одну сотню снов. Прикосновение к тяжёлому бархатному покрывалу оказалось мягким и тёплым. Вздрогнула, когда в голове возникла картинка: я в постели с этим отбросом Томасом.

Поморщилась. Так скоро и морщины появятся.

Рядом с кроватью стоял изящный туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме. На нём – серебряный набор для умывания и флакон с моими любимыми духами, цветочно-цитрусовыми. Маленькая, но приятная деталь. Эти духи привёз отец из одной из своих командировок. В памяти всплыло, как подруги на балу завидовали, когда я с гордостью рассказывала о папиной покупке. В углу комнаты стоял письменный стол из тёмного дерева. На его массивной поверхности покоились чернильница, перо и стопка помятой бумаги, исчерканной безуспешными попытками нотного творчества.

В последнее время меня съедало мучительное недовольство собственной творческой бесплодностью. Слишком часто, слишком старательно я воспроизводила чужие мелодии, а на что-то своё, оригинальное теперь не хватало сил. Комната, несмотря на старомодную обстановку, дышала уютом и спокойствием. Каждый предмет здесь был пропитан воспоминаниями, согревающими моё сердце.

Я позвала Гарриетт, мою верную служанку, что жила в нашем доме столько, сколько себя помню. Она помогла мне освободиться от тесного корсета и расплела сложную причёску. Я облегчённо выдохнула, когда тёмные пряди рассыпались по плечам. Ненавидела эти чопорные пучки, зафиксированные безжалостными шпильками. Казалось, их втыкают не в волосы, а прямо в череп.

Помассировав онемевшую голову, я пожелала служанке спокойной ночи и опустилась на мягкую перину.

Завтра новый день. С этой мыслью я закрыла глаза, отдаваясь во власть сна.

На следующее утро дом замер в непривычной тишине. Без привычных утренних распоряжений маменьки и громкого чтения газеты папенькой за завтраком обеденный зал казался огромным и пустым. Обычно звонкий смех и оживлённые беседы наполняли это пространство, а сегодня лишь тихий стук моих столовых приборов нарушал звенящую тишину. Я едва прикоснулась к еде, аппетита не было совсем. Чувство одиночества поселилось где-то глубоко внутри, скребя когтями по душе.

Веду себя как маленькая.

После завтрака решила развеяться и отправиться в салон к мадам Элоиз – лучшей портнихе города. Мысль о новом платье хоть и немного, но отвлекла от мрачных мыслей.

Выйдя из обеденного зала, направилась к лестнице.

– Гарриетт! – позвала я горничную.

Она появилась почти мгновенно, словно ждала моего зова.

– Да, госпожа? – проговорила она, потупив взгляд.

– Приготовь мою карету. И передай кучеру, чтобы ехал к мадам Элоиз.

– Будет исполнено. – Гарриетт поклонилась и быстро ретировалась.

Вернулась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок. В зеркале отразились бледное лицо и потухший взгляд.

Думаю, мне нужен отдых от самой себя.

Через несколько минут карета была готова. Лакей открыл дверцу, и я села внутрь. Карета тронулась с уже привычным скрипом колёс и цоканьем копыт, это стало единственным звуком, сопровождавшим меня в этой немой поездке.

Я смотрела в окно, но ничего не видела. Дома, деревья, прохожие – всё сливалось в одно серое пятно.

Поездка показалась бесконечной. Наконец карета остановилась перед ателье. Выйдя, я глубоко вдохнула свежий воздух и постаралась улыбнуться. Сегодня мне нужно новое платье. Как говорила моя тётушка Джози «новый наряд – новая жизнь».

Посмотрим, что ты предложишь мне сегодня, Элоиз.

Войдя в ателье, я сразу ощутила себя в другом мире. Здесь было царство ярких красок, шелеста шёлка и лёгкого аромата духов. Мадам Элоиз, как всегда, встретила меня с распростёртыми объятиями и лучезарной улыбкой.

– Дорогая моя, как я рада вас видеть! – воскликнула она, целуя меня в обе щеки. – Что привело ко мне сегодня? Надеюсь, что-то радостное?

Я постаралась сохранить улыбку. Из радостного у меня сейчас было разве что наличие последних нервных клеток.

– Хочу новое платье, Элоиз. Что-нибудь яркое, запоминающееся. Что-то, что заставит меня почувствовать себя… по-другому.

Мадам Элоиз внимательно посмотрела на меня, словно читала мои мысли. Она всегда умела видеть сквозь маски. Мне стало неуютно: не люблю, когда меня читают как раскрытую книгу.

– Я понимаю, дорогая моя, – проговорила она тихо. – Тогда я знаю, что вам нужно.

Она повела меня вглубь ателье, где на манекенах красовались самые невероятные наряды. Мой взгляд остановился на платье из ярко-синего шёлка, расшитом серебряными нитями. Оно словно искрилось в лучах солнца, проникавших сквозь большие окна.

– Вот оно! – воскликнула я, не в силах сдержать восторг. – Это именно то, что мне нужно.

Заворожённая, я не могла отвести взгляд от платья – оно было именно тем, что надо! Мгновенно достала кошелёк, и шелест купюр отбросил тень грусти на задворки сознания. Всё же верно говорит моя тётушка.

У Элоиз были мои мерки, она сказала, что платье будет готово через пару дней.

Выпорхнув на улицу с переполняющим меня чувством восторга, я поддалась искушению прогуляться по осенним улицам. День выдался на редкость дивным.

Улицы Далиана дышали осенью. Клёны, высаженные вдоль тротуаров, пылали всеми оттенками багряного и золотого, сбрасывая свои листья на мощённую брусчаткой дорогу. Ветер, проносясь по узким улочкам, поднимал в воздух вихрь, создавая живописные миниатюры, которые тут же рассыпались, подчиняясь следующему порыву.

Дома выстроились в аккуратный ряд. Их кирпичные фасады украшали резные балконы, увитые плющом, уже тронутым осенней позолотой. В окнах мерцали огоньки, намекая на уют и тепло, царящие за стенами. Чугунные фонари отбрасывали причудливые тени на тротуары.

В воздухе витал пряный аромат опавших листьев, смешанный с запахом свежеиспечённого хлеба из ближайшей булочной. Звуки города были приглушены: цокот копыт лошади, везущей экипаж, тихий разговор прохожих, звон велосипедного звонка. Всё это создавало неповторимую симфонию тихой, размеренной жизни.

Проходя мимо цветочной лавки, я невольно замедлила шаг. Яркие хризантемы, астры и георгины, словно последние всполохи лета, притягивали взгляд. Владелица лавки, миловидная женщина в фартуке, приветливо улыбнулась, приглашая войти. Но я, всё ещё опьянённая предвкушением нового платья, лишь кивнула в ответ и пошла дальше, погружаясь в красоту осеннего Далиана.

Застыв у газетного киоска, я невольно вспомнила об отце, и сердце сжалось от тоски. Как они там, в дороге? Всё ли в порядке? Липкое, тревожное предчувствие начинало окутывать сознание.

Продавец, словно почувствовав мою растерянность, протянул мне свежий выпуск, уверив, что он только что из типографии. Автоматически расплатившись, подхватила пахнущую типографской краской газету и направилась в парк, где так любила сидеть на скамейке у озера в надежде, что тишина и гладь воды разгонят мрачные мысли.

Парк встретил меня прохладной осенней свежестью. Всё те же листья кружились в тихом танце, осыпаясь на влажные от росы скамейки и тропинки. Озеро, словно зеркало, отражало солнечное небо, и лишь редкие утки нарушали его спокойную гладь.

Я заняла облюбованную скамейку, чувствуя, как холодок пробирает сквозь тонкое пальто. Но с лица не сходила довольная улыбка, для хорошего настроения так мало надо – удачный шопинг и чудесная погода.

Неподалёку, на соседней скамейке, двое мужчин ожесточённо спорили, их голоса, полные тревоги, доносились до меня обрывками фраз. «…Карета вдребезги… ужасная трагедия…» Невольно прислушалась, пытаясь понять, что произошло. Их взволнованные лица говорили о серьёзности случившегося.

В высшем обществе всегда нужно быть в курсе слухов и событий, творящихся не только в городе, но и в стране, иначе не удастся поддержать беседу на очередном банкете. Я часто, как болванчик, просто кивала на светских раутах, если была не в курсе новых сплетен и новостей.

Любопытство взяло верх, и я развернула свежий выпуск газеты. Тут точно об этом написано. Читая заголовки, я искала хоть какое-то упоминание о произошедшем. Очередные разговоры об изменах маркиза, политические колонки, реклама, и вот, внизу полосы, моё внимание привлекла небольшая заметка: «Трагическая авария за городом. Погибло семейство Малькольм. Владелец сети магазинов ювелирных украшений Дэниел Малькольм и его супруга Мари Малькольм погибли сегодня утром. По словам очевидцев, лошади, запряжённые в карету, внезапно понесли, перестав подчиняться кучеру. Экипаж на полной скорости вылетел с дороги и врезался в дерево. От удара супруги скончались на месте».

Мир вокруг померк. Имена, фамилия. Отец. Мама. Не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка. Газета выпала из рук, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Липкое предчувствие, мучившее меня с утра, обрело ужасающую форму.

Это были они. Мои родители. И их больше нет.

Глава 1

Последнюю неделю я ощущала себя тенью, призраком – ни живой ни мёртвой.

Если бы не Гарриетт, я бы сгинула в том же пруду, едва осознав гибель родителей.

Помню, как сжимала газету в руках, ощущая, как обжигающие дорожки слёз прокладывают путь по щекам. Ненавижу плакать, но тогда… тогда сдержать этот поток отчаяния я была не в силах. Внутри – пустота, бездонная и леденящая.

Ослеплённая горем, я брела к озеру. Ветер, словно насмехаясь, терзал мои чёрные локоны, а шляпка, сорвавшись с головы, упала в воду, вспугнув лениво плавающих уток. Но я не дрогнула, не шелохнулась.

Потерянная шляпка – последнее, что пугало.

Всё это дурной сон. Это не может быть правдой.

Я смотрела на тёмную воду. Казалось, сама природа оплакивает потерю: солнце спряталось за пеленой туч, и сумрак окутал всё вокруг. Холодные капли упали на лицо – дождь это был или мои слёзы, я уже не различала. Водная гладь манила, звала.

Какой смысл влачить существование без тех, кто был мне дороже всего на свете? Ещё один шаг вперёд… И тут меня сбила с ног кудрявая Гарриет, рыдая и судорожно обнимая за плечи.

В этот миг мы чуть не скатились кубарем вниз.

– Госпожа, – всхлипывала она, – я всё знаю… Я…

Люди неодобрительно перешёптывались, качая головами. Наверное, все заметили, как я, аристократка, позволяю себе лишнее рядом с простой служанкой. Дрожащим и истеричным голосом я послала зевак к чёрту, вызвав шёпот, полный возмущения. Но мне было всё равно. Я чувствовала лишь дрожащие руки Гарриетт, вцепившиеся в меня, и слёзы, горячими каплями падающие на моё пальто.

Гарриетт делилась своим теплом со мной, но я ощущала себя ледяным трупом.

Как выяснилось позже, узнав страшную новость, она тут же помчалась на площадь, пару раз упав на каменные дорожки, разбив колени, но всё равно обежала весь центр города в отчаянных поисках.

Эта история вызвала тёплую улыбку в тот день. Ведь я не ощущала себя одинокой.

Благодарность к ней переполняла. В тот миг её отчаянный плач, её объятия вернули меня к реальности.

Я почувствовала не только свою боль, но и её.

Гарриетт, выросшая в нашем доме, любившая моих родителей, как родных, разделяла моё горе, принимала его на себя. И эта разделённая боль оказалась не такой невыносимой, как одинокое отчаяние, толкавшее меня в омут.

Я обняла её в ответ, крепко, словно боясь отпустить. Боясь остаться одной. И сквозь слёзы, сквозь боль, прошептала:

– Вместе. Мы справимся вместе.

Но я понимала, что лгу.

Её дрожащие руки, сжимавшие моё пальто, стали якорем, удерживающим меня от бездны.

Мы стояли так, обнявшись, под холодным осенним дождём, две потерянных души, нашедшие утешение друг в друге.

Когда меня привезли домой, я встретила взгляды потухших глаз прислуги. Каждый всхлип был как удар в сердце, каждая слезинка – отражение моей собственной боли. Мои родители… Они были не просто аристократами, нет. Для этих людей они были семьёй, дарующей кров и заботу.

Работать в нашем доме мечтали многие, зная о доброте и понимании, которыми славились мои отец и мать.

Мама постоянно приносила лакомства из самых модных кондитерских, чтобы разделить радость с прислугой. Отец же, чуткий и справедливый, мог внезапно повысить жалованье или отправить кого-то в заслуженный оплачиваемый отпуск, уловив малейшую тень грусти на лице. Он словно предчувствовал чужую беду, принимая её как свою.

Их любили. Все. И я… Я любила их безмерно. Люблю. И теперь эта любовь разрывала меня изнутри.

Их больше нет. Это не просто слова. Это рана, которая никогда не затянется.

Каждый предмет в доме кричал о них. Кресло отца у камина, где он любил читать газеты, моё пианино в гостиной, которое мне подарила мама… Всё это теперь – лишь безмолвные свидетели моей утраты, моей боли, моей бесконечной скорби.

Я смотрела на заплаканные лица вокруг и понимала, что не имею права сломаться. Я должна быть сильной ради них, ради родителей. Матушка, увидев бы меня сейчас такой, тут же дала бы подзатыльник, сказав, что от слёз и рыданий быстрее состарюсь и меня такую никто не возьмёт замуж. Отец бы пригласил на чай в свой кабинет и нежно погладил меня по волосам. Он любил так делать и считал, что подобный жест значит намного больше, чем пустые слова.

Очередной поток слёз подступил к глазам. Мне казалось, что в тот миг я спокойно могу выплакать целое море, а может быть, даже целый океан.

Помню, как дрожал мой голос, когда заговорила:

– Нам всем больно и тяжело. Так как я единственная наследница рода Малькольм, я беру управление поместьем и делами рода на себя. Мы должны оставаться сильными ради моих погибших родителей.

После этого на моё сознание опустилась пелена густого тумана. Я не помню оставшиеся дни. Подготовка к похоронам казалась изнурительным кошмаром, каждый шаг отзывался тяжёлой болью. Позже прибыли родственники со стороны матери. С мамой они давно потеряли связь, но одна лишь тётя Джози, с сочувствием в глазах, приехала поддержать меня в этот невыносимый час.

Я едва соображала, что нужно делать, как организовывать, какие бумаги подписывать. Мир вокруг расплылся, обернувшись бесконечным, давящим гулом.

В голове пульсировала лишь одна мысль: мамы и папы больше нет.

Это казалось нереальным. Жестокой шуткой, от которой хотелось застрелиться.

Меня часто начали посещать жуткие мысли: а что, если прямо сейчас я спрыгну с балкона? Или как глубоко может войти нож в моё сердце? Зачем мне жить, когда их рядом нет?

Тётя Джози взяла на себя все организационные вопросы, давая мне выдохнуть. Она постоянно говорила со мной тихим, успокаивающим голосом, который хоть как-то помогал мне держаться на плаву. Она обнимала меня, если я начинала задыхаться от рыданий, и просто держала за руку в минуты, когда слова казались бессмысленными. В её глазах я видела такую же боль, такую же потерю, хотя они и не были так близки с мамой. Но она старалась понять… тяжесть моей осиротелости, пустоту, образовавшуюся внутри.

Больше всего я боялась ночи. В часы, когда приходилось оставаться одной в тишине поместья, где ещё витал мамин запах и был слышен хруст перелистывающихся страниц папиных газет, уснуть было невозможно.

Воспоминания волнами накрывали с головой, затопляя меня горькими слезами. Джози оставалась рядом, сидела у моей кровати, рассказывала истории из маминого детства, такие, каких я никогда не слышала. Она делилась со мной своей любовью к маме, и это немного облегчало мою боль.

День похорон прошёл как в кошмарном сне. Я помню лица, помню цветы, помню священника, говорящего какие-то слова. Но я не чувствовала ничего, кроме оглушающей пустоты. Мне казалось, что часть меня похоронили вместе с мамой и папой.

После похорон Джози осталась ещё на несколько дней. Она помогла мне разобрать вещи, выбросить старое и ненужное, сохранить то, что было дорого сердцу. Она не давила на меня, позволяла оплакивать родителей в своём темпе. И за это я была ей бесконечно благодарна.

Когда тётя уехала, начался настоящий кромешный ад.

Словно стервятники, почуявшие добычу, бизнес-партнёры отца, владельца сети блистательных ювелирных магазинов, облепили меня со всех сторон. Каждый из них жаждал узнать, что я буду делать с бизнесом, в котором я, признаться, ничего не смыслила.

Меня никогда не интересовала работа папы, а он это понимал и не пытался меня ничему научить.

Сейчас же, растерянная и потерянная, я стояла в магазине «Наследие Малькольма». Понятия не имела, что делать дальше, как не предать память отца и удержать это хрупкое наследие. Мне казалось, что я несу только беды.

«Наследие Малькольма»… Даже само название звучало как укор, ведь из всего рода осталась только я. Маленькая и глупая девчонка.

Хрустальные люстры роняли свет на бархатные подставки, демонстрирующие фамильные драгоценности. Каждый бриллиант блистал, словно осколок звезды, и я, глядя на них, видела только отражение своей собственной растерянности.

Аромат дорогих духов, которым всегда пахло от отца, теперь казался ядом. Всё здесь кричало о нём, о его таланте, о его отсутствии.

С трудом пробираясь сквозь строй безупречно одетых консультантов, увидела Дариуса Брукса – бессменного администратора отца.

Его лицо, украшенное морщинами, было для меня очень родным. Глубоко посаженные глаза, обрамлённые густыми поседевшими бровями, излучали спокойствие и понимание.

Помню, когда я была младше, он часто играл со мной и следил, чтобы я не попала в неприятности, когда приходила к занятому отцу на работу.

Это было давно.

На нём был безупречно скроенный твидовый костюм, слегка поношенный, но сохранивший аристократический лоск. Жилет, застёгнутый на все пуговицы, скрывал под собой, наверное, немало тайн.

Всегда считала его умным и загадочным человеком.

Из кармана его пиджака выглядывала золотая цепочка карманных часов, мерное тиканье которых, казалось, отсчитывало не только время, но и мудрость прожитых лет.

Я вспомнила, как отец подарил ему эти часы шесть лет назад, мы вместе выбирали их в каталоге.

Дариус Брукс был воплощением ушедшей эпохи, хранителем традиций и живым свидетелем взлётов и падений семьи Малькольм. Он был не просто консультантом, а скорее мудрым наставником, способным одним взглядом проникнуть в самую душу и найти слова утешения и поддержки в самый трудный момент. Его присутствие в этой пропитанной горем и воспоминаниями комнате было успокаивающим.

Сейчас же его лицо, обычно приветливое и спокойное, искажала тревога. Он аккуратно подошёл ко мне.

– Виолетта, я так вам сочувствую, – прошептал он, беря мою руку в свои прохладные морщинистые ладони. – Ваш отец… Он был великим человеком. И теперь…

Он замолчал, не в силах подобрать слова.

Я устала от этой фразы и испытывала раздражение, слыша её от неблизких для семейства людей. Они говорили это лишь из вежливости. Но после слов старика я ощутила всю его искренность, и мне стало легче.

– Господин Брукс, скажите мне честно, – мой голос дрожал, – что мне делать? Я совершенно не понимаю, как управлять всем этим.

В его глазах отразилась боль, словно он чувствовал мою утрату как свою собственную.

– Знаете, вы больше похожи на своего отца, чем думаете. У вас его интуиция, его доброта. Не пытайтесь вести дела, если вам это неинтересно. Живите для себя, а не для ушедших душ.

Крепко сжала его руку, чувствуя, как сквозь мёртвый холод отчаяния пробивается росток благодарности. Может, не всё потеряно.

Всё потеряно. Я совершенно не представляю, как удержать на плаву отцовский бизнес! Запертая в его кабинете, утопая в ворохе бумаг, с отчаянием вглядывалась в отчёты и договоры, но в голове лишь гудела пустота.

Как папенька со всем этим справлялся?

И словно этого было мало, этот мерзкий Томас Воклер осмелился прислать свадебные планы, требуя немедленного обсуждения! Свадьба… Может, сорвать её? Лично я давно мечтала разбить огромное самомнение этого индюка.

Измученно опустив голову на стол, погрузилась в пучину мрачных раздумий. Светский сезон… приближается. Теперь мне, а не маме предстоит организовывать эти бесконечные мероприятия.

Горечь и безысходность вырвались наружу тихим, полным отчаяния стоном:

– Как же мне вас не хватает…

Слёзы иссякли, но боль и тоска, казалось, навеки поселились в моём сердце. Спустя целую вечность отчаяния и одиночества тишину пронзил робкий стук в дверь. Я подняла голову, в последний раз надеясь на чудо, и встретилась взглядом с Гарриетт.

Спасение от муторной работы!

Я засияла.

Гарриетт, моя верная служанка с копной непокорных кудрей, вошла неслышно. В её глазах плескалось сочувствие, она, как никто другой, понимала, как мне тяжело. Ведь именно она таскала мне сюда литры кофе и микстур от мигреней, которые у меня недавно появились.

– Госпожа, к вам господин Дюбуа. Говорит, давний партнёр вашего отца по ювелирному делу. Приехал из самой Вальтории.

Вальтория? Отец? Слова отозвались эхом в пустой комнате, словно насмешка. Хотелось завыть волком и уехать куда подальше, желательно в место без навязчивых людей, но никак не работать.

Гарриетт подбадривающе погладила меня по плечу.

– Он ждёт в гостиной. Говорит, у него есть какое-то… предложение.

Предложение? Глаза мои закатились к потолку. О, эти непрошеные визитёры, мужчины, связанные с делами отца, неизменно являющиеся с пустыми, никчёмными проектами! Как же они утомили.

С трудом поднявшись, последовала за Гарриетт.

В гостиной, у камина, стоял высокий, статный мужчина. Элегантность его фигуры обличала давние годы процветания.

– Леди, – произнёс он с мягким, едва уловимым акцентом, – я Жан-Люк Дюбуа, старый друг и коллега вашего отца.

Холодно кивнув, я опустилась на диван. Ага, старый друг. Впервые вижу и слышу о нём.

– Переходите к делу, раз уж осмелились явиться без приглашения.

Мужчину, казалось, это ничуть не смутило. Мягкая усмешка тронула его губы.

– Сразу видно деловую хватку старого Дэниела. Он лично обучал вас искусству бизнеса?

Внутри вскипела волна гнева. Что за наглость! Ворваться в мой дом и теперь ещё и говорить об отце? Но Жан-Люк, словно прочитав мои мысли, тут же сменил тон.

– Я вижу, как падают продажи ваших магазинов. Вы не справляетесь, леди.

Он смеет упрекать меня? К чёрту светские приличия! Яростно вскочив, я сжала кулаки до побелевших костяшек. И плевать, что напишут в газетах! Пусть кричат заголовки: «Дочь и наследница рода Малькольм избила вальторийского предпринимателя в собственном поместье!»

Он же, словно каменный истукан, с непроницаемым спокойствием наблюдал за моей вспышкой гнева.

– Продайте бизнес, леди.

Что? Что он сказал?

Слова Жана-Люка, словно удар грома, оглушили меня. Продать? Предать память отца? Нет, этого не может быть! Ярость клокотала внутри, затмевая разум. Но сквозь пелену гнева пробилась тонкая нить отчаяния.

Он прав. Я не справляюсь.

Бизнес рушится как карточный домик, погребая под обломками мои надежды и будущее.

– Я предлагаю вам крупную сумму, леди Малькольм, – продолжил Дюбуа, словно не замечая моего душевного смятения. – Достаточную, чтобы вы могли жить безбедно до конца своих дней. И в качестве бонуса я готов предложить вам партнёрство. Вы будете получать немалые выплаты, процент от прибыли. Разумеется, всю основную работу и управление бизнесом возьму на себя я.

Слова Жан-Люка звучали как отличный план. Но я сомневалась. Буду ли я эгоисткой, если подумаю о себе? В голове всплыли слова господина Дариуса.

Посмотрела в глаза Жан-Люка, пытаясь разгадать истинные намерения, но увидела лишь расчётливую деловитость. И всё же я не могла отбросить эту возможность.

С тяжёлым сердцем, полным горечи и разочарования, я произнесла:

– Я согласна.

Мой взгляд был прикован к пианино. Три долгие, мучительные недели я избегала его, словно прокажённого. Прикоснуться к клавишам значило выпустить на волю бурю чувств, с трудом загнанную вглубь. Я боялась, что хрупкая плотина моей сдержанности рухнет под первым же аккордом, обнажив всё.

Пальцы невольно потянулись к чёрной лакированной поверхности. Холод дерева отозвался ледяным покалыванием в кончиках пальцев. Я провела рукой по крышке, словно гладя уснувшего зверя. Зверя, который прежде был моим другом, моим утешением, моим собеседником в ночной тишине. Инструментом, через который лилась моя душа.

Которая сейчас еле живая копошилась внутри меня.

Вздох. Резкий, судорожный. Как будто вырвали кусок лёгкого. Я села за пианино. Пальцы дрожали, отказываясь повиноваться. На секунду я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, собрать себя по кусочкам. Вспомнить мамины руки, папину улыбку, их взгляды, полные нежности, когда они слушали, как я играю.

Робкий аккорд. Тихий, неуверенный. Он эхом разнёсся по комнате, нарушая звенящую тишину. Аккорд перерос в мелодию. Сначала неуверенную, сбивчивую, полную боли и печали. А затем, постепенно набирая силу, превратился в отчаянный крик души.

Музыка лилась из меня потоком слёз. Каждая нота – это осколок моего сердца, вырвавшийся наружу. Я играла, не обращая внимания на боль в пальцах, на застывшие слёзы на щеках. Я играла, пока не иссякли силы. И только тогда я склонилась над клавишами, позволяя музыке унести меня в мир воспоминаний, в мир, где мы были вместе.

Я рвано дышала, тело била дрожь. Снова этот приступ… Желание провалиться сквозь землю, раствориться в небытии. И тут неожиданно раздался насмешливый голос за спиной:

– Ох, дорогая Виолетта, ты всё ещё тешишь себя этим нелепым хобби.

Внутри всё оборвалось. Дышать стало мучительно, словно в лёгких оказывался не воздух, а смог. Обернувшись, я увидела Томаса Воклера. Рыжий, лоснящийся от самодовольства ублюдок взирал на меня своими поросячьими глазками, словно я – вещь, его собственность.

За его спиной я увидела бегущую Гарриетт с охраной. Подняла руку, останавливая их. Не сейчас…

– Томас, какого чёрта ты забыл в моём доме?

Мужчина самодовольно ухмыльнулся и начал надвигаться, словно голодный хищник.

– А ты всё такая же дикарка. Я пришёл, потому что ты игнорируешь мои письма.

Я смотрела на него, скованная холодом, забыв о том, что щёки пылают, а на лице застыли слёзы. Он же, казалось, даже не замечал моего состояния.

– Ты ведь знаешь, что произошло в моей семье…

Голос дрожал от подавленной ярости. Знал! И даже не удостоил своим присутствием на похоронах!

Томас равнодушно пожал плечами и вальяжно опустился на диван, где всегда сидел мой отец. Мерзавец, словно хозяин этого дома, закинул ногу на ногу. Осквернил память папы!

– И что? Это не повод игнорировать своего будущего мужа.

Ярость волной захлестнула сознание, оставив лишь пелену ненависти.

– Ты… ты мерзкий сукин сын!

Я взлетела с места, как сорвавшаяся с цепи фурия. Не помнила себя, не осознавала. Была лишь животная злоба. Помню, как мои тонкие, но сильные кулаки обрушивались на его лицо, как меня пытались оттащить. Ощущала чужую кровь, бьющую фонтаном из его разбитого носа.

Крепкие руки охраны оторвали меня от него, а успокаивающий голос Гарриетт едва доносился сквозь шум в ушах. Томас вскочил с дивана, брызжа слюной:

– Ты сумасшедшая сука! Совсем с катушек слетела!

И, словно крыса, сбежал прочь.

Гарриет крепко обняла, прижимая к себе, словно маленького ребёнка. Я уткнулась лицом в её плечо, позволяя рыданиям вырваться на свободу. Они душили изнутри, разрывая на части.

Сдерживаться больше не было сил. Я не хотела, не могла больше контролировать себя.

Как он посмел? Как он вообще посмел войти в этот дом, осквернить его своим присутствием? Здесь каждый уголок пропитан любовью, памятью о моих родителях. Он же принёс лишь грязь. Его слова как яд, разъедающий изнутри. Будущий муж… даже мысль об этом вызывала тошноту. Он видел во мне лишь выгодную партию, средство для достижения своих целей. Ему плевать на мои чувства, на мою боль.

Я отстранилась от Гарриетт, взглянула на свои дрожащие руки, испачканные кровью этого… придурка.

– Даже кровь его выглядит омерзительной.

Разумеется, наутро газетные заголовки вопили о моём помрачившемся рассудке, вызванном утратой родителей. Я равнодушно усмехнулась, просматривая газетную полосу. Меня забавляло, что я думала о кричащем заголовке именно тогда, когда пришёл Жан-Люк.

Как ни странно, но я была удовлетворена своим поступком. Осознание того, что я сломала нос этому козлу, доставляло мне блаженное удовольствие.

Но, как и ожидалось, тень слухов легла не только на меня, но и на поместье: репутация моя была безнадёжно загублена. И пусть слуги, знавшие истинное положение вещей, хранили молчаливую верность, светское общество, словно стая голодных гиен, готово было разорвать меня на части.

Приглашения на балы и рауты иссякли, двери салонов и чаепитий захлопнулись передо мной. Отрадой было лишь одно: дело отца – в надёжных руках. Жан-Люк, судя по отчётам, и впрямь приумножил доходы.

Потягивая чай в гостиной, я размышляла о путях дальнейших. Хотелось отдохнуть где-то далеко. Может быть, уйти в лес и стать отшельником?

Словно в ответ на мои мысли возникла Гарриетт, держа в руках небольшую коробку.

– Госпожа, констебль передал вам уцелевшие вещи ваших родителей, найденные на месте трагедии.

Превозмогая боль, я приняла коробку. Кивнув служанке, давая понять, что хочу побыть одна, я открыла её.

Внутри лежали немногочисленные вещи: монетница отца, сломанные часы матери, её любимый шёлковый платок и небольшая, исписанная рукой папы записная книжка. Сердце забилось с сумасшедшей скоростью. Осторожно открыла книжку, стараясь не повредить страницы.

Записи в дневнике представляли собой хаотичный калейдоскоп: цифры, имена, короткие фразы обрывались на полуслове, словно внезапно прерванные. Из глубин дневника небрежно выглядывал конверт – письмо с завещанием. Сердце подсказало, что это ключ. Вскрыв печать, увидела знакомый почерк. Поместье Эвермур… то самое родовое гнездо, доставшееся отцу в наследство от дальней родни, то самое место, куда они направлялись в роковой день аварии.

– Поместье Эвермур…

Идеальное убежище. Маленький неизвестный остров, незнакомые люди и тишина. Это шанс исчезнуть, спрятаться от Томаса, от светских сплетен, от собственного отчаяния. Но что, если остров окажется хуже? Что, если я променяю золотую клетку на каменный мешок? Комкая в руке завещание, я осознала: теперь я – его полноправная владелица.

– Гарриетт, собирай мои вещи, – сказала я, и голос мой звучал ровнее, чем я чувствовала. – Я отправляюсь в Эвермур.

Потому что другого выхода у меня нет.

Поднятая суета вокруг моего отъезда казалась чрезмерной: за поместьем и слугами приехала присматривать тётушка Джози, а Гарриетт закатила настоящую истерику, умоляя не покидать дом. Но вот после двух дней тряски в карете и практически недели мерного покачивания на корабле я наконец-то прибыла на место. Встречай меня, остров Дальри.

Глава 2

Вещей я взяла немного, наивно полагая, что в городе смогу раздобыть всё необходимое. Но какое же горькое разочарование пронзило меня, когда, подплывая к острову, я увидела город, словно сошедший со страниц мрачного готического романа.

Хоть какие-нибудь лавки там вообще найдутся?

Пять дней корабельной качки убедили меня в одном: я ненавижу корабли. Это было моё первое плавание, и меня нещадно укачивало. К моему счастью, корабль оказался вполне неплохо обустроенным, а каюта – на удивление комфортной. Все пять дней я тщетно пыталась не умереть от мигрени и тошноты, а в моменты затишья старалась извлечь из себя хоть одну ноту для новой композиции и перенести её на бумагу. Но музы мои, видимо, умерли вместе с родителями.

Порт встретил меня свинцовым небом и промозглым ветром. Я окинула взглядом окрестности.

Скрипучие, покосившиеся домишки Дальри жались друг к другу, их кривые крыши, похожие на переломанные зонтики, нависали над узкими, извилистыми улочками, заставляя чувствовать себя муравьём, затерявшимся в лабиринте.

М-да, Далиан казался просто райским местечком по сравнению с этой адской глушью.

По коже пробежали мурашки. Крепче сжав ручку чемодана, двинулась дальше.

Доски причала, заросшие склизкими водорослями, будто стонали под ногами. Мне казалось, они умоляли избавить их от вечного мучения.

В гавани плескалась мутная, чернильная вода, в которой, словно в кривом зеркале, отражались силуэты кораблей с мачтами-паутинами.

Лица рыбаков, застывшие в вечной гримасе то ли усталости, то ли отчаяния, напоминали высушенные фрукты, которые я терпеть не могла. Их глаза, глубоко запавшие в глазницы, были похожи на чёрные мышиные норы. Я бы не удивилась, если бы из них высунулись маленькие хвостики.

Они смотрели на меня так, будто я не гостья на их острове, а мертвец, вылезший из собственной могилы.

Мне наверняка лишь показалось, что чужакам тут не рады. Хотя, ладно, уверена, они уже готовы пристрелить меня просто за то, что я так медленно иду.

Над всем этим хаосом возвышался маяк, одинокий и грустный, посылающий безнадёжные сигналы в бушующую тьму. Его свет едва прорезал густой туман, клубящийся над островом.

Вспомнилась фраза капитана: «На кой чёрт, леди, вам понадобилось плыть на этот проклятый остров?» Помню, отмахнулась от него, не желая разговаривать.

Вздохнула. В воздухе стоял густой запах соли, гниющей рыбы и будто бы тоскливой безысходности. Настроение начало падать.

– Эй, мадама, помощь не требуется? – прозвучал наглый окрик. Поморщилась от этой грубой фамильярности и обернулась.

Меня тут, конечно, никто не знает, но почему-то грубить с самого начала не хотелось.

Передо мной возвышалась фигура, словно сбежавшая из мрачной карикатуры, – высокий, неестественно худой, с руками, напоминающими костлявые ветви. Его лицо, вытянутое и заострённое, казалось таким то ли от голода, то ли от неизлечимой болезни. Глаза, большие и мутные, как у дохлой рыбы, были почти бесцветными.

Грязные, сальные волосы свисали редкими прядями. Одет он был в рваный, пропитанный запахом моря сюртук, некогда бывший, вероятно, тёмно-синим, но теперь выцветший и покрытый пятнами.

Не дожидаясь ответа, он заговорил скрипучим голосом, напоминающим скрежет ржавого якоря:

– Новенькая, значит? Дальри не самое гостеприимное место, особенно для таких нежных созданий, как вы. – Он окинул меня оценивающим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. – Но не бойтесь, старина Финн всегда рад помочь заблудшей душе.

Мерзко ухмыльнувшись и обнажив редкие, почерневшие зубы, он указал пальцем, запачканным рыбьей кровью, на покосившуюся тележку. Она была полна серебристых тушек.

– Рыбу желаете? Свежий улов! Только сегодня утром вытащил из моря. Или, может, вам нужна ночлежка? Я знаю тут одно местечко… не роскошный дом, конечно, но крыша над головой и клопы – бесплатно!

Я выдавила подобие дружелюбной улыбки и отрицательно покачала головой:

– Благодарю за предложение, но у меня уже есть где остановиться. Не подскажете, как найти поместье Эвермур?

Мужчина уставился на меня с таким ужасом, словно я только что совершила убийство у него на глазах.

– Эвермур? – прошептал он, словно произнося древнее проклятие. Он судорожно сглотнул, провёл рукой по тощей шее, будто пытаясь убедиться, что голова всё ещё на месте. – Вам… вам незачем туда идти, леди. Это… это гиблое место.

Я нахмурилась, начиная терять терпение. Неужели все жители этого острова такие странные?

– Мне нужно туда. Это поместье теперь моё. Но я всё равно благодарю вас за беспокойство. Вы не могли бы просто указать дорогу?

Финн всё ещё таращился на меня, как на привидение. Затем, словно очнувшись от гипноза, он нервно огляделся, будто боясь, что кто-то услышит наш разговор.

– Идите по этой дороге, – прохрипел он, указывая трясущимся пальцем в сторону узкой улочки, уходящей вглубь города. – Потом поверните налево у старой церкви и дальше всё время прямо, на холм, пока не увидите ворота. Но… послушайте меня, леди, прошу вас, поверните назад, пока не поздно. Там вас ждёт только беда.

Проигнорировав его предостережения, я закатила глаза. Поблагодарив Финна кивком, направилась в указанном направлении. Меня не страшили ни его слова, ни мрачный вид города. Я приехала сюда за вдохновением, за тишиной и покоем, которых так не хватало в суетливой столице. И никакие суеверия местных жителей не могли меня остановить.

Дальри, словно декорация к зловещей детской сказке, расстилался передо мной. Дома, вытянутые и скрюченные. Их окна – косые и кривые – напоминали прищуренные, злобные глаза, следящие за каждым моим шагом. Каждое здание казалось готовым рухнуть под порывом ветра, каждое бревно скрипело.

Местные жители вторили общей атмосфере упадка. Они выглядели болезненно и устало: бледные, измождённые, с впалыми щеками и тенями под глазами, словно недосыпали целую вечность. Их одежда – выцветшая и заплатанная – болталась на них, как на вешалках, подчёркивая худобу.

Внимание привлёк паб, покосившийся под тусклой вывеской «Утопленник».

Какое позитивное и милое название.

Я не смогла сдержать усмешку.

Его дверной проём походил на беззубый рот. Стены, выкрашенные в когда-то тёмно-зелёный цвет, облупились, обнажая грязную кирпичную кладку. Окна, затянутые паутиной, пропускали внутрь лишь призрачный свет. Над входом болталась ржавая табличка с изображением то ли русалки, то ли скелета рыбы.

Несмотря на отталкивающий вид заведения, я была голодна. Кафе по пути не встречались, а впереди ждала жизнь без привычной помощи слуг, оставленных дома.

Я понимала, что без них будет тяжело. Огромный дом, готовка, уборка – раньше я даже не задумывалась об этом. Но сейчас мысль о том, чтобы кого-то нанимать, искать новых людей, знакомиться с ними, объяснять, кто я и откуда, казалась невыносимой. Утрата родителей всё ещё сжимала сердце ледяной рукой. Мне хотелось побыть одной. Спрятаться от всего мира, пожить в тишине, переварить случившееся в одиночестве.

Решение созрело мгновенно: справлюсь сама. Хотя бы первое время. А там будет видно. Возможно, позже, когда боль притупится, я и решусь нанять кого-то из города.

Решение созрело мгновенно – я схватилась за ручку и потянула дверь на себя.

Дверь «Утопленника» со скрипом подалась, впуская меня в прокуренное полутёмное помещение. Спёртый воздух ударил в лицо смесью запахов: дешёвого рома, кислой мочи, гниющего дерева и чего-то неуловимо мерзкого, напоминающего разлагающуюся плоть. Я едва сдержала рвотный позыв. Глаза не сразу привыкли к царящему полумраку, но постепенно стали различать детали.

Помещение представляло собой одну большую комнату с низким потолком, подпёртым грубыми балками. Вдоль стен тянулись обшарпанные лавки, за которыми сидели немногочисленные посетители. Лица их казались расплывчатыми в тусклом свете чадящих свечей, расставленных на грязных столах. За стойкой, словно надзиратель, возвышался грузный мужчина с багровым лицом и сальными волосами, собранными в неряшливый пучок.

Громкий хохот, приглушённые перебранки и хриплые выкрики сливались в какофонию звуков, щекотавших нервы. Несколько женщин с вызывающим взглядом и ярким макияжем, больше похожим на боевую раскраску, отирались возле моряков, предлагая свои «услуги». От их навязчивых взглядов и откровенных жестов стало не по себе.

Я чувствовала себя лишней и чужой.

Это явно было не моё место.

Моё появление не осталось незамеченным. Несколько пар глаз с нескрываемым любопытством и даже враждебностью уставились на меня. Неловкость сковала движения, но я постаралась сохранить невозмутимый вид и направилась к свободной стойке, надеясь заказать хоть что-нибудь съестное.

За стойкой меня встретила официантка, чья фигура была столь же внушительной, сколь и вызывающей. Объёмная грудь, казалось, жила своей жизнью, едва умещаясь в вырезе грязного платья и почти касаясь моего лица. На щеках алел неестественный румянец, нанесённый неровным слоем, а губы были накрашены кричащей алой помадой. Из-под начёса спутанных волос цвета перезревшей пшеницы выбивались непокорные пряди, обрамляя широкое, будто вырубленное топором лицо. Взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз был недоверчивым. Казалось, жизнь не баловала эту женщину, оставив на её лице глубокие борозды морщин. Она окинула меня оценивающим взглядом, от которого захотелось съёжиться. Но, несмотря на вульгарность облика, в её глазах мелькнула искорка дружелюбия.

– Новенькая? – прогромыхала она. – Не часто тут увидишь таких… чистеньких. Что привело тебя в нашу дыру?

Не успела ответить, как затылком ощутила похотливые взгляды немногочисленных посетителей. Мужчины, словно голодные волки, оценивающе разглядывали меня с ног до головы. От их скользких взглядов хотелось немедленно вымыться.

– Я… я просто проездом, – пробормотала, стараясь не смотреть в их сторону. – Хотела перекусить и узнать немного про поместье Эвермур. Я теперь его владелица.

– Эвермур, говоришь? – удивилась официантка, вскинув накрашенную бровь. – Ну и в глушь же тебя понесло! Там уже лет сто никто не живёт. Но… если ты ищешь приключений на свой симпатичный зад, то тебе туда.

Я вспыхнула от этого грубого комплимента. Это же был он, да?

Она пожала плечами и, заметив внимание потных мужиков, добавила:

– Не обращай внимания на этих старых хрычей. Они тут все такие… голодные. А поесть у нас найдётся. Может, рыбный пирог? Сегодня свежий завоз, почти не воняет.

Недоверчиво вскинула тонкую бровь. Честно говоря, доверия к этой еде не было, вспомнился «улов», который ранее предлагал Финн – свежим тот явно не выглядел, – но я кивнула.

– Тогда подожди пару минут, и я тебе расскажу, что знаю.

Пока ждала пирог, двое моряков в углу, услышав про Эвермур, переглянулись и зашептались. Один, с багровым от выпивки лицом, недобро зыркнул в мою сторону и буркнул что-то вроде: «Опять потревожили старое зло». Второй, более молодой, одёрнул его, но было видно, что и ему не по себе от упоминания поместья.

Вскоре передо мной поставили дымящийся пирог. С виду он действительно оказался не таким уж отталкивающим: золотистая корочка, аппетитный аромат трав. Живот свело от голода, и я рискнула откусить кусочек. Оказалось вполне съедобно, хотя во рту остался неприятный привкус рыбьего жира.

Официантка, представившаяся Мартой, подсела ко мне, вытирая руки грязным полотенцем.

– Значит, так, милочка, – зашептала она, наклонившись ближе. – Про Эвермур тебе вот что скажу. Место проклятое. Лет сто назад там заправлял лорд Эвермур, тиран ещё тот. При нём, правда, остров жил богато, да кровь лилась рекой.

Марта сделала паузу, оглядываясь, словно боясь, что её подслушают.

– Говорят, он жену свою зверски убил, а потом и сам помер при странных обстоятельствах. С тех пор, дескать, его призрак бродит по поместью, да и остров от этого проклятия не избавился. Зачем тебе туда?

На вопрос зачем я лишь пожала плечами, стараясь скрыть волнение. Звучало жутковато, но отступать было поздно. Наследство есть наследство.

– Боишься? – усмехнулась Марта, заметив моё замешательство. – Правильно делаешь. Но если ты не суеверная, то можешь там жить. Только смотри в оба. И ночью не ходи одна по поместью. Говорят, там всякое случается.

Она ещё что-то хотела сказать, но её перебил грубый голос с другого конца зала. Какой-то пьяный моряк, размахивая кружкой, орал, чтобы она принесла ему ещё выпивки. Марта закатила глаза и, буркнув под нос что-то вроде: «Не передохнут никак», вернулась к своей работе.

Доев пирог, я поблагодарила Марту за информацию и направилась к выходу. На улице меня встретил свежий морской ветер, немного развеявший ощущение липкой грязи, осевшей в «Утопленнике». На душе было неспокойно, но впереди ждала дорога к Эвермуру.

Дома встречались всё реже, отступая перед властью кладбищенской тишины. Моя поступь гулко отдавалась эхом среди могильных плит, чьи силуэты причудливо изгибались в лунном свете.

Жутко.

Передо мной раскинулось кладбище. Лунный свет, просачиваясь сквозь ветви старых деревьев, вырисовывал на плитах танцующие тени. Эпитафии, высеченные на потускневших камнях, казались шёпотом забытых историй, а потрескавшиеся ангелы с отбитыми крыльями печально взирали на мир живых.

Грустно было проходить мимо старых и неухоженных могилок. В голове всплыли похороны родителей. Каждый день, как только появлялась свободная минута, я приходила на кладбище и разговаривала. Рассказывала мёртвым душам о своих буднях. Ответа, конечно же, не получала. Надеюсь, Гарриетт так же бережно, как и я, будет ухаживать за могилами мамы и папы.

Неподалёку чернел силуэт небольшого храма. Его готические шпили словно тянулись к небу. Я заметила витражные окна, которые выглядели очень красиво и были целыми. Видимо, храм не заброшен.

Мне казалось, что сам воздух вокруг пропитан тяжестью веков и молитвами, так и не достигшими ушей Господа.

Поднявшись на холм, я увидела ржавые ворота, охраняющие вход в поместье Эвермур.

– Ну, здравствуй, Эвермур, – прошептала я, и мой голос потонул в завывании ветра. Похоже, поместье не спешило отвечать.

Нужно было найти способ проникнуть внутрь.

Ключ от ворот, конечно, остался у отца. В день их отъезда он лежал в его дорожном саквояже, а после трагедии… После трагедии я даже не думала о таких мелочах.

Сейчас эта оплошность больно кольнула. Если я не найду запасной, придётся либо ночевать в карете, либо трястись обратно в город в поисках слесаря. А сил на обратную дорогу уже не было.

Я обошла покосившиеся ворота и принялась ощупывать замшелые камни ограды, надеясь отыскать спрятанный ключ. Пальцы коченели от холода, но я упорно осматривала каждый выступ, каждую трещину.

– Пожалуйста, только бы он был здесь, – выдохнула я в пустоту.

Наконец, под одним из отвалившихся кусков кладки, пальцы наткнулись на нечто металлическое. Ключ! Ржавый, тяжёлый, он казался ровесником самого особняка. С замиранием сердца я подошла к массивной входной двери. Ключ едва влез в замочную скважину, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы провернуть его. Замок жалобно скрипнул, словно прося не тревожить его многолетний покой. Дверь подалась с трудом, издав протяжный, утробный стон, от которого мурашки побежали по коже. В нос ударил спёртый запах плесени, пыли и чего-то ещё. Так же пахло и на всём острове.

Я переступила порог. Мрак, словно густая завеса, окутал меня. Внутри было гораздо холоднее, чем снаружи.

– Только не думай о плохом, – твердила я себе, стараясь подавить нарастающую тревогу.

Скрип… скрип… Звук, который половицы издавали, стоило на них наступить, звучал похоронным маршем. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых залах. Я чувствовала, как чьи-то невидимые глаза следят за мной, как тени сгущаются в углах, словно живые существа. Запах ладана и гнили становился всё отчётливее, проникая в лёгкие, отравляя разум.

Со звонким стуком я поставила чемодан на пыльный пол.

Это теперь мой дом.

Я решила, что нужно осмотреть поместье, выбрать комнату для сна и разжечь камин – в том, что он тут есть, я была уверена.

Сердце бешено колотилось в груди, но я заставила себя сделать ещё несколько шагов вглубь дома. Наслушалась всяких ужасов от местных и теперь накручиваю саму себя.

Рука нашарила в кармане пальто спички. Чиркнув, я высекла искру и поднесла огонёк к фитилю свечи, которую предусмотрительно взяла с тумбочки. Тусклый свет вырвал из тьмы небольшой круг, озарив обшарпанные стены, покрытые паутиной и остатками некогда роскошных обоев.

В полумраке плясали тени. Холод, несмотря на тёплое пальто, пронизывал тело, и казалось, что сам воздух здесь пропитан тоской и безысходностью.

Я стояла в холле, оглядывая помещение. Высокие сводчатые потолки исчезали в непроглядной тьме, а сквозь разбитое витражное окно проникал холодный лунный свет, отбрасывая на пол узоры. Под ногами хрустели осколки стекла и сухие листья, занесённые ветром сквозь прорехи в стенах.

Ремонт, конечно, займёт немало времени.

Вдоль стен тянулись тяжёлые дубовые панели, украшенные резными изображениями химер и горгулий, чьи искажённые лица казались живыми в колеблющемся свете свечи. Их глаза, выдолбленные из камня, словно следили за мной, полные немого укора.

Спасибо, только осуждений и упрёков мне от камня не хватало.

Над головой виднелись остатки когда-то великолепной люстры. Теперь от неё остались лишь ржавые цепи, висящие как петли для повешенных.

Я двинулась вперёд, ведомая непреодолимой смесью любопытства и страха. Впереди чернел проём в гостиную, откуда доносился приглушённый шёпот ветра.

Пришлось признать: поместье находилось в ужасном состоянии. Казалось, время здесь остановилось много лет назад. И всё же, несмотря на запустение и гнетущую атмосферу, в доме чувствовалось нечто притягательное, какая-то особая аура. Я упрямо верила, что смогу вдохнуть в это место новую жизнь.

Поднялась по старинной лестнице, украшенной зловещими резными перилами, изображающими сплетённые корни деревьев и оскаленные черепа, на второй этаж. Каждый скрип прогнивших ступеней отдавался жутким эхом в гнетущей тишине особняка. Здесь располагались спальни.

Я открывала одну дверь за другой, с трудом преодолевая сопротивление покосившихся петель. Каждая комната приветствовала меня леденящим дыханием сквозняка и запахом затхлости. Внутри царил беспросветный мрак, лишь изредка пронзаемый бледными лучами лунного света, пробивающимися сквозь заколоченные окна.

В одной из спален, самой большой и мрачной, обнаружился огромный камин, сложенный из грубого почерневшего камня. На стенах висели клочки облезлых обоев. Некогда они были украшены узорами из лилий и роз, а теперь превратились в бесформенные пятна. В центре комнаты валялся покосившийся столик с облупившейся лаковой столешницей, на котором лежал частично истлевший дневник, исписанный дрожащим, неровным почерком.

Отлично. Осталось найти дрова, чтобы разжечь в этом проклятом месте хоть какой-то источник света и отпугнуть притаившихся в тенях призраков.

Я нервно хихикнула себе под нос.

Но где их искать в этом лабиринте забытых богом комнат? Задача казалась почти непосильной, но страх перед надвигающейся ночью заставлял продолжать поиски.

В этой комнате мой взгляд привлекло окно. Подойдя ближе, я с облегчением увидела, что оно выходит на восточную сторону. Значит, по утрам здесь будет светло и солнечно.

Решено, отныне это моя спальня.

Времени на поиски более или менее пригодной комнаты я потратила мало, поэтому чуть погодя вышла из неё.

В коридоре, миновав один из поворотов, я наткнулась на небольшую кладовую, забитую старыми ящиками и рухлядью. Перебирая вещи, я нашла вязанку сухих дров, сложенных аккуратной поленницей. Тут же, в ящике под дровами, обнаружилась стопка пожелтевших писем, перевязанных бечёвкой. Бумага! Пусть старая, исписанная чужими словами, для растопки она подойдёт идеально. Сердце радостно забилось – первая победа.

Вернувшись в комнату, я принялась за растопку камина. Бумага, щепки, тонкие ветки – всё пошло в дело. Чиркнув спичкой, я поднесла огонь к хрупкой конструкции. Пламя жадно охватило дрова, разгоняя мрак и наполняя комнату тёплым, живым светом. Треск поленьев звучал умиротворяюще.

Усевшись на пол у камина, я посмотрела на пляшущие языки пламени и почувствовала, как тепло постепенно проникает в озябшее тело. На душе становилось немного спокойнее. В свете огня комната выглядела не такой мрачной и заброшенной. Тени, конечно, никуда не исчезли, но теперь они казались менее зловещими, более игривыми.

Я решила, что переоденусь, лишь когда комната согреется. С этой мыслью я отправилась за чемоданом в гостиную.

Захватив свечу, я вновь вышла в сумрачные коридоры и начала спускаться в полумрак гостиной.

И почему городской люд поднял такую шумиху из-за поместья? Да, оно обветшало и заброшено, но разве нельзя вдохнуть в него новую жизнь? И никаких тут призраков, разумеется, нет. Я… резко остановилась как вкопанная.

Мне показалось, что впереди, в глубине холла, мелькнула чья-то тень. Сердце бешено заколотилось, а по спине пробежал холодок.

– Это всего лишь игра воображения, – попыталась убедить себя, но страх уже сковал меня цепями.

Я медленно двинулась вперёд, стараясь не издавать ни звука. Всматриваясь в темноту, я замечала лишь причудливые узоры, отбрасываемые лунным светом и танцующими тенями от свечи. Но ощущение чьего-то присутствия не покидало меня. Казалось, кто-то наблюдает за мной из самой темноты. Кто-то невидимый и незваный.

Внезапно где-то в глубине дома раздался тихий шорох. Я вздрогнула и крепче сжала свечу в руке. Страх парализовал меня, лишив возможности двигаться. Я замерла на месте, пытаясь расслышать, что происходит вокруг.

Ничего. Лишь потрескивание свечи нарушало мёртвую тишину особняка. Я медленно выдохнула, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

– Наверное, это животное, – прошептала я, пытаясь убедить себя.

Но в глубине души знала, что это не так.

Я быстро выскочила в гостиную и, схватив свой чемодан, унеслась в комнату с камином. Там светло и тепло, и даже если это животное, мне всё равно было жутко.

Захлопнув дверь спальни, я прислонилась к ней спиной и попыталась отдышаться. Сердце всё ещё бешено колотилось, отдаваясь громким эхом в ушах. Я прислушалась, не доносится ли из-за двери каких-либо звуков, но в доме царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. В голове проносились обрывки мыслей, пропитанные тревогой и страхом.

Кто или что это могло быть? Неужели я действительно увидела силуэт? Или это всего лишь игра света и тени, разыгранная моим утомлённым воображением?

Решив не поддаваться панике, я поставила чемодан на пол и достала из него тёплый свитер и толстые носки. Переодевшись, почувствовала себя немного лучше, словно облачилась в броню, защищающую от всего. Усевшись в кресло-качалку у камина, я взяла в руки истлевший дневник, найденный в комнате, и открыла его на первой странице. Записи были сделаны неразборчивым почерком.

«Сегодня я вновь бродила в одиночестве по саду, как и в каждый из этих бесконечных дней. Себастьян, как всегда, был поглощён совещаниями со знатью. Месяц назад я стала его женой, но за это время мы даже ни разу не разделили ложе. Неужели его терзают какие-то тайные недуги? Иначе я не могу постичь, почему все и вся для него важнее меня. Говорят, он самый жестокий владелец этого острова… жуткий человек…»

Строки будто были пропитаны отчаянием, а дальше лист бумаги оказался намокшим, поэтому прочитать не удавалось.

Дневник принадлежал юной девушке, выданной замуж за человека, которого она, судя по всему, вовсе не знала.

– Себастьян… – Имя незнакомого мужчины эхом отозвалось в тишине комнаты.

Жестокий владелец острова. Что скрывается за этим фасадом силы и безразличия? Неужели он и правда был способен на ту жестокость, о которой шепчутся?

Задумалась о незнакомке, чей голос звучал со страниц прошлого. Каково это – быть запертой в золотой клетке, окружённой роскошью, но лишённой простого человеческого тепла? Возможно, её сердце было разбито, а мечты погребены под бременем чужих ожиданий.

Перед глазами всплыл образ Томаса, гадкого урода, за которого я должна была выйти замуж. Возможно, я жила бы так же, как и эта девушка. Я почувствовала незримую связь с ней.

Внезапно с громким стуком на пол рухнула подставка для ручек, стоявшая на письменном столе у окна. Я вздрогнула и невольно вскрикнула, сердце бешено заколотилось. В комнате, и без того наполненной полумраком и тенями, этот звук прозвучал оглушительно. Я резко обернулась, пытаясь разглядеть источник шума, но ничего, кроме катящихся по паркету ручек и карандашей, не увидела.

Нервно сглотнув, я поднялась с кресла, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

Может, это сквозняк?

Я подошла к столу и осторожно заглянула под него – пусто. Лишь паутина лениво колыхалась в углу.

Собрав рассыпавшиеся предметы и водрузив подставку обратно на стол, я вернулась в кресло. Страх постепенно отступал, уступая место раздражению.

– Глупости, – прошептала я себе, – просто старый дом, вот и всё.

Снова открыв дневник, попыталась сосредоточиться на словах незнакомки, но стук по-прежнему отдавался эхом в моей голове. Казалось, что прошлое пытается достучаться до меня, предостеречь от чего-то. Или я просто сходила с ума.

Погружённая в свои мысли, я не сразу осознала адски леденящий шёпот у своего уха:

– Леди, неужели вам не известно, что читать чужие записки – верх неприличия?

Я вскрикнула от страха. Дневник выскользнул из ослабевших пальцев, и, потеряв равновесие, я рухнула с кресла, с глухим стуком ударившись головой об пол. В глазах померкло, сознание затянуло туманной пеленой.

Острая боль пронзила голову, и я застонала. Попыталась приподняться, но тело, словно чужое, не слушалось. В глазах всё ещё плыло, и я с трудом различала очертания комнаты.

Голос… чей это был голос? Бархатистый, с хрипотцой, от которого по коже бежали мурашки.

Постепенно зрение вернулось, и я смогла осмотреться. Комната выглядела так же, как и прежде, только дневник валялся на полу раскрытым. Но никого, кто мог бы произнести эти слова, рядом не было.

С трудом поднявшись на ноги, я ощутила головокружение. Оперлась на кресло в попытке удержать равновесие. Неужели мне показалось? Но этот голос… он звучал так реально, так близко.

– Газеты были правы, похоже, я взаправду лишилась рассудка.

И у меня против воли, просто по инерции вырвался тихий смешок, а затем ещё один, и вот я уже смеялась, как умалишённая.

Оставалось только надеяться, что все призраки подумают, будто я двинулась головой, и в страхе исчезнут.

Глава 3

Я не спала. Бессонная ночь прошла в липком ужасе, вызванном тем шёпотом, возникшим из ниоткуда. Я лежала, скорчившись под потрескивание камина, укрытая до подбородка сырым, пахнущим плесенью одеялом, словно пытаясь спрятаться от самой себя.

Итак, что мы имели? По слухам, поместье было проклято. Здесь когда-то обитал герцог Эвермур, чьё имя внушало трепет. Он убил жену и сам нашёл свой конец при загадочных обстоятельствах. Шептались, что в этих стенах обитают призраки. А что, если это не просто сказки?

Все члены моей семьи по отцовской линии наследовали этот особняк, но ни один не задержался здесь надолго, словно смерть неотступно следовала за ними по пятам. Может быть, наш род когда-то нанёс оскорбление Эвермурам, посеяв семена проклятия?

Я не знала подробностей генеалогии нашей семьи, но меня охватывал всепоглощающий страх. Родители погибли по дороге в Дальри.

Неужели и моя семья проклята?

Не хотела даже думать об этом. После долгих часов бессонных метаний я встала и подошла к письменному столу, решив написать письмо тётушке и Гарриетт. Изливая на бумагу свои мысли об острове, особняке и гложущей меня тревоге, я не заметила, как первые робкие лучи солнца проникли в комнату, окрашивая всё вокруг в нежные золотистые оттенки.

Теперь я могла внимательно рассмотреть особняк в утреннем свете. Спрятав письмо в сумку, я вышла из комнаты.

Чувствовала себя истощённой, словно из меня высосали все силы, но теперь, когда появилась возможность увидеть особняк при дневном свете, в душе проснулось любопытство.

Я находилась на втором этаже, где располагались спальни. Длинный коридор, тянувшийся вдоль северной стороны дома, был устлан выцветшим ковром с тусклыми узорами. Вдоль стены стояли массивные, потемневшие от времени комоды и зеркала в тяжёлых рамах, покрытых паутиной.

Я заглянула в одно из разбитых зеркал. Из-за трещин на нём моё лицо будто раскололось на много фрагментов. Рассмотрела себя. Кожа стала ещё бледнее, чем была, а под глазами появились синяки. Чёрные волосы оказались спутаны и взъерошены.

Сама кого угодно таким видом могу напугать.

Показала язык своему отражению и пошла дальше.

В конце коридора виднелся узкий проход, ведущий, вероятно, к другим комнатам. Мне не хотелось исследовать их сейчас, когда утренний свет ещё не добрался до самых тёмных уголков дома.

Заметив приоткрытую дверь одной из комнат, я нерешительно направилась туда. Тяжёлая дубовая дверь с тихим скрипом подалась, открывая взору небольшое, но уютное пространство. Свет, проникавший сквозь большое окно, освещал пыльные предметы мебели, словно выставляя их напоказ. В центре стоял круглый стол с резными ножками, на котором лежал раскрытый альбом для рисования, а рядом валялись обломки угля. Стены были оклеены обоями в мелкий цветочек, местами выцветшими и потрескавшимися от времени.

Но взгляд мой оказался прикован к большому портрету, висевшему над камином. На нём был изображён молодой мужчина с тёмными кудрявыми волосами и пронзительными синими глазами. В нём чувствовалась некая магнетическая красота, притягивающая и завораживающая одновременно. Однако моё внимание привлекло другое – рядом с мужчиной отчётливо виднелась часть женского платья, но вторая половина портрета была грубо разорвана. Словно кто-то намеренно вырвал из истории важную её часть, оставив лишь обрывки воспоминаний.

Неприятный холодок пробежал по спине.

Кто этот мужчина? И кто был изображён рядом с ним?

Я подошла ближе, чтобы рассмотреть портрет в деталях. В глазах мужчины застыла печаль, словно он знал что-то, что причиняло ему невыносимую боль. И вдруг меня осенило – это, должно быть, герцог Эвермур. Тот самый, чьё имя шёпотом произносили жители острова, чья трагическая история так тесно переплелась с судьбой этого дома.

Но кто же была та женщина, чьё изображение исчезло с портрета? Его жена, убитая им при загадочных обстоятельствах?

В оцепенении я отступила от портрета, боясь прикоснуться к тем мрачным тайнам, что он хранил. Взгляд скользнул по комнате, ища хоть что-то, что могло бы объяснить произошедшее, хоть какую-то зацепку, способную примирить реальность с моими разрастающимися страхами. И тут моё внимание привлёк массивный предмет, укрытый грязной белой простынёй в углу комнаты. Он казался чужеродным в этом пыльном, заброшенном пространстве.

Любопытство, пересилившее страх, заставило меня двинуться вперёд. Я осторожно потянула за край ткани, и она, неохотно поддавшись, упала на пол, взметнув в воздух клубы пыли. Под простынёй обнаружилось старинное пианино.

Чёрный лак, когда-то блестевший, теперь потускнел и покрылся сеточкой трещин, а клавиши пожелтели. Инструмент будто замер в ожидании прикосновения, затаив в себе забытые мелодии.

Пальцы сами потянулись к клавишам, повинуясь невидимой силе. Я робко нажала на одну из них, и в комнате раздался дрожащий, нестройный звук. Он оживил тишину, наполнив её призрачными воспоминаниями. Мне вдруг представилось, как в этой комнате когда-то звучала музыка, как по клавишам бегали чьи-то пальцы, рождая волшебные звуки.

Может, именно эта женщина, чьё изображение было уничтожено, играла здесь, наполняя особняк жизнью и радостью?

Пальцы скользнули по крышке фортепиано, ощущая ледяную гладкость полированного дерева.

Стоит ли воскрешать воспоминания, погребённые под толстым слоем пыли равнодушия?

Муза моя давно испустила дух в зловонной канаве, но сейчас я одна. В этом убежище тишины не нужно прятать дрожь, не нужно бояться чужих глаз, подглядывающих за обнажёнными эмоциями. Здесь можно позволить слезам свободно литься, словно нотам, рождающимся из-под пальцев.

Я села на обтянутый выцветшим бархатом стул перед пианино. Пальцы коснулись клавиш неуверенно, боясь спугнуть хрупкую мелодию. Я попробовала сыграть гамму, но фальшивые ноты болезненно резанули слух. Раздражённо закатила глаза.

Проклятое пианино, проклятый дом, проклятая я.

Но что-то во мне не позволило отступить. Словно невидимая рука направляла мои пальцы, заставляя их искать знакомые аккорды. И вдруг полилась музыка. Простая, грустная мелодия, которую я когда-то разучивала в детстве. Но сейчас она звучала иначе.

Звуки заполняли комнату, изгоняя тишину. Я играла, ощущая, как слёзы потекли по щекам.

Только музыка, особенно сейчас, заставляла эмоции выходить наружу.

Мелодия лилась, вырываясь из заточения. В каждой ноте звучали тоска, одиночество, боль утраты. Казалось, что не я играю, а кто-то другой. Кто-то, кто знал эту музыку лучше меня, кто вложил в неё свою душу, свои самые сокровенные переживания. Пальцы бегали по клавишам, словно ведомые призрачной рукой. В голове всплывали обрывки воспоминаний, смутные образы, не имеющие чётких очертаний.

Комната наполнилась светом, несмотря на пыль и запустение. Я чувствовала чьё-то присутствие, не враждебное, а скорее печальное, тоскующее. Музыка уносила меня в прошлое, в те времена, когда в этом доме ещё царила жизнь, когда здесь звучал смех.

Внезапно, в самый апогей мелодии, шею обдало леденящим дыханием. Волоски на затылке встали дыбом, а сердце бешено заколотилось в груди. Чья-то чужая, невесомая рука коснулась плеча. От неожиданности я оглушительно вскрикнула, дёрнулась вбок и, потеряв равновесие, упала. Глухой удар эхом разнёсся по комнате, смешавшись с затихающими аккордами.

Да почему в этом доме приходится так больно падать?

В дверном проёме стояла расплывчатая фигура. Первой мыслью было, что рассудок помутился и это один из призраков, населяющих этот проклятый дом. Но, присмотревшись, я поняла, что это молодой мужчина.

Вроде бы живой.

Он был одет в длинную рясу, а его светлые волосы слегка растрепались. Большие карие глаза смущённо и виновато смотрели на меня. Он казался дружелюбным, но в то же время немного напуганным моим внезапным падением.

Он возник передо мной, поспешно протягивая руку в безмолвной помощи. Я, одарив незнакомца недоверчивым взглядом из-под густых ресниц, обрамляющих мои большие зелёные глаза, гордо выпрямилась, отряхивая пыль с потрёпанного свитера и брюк.

– Леди, вы не ушиблись? – Его голос звучал сдержанно.

Сложив руки на груди, я почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения.

– Кто вы такой и что вам нужно в моём доме?

Всмотревшись в его лицо, я попыталась разглядеть хоть какой-то признак, что передо мной не живой человек, но видела лишь смущённого юношу, излучающего вполне земное тепло.

Неужели я и правда поверила в эту чушь про привидения?

Я мысленно усмехнулась, чувствуя, как поднимается волна смущения.

– Простите, я не хотел вас напугать, – произнёс он, опуская руку. – Меня зовут отец Джозеф, я приходской священник. Услышал музыку и решил проверить, всё ли в порядке. Старый Дом Эвермуров долго был заброшен, и я думал, здесь никого нет.

– Я Виолетта, – сухо ответила, не спеша смягчать тон. – Я недавно приехала. И это мой дом, а не «Дом Эвермуров».

Лицо отца Джозефа тронула лёгкая тень вины.

– Простите, я не хотел вас обидеть. Просто название… оно закрепилось у местных. Говорят, у этого места нехорошая репутация.

– Говорят всякое, – отрезала я, чувствуя, как любопытство начинает пересиливать раздражение. – Но я не верю в сказки.

Он мягко улыбнулся.

– И всё же, леди Виолетта, будьте осторожны. Это место хранит много тайн, – произнёс отец Джозеф, его взгляд скользнул к портрету над камином. – И не все они приятные.

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как недоверие снова берёт верх.

Как он мог услышать музыку отсюда, если церковь находится у подножия холма? И почему он так смотрит на портрет? Слишком много вопросов и ни одного ответа.

– Вы знакомы с историей этого дома, отец Джозеф? – спросила я, стараясь сохранять нейтральный тон.

Он вздохнул, словно нехотя возвращаясь к неприятной теме.

– К сожалению, да. Слухи о проклятии Эвермуров известны всем в округе. Ходят легенды о жестокости герцога, о таинственной гибели его супруги…

Он замолчал, словно не решаясь продолжать.

– И вы верите в это? – Я приподняла бровь.

Отец Джозеф смутился, переминаясь с ноги на ногу:

– Я верю в Бога, леди Виолетта. Но я также знаю, что в мире есть вещи, которые сложно объяснить. И иногда старые дома хранят в себе эхо прошлых трагедий. Прошу прощения, я не собирался вас расстраивать. Просто хотел предупредить. Мне пора, но, если вам что-нибудь понадобится, я всегда к вашим услугам.

Он быстро поклонился и вышел из комнаты, оставив меня наедине со своими размышлениями.

Странный священник.

Не успел отец Джозеф скрыться из вида, как я, повинуясь внезапному порыву, выскочила из комнаты вслед за ним.

Оставаться здесь одной мне не хотелось.

– Отец Джозеф, погодите! – крикнула я, спотыкаясь на каменных плитах пола. Наверное, это был последний шанс получить хоть какую-то полезную информацию, не остаться наедине с гнетущими тайнами этого места.

Священник обернулся, удивлённо вскинув брови.

– Простите, – выпалила я, стараясь перевести дыхание. – Просто хотела спросить… не знаете ли вы, где здесь находится почтовое отделение? А то мне нужно отправить родным письма. И ещё… есть ли в городе люди, которых можно нанять для работы здесь? Ну, там уборка, мелкий ремонт… Я, видите ли, не привыкла жить в такой… запущенности.

В глазах отца Джозефа промелькнуло облегчение, словно он боялся услышать от меня очередной вопрос о проклятии Эвермуров.

– Конечно, леди Виолетта! – ответил он с энтузиазмом. – Почтовое отделение находится на главной площади, это если пойдёте прямо по этой дороге, а потом свернёте направо. А насчёт работников – думаю, это не проблема. У нас в городке много трудолюбивых людей. Могу дать вам несколько контактов, если хотите.

Я улыбнулась, почувствовав, как напряжение немного отступает.

– Это было бы замечательно, отец Джозеф. Я была бы очень вам благодарна.

Возможно, он чудной, но с ним спокойнее.

Щёки предательски порозовели, и я, потупив взгляд, неловко переступила с ноги на ногу.

Какая же я идиотка! Зачем остановила? О чём вообще с ним говорить? Но чувство гнетущего одиночества в этом проклятом доме было сильнее разума.

– Эм… Отец Джозеф, не могли бы вы… проводить меня до города? – выпалила я, заливаясь краской. – Я совсем не знаю окрестностей, да и… прогуляться не помешает. А то я совсем засиделась в этих стенах. Если, конечно, у вас есть время.

Заметив моё смущение, священник мягко улыбнулся.

– Конечно, леди Виолетта. Я и сам собирался в ту сторону. Буду рад составить вам компанию.

Мы двинулись по каменистой тропинке, ведущей от дома к городу. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны деревьев, играло на его светлых волосах, делая образ отца Джозефа почти неземным.

И почему он решил стать священником в таком юном возрасте?

На вид ему не больше двадцати пяти, а уже носит рясу и проповедует в церкви. Он определённо молод для священника. Этот факт почему-то не давал мне покоя, заставляя украдкой разглядывать его лицо. Большие карие глаза, прямой нос, слегка пухлые губы… Симпатичный. Очень симпатичный.

Поймав мой изучающий взгляд, отец Джозеф слегка смутился и отвёл глаза. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь пением птиц и шелестом листвы. Идти одной совсем не хотелось, да и молчать с ним было глупо, тем более я и так его остановила.

– Отец Джозеф, – робко начала я, – а давно вы здесь служите?

Он улыбнулся, словно обрадовавшись возможности избавиться от тягостного молчания.

– Около года, леди Виолетта. После семинарии меня сразу направили сюда. Небольшой городок, тихая жизнь… Сначала было непривычно, но сейчас я люблю это место. Здесь живут хорошие люди.

Я окинула его скептическим взглядом. Вчерашний день, конечно, подарил мне встречу с парой-тройкой личностей, но все они, как на подбор, были либо чудаковатыми, либо откровенно отталкивающими.

– Хорошие люди… – протянула с сомнением, – не знаю, пока не заметила. Скорее любопытные. И пугающе суеверные. Вы, я смотрю, тоже не отстаёте.

Отец Джозеф вздохнул, словно я задела какую-то больную тему.

– Не стоит судить всех по первому впечатлению, леди Виолетта. Здесь каждый по-своему переживает события прошлого. И Дом Эвермуров… для многих – это больше чем просто старый особняк.

Я нахмурилась, стараясь понять, что он имеет в виду. Неужели все так одержимы этой историей о проклятии?

– Расскажите мне, отец Джозеф, – попросила я, – что именно произошло в этом доме? Все говорят о герцоге и его жене, но никто не знает подробностей.

Он колебался, словно решая, стоит ли открывать мне тайны прошлого.

– Это старая история, леди Виолетта. Полная боли и трагедий. Говорят, герцог Эвермур был очень жестоким человеком. Он держал в страхе всю округу, а свою жену – в заточении. Она была прекрасной женщиной, но очень несчастной. Однажды ночью её нашли мёртвой в оранжерее. Говорят, она покончила с собой, но многие считают, что её убил муж.

Я затаила дыхание, слушая его рассказ. И вот опять… Заточение, страдания, смерть.

– И вы думаете, это проклятие? – спросила я, стараясь сохранить скептический тон.

Отец Джозеф остановился, взглянул на меня серьёзно.

– Я думаю, прошлое не отпускает тех, кто о нём забывает, леди Виолетта. И иногда, чтобы двигаться вперёд, нужно взглянуть в глаза своим страхам.

Холодок пробежал по спине. Его слова звучали как предостережение, словно он знал больше, чем говорил.

И что значит «взглянуть в глаза своим страхам»? Боюсь ли я чего-то? Может быть, я просто устала от этой неопределённости, от ощущения, что за мной кто-то наблюдает, от давящей тишины старого дома.

– И что же мне делать, отец Джозеф? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Начать вызывать духов и устраивать спиритические сеансы? Или просто поверить во все эти бредни и как можно скорее сбежать отсюда?

Он покачал головой:

– Нет, леди Виолетта. Я не говорю, что вам нужно верить в привидения. Я просто советую быть осторожной. Постарайтесь узнать больше об истории этого места, поговорите с местными жителями. Может быть, тогда вы поймёте, что здесь произошло на самом деле. И самое главное, не позволяйте страху захватить вас. Это то, чего они больше всего хотят.

«Они»? Кто «они»? Неужели он и правда верил во все эти сказки? Или просто пытался меня напугать? Но зачем?

Мы подошли к главной площади города. Солнце светило ярче, и атмосфера здесь казалась более живой и приветливой. Отец Джозеф проводил меня до почтового отделения, показал дорогу к лучшей лавке с продуктами и оставил мне несколько контактов местных рабочих. Он был действительно полезен, хотя его странные намёки на проклятие и таинственное прошлое дома напрягали.

Почтовое отделение на удивление выглядело довольно респектабельно на фоне обветшалых зданий главной площади. Высокое, узкое, построенное из тёмного, почти чёрного камня и с тяжёлой дубовой дверью.

Внутри оказалось ещё более атмосферно. Запах старой бумаги и чернил витал в воздухе, а на стенах висели пожелтевшие карты и объявления, написанные аккуратным шрифтом. За прилавком стоял старик с пронзительным взглядом и седыми как лунь волосами. Он пристально изучал меня, словно пытался разгадать какую-то загадку.

– Здравствуйте, – робко поздоровалась я, – мне нужно узнать, могу ли я отправить письма…

Но не успела я произнести свою фамилию, как он перебил меня.

– Малькольм? – спросил он, впиваясь в меня взглядом. – Вы, часом, не Малькольм?

Я опешила от неожиданности. Откуда он знает мою фамилию?

– Да, – ответила, чувствуя, как мурашки бегут по коже. – А что?

Старик усмехнулся, обнажив редкие, пожелтевшие зубы.

– Ах, леди Малькольм, – проскрипел он, – так вот кто теперь владеет поместьем Эвермуров. Странное дело, знаете ли. Дом переходил из рук в руки уже сотню лет, все Малькольмы да Малькольмы, но девушку-владелицу вижу впервые.

Почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эти слова, эта атмосфера… всё это начинало меня тревожить. Чтобы сменить тему, я решила перейти к делу.

– Мне нужно отправить два письма. Оба в Далиан.

Старик молча взял письма, рассматривая адреса так, будто читал между строк. Наконец он взвесил их на руке и проскрипел:

– Доставку гарантировать не могу, леди Малькольм. В этих краях всякое случается. Но я сделаю всё, что в моих силах.

Пока он возился с марками и штемпелями, мне казалось, что я слышала тихий шёпот за спиной. Обернувшись, я никого не увидела, но ощущение чьего-то присутствия не покидало меня. Заплатив за отправку, я поспешила покинуть почтовое отделение, чувствуя себя так, словно сбежала из логова змеи.

Вылетев из почтового отделения, я едва не споткнулась о покосившийся камень мостовой. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове роились мысли, наслаиваясь друг на друга. Этот старик, его пристальный взгляд, слова о Малькольмах и поместье… Всё это казалось частью какого-то кошмара.

Тут точно не всё так, как они говорят. Я чувствовала это каждой клеточкой тела.

Что значило «доставку гарантировать не могу»? Куда могли пропасть обычные письма? Или он намекал на что-то большее?

Отец Джозеф, этот старик на почте… Все они были какими-то странными. Словно каждый хранил свою маленькую тайну, связанную с этим проклятым домом.

Я шла по улице, стараясь не смотреть по сторонам. Казалось, будто из-за каждого угла на меня смотрят любопытные, осуждающие глаза. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Никогда не думала, что буду чувствовать себя настолько неуютно в чужом городе.

Нужно было встретиться с местными рабочими. Может, они расскажут что-то полезное, помогут разобраться во всём этом бреде. Хотя, честно говоря, я уже начинала сомневаться в своей затее. Но любопытство, проклятое любопытство, не позволяло мне отступить. Я должна была узнать правду. Понять, что скрывается за этими суевериями и страшными историями.

И самое главное, разобраться, почему именно я, Виолетта Малькольм, оказалась втянута во всё это. Почему именно на меня пал выбор судьбы, которая забросила меня в этот захолустный городок, в этот проклятый дом.