Kitabı oxu: «Под фильтрами»

Şrift:

Серена Коста

ПОД ФИЛЬТРАМИ

роман

Серена Коста

Под фильтрами: роман.

Жанр: dark romance / психологический триллер.

18+. Содержит нецензурную брань.

Instagram и Facebook — продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории Российской Федерации.

Книга содержит упоминания наркотических средств. Их незаконный оборот запрещён, а потребление причиняет вред здоровью. Автор не одобряет и не пропагандирует употребление наркотиков.

Все персонажи и события книги вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, случайны.

Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми средствами без письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат в рецензиях.

© Текст. Серена Коста, 2025

Оформление обложки: Serena Kosta

ВНИМАНИЕ: ТРИГГЕРЫ

Привет, зайка. Сейчас я сделаю то, чего моя героиня не делает никогда: покажу тебе всё без фильтра. Наслаждайся, это первый и последний раз.

Во-первых. Сиенна Вэйн — инфлюенсер с миллионами подписчиков, идеальной кожей и улыбками под номерами. Добрая ли она? Нет. Хорошая? Тоже мимо. Ты будешь её ненавидеть, и это нормально. Плохо будет, когда ты начнёшь её понимать.

Во-вторых. Герой держит камеру, нож и её секреты, и я пока не решила, что из этого опаснее. Зелёный флаг? Милая, тут даже флагштока нет.

В-третьих, и это важно. Искупления не будет. Никто не станет лучше к последней странице, никого не спасёт любовь. Если ты ждёшь, что плохая девочка исправится, закрывай книгу и иди пересматривать ромкомы. Я не обижусь. Почти.

И последнее, уже без шуток. Здесь много того, что бьёт по живому. Твоя голова важнее моей книги. Если что-то из списка ниже про тебя, побереги себя.

Кто не любит спойлеры, стоп, переворачивай страницу. Кто хочет знать заранее, во что ввязывается, листай ниже.

·

·

·

• Откровенные сексуальные сцены, грубый секс, грязные разговоры

• Неоднозначное согласие, постановочное насилие

• Насилие над детьми и жестокое обращение в приёмных семьях (флешбэки)

• Гибель ребёнка, поджог (флешбэк)

• Ложное обвинение в сексуальном насилии

• Травля, публичное унижение, кибербуллинг

• Расстройства пищевого поведения, селфхарм

• Манипуляции, газлайтинг, шантаж

• Наркотики, алкоголь, опаивание

• Слежка, преследование

• Принудительная госпитализация

• Жестокое обращение с животными

• Убийство, смерть близких

• Самоубийство

• Нецензурная брань

Все участники сексуальных сцен совершеннолетние. Их травмы, к сожалению, начались раньше. Если эта история задела то, что болит у тебя по-настоящему, не сиди с этим одна. Позвони тому, кто возьмёт трубку.

Улыбаемся и машем. Серена

ОТ АВТОРА

Эта книга — художественный вымысел, исследующий тёмные стороны человеческой психики и современной медиакультуры.

Персонажи этой истории не являются примером для подражания. Их поступки, мысли и мораль могут (и должны) вызывать отторжение. Автор не романтизирует насилие, абьюз или психические расстройства, а показывает их разрушительную природу.

А тем, кто всё же решил остаться, я скажу одно: вы сами этого захотели. Добро пожаловать в мир без фильтров.

СОДЕРЖАНИЕ

ПОТОМ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ИНТЕРЛЮДИЯ I. ТЕНЬ (МИЯ)

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ИНТЕРЛЮДИЯ II. ЭХО (МИЯ)

ЭПИЛОГ

ПОТОМ

Мужчина, которого я люблю, сядет за меня в тюрьму, и сегодня вечером я сама попрошу его меня ударить.

Стейки на столе остыли, свечи Diptyque прогорели до половины, и вся гостиная пахнет туберозой и мясом. Камер здесь три: в книжном шкафу, под консольным столиком в прихожей и в датчике дыма над камином. Свет я выставила сама, как перед эфиром. Если уж меня будут избивать, пусть хотя бы с правильного ракурса.

Калеб стоит надо мной, и у него трясутся руки. Пять минут назад он разбил вазу о стену рядом с моей головой, и осколок распорол мне скулу. Кровь течет по щеке, теплая и настоящая, и я впервые в жизни не тянусь ее вытереть. В кадре она смотрится лучше любого грима.

Он опускается рядом на колени, прямо на стекло, и наклоняется к моему уху, туда, куда не дотянется ни один микрофон.

— Атакама? — шепчет он.

Это наше слово. Скажу его, и все кончится: мы будем сидеть на полу среди осколков, два идиота с испорченным ужином, и он отвезет меня в травмпункт, и никакой тюрьмы не будет. Он знает, что я задумала. Он прочитал это раньше, чем я успела ему соврать, и все равно пришел, с пустыми руками, без сумки и без ноутбука, как приходят туда, откуда не собираются уходить.

Он ждет. Его ладонь у меня на плече дрожит так, что я чувствую это костью.

Я смотрю ему в глаза и молчу. Молчать я умею с семи лет, лучше всех, кого знаю.

— Бей меня, — говорю я одними губами. — И сделай это так, чтобы поверил судья.

Он закрывает глаза на секунду. Потом открывает, и в них уже нет ничего, кроме того, что мне нужно.

Вы, наверное, хотите знать, какая сука способна на такое. Хорошая новость: вы с ней почти знакомы. Каждый раз, когда вы удаляли фото, где вы «не та», и выкладывали то, где вы «та», вы делали то же самое, что и я. Я просто не остановилась.

Меня зовут Сиенна Вэйн. У меня двадцать миллионов подписчиков, и ни один из них не видел меня без фильтра.

Сейчас я расскажу, как стала такой. Только не надейтесь, что в конце я извинюсь.

ПРОЛОГ

Мне семь лет, и я точно знаю, что мама меня ненавидит. Усталые мамы так не смотрят. Когда она думает, что я не вижу, у нее делается лицо человека, который нашел на любимой кофте пятно от вина и уже знает, что оно не отстирается.

Сегодня она опять пьет. Бутылка дешевого красного стоит на столе среди немытых тарелок, губы у мамы фиолетовые, и она разговаривает с телевизором, который давно выключен. Мия хнычет в углу. Ей четыре, она еще не научилась молчать. Я научилась в прошлом году, и это оказалось проще, чем кататься на велике.

— Заткни ее, — говорит мама, не поднимая головы. Голос у нее плоский и ровный, без единой кочки.

Я сажусь к Мие и беру ее за липкую ладошку.

— Тише, она же услышит.

Только голодные дети от уговоров тише не становятся. Я тоже голодная. Последний раз мы ели вчера утром сухие хлопья, которые я нашла за кастрюлями, и большую половину я отдала Мие, потому что она громче.

Мама встает, держась за спинку стула, и идет к нам.

Я знаю, что будет дальше, у нас всегда одно и то же кино по кругу: сначала крик, потом удар. Сегодня она пропускает крик. Мия взвизгивает, потом что-то глухо стукает о диван, потом становится так тихо, что слышно, как гудит холодильник. Потом Мия снова плачет, еле-еле, в диванную подушку. Она боится, и я тоже боюсь, только реву я внутри, а туда маме не достать. Я смотрю на нее и думаю очень отчетливо, почти по слогам: когда-нибудь ты сдохнешь, и мне будет плевать.

— Ты че таращишься? — Мама поворачивается ко мне. Глаза красные, лицо оплывшее. — Думаешь, ты лучше? Думаешь, я тебя не вижу?

Она подходит ближе. Я стою и не шевелюсь, потому что если шевелиться, будет хуже.

— Ты копия своего ублюдка папаши. Те же глаза. Смотришь на всех, как на говно.

Потом я уже лежу на полу, и в ухе звенит тонко и противно, как комар над кроватью. Я не плачу. Слезы ее только заводят, это я тоже выучила.

— Плачь, сука! — орет она откуда-то сверху. — Плачь, как нормальный ребенок!

Я смотрю в потолок и считаю трещины. Их тринадцать. Я считала их вчера, и позавчера, и на прошлой неделе, и их всегда тринадцать, и это единственное в нашей квартире, на что можно положиться.

Мама плюет на пол рядом с моей головой и уходит в спальню. Дверь хлопает так, что звякают тарелки.

За стенкой у миссис Гарсии, которая угощает нас по воскресеньям пресными тортильями, телевизор вдруг становится громче. Она всегда делает его громче, когда у нас стукает. Я это заметила еще осенью и тогда же перестала ждать, что кто-нибудь постучит в нашу дверь. Я лежу еще минуту, потом встаю и иду к Мие. Щупаю ей голову: шишка есть, крови нет, и слава богу. Кровь означает вопросы в школе, вопросы означают тетку из опеки с папкой, а после тетки мама неделю злее обычного.

— Всё нормально, — говорю я Мие ровно, как диктор в новостях. — Спи давай.

Она сворачивается калачиком и прижимает к себе Барни, грязного медведя с одним глазом. Второй глаз она отгрызла, когда у нее резались зубы. Через минуту она уже сопит.

Я иду в ванную и смотрю в зеркало. Щека красная, к утру посинеет. Скажу, что упала с турника. В прошлый раз я сказала так же, и миссис Пратт из второго класса только вздохнула, что надо быть аккуратнее, и выдала мне наклейку со смайликом за смелость. Наклейку я отдала Мие. Взрослым удобнее, когда дети неуклюжие.

Я мою щеку холодной водой, долго, пока не перестает гореть, и разглядываю свои глаза, которые, оказывается, папины. Слезы в них так и не появляются. Тогда я решаю одну вещь. Я отсюда уйду. Руку на меня больше никто не поднимет, а кто поднимет, пожалеет, что у него вообще есть руки.

Мне семь лет, и я уже поняла, как устроен мир. Одни бьют, другие ревут, а третьи лежат на полу, считают трещины и запоминают. Я из третьих. Запоминать я умею лучше всех в этой квартире.

ГЛАВА 1

Я сижу перед кольцевой лампой, и свет лупит мне прямо в лицо. Угол у нее тридцать градусов сверху: скулы от этого острее, глаза больше, а второй подбородок, которого у меня нет, исчезает на всякий случай. Свое лицо я знаю лучше любого пластического хирурга, до миллиметра, до каждой выигрышной точки и каждой предательской поры у крыла носа.

В приложении я листаю фильтры и останавливаюсь на «Персиковом рассвете». У него самое честное название в каталоге: рассвета в Лос-Анджелесе не видно уже неделю из-за смога, а персиком я не пахну никогда. На экране телефона сорок семь тысяч зрителей, и цифра ползет вверх. Пока она ползет, я под столом пересчитываю ногтем швы на обивке кресла, их одиннадцать. Считать я начала в семь лет, лежа на полу, и бросить так и не смогла: когда в комнате слишком много глаз, руки сами ищут, что посчитать.

— Привет, мои хорошие! — Я улыбаюсь, и улыбка выходит идеальной, теплой, совершенно искренней. Я три года гоняла ее перед зеркалом, пока сама не перестала отличать настоящую от рабочей. Сейчас разницы нет никакой. — Как же я по вам соскучилась!

Комментарии летят потоком:

«СИЕННА, КОРОЛЕВА!» «Боже, она идеальна» «Где купила топ???»

Я читаю их боковым зрением и продолжаю сиять. Попутно отмечаю полезные ники: кто донатит, кто репостит, кто приводит охваты. Остальные идут фоном, массовкой за бесплатный бутерброд.

— Сегодня у меня для вас кое-что особенное, — говорю я и держу паузу ровно три секунды, потому что алгоритм любит интригу. — Но сначала хочу сказать спасибо. Вы моя семья. Без вас меня бы просто не было.

Брехня собачья, конечно. Без них я бы прекрасно была, может, в другом районе и с худшей кожей, но была бы. Врать про благодарность я научилась в семнадцать, на собеседовании на стипендию Фонда для трудных подростков. На кону стояло полное покрытие колледжа, а у меня за душой были две пары джинсов и приемный отец, которого я ненавидела так старательно, что это заменяло мне витамины.

Комиссия сидела за длинным столом, сытые люди в хороших пиджаках, с бутылками воды, которую никто не открывал. Женщина в центре спросила с придыханием: «Сиенна, что помогло вам не сломаться?» Я могла сказать правду: злость. Только я видела их лица, и правда им была нужна примерно как мне их вода. Им хотелось почувствовать себя феями-крестными, которые нашли в золе Золушку, и я дала им золу.

— Надежда, — прошептала я в пол. — Нас запирали, а я читала книги под уличным фонарем. Я всегда знала, что темнота не навсегда.

Фонаря не было. Книг тоже, читала я тогда в основном инструкции к чужим лекарствам. Зато женщина в центре полезла в сумочку за салфеткой, а седой мужик рядом с ней начал медленно кивать в такт моим словам. Грант я получила. Умнее меня в том коридоре сидели как минимум трое, но они рассказывали комиссии про оценки, а я рассказала историю, за которую комиссии захотелось заплатить. В тот день я поняла, что биография у человека одна только в паспорте. Во всех остальных местах она переписывается под того, кто сидит напротив с деньгами. Сейчас напротив меня сорок семь тысяч человек, и каждый получает свою Золушку.

Телефон вибрирует, сверху выпадает превью: «Джон: Нужно поговорить. Срочно».

Джон мой менеджер. Если Джон пишет во время эфира, значит, где-то горит. Я смахиваю уведомление. Пожар подождет, охваты ждать не станут.

— Итак, главная новость! — Я округляю глаза и наклоняюсь к камере, чтобы каждый решил, что я шепчу лично ему. — Через две недели я запускаю свою линейку ухода за кожей. Да, детки, это реально происходит!

Экран взрывается сердечками и огоньками, комментарии сыплются очередями:

«SHUT UP!!!» «Я УМИРАЮ» «БЕРУ ВСЕ»

Я смотрю на эту истерику и слышу, как у меня в квартире гудит холодильник. Лицо при этом светится, как витрина «Сефоры» в Черную пятницу.

— Предзаказ откроется послезавтра в полночь. Эксклюзивно для вас, мои любимые. — Я касаюсь пальцами губ и посылаю поцелуй в объектив. — Люблю вас до безумия.

Еще одна вибрация. Снова Джон: «Сиенна, это серьезно. Перезвони СЕЙЧАС».

Я выключаю уведомления совсем.

— А теперь вопросы! Пишите, отвечаю на всё! — Я пролистываю ленту и выбираю безопасное: косметика, тренировки, что я ем на завтрак. Ни одного настоящего вопроса в прямой эфир не пролезет.

Между «где брала серьги» и «сколько тебе лет» проскакивает ник, который я уже видела: «@larkin_files: а почему у тебя в прошлом эфире за спиной было другое окно? ты же говорила, что дома». Я баню его, не меняя выражения лица. Ларкин сидит у меня в эфирах третью неделю и всё время разглядывает фон. Таких я про себя называю санитарами леса и не люблю больше, чем хейтеров.

«Ты встречаешься с кем-то?»

Вот это уже вкусно. Я изображаю смущение: опускаю ресницы, прикусываю нижнюю губу, слегка свожу плечи.

— Ну… может быть, — тяну я загадочно. — Пока рано говорить. Не хочу сглазить.

Ответ на миллион. Слухов хватит, чтобы разогнать вовлеченность, и слишком мало, чтобы кто-то полез копать.

В дверь стучат громко и настойчиво, кулаком.

Я не поворачиваю головы. Дверь в кадр не попадает, а микрофон настроен так, что ловит только мой голос.

Стук повторяется, теперь со злостью.

— Ой, девочки, кажется, курьер приехал! — смеюсь я и закатываю глаза. — Всё, мне пора бежать. Люблю вас! Спасибо, что вы есть! Пока-пока!

Я машу рукой, посылаю последний поцелуй и гашу эфир. Улыбка слезает с лица сразу, целиком, и щеки у меня ноют, как после спортзала.

Я встаю и иду открывать. Пол холодный, кондиционер выставлен на девятнадцать, потому что в тепле у меня краснеет шея.

На пороге стоит Мия. Глаза красные, тушь съехала до середины щек.

— Нам надо поговорить, — говорит она.

«Какого хрена тебе опять надо», — думаю я.

А вслух говорю:

— Конечно, милая, заходи.

Я улыбаюсь ей тепло, по-сестрински, той же улыбкой, что минуту назад досталась сорока семи тысячам, и закрываю за ней дверь.

ГЛАВА 2

Мия стоит посреди моей гостиной с видом бездомной кошки, которую забыли вытащить из стиральной машины перед отжимом. Мокрые глаза, сопли, руки трясутся. На ней форменная розовая футболка салона «Нейл Бар» из Ван-Найса, где она третий год сидит на ресепшене и записывает теток на педикюр, и один акриловый ноготь на правой руке отломан под корень. Я терпеть не могу, когда люди ревут на моей территории. Ощущение такое же, как от грязных ботинок на белом ковре.

— Ты стоять будешь или сядешь? — спрашиваю я и прохожу мимо нее на кухню. Достаю из холодильника бутылку воды, себе. Ей не предлагаю. Захочет пить, попросит.

Она садится на самый край дивана и комкает салфетку, которую, судя по виду, принесла из дома. Хоть на это ума хватило.

— Я больше не могу, — говорит она тихо.

Я делаю глоток, прислоняюсь к барной стойке и жду, потому что молчать я умею профессионально. Люди тишину не выносят, начинают ее затыкать словами и выбалтывают втрое больше, чем собирались.

— Он ушел, — выдавливает Мия. — Дэнни от меня ушел, прикинь?

Ну да, Дэнни, ее парень, а теперь, судя по соплям, бывший. Татуированный неудачник с вечным планом «открыть свое дело», сначала барбершоп, потом фудтрак, потом что-то с криптой. Что он свалит, я знала с первого ужина, когда он заказал лобстера и ушел курить ровно к счету. Вопрос был только в сроках.

— Окей, — говорю я. — И дальше что?

Она смотрит на меня снизу вверх, и обиды в ее взгляде столько, что мне хочется заржать.

— «Дальше что»? Ты серьезно, Сиенна? Мы три года были вместе!

— Три года, пока ты его содержала, — уточняю я. — Аренда, шмотки, фудтрак этот сраный, который сгорел через месяц. Он ушел, потому что выжал тебя досуха. Тут даже обижаться не на что.

Мия вдруг вскидывает голову, и в мокрых глазах у нее зажигается злая искра.

— Я его содержала, потому что мне нужно было хоть кого-то любить! — орет она. — У меня нет двадцати миллионов подписчиков, которые лижут мне жопу каждое утро! — Она сжимает кулаки, и обломанный ноготь торчит, как зуб. — Ты думаешь, ты такая сильная? Ты просто закрывала дверь, Си. Она пила, а ты уходила в комнату, ложилась на пол и считала свои трещины. А я сидела под столом с Барни. Мне было четыре года. Я помню только, как от нее пахло и как она пела, когда ее рвало, ты это помнишь вообще? Нет, конечно, куда тебе. Ты научилась отключаться и построила на этом империю. А я ничего не умела отключать. Я до сих пор не умею. Так что не смей меня судить за то, что я пытаюсь купить себе хоть ложку любви. Ты мне должна. Она орала на меня каждый раз, когда до тебя было не достучаться.

Она замолкает и шмыгает носом, мокро и некрасиво.

— Я не знаю, что делать, — шепчет она. — Аренда через неделю, а у меня… у меня почти ничего не осталось.

Вот и приехали. Плакать она могла бы и по телефону. Пришла она за деньгами.

Я ставлю бутылку на стойку и складываю руки на груди.

— Сколько тебе надо?

Она вздрагивает от неожиданности.

— Ты о чем?

— О деньгах, Мия, о чем же еще. Сколько тебе нужно?

Мия опускает глаза на свою салфетку.

— Две тысячи. Ну, может, две с половиной. Я верну, клянусь, просто сейчас…

— Не вернешь, — перебиваю я. — Ты никогда не возвращаешь. И ничего страшного. Ты моя сестра.

Я говорю это ровно, как читают вслух инструкцию к пылесосу. Она моя сестра, а значит, моя ответственность, причем ответственность выгодная. Мия моя страховка и живое доказательство того, откуда я вылезла. Два года назад я оплатила ей двух адвокатов по двум делам о хранении, она получила условное и жетон анонимных наркоманов, который теперь висит у нее на ключах рядом с брелоком «Hello Kitty». Опасной ее это не делает. Слабые люди с судимостями опасны только для себя и для мебели.

Впервые я заработала на чужой жалости в пятом классе. Приемная мать у Миллеров выдавала мне ровно на ланч и ни цента больше, а на школьной ярмарке продавали плюшевого зайца с розовыми ушами, и мне хотелось его так, что сводило живот. Продавщица была добрая тетка с крестиком на шее, и я поняла про нее всё за секунду. Просить я не стала, просят нищие. Я встала у прилавка, опустила плечи, утерла нос рукавом и три минуты смотрела на зайца, как на единственного друга, который мог бы у меня быть. «Нравится, детка?» — спросила она. «Да, мэм, — прошептала я. — У меня был такой… до того, как папа…» Я оборвала фразу и отвернулась. Через минуту я ушла с зайцем и леденцом в придачу. Дома миссис Миллер увидела зайца, спросила, где я его стащила, и, не дослушав, ушла звонить сестре. Синяк у меня на руке от ее же пальцев за неделю до этого она тоже не заметила, так что я не обиделась. Отца я в глаза не видела, а в тот вечер решила, что раз уж от него ничего не досталось, пусть хоть пользу приносит. С тех пор я точно знаю, что люди платят за возможность не чувствовать себя сволочами, и платят охотно. С Мией работает та же схема, только наоборот: плачу я, а должной себя чувствует она.

— Спасибо, — шепчет она, и слезы опять текут. — Спасибо, Си, ты… ты не представляешь, как это важно.

Еще как представляю. Для нее это спасение. Для меня это мелочь, я больше оставляю за ужин в «Нобу», когда угощаю бренд-менеджеров.

Я подхожу и сажусь рядом, беру ее за руку. Ладонь у нее влажная и горячая. Сжимаю, по-родственному.

— Ты всегда можешь на меня рассчитывать, — говорю я, глядя ей в глаза. — Всегда, слышишь меня?

Она кивает, всхлипывает и утыкается мне в плечо. Я глажу ее по спине и шепчу что-то успокоительное, понятия не имею что. Слова в такие моменты работают как белый шум.

Через ее макушку я смотрю в окно. Лос-Анджелес горит огнями до самого горизонта, а по 405-й ползет красная гусеница стоп-сигналов. Город, где продается всё, любовь тоже, просто ее чаще берут в рассрочку.

Мия отстраняется и вытирает лицо ладонью, размазывая остатки туши.

— Прости, что я такая… — Она смеется сквозь слезы. — Такая жалкая, пиздец просто.

— Ты не жалкая, — говорю я на автомате. — У тебя тяжелый период, это нормально.

Она улыбается мне с благодарностью, и я вижу в ее глазах то, что вижу всегда: обожание, зависимость и страх, что я однажды не возьму трубку.

Ровно то, что мне от нее нужно.

— Давай я тебе прямо сейчас переведу, — говорю я и достаю телефон. — И поешь перед уходом, выглядишь как смерть.

— Что, прямо сейчас? — Мия сразу оживляется и выпрямляется. — Слушай, я не хочу мешать…

— Ты мне не мешаешь, ешь давай.

Я открываю банковское приложение и перевожу ей три тысячи. С запасом, чтобы чувствовала себя должной сильнее.

Пока она ест разогретую пасту у меня на кухне, прямо из контейнера и стоя, я проверяю телефон. Четыре пропущенных от Джона и два голосовых.

Я включаю первое:

«Сиенна, черт тебя дери, возьми трубку. У нас проблема. Кто-то слил твою переписку с Эшли. Скрины уже гуляют по форумам. Надо действовать быстро».

Я замираю с пальцем над экраном.

Ну конечно, Эшли, моя бывшая ассистентка, которую я уволила три месяца назад, когда она начала задавать слишком много вопросов, причем исключительно неудобных.

Я включаю второе:

«Они знают про коллаб с брендом. Знают, что ты ее подставила. Это пиздец, Сиенна. Звони мне сейчас же, слышишь?»

Я медленно выдыхаю через нос и убираю телефон в карман.

— Си, всё хорошо? — спрашивает Мия с кухни.

Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь.

— Всё отлично, милая.

Мия облизывает вилку и смотрит на меня поверх контейнера.

— У тебя левое веко дергается, когда ты врешь, — говорит она. — С восьми лет. Ты думаешь, никто не замечает, а я замечаю. Кто тебя прижал?

Я трогаю веко пальцем раньше, чем успеваю себя остановить. Оно действительно дергается, мелко и мерзко. Мия видит этот жест, и по ее лицу расползается довольная улыбка, первая за вечер.

— Ладно, не говори, — говорит она и забирает со стола контейнер с остатками пасты. — Это я тоже возьму. Если тебя будут закапывать, сумку от «Боттеги» завещай мне.

Дверь за ней закрывается. Я стою посреди гостиной, держу палец на веке и начинаю думать, как буду уничтожать Эшли.

ГЛАВА 3

Джон сидит напротив и выглядит так, что я на всякий случай отодвигаю от него свой белый плед. Костюм мятый, волосы торчат, челюсть ходит туда-сюда: он жует никотиновую жвачку, третью подушечку за десять минут. Этот вид я знаю. У менеджеров паника выглядит как у крыс перед потопом, только крысы не выставляют за нее счет.

— Показывай, — говорю я.

Он протягивает планшет. Я листаю скриншоты. Моя переписка с Эшли годичной давности. Вот я объясняю ей, как «случайно» слить в таблоиды информацию о конкурентке. Вот как подставить бренд, чтобы следующий дал контракт пожирнее. Вот как вырезать из интервью кусок, где я сказала правду.

Уголовщины тут ноль. Зато хватит, чтобы похоронить образ «честной девочки, которая просто делится своей жизнью».

— Где это гуляет? — спрашиваю я и откладываю планшет.

— Пока на форумах: реддит, пара анонимных досок, мелкие аккаунты в твиттере. Только оно разгоняется, через сутки подхватят крупные.

— Эшли хочет денег?

Джон мотает головой.

— Хуже, Си, она хочет справедливости. — Он произносит это слово брезгливо, двумя пальцами, как дохлую мышь за хвост. — Написала мне вчера. Ты разрушила ей карьеру, теперь она разрушит твою, причем бесплатно.

Я откидываюсь на спинку дивана и думаю.

Эшли двадцать три года, и она наивная дура, которая верила, что мы подруги. Она пришла ко мне с моей же укладкой и в туфлях, точь-в-точь как мои с прошлого сезона, только с распродажи, и полтора года носила за мной сумки, кофе и чужие секреты. Потом начала спрашивать что-нибудь вроде «Си, тебе не кажется, что с Беллой это нечестно?». Когда она стала совсем неудобной, я ее уволила и дала рекомендацию, дерьмовую по сути и безупречную по форме. Больше ее никто не взял.

Справедливость, ну надо же. Смешное слово, его обычно произносят люди без юриста.

— Надо ее дискредитировать, — частит Джон. — Выставить психичкой, обиженной фанаткой. Я могу набрать одному парню, он…

— Нет, — перебиваю я. — Это только раздует. Чем громче мы отрицаем, тем глубже они копают.

Джон замолкает и смотрит на меня с надеждой. Он привык, что проблемы решаю я. Телефон у него на колене загорается, на заставке его дочка с дыркой вместо переднего зуба, и он машинально гладит экран большим пальцем, прежде чем смахнуть уведомление.

— Мне нужен новый фотограф. И видео, — говорю я.

— В смысле фотограф? — Джон хлопает глазами. — Сиенна, мы сейчас вообще о другом…

— Я как раз об этом. — Я встаю и подхожу к окну. Над Сансет висит желтая пленка смога, пальмы в ней торчат как сгоревшие спички. — Эшли бьет текстом. Текст легко выдернуть из контекста и назвать фейком. С видео так не выйдет. Мне нужен контент, где я настоящая, уязвимая, вся такая человечная.

— У нас есть команда.

— Твоя команда снимает глянец. Мне нужен человек, который снимает грязь так, что от нее не оторваться.

Джон не понимает, но кивает.

— Я найду кого-нибудь, — бормочет он.

— Уже нашла, — говорю я и достаю телефон. — Вчера смотрела новый клип Иззи Мур. Оператор какой-то фрилансер. Снял ее в заброшенном здании, свет как в артхаусе. Депрессуха, но цепляет. Найди мне его.

Джон записывает в заметки.

— Как его зовут-то?

— Без понятия, спроси у Иззи.

Через десять минут он уходит, всё еще бормоча про юристов и стратегию. Я не слушаю. Я уже всё решила.

Эшли хочет войны, значит, получит войну.

* * *

Через три дня я сижу у себя в студии и жду.

Джон его нашел. Калеб Торн, двадцать восемь лет, работает на себя, снимает клипы и постеры для инди-музыкантов, иногда рекламу для мелких брендов. Соцсетей никаких, только портфолио на «Вимео». Живет в дешевой квартире в Эхо-парке.

Работы я посмотрела. Он хорош, и это бесит. Он снимает людей так, что видна изнанка. В каждом его кадре торчит что-нибудь неудобное, что человек старательно прятал: синяки под глазами, трясущиеся пальцы, пустой взгляд в момент, когда тот думал, что камера выключена.

Мне это нравится.

Дверь открывается, и он входит.

Высокий, худой, черная футболка, джинсы. Темные волосы давно не мыты, щетина. Глаза серые и тусклые, как вода в ведре после швабры. Вид у человека, который неделю не спал и не собирается.

Он не улыбается и не здоровается. Ставит кофр с камерой на пол и просто смотрит на меня.

Я встаю и протягиваю руку.

— Сиенна Вэйн, очень приятно.

Он секунду разглядывает мою руку, потом пожимает. Ладонь сухая и холодная.

— Калеб, — говорит он. Голос низкий, с хрипотцой.

— Джон рассказал тебе о проекте?

— Реалити про твою жизнь, закулисье. — Он перечисляет это без интонаций, как читают меню на чужом языке.

— Именно, — киваю я. — Людям нужна правда, настоящая, без фотошопа.

Калеб смотрит на меня долго, неприлично долго. Обычно люди отводят взгляд, когда я на них так смотрю. Он не отводит.

— Правда, — повторяет он медленно. — Ты уверена, что хочешь, чтобы люди ее увидели?

У меня напрягаются плечи, но лицо я держу.

— Конечно, поэтому ты здесь.

Он наклоняет голову набок, как птица над чем-то блестящим.

— Окей, — говорит он наконец. — Тогда начнем прямо сейчас.

— Что, прямо сейчас? У меня макияж, свет выставлен под…

— Смой его, — говорит он и кивает на мое лицо. — И выключи эту хрень. — Он показывает на кольцевую лампу.

Я так и замираю с открытым ртом.

— Ты вообще охренел?

— Ты хочешь правду, — говорит Калеб и вытаскивает камеру из кофра. — Правда не живет под фильтрами и студийным светом. Смой макияж и надень что-нибудь удобное. Я буду снимать, как ты делаешь обычные вещи: готовишь завтрак, отвечаешь на письма, спишь.

Про себя я посылаю его по всем адресам, какие знаю, а вслух говорю:

— Хорошо, без проблем.

Я ухожу в ванную, смываю лицо, снимаю топ от «Баленсиаги» и надеваю старую футболку с пятном от кофе на груди. Смотрю в зеркало. Без всех слоев я обычная, бледная, с голубоватыми тенями под глазами, и нижняя губа у меня тоньше верхней. Мне это не нравится категорически.

Когда я возвращаюсь, камера уже стоит на штативе и красный огонек «REC» горит.

Я сажусь на диван. Кожа на лице стягивается после умывания, и без тонального крема я чувствую себя раздетой, причем раздетой до мяса.

Калеб молчит и просто наводит на меня объектив. Камеры я обычно люблю, камера мне друг, любовник и банкомат. У этой камеры нет ни одного фильтра. Он подходит ближе, зум жужжит, выезжая. Он берет крупный план: мои поры, мелкие шрамики от прыщей, которые я выжигала лазером в двух клиниках, мои глаза без привычной искры от кольцевой лампы.

— Не отворачивайся, — говорит он тихо.

Мне хочется отвернуться. Голова сама уходит влево, на рабочую сторону, подбородок чуть поднимается, чтобы натянуть кожу на шее.

— Всё, стоп, хватит. — Калеб опускает камеру. — Ты опять это делаешь. Продаешь мне позу.

— Я просто сижу!

— Ты позируешь, даже когда дышишь. Расслабь лицо и убери эту полуулыбку.

— Я не улыбаюсь!

— Улыбаешься, уголками глаз. Это рефлекс, убей его.

Я выдыхаю и пытаюсь отключить лицо, опустить плечи, ссутулиться, как нормальный уставший человек. В ту секунду, когда я отпускаю каркас, по спине у меня ползет холод.

Мне было одиннадцать, и я стояла босиком на линолеуме в смотровой окружной поликлиники, куда опека возит детей перед новой семьей. Пахло хлоркой и чьим-то обедом из микроволновки. Кураторша сидела за дверью и хрустела чипсами, я слышала каждый хруст. Доктор крутил меня за плечи, как товар на полке, и искал синяки. Я стояла ровно и улыбалась изо всех сил, потому что Томпсоны ждали в коридоре и ребенок с синяками это ребенок с проблемами, а таких возвращают. Он ничего не нашел, потому что синяки я научилась прятать туда, где их не ищут. Он написал «здорова, контактна», кураторша сказала: «Вот видишь, умница», и дала мне жвачку. В тот день я решила, что смотреть на меня можно сколько угодно, если я сама решаю, что они увидят. С тех пор я никогда не поворачиваюсь к камере правой стороной.

Под взглядом Калеба я снова стою на том линолеуме, бракованная вещь, которую сейчас вернут на склад. Ладони у меня становятся мокрыми. Мне хочется закрыть лицо руками и заорать: «Не смотри, там ничего нет!» Секунду я почти готова попросить его выключить камеру, и попросить без приказа, по-человечески, с «пожалуйста».

Я поднимаю на него глаза. Наверное, в них паника. Калеб смотрит в видоискатель, видит этот страх и съемку не прекращает. Он кивает, еле заметно, одними веками: ага, вот ты где. Этот кивок приводит меня в чувство. Ему нравится, что мне хреново?

Ах ты ублюдок. Злость отличное топливо, она сжигает страх быстрее, чем я успеваю его заметить. Я выпрямляю спину: уязвимость отправлена в корзину, корзина очищена.

Я встаю с дивана. Хочет настоящую жизнь, получит, только по моим правилам.

— Просто делай, что обычно делаешь, — говорит он, не отрываясь от видоискателя.

Я иду на кухню и завариваю кофе. Он идет следом бесшумно, по-кошачьи. Камера смотрит на меня, сам он молчит.

Я достаю телефон и проверяю комментарии под последним постом. Листаю, удаляю негатив, баню аккаунты. Делаю это механически, как чищу зубы, каждое утро.

— Зачем ты их удаляешь? — вдруг спрашивает Калеб.

Я оборачиваюсь, камера всё еще на мне.

— Потому что это токсично.

— Или потому, что это правда?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня через объектив.

И я понимаю, что этот гад видит, кто я такая.

Я медленно улыбаюсь.

— Может, и так.

Калеб опускает камеру. Впервые за всю встречу у него на лице появляется хоть что-то, и это что-то похоже на любопытство.

— Будет интересно, — говорит он тихо.

Я делаю глоток кофе и думаю: «Ты даже не представляешь, насколько».

ГЛАВА 4

Красный огонек «REC» не мигает. Он горит ровно, как точка лазерного прицела у меня на лбу.

Прошло три часа, а Калеб всё еще здесь. Он снял, как я ем салат без заправки, как отвечаю на почту (три отказа в коллаборации и одно предложение рекламировать средство от запора, удалено с отвращением), как я смотрю в стену, потому что больше заняться при нем нечем.

Он молчит, и это начинает меня бесить.

У каждого человека есть кнопка «Ввод». У кого-то деньги, у кого-то слава, у большинства одобрение: погладь по голове, скажи «ты хороший», и он твой. Я разглядываю Калеба в поисках его кнопки. Футболка черная, застиранная до серого, настоящий секонд-хенд, без логотипа. Кеды «Конверс», убитые в хлам. Камера «Сони FX3» и оптика, за которую можно купить подержанную «Хонду». Вывод: на деньги ему плевать, а на качество картинки он дрочит. Эстет, значит, худший из возможных вариантов.

В комнате так тихо, что кондиционер гудит, как трансформаторная будка, а часы «Картье» у меня на запястье тикают так громко, что я начинаю их ненавидеть. Время деньги, а мы тратим его на гляделки.

Мне нужно вернуть себе руль. Когда мужчина выходит из-под контроля, у меня есть самый простой способ, проверенный и безотказный, и называется он секс. Эта валюта не девальвируется, ее принимают везде.

На первом курсе, в восемнадцать, у меня был Майкл: двадцать лет, капитан футбольной команды, джип с запотевшими окнами на парковке у стадиона. Он шептал, что я особенная, а я смотрела ему через плечо на часы на приборной панели и выгибала спину ровно там, где было нужно ему. Я не чувствовала ничего, кроме того, что он у меня в руках весь, целиком, со своей стипендией и мамой в Огайо. Одно мое слово, и он бы сломался. Я выбрала другое и сказала: «Ты бог, Майкл». Счастливый раб полезнее обиженного, это я тогда и запомнила.

Я встаю, медленно, и потягиваюсь так, чтобы футболка задралась над поясом. Пресс у меня рабочий, косые мышцы как на анатомическом плакате.

— Я устала, — говорю я на полтона ниже, с хрипотцой, которая у нормальных людей ассоциируется с постелью. — Хочешь чего-нибудь выпить?

Калеб опускает камеру к груди, но запись не выключает.

— Воды, если есть.

— Скучно, — говорю я и иду к бару.

Достаю «Хибики», японский виски, дорогой и редкий. Наливаю два стакана. Лед стучит о стекло, и у этого звука есть цена.

Подхожу и протягиваю ему стакан. Он берет его свободной рукой. Пальцы длинные, костяшки сбиты. Красивые руки, рабочие.

Я делаю глоток, смотрю ему в глаза и жду. В этот момент они обычно начинают трепаться: хвастаться, жаловаться на бывших, шутить, чтобы я засмеялась. Калеб молча отпивает и продолжает смотреть мне в глаза. Даже на грудь ни разу не скосился, сволочь.

Меня это злит. Изучать здесь должна я.

— Тебе не жарко? — спрашиваю я и подхожу вплотную, туда, где начинается чужое пространство. Отступит, значит, слабак. Останется, значит, клюнул.

Он остается на месте.

Я ставлю свой стакан на стол и кладу ладонь ему на грудь. Ткань тонкая, под ней тепло, и сердце бьется ровно, слишком ровно для мужика, к которому прижимается баба из списка «Форбс». Я веду палец выше, к вороту, и там, на шее, под самой челюстью, пульс у него колотится так, что я чувствую его подушечкой. Вот ты где. Сердце он себе выдрессировал, а шея его сдает. Он стоит не шевелясь, и стакан в его руке тихо звякает льдом.

— Ты странный, Калеб, — шепчу я. — Целый день меня снимаешь, а мы даже не познакомились по-нормальному.

Я включаю «взгляд Бэмби»: чуть снизу вверх, ресницы подрагивают, губы приоткрыты. Невинность пополам с пороком, комбо безотказное. Я знаю, что я красивая. Без макияжа я выгляжу моложе и беззащитнее. Мужчины обожают спасать беззащитных девушек, а потом трахать их в благодарность за спасение.

— Выключи камеру, — говорю я мягко. Моя рука скользит ему на затылок, пальцы зарываются в волосы, жесткие и чуть влажные у корней. — Давай немного расслабимся. Я заплачу тебе больше, чем договаривались, сильно больше.

Я прижимаюсь к нему всем телом, бедром к бедру. Теперь ему деваться некуда, физиология проще таблицы умножения. И я ее чувствую, он вовсе не каменный, у него всё в порядке, и от этого у меня самой на секунду теплеет внизу живота, чего в планах не было.

Калеб делает шаг назад. Моя рука повисает в воздухе.

Я замираю, и в голове у меня щелкает, как замок, который не открылся с первого ключа. Лицо я держу: никакой обиды, легкое удивление.

Калеб поднимает камеру обратно. Красный огонек горит. Он снимал всё, каждую секунду моего дешевого спектакля, и мою руку в воздухе тоже.

— Зачем тебе это? — спрашивает он почти скучающим тоном. Голос садится на последнем звуке, и он откашливается.

— Что значит «зачем»? — Я отступаю и складываю руки на груди. Закрытая поза, плохо, надо расслабиться.

— Зачем ты пытаешься продать мне то, что я не покупаю?

У меня горят щеки.

— Я ничего не продаю, — фыркаю я. — Это называется гостеприимство. Ты мне понравился, и я подумала…

— Ты не думала, ты посчитала, — перебивает он. — Ты увидела угрозу. На кухне, когда ты удаляла комменты, я увидел тебя настоящую, и тебе стало страшно. Ты решила меня приручить или купить, без разницы. Секс у тебя транзакция, да? Как бартер за рекламу.

Он опускает камеру и смотрит на меня с выражением, которое я сначала принимаю за сочувствие. Потом понимаю, что это жалость, и мне хочется выплеснуть виски ему в рожу.

— Пошел ты, — говорю я. Милая девочка закончилась. — Кто ты вообще такой? Оператор-неудачник, который снимает клипы за пиццу? Я даю тебе шанс заработать на нормальную квартиру, а ты тут моралиста корчишь?

— Я не моралист, Сиенна.

Он подходит на шаг, и я замечаю шрам у него над бровью, старый, побелевший.

— Знаешь, почему я снимаю инди-клипы, а не свадьбы? — спрашивает он тихо. — Три года назад я снимал документалку о подпольных боях в Тихуане. Одному парню выбили глаз прямо в кадре. Все отвернулись, а я подошел ближе, чтобы поймать фокус, где кровь мешается с пылью. Врача я не позвал. Я менял объектив.

Зрачки у него расширяются, пока он это рассказывает, и рассказывает он слишком гладко, абзацами, с паузой перед «я менял объектив». У меня у самой таких историй штук десять, отполированных для комиссий и подкастов, и я узнаю звук хорошо отрепетированной правды. Это я запоминаю.

— Я не спасаю людей, Сиенна, — говорит он и усмехается, и усмешка у него холоднее льда в моем стакане. — Я смотрю, как они ломаются, и это красиво.

Он подходит к окну. Внизу горят огни Голливуда, миллионы лампочек, и за каждой кто-нибудь врет.

— Ты красивая, — говорит он, не оборачиваясь. — Но ты пустая. Заброшенный дом с идеальным фасадом. Окна чистые, газон подстрижен, а внутри пыль и мебель под простынями. Там никто не живет.

Он даже не представляет, насколько попал. Мой первый вирусный пост в Instagram1 был ровно про это. У меня тогда было двести подписчиков и комната в доме пятой приемной семьи, с черной плесенью над кроватью, которую миссис Корбетт закрашивала белой краской каждую весну, и каждый август она проступала обратно. От плесени у меня по утрам свистело в груди. Миссис Корбетт говорила соцработнице, что у девочки аллергия на пыль и что она сама виновата, раз не проветривает. Денег не было вообще. Был телефон с треснутым экраном, доставшийся от ее сына, и понимание, что если я ничего не сделаю, то через год выйду из системы с пакетом вещей и номером горячей линии для бездомных.

Я поехала в «Гроув», дошла до бутика «Шанель» и даже брелок там купить не могла. Зато в урне у входа лежал фирменный пакет, белый с черными буквами, слегка мятый, но логотип читался. Я набила его газетами, чтобы стоял пузом, разгладила складки, купила самый дешевый эспрессо и попросила налить его в настоящую фарфоровую чашку, потому что бумажный стакан в кадре палит нищету. Села у окна. Композиция: чашка, темные очки под «Рэй-Бэн» за пять долларов и край пакета «Шанель», небрежно торчащий из кадра. Подпись: «Маленькие радости после долгого шопинга. #Blessed #Chanel #LuxuryLife».

За час фото собрало пятьсот лайков. В комментариях писали: «Завидую!», «Покажи, что купила!», «Ты такая крутая». Они завидовали мусору и лайкали пакет с газетами. Я сидела над остывшим кофе и ржала, и в груди у меня впервые за месяц ничего не свистело. В тот день я решила, что внутри у меня может быть хоть плесень, хоть газеты, хоть пустота, если снаружи логотип читается. Если люди верят, что в пакете сумка за пять тысяч, значит, она там есть. На этом правиле я построила всё, вплоть до гостиной, в которой сейчас стою.

Пустой дом с идеальным фасадом. Он угадал с первого раза, сука, и горло мне сжимает чистое бешенство, слезами тут и не пахнет. Как он смеет? Он меня не знает. Никто меня не знает. Я двадцать миллионов подписчиков, я бренд, я та, у кого получилось.

— Я хочу снимать этот дом, — говорит он и поворачивается ко мне. — Хочу снять, как ты ходишь по пустым комнатам и боишься собственного эха.

Он поднимает камеру и наводит на меня.

— Вот так, сейчас, только не двигайся.

Я стою посреди гостиной за пять миллионов долларов, в старой футболке, лохматая, отшитая каким-то нищебродом с камерой, и чувствую себя голой. Ощущение для меня новое и отвратительное.

Кадр обычно контролирую я. Я выбираю ракурс, я выбираю свет. Сейчас выбирает он.

— Ты псих, — выплевываю я.

— А ты актриса, которая забыла текст, — отвечает он. — Сделай лицо попроще. Злость тебе идет больше, чем эта резиновая улыбка.

Затвор щелкает раз, другой.

Я смотрю на него и понимаю, что он не уйдет, а я его не уволю. Он прав, меня от этого корежит, и мне впервые за много лет не скучно.

— Выложишь это где-нибудь без моего согласования, я тебя уничтожу, — говорю я ледяным голосом. — Засужу так, что камеру продашь на адвокатов.

— Договорились, — кивает он. — Только ты не захочешь это удалять.

— Это еще почему?

— Потому что это будет единственное настоящее фото в твоем профиле. И оно соберет больше лайков, чем все твои постановочные завтраки вместе взятые.

Он убирает камеру в кофр.

— На сегодня всё. Завтра в девять. Поедем на локацию.

— Куда поедем-то?

— На месте увидишь. Оденься похуже, «Праду» оставь дома.

Он уходит, не прощаясь, и дверь за ним хлопает. Я остаюсь одна и смотрю на свой стакан, в котором давно растаял лед.

* * *

Приемная семья номер четыре, Хендерсоны, мне двенадцать. Мию на этот год отдали отдельно, в семью с бассейном под Риверсайдом: девятилетних берут охотно, двенадцатилетних с личным делом толщиной в палец берут те, кому больше никто не достался. Мистер Хендерсон, «дядя Боб», диакон, по воскресеньям раздает в церкви печенье с шоколадной крошкой, которое печет его жена, и все в приходе зовут его святым человеком, раз взял в дом чужую девочку из системы. По вторникам и четвергам он приходит ко мне в комнату.

Больше я об этом не рассказываю, даже себе. От тех ночей у меня осталось немного: скрип третьей половицы, после которого еще четыре шага до моей кровати; желтые цветочки на обоях, я пересчитала их все, триста восемь; запах ментоловой мази, которой он мазал колени; голос миссис Хендерсон снизу, она в это время всегда смотрела вечернее ток-шоу и смеялась над шутками ведущего. И кнопка «Выкл», которую я научилась нажимать внутри себя. Нажимаешь, и тебя в комнате больше нет, есть только камера под потолком, которая всё записывает и ничего не чувствует. Потом я стояла под горячей водой, пока кожа не становилась красной, а миссис Хендерсон стучала в дверь ванной и ругалась, что я опять сожгу им весь бойлер.

Один раз я попробовала сказать. Школьной психологине, мисс Оуэнс, у которой на столе стояла миска с мармеладными мишками. Я сказала, что мне страшно ночью. Она спросила, не снятся ли мне кошмары после прошлых семей, записала что-то в блокнот, дала мне мишку и позвонила миссис Хендерсон, чтобы та уделяла мне больше внимания перед сном. Вечером миссис Хендерсон пришла пожелать мне спокойной ночи и сказала, что неблагодарность это грех. В четверг скрипнула третья половица.

Тогда я составила таблицу. В тетрадке по математике, на последней странице, под задачками на проценты. Активы: крыша, еда, видимость нормальной семьи. Пассивы: он сам. Вывод: сделка невыгодна. Взрослые не помогут, потому что взрослым удобнее, чтобы ничего не было. Значит, сделку закрываю я.

Через месяц дядя Боб поскользнулся на лестнице. Кто-то разлил масло на верхней ступеньке, ночью, в темноте. Сложный перелом шейки бедра, смещение позвонков. Он остался инвалидом и больше не мог подниматься на второй этаж, туда, где была моя комната. Полиция записала «бытовой несчастный случай», пастор молился за него с амвона, весь приход носил запеканки.

Миссис Хендерсон плакала и говорила, что я ангел, раз так заботливо ухаживаю за парализованным приемным отцом. Я кормила его супом с ложечки и смотрела в его испуганные глаза, в которых застыла просьба.

Он знал, кто разлил масло.

— Вкусно, дядя Боб? — спрашивала я и улыбалась той самой улыбкой, которую потом полюбят миллионы. — Ешь, тебе нужны силы.

Я до сих пор сплю только при включенном свете. В гардеробной у меня горит лампа всю ночь, и счет за электричество домработница считает моей причудой, а я на любом новом месте первым делом нахожу, какая половица скрипит. Тогда же я поняла, что мое тело ресурс. Если кто-то берет его без спроса, плакать бесполезно, надо выставить счет, и цена всегда должна быть выше, чем он способен заплатить. Час назад я пустила этот ресурс в ход ради контроля над кадром, и оператор его не взял. Цену, выходит, назначаю не я одна, и вот это мне совсем не нравится.

* * *

Я подхожу к зеркалу и разглядываю себя. Злая складка между бровей, губы в нитку, глаза холодные и голодные. Значит, пустой дом? Ну что ж, Калеб, добро пожаловать на экскурсию. Только следи, чтобы потолок не рухнул тебе на голову.

Я допиваю теплый виски, и он, зараза, всё равно вкусный. Беру телефон, открываю заметки и пишу: «Калеб Торн: угроза/ресурс, наблюдать. Тихуана, похоже, вранье. Не спать с ним (пока)».

* * *

Переговорная на сороковом этаже башни в Сенчури-Сити.

Стеклянный стол, кожаные кресла и вид на город, который стоит больше, чем некоторые страны. Напротив меня пятеро мужчин в костюмах «Бриони». Инвесторы, венчурный фонд, средний возраст пятьдесят пять.

Они смотрят на меня как на красивую куклу, которая решила поиграть в магазин. Сейчас я их разочарую.

— Мисс Вэйн, — начинает председатель, седой, с винирами белее моей совести. — Цифры у вас впечатляющие. Но косметический рынок перенасыщен. Почему ваша линейка должна выстрелить? Чем ваш увлажняющий крем отличается от «Л'Ореаль» или «Эсте Лаудер»?

Я не моргаю. Сказку про уникальную формулу с экстрактом редкой орхидеи (одна сотая процента в составе) я оставлю покупательницам. Этим парням нужна правда, точнее, та ее часть, которая приносит прибыль. Я откидываюсь в кресле.

— Ничем, — говорю я спокойно.

Они переглядываются через стол.

— Химически он ничем не отличается, — продолжаю я. — Себестоимость банки два доллара, упаковка еще доллар, продаем за шестьдесят. Маржа такая, что вам неловко будет показывать ее женам.

Я встаю, подхожу к доске и беру маркер.

— Вы думаете, женщины покупают крем? — Я пишу «КРЕМ» и жирно зачеркиваю. — Женщины покупают надежду. — Я поворачиваюсь к ним. — Надежду, что они не стареют. Что муж не уйдет к секретарше помоложе. Что они могут стать такими, как я. — Я обвожу пальцем свое лицо. — Я не продаю косметику, господа. Я продаю пропуск в закрытый клуб. Купив эту банку, толстая домохозяйка из Айовы на секунду чувствует себя частью голливудской элиты. Гиалуронка в этой банке стоит два доллара, остальные пятьдесят восемь она платит за дофамин.

Я опираюсь ладонями о стол и нависаю над ними.

— У «Л'Ореаль» есть рекламные бюджеты. У меня есть армия фанатичек, которые купят даже яд, если я скажу, что он разглаживает морщины. Мой LTV выше, чем у любого бренда, о котором вы сегодня вспомнили.

Никто не произносит ни слова, и я смотрю, как у них в глазах меняется выражение. Скепсис уходит, приходит жадность.

— Сколько вам нужно? — спрашивает председатель.

— Десять миллионов за пятнадцать процентов, — улыбаюсь я. — И это скидка за скорость.

Они кивают, и я уже знаю, что они купят.

Им тоже хочется в закрытый клуб, просто членский взнос у них с шестью нулями.

ГЛАВА 5

Мы едем уже час. Машина у него старый «Форд Бронко», который держится на честном слове и ржавчине, причем ржавчины явно больше.

Кондиционер сдох, окна открыты, и горячий воздух пустыни лупит мне в лицо и рвет волосы. Ветер я ненавижу, его невозможно контролировать, он превращает укладку за триста долларов в воронье гнездо за три минуты.

— Куда мы едем? — спрашиваю я в третий раз.

Калеб не отвечает. Он ведет расслабленно, одной рукой, вторая лежит на опущенном стекле, и пальцы отбивают ритм по раскаленному металлу. На нем та же черная футболка. Пахнет от него табаком, старой кожей сиденья и потом, никакого парфюма. Запах дешевый и резкий, и я ловлю себя на том, что дышу им глубже, чем нужно для выживания.

Я проверяю телефон. Связь упала до одной палочки.

Расклад у меня простой: я в машине с почти незнакомым мужиком, мы едем в глушь, и никто, кроме Джона, не знает, с кем я. Шанс, что это похищение, небольшой. Шанс, что он полезет ко мне без спроса, побольше, я видела, как он смотрел на мою шею. Шанс, что это просто очередная тупая артхаусная затея, самый большой.

Я незаметно отправляю Мие геолокацию. «Если не выйду на связь через три часа, звони копам. И да, ты всё еще должна мне денег».

— Почти приехали, — говорит Калеб и сворачивает с трассы на грунтовку.

Пыль встает столбом, и я морщусь, потому что пыль забивает поры, а это минус два дня идеальной кожи.

Мы тормозим перед зданием из фильма ужасов категории Б. Вывеска «MOTEL» перекосилась, буква «O» отвалилась и лежит в сухой траве. Окна заколочены фанерой, штукатурка облезла до серого бетона.

— Ты издеваешься, — говорю я и не выхожу. — Я не буду здесь сниматься. Здесь сплошная антисанитария, это…

— Это текстура, — перебивает он и глушит мотор. Мотор затыкается, и становится слышно, как в сухой траве трещат цикады.

Калеб выходит и достает оборудование. Я сижу еще минуту и прикидываю. Уехать не могу, ключи у него. Идти пешком по такой жаре равно самоубийству. Остается играть по его правилам, по крайней мере пока.

Я выхожу, белые кроссовки «Баленсиага» касаются грязного асфальта, и я мысленно списываю их в утиль. Девятьсот долларов убытка, запишу в расходы на продакшн.

— Встань там. — Он показывает на пустой бассейн. Воды нет, на дне трещины и кучи мусора.

— Там могут быть шприцы или змеи.

— Там отличный свет. — Он уже выставляет баланс белого. — Солнце жесткое, тени глубокие. Прямо под твою душу.

Я фыркаю, но спускаюсь по лесенке. Внутри душно, пахнет мочой и сухой землей. Встаю в центре, принимаю позу: нога чуть вперед, бедро в сторону, плечи расслаблены, на лице «загадочная грусть».

— Стоп, — голос Калеба щелкает, как выстрел.

Я так и застываю с бедром в сторону.

— Что не так, свет плохой?

Он опускает камеру и смотрит поверх нее с той же скукой, что вчера.

— Ты опять это делаешь.

— Что «это», можно конкретнее?

— Позируешь, вот что. Встала так, чтобы ноги казались длиннее, втянула живот. Наклонила голову, чтобы спрятать асимметрию челюсти, которую видишь только ты.

— Это называется профессионализм, Калеб. Я знаю свои ракурсы.

— Мне плевать на твои ракурсы. Мне нужна ты, так что садись.

— И куда мне садиться? — Я оглядываюсь, кругом одна грязь.

— На дно, прямо на бетон.

Он не шутит. Это проверка: он хочет меня прогнуть и показать, кто тут главный. Откажусь, буду принцессой. Соглашусь, значит, подчинилась. Нужен третий вариант.

Я сажусь, только по-своему. Падаю на бетон резко, не жалея белых джинсов, скрещиваю ноги, спину держу прямо, подбородок задираю и смотрю ему прямо в линзу. «Хочешь грязи, так жри. Я всё равно буду выглядеть дороже, чем вся твоя жизнь».

Затвор щелкает, потом еще раз, и он начинает ходить вокруг меня, быстро, хищно, приседает, ловит углы.

— Расскажи мне про шрам, — говорит он вдруг.

Я вздрагиваю всем телом.

— Какой еще шрам? У меня нет шрамов. Я три года назад сделала лазерную шлифовку.

— Не на коже. — Он подходит ближе, объектив в полуметре от моего лица. — Тот, из-за которого у тебя каменеет шея, когда кто-то повышает голос.

По спине у меня, несмотря на жару, бегут мурашки. Он слишком глазастый, и это опасно. Это мама и ее голос: когда она начинала орать, я вжимала голову в плечи, чтобы стать меньше и площадью, и звуком. Мышечная память, ее лазером не выжжешь.

— Не твое дело, — говорю я, и голос выходит жестяной.

— Отлично. — Щелк. — Вот она, злость, это уже что-то. Давай дальше.

— Ты переходишь границы. — Я пытаюсь встать, но он делает жест рукой, «сидеть», и я, к собственному ужасу, остаюсь сидеть.

— Страшно тебе здесь, да? Место пустое, ни души, никто не поставит лайк. Сдохнешь тут, и охваты упадут до нуля.

— Закрой рот, Калеб.

— Ты боишься тишины, Сиенна. В тишине ты слышишь себя. А там пусто, одно эхо гуляет.

Я хватаю горсть мелких камней и швыряю в него.

— Я сказала, заткнись! Я не пустая! Я сделала себя с нуля! Я стою миллионы! А ты никто! Ты обслуга с камерой!

Лицо горит, дыхание сбито. Мне хочется его ударить и разорвать этот сраный контракт. Калеб опускает камеру, смотрит в экранчик, потом на меня, и впервые улыбается, криво и странно, но одобрительно. Он не отступает. Он делает шаг ко мне, гравий хрустит под подошвой, и его тень накрывает меня целиком.

— Я видел вчера, как ты смотрела на того парня в комментах, которого банила, — говорит он тихо. — Тебе мало было его удалить. Тебе хотелось раздавить его, как таракана.

Он наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметре от моего. В серых глазах у него шевелится темная тяжелая муть, которую он годами держал за объективом.

— Я знаю этот взгляд, Сиенна. Я вырос в районе, где такой взгляд единственная валюта. Думаешь, я мягкий? Думаешь, я эмпат?

Он берет меня за подбородок, жестко, пальцы впиваются в кожу под челюстью.

— Я снимаю насилие, потому что скучаю по нему. Осуждают пусть другие.

Большой палец у него съезжает на мою нижнюю губу и надавливает, медленно, оттягивает ее вниз. Палец соленый и пыльный. Мне надо бы его укусить. Вместо этого у меня сводит низ живота, так сильно и так некстати, что я ненавижу себя на месте, а заодно его, этот бассейн и всю пустыню Мохаве. Соски трутся о лифчик, и я молюсь, чтобы он не опустил камеру ниже лица. Он смотрит на мой рот и дышит через нос, тяжело. Святым он никогда не был, он зверь, который сам себя посадил в клетку с табличкой «мораль». И я, кажется, только что нащупала замок.

— Тогда выпусти его, — шепчу я ему в палец. — Сними меня так, как хочешь меня ударить.

Он отдергивает руку, как от плиты, и разворачивает ко мне камеру экраном.

— Вот, полюбуйся.

На фото я сижу в грязи, ветер спутал волосы, глаза горят бешенством, рот приоткрыт в крике, на шее вздулась жилка. Некрасиво, ни разу не «эстетично», и оторваться невозможно. В этом кадре сидит дикая животная злость, и пластиковой куклы, к которой все привыкли, там нет. Там женщина, которая может убить.

Внутренний маркетолог просыпается мгновенно. Зумеры, уставшие от глянца, тренд на «сырую реальность», виральность высокая. Подпись нужна провокационная.

Злость уходит, остается расчет. Я поднимаю глаза на Калеба.

— Ну, в целом неплохо.

— Охренительно, — поправляет он. — Назовем серию «Глитч». Сбой в матрице идеальной девочки.

Я встаю и отряхиваю джинсы, пятна не отходят, и плевать на них.

— Название нравится, — киваю я. — Но в следующий раз предупреждай, прежде чем устраивать психотерапию. За вскрытие травм у меня почасовая оплата.

Калеб в ответ хмыкает.

— Поехали, я знаю место, где делают сносные тако. И там есть вода умыться.

Мы идем к машине. Я усталая, грязная и странно легкая, и мне это не нравится, потому что легкость обычно стоит денег.

Мы выезжаем на трассу, связь возвращается, и я открываю фото, которое он скинул мне по эйрдропу, и листаю фильтры. «Пепел» слишком драматично, «Голливуд 1950» слишком гламурно, я выбираю «Нуар 02», он съедает цвет и оставляет одну злость. Зерно плюс двадцать, контраст плюс десять. Пишу: «Иногда нужно упасть на самое дно, чтобы увидеть, кто останется рядом. Спойлер: только ты сама».

Я публикую, и первая тысяча лайков прилетает за полминуты. В комментариях пишут:

«О боже, что случилось?», «Ты такая сильная!», «Это фото искусство!».

Я смотрю на Калеба. Он курит в окно и не обращает на меня внимания. Губа у меня всё еще помнит его палец. Он полезен, очень полезен: он видит мою тьму и вместо того, чтобы сбежать, делает из нее контент. Мы с ним сработаемся.

— Калеб, слушай сюда.

— Ну, я весь внимание.

— Тако за мой счет. Но если там антисанитария, напишу плохой отзыв.

Он выдыхает дым в окно.

— Договорились, принцесса.

Я улыбаюсь, на этот раз без камеры, просто потому, что нашла новую игрушку, и игрушка работает идеально.

* * *

Тако оказываются съедобными, а в мою квартиру мы поднимаемся в восьмом часу: он хочет сразу слить исходники с карт на мой сервер, пока я не передумала насчет «Глитча». На пороге я окидываю его взглядом, пыль на шее, пыль в волосах, пыль в бровях, и отправляю в гостевой душ, чтобы он не сел в этом на мой диван.

Его рюкзак остается на кресле в гостиной. Потертый брезент, молния расходится. Вещь человека, которому плевать на шмотки или просто не на что их купить. Первое правило в бизнесе: знай свои риски.

Калеб сам по себе риск. Он талантлив, видит меня насквозь и непредсказуем. Сегодня он снимает меня в грязи, а завтра продаст эти кадры таблоидам или просто исчезнет, потому что у него пропало вдохновение. Мне нужен гарант, а проще говоря, поводок.

Я подхожу к креслу и прислушиваюсь: вода шумит, значит, минут пять у меня есть. Я открываю рюкзак. Внутри бардак: запасные аккумуляторы, спутанные провода, пачка дешевых сигарет, растрепанный томик Камю, «Посторонний», ну конечно, как же без него.

На дне, под объективом, лежит ворох бумаг. Я жду сценариев или раскадровок, а вытаскиваю счета. Бумага дешевая, шершавая. «Департамент водоснабжения: последнее предупреждение». «Аренда: просрочка два месяца». И самый интересный, на плотной бумаге с логотипом:

«Клиника Святой Марии. Центр паллиативной помощи и неврологии». «Пациент: Маргарет Торн. Задолженность: $14 500. Статус: подготовка к выписке в связи с неуплатой».

Маргарет, значит, мать. Я пробегаю глазами выписку. Ранняя деменция, нужен круглосуточный уход, спецпитание, препараты, которые тормозят распад. Без лечения через полгода от человека останется оболочка. Четырнадцать с половиной тысяч. Для меня это одна интеграция в сторис, для него удавка. Он снимает инди-клипы и живет в дыре, чтобы платить за ее палату, и всё равно не тянет. Вот почему он согласился на меня, и вся его артхаусная гордость тут ни при чем, он терпит меня ради нее.

Я улыбаюсь, потому что нашла его кнопку.

Это лучше любого компромата. Компромат рождает ненависть, а зависимость рождает послушание. Я фотографирую счет, номер карты пациента, кладу бумаги обратно и застегиваю рюкзак.

Сажусь на диван, открываю банковское приложение и медленно вбиваю реквизиты клиники.

В поле «Сумма» пишу двадцать тысяч долларов: весь долг плюс оплата на месяц вперед. В поле «Назначение платежа»: благотворительный взнос, анонимно.

Я нажимаю «Отправить», деньги уходят, на экране зеленая галочка.

Я только что купила себе человека.

Вода в душе стихает, и через минуту выходит Калеб, вытирая волосы полотенцем. Во взгляде та же настороженность, та же гордость нищего художника. Он думает, что свободен и может уйти, когда захочет.

— Я всё слил, — говорит он и бросает полотенце на стул. — Завтра скину обработку.

— Не спеши. — Я сижу расслабленно и листаю ленту. — У тебя дела поважнее.

— Это какие еще?

— Позвони в клинику Святой Марии, — говорю я, не поднимая глаз.

Калеб застывает посреди комнаты, и лицо у него становится белым, как мраморная столешница у меня на кухне.

— Ты рылась в моих вещах? — Голос у него дрожит от бешенства.

— Я проводила аудит.

— Ты не имела права… Это не твое дело! Ты сука, Сиенна, я ухожу.

Он хватает рюкзак резко, рывком.

— Я оплатила счет, — бросаю я ему в спину.

Он останавливается у двери с рукой на ручке и медленно оборачивается.

— Ты что сделала?

— Весь долг и месяц вперед. Твою мать завтра не выпишут. Ей назначат новую терапию.

Калеб смотрит на меня. Сначала у него в глазах бешенство, потом ужас, потом до него доходит, что ловушка захлопнулась, и плечи у него опускаются.

— Зачем ты это сделала? — хрипит он. — Я не просил, я верну…

— Не вернешь, — перебиваю я и встаю. — У тебя нет таких денег. И не будет, если уйдешь. — Я останавливаюсь в шаге от него. — Считай это авансом, инвестицией в талант. Ты мне нужен, Калеб, твой глаз и вся твоя драгоценная правда.

— Ты меня купила, — шепчет он, и вопроса в этом нет.

— Я дала тебе свободу, — поправляю я. — Свободу не думать о деньгах и творить. Теперь ты можешь спокойно заниматься работой, нашей с тобой работой. — Я касаюсь его плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется. — Твоя мама будет жить в комфорте, пока ты делаешь меня красивой. Честная сделка, нет?

Он молчит и смотрит на меня с ненавистью, а под ненавистью я вижу облегчение. Ему больше не придется вздрагивать от звонков из клиники. Я забрала его страх и в обмен взяла всё остальное.

— Завтра в девять, и не опаздывай, — говорю я.

Он кивает, еле заметно, ломано.

— В девять, понял.

Он уходит, и дверь закрывается за ним тихо, без хлопка. Я возвращаюсь на диван, и мне хорошо.

Люди говорят, что любовь не купишь, ну и дилетанты. Преданность покупается легко, если найти правильную цену.

* * *

Мне одиннадцать, приемная семья номер три, Томпсоны, «идеальный» пригород Сан-Диего. Белый забор, подстриженный газон, золотистый ретривер Бадди. Снаружи реклама хлопьев для завтрака. Внутри по утрам пахнет оладьями и «Шардоне», а по вечерам только «Шардоне».

Мистер Томпсон был «слишком тактильным», и я научилась не оставаться с ним в одной комнате. Я знала, в какие часы он дома, какой у него шаг на лестнице и сколько секунд нужно, чтобы утащить Мию в ванную и закрыть защелку. Миссис Томпсон пила с утра до вечера и говорила подругам по телефону, что девочки у нее «немного дикие, но благодарные». Кураторша приезжала раз в квартал, пила с ней кофе на веранде и уезжала, потрепав Мию по щеке.

Но главной проблемой был их сын Дерек. Четырнадцать лет, прыщи, лишний вес и садистские наклонности, которые он оттачивал на соседских кошках. Взрослые называли это «у мальчика сложный возраст».

В тот вторник Дерек загнал Мию в угол заднего двора. Ей было восемь. Она прижимала к себе котенка, которого подобрала у мусорных баков и три дня кормила под крыльцом молоком из своего ланча.

— Отдай, — сказал Дерек, поигрывая перочинным ножиком. — Хочу посмотреть, что у него внутри.

Мия плакала, а я смотрела на это из кухонного окна.

Я могла выйти. Могла позвать миссис Томпсон, только толку от нее было бы, как от Бадди. Могла кинуться на Дерека, хотя он был вдвое тяжелее меня, и в прошлый раз, когда я за нее вступилась, нас обеих заперли без ужина, а его отправили смотреть телевизор. Я думала быстро и очень ясно. Если взрослые никогда не помогают, а в лоб я проиграю, значит, бить надо туда, куда никто не смотрит.

Про Дерека я знала одну вещь, на которую даже родители махнули рукой. У него была тяжелая аллергия на пчелиный яд. Однажды его ужалила оса, его раздуло так, что глаза стали щелками, и миссис Томпсон носилась по дому с ЭпиПеном и визжала. С тех пор шприц лежал на полке в кухне, в желтом пенале, «на всякий случай».

Я вышла в сад через боковую дверь. Дерек уже выдирал котенка у Мии и смеялся, ему нравилось, как она плачет. У клумбы с розами всегда гудели пчелы. Боли я не боялась, боль просто сигнал. Я поймала одну пчелу в пустой спичечный коробок, потом вторую. Делала я это спокойно. Пульс у меня был шестьдесят пять, я знаю, потому что на уроке нас учили считать пульс, и я посчитала, стоя у роз.

Я подошла к Дереку со спины.

— Эй, — сказала я.

Он обернулся, держа котенка за шкирку.

— Чего тебе, уродка?

— У тебя что-то на шее.

И раньше, чем он успел сообразить, я вытряхнула коробок ему за шиворот и прижала ладонью футболку к его спине. Под пальцами зажужжало.

Дерек взвыл и закрутился, сдирая с себя футболку. Котенок вырвался и удрал, Мия кинулась в дом. Дерек хлопал себя по шее и орал, что они его ужалили, а потом голос у него стал свистеть, и он упал на колени и позвал маму. Миссис Томпсон спала в гостиной под телевизор. Она не услышала. Она никогда ничего не слышала, это была ее главная родительская суперсила.

Я сходила на кухню за желтым пеналом и вернулась. Дерек лежал на траве. Он увидел желтый пенал у меня в руке и потянулся к нему.

Я присела рядом на корточки. Светило солнце, у соседей гудела газонокосилка, пахло скошенной травой и розами, и всё было таким ярким и живым, что я запомнила это навсегда.

— Знаешь, Дерек, — сказала я тихо, — ты мучаешь тех, кто слабее. Если ты выживешь, ты так и будешь их мучить. А если нет, нас переведут в другую семью, и мистер Томпсон больше никогда не зайдет в нашу комнату.

Я не сделала ничего. Я просто сидела рядом и держала пенал закрытым, пока он не затих. Это длилось три минуты. За эти три минуты я не почувствовала ни страха, ни вины, ни радости. Только тишину, ровную и чистую, первую тишину в этом доме, которая принадлежала мне.

Потом я открыла пенал и с размаху вогнала иглу себе в бедро, прямо через джинсы. Сердце понеслось, меня затрясло, зрачки, наверное, стали во всю радужку. Теперь я была готова. Я вбежала в дом, опрокидывая стулья.

— Миссис Томпсон! — закричала я, и ужас в моем голосе был безупречно настоящим, спасибо адреналину. — Помогите, там Дерек, пчелы! Я бежала, я не успела!

Я упала на пол, рыдая и трясясь.

Полиция назвала меня героиней. Сказали, что я была в таком шоке, что вколола лекарство себе, когда пыталась спасти брата. «Трагическая ошибка на фоне стресса». Миссис Томпсон рыдала у меня на плече и благодарила, что я была с ним до конца. Через месяц нас с Мией забрала опека, потому что у миссис Томпсон «не было сил», и Мия до весны мочилась по ночам и спрашивала, где котенок. Котенка я так и не нашла. Миссис Томпсон до сих пор каждый год в тот вторник выкладывает в фейсбук2 фотографию Дерека с подписью «Наш ангел», и я каждый год ставлю лайк.

Вина, как выяснилось, у меня не включается. Взрослые придумали ее для детей, которые слушаются, а я в тот вторник слушаться перестала. Зато я поняла, что у каждого есть своя пчела. У Дерека был яд, у дяди Боба лестница, у Калеба мама в клинике Святой Марии. Сегодня я нашла пчелу Калеба, и пенал, как и тогда, держу у себя.

ГЛАВА 6

Три недели спустя

Клиника Святой Марии стоит в Пасадене, среди магнолий, и снаружи похожа на дорогой отель, где постояльцам запрещено выходить. Калеб согласился меня привезти только потому, что я сказала: или со мной, или я приеду одна и представлюсь его невестой. Я хотела посмотреть на свою инвестицию. Деньги я никогда не перевожу вслепую дважды.

Маргарет Торн сидит у окна в общей гостиной, в розовой кофте, застегнутой не на те пуговицы, и складывает салфетку в треугольник, разворачивает и складывает снова. Глаза у нее серые, как у сына, только еще светлее, и когда она поднимает их на меня, лицо у нее вспыхивает целиком, как у ребенка у елки.

— Ой, — говорит она. — Ты его девушка. Калеб, это твоя девушка?

— Мам, это по работе, — говорит Калеб сквозь зубы.

— Я его девушка, — говорю я и сажусь рядом, беру ее сухую ладонь в свои. Пахнет от нее детским кремом и столовским пюре. — Он просто стесняется, вы же знаете, какой он.

— Знаю, — она кивает часто-часто. — Он всегда меня фотографировал. Даже когда я плакала. Особенно когда я плакала. А девушек не приводил никогда. Я думала, так и умрет со своими фотокарточками. — Она наклоняется ко мне и шепчет громко, на всю гостиную: — Ты с ним построже. Он хороший, только злой.

Я обещаю, что буду построже. Я хвалю ее кофту, поправляю ей пуговицы, и она гладит меня по волосам, бормоча, какие они мягкие. Через двадцать минут она называет меня «Джени» и спрашивает, привезла ли я пирог. Я обещаю пирог в следующий раз. Калеб всё это время стоит у стены, и у него на шее ходит жилка, та самая, которую я нащупала пальцем в первый вечер.

В машине он молчит до самой развязки на 110-й, а потом говорит, глядя на дорогу:

— Больше ты к ней не поедешь.

— Поеду, — говорю я. — Она меня любит. Это бесплатно, Калеб, а бесплатное я не выбрасываю.

Он бьет ладонью по рулю так, что «Бронко» вздрагивает. Я смотрю в окно. Санта-Ана гонит по эстакаде сухие листья пальм, воздух пахнет горелым, где-то за холмами опять горит. Я записываю в голове: пирог, кофта, Джени. Вот теперь у меня есть ключ и от его дома.

* * *

Мы сидим в монтажной, у него. Его студия в подвале в Эхо-парке пахнет сыростью, проявителем и дешевым кофе. Солнце сюда не попадает никогда. На стенах сотни черно-белых снимков, размытых и злых: дохлая птица на асфальте, старик, спящий в луже мочи, крупный план женского глаза с полопавшимися сосудами. Он обложился уродством мира и называет это правдой.

Я сижу на единственном стуле и стараюсь не касаться спиной стены, на ней пыль. Калеб стоит у лайтбокса и смотрит негативы нашей вчерашней съемки для бренда.

— Дерьмо, — говорит он и швыряет пленку на стол.

— Бренд доволен, — пожимаю я плечами. — Они уже перевели деньги.

— Ты мертвая в кадре. Улыбаешься, а глаза как у рыбы на льду. Это коммерция, Сиенна, к искусству она отношения не имеет.

— Я и есть коммерция, Калеб, я продукт на полке.

Он поворачивается ко мне, усталый и злой. Он ненавидит то, что мы делаем, и меня за то, что я заставляю его снимать фейк, а после клиники ненавидит вдвое. Он готов уйти, и долг его уже не держит, держит его только упрямство. Ему скучно и противно. Мне нужно дать ему смысл.

— Покажи ту папку, — говорю я.

— Это какую еще?

— Которую ты закрыл, когда я вошла, «Архив Б».

Калеб напрягается и встает перед монитором, загораживая его собой.

— Это мое личное.

— Ты снимаешь мою жизнь круглые сутки. У нас нет личного, так что показывай.

Он колеблется, потом отходит.

— Ну смотри, раз уж тебе так нравится копаться в грязи.

Он кликает мышкой. На экране видео, скрытая камера, никакой постановки. Закулисье благотворительного вечера «Спасите детей», который прошел неделю назад.

В кадре организатор вечера, мистер Грейвс, священная корова Голливуда, меценат и филантроп. Он стоит в служебном коридоре с официанткой. Девушке лет двадцать пять, судя по бейджу и учебнику в кармане фартука, студентка, подрабатывает на банкетах. Она плачет, на блузке у нее пятно от вина. Грейвс говорит тихо, даже голоса не повышает, а камера Калеба пишет звук идеально.

— …ты бесполезная тупая дрянь. Ты знаешь, сколько стоит этот пиджак? Ты его отработаешь. Встань на колени.

— Мистер Грейвс, пожалуйста…

— На колени, я сказал. Или завтра твоего отца депортируют. У меня связи в миграционной службе. Ты же не хочешь, чтобы папа уехал в Мексику в багажнике?

Девушка медленно опускается на колени, и видео обрывается.

В подвале тихо, гудит только системный блок. Я смотрю на Калеба. Он смотрит в черный экран, и кулаки у него сжаты так, что под кожей проступили сухожилия.

— Ты это снял, — говорю я тихо.

— Звук проверял, случайно вышло.

— И что ты сделал?

— Ты о чем вообще? — Он резко поворачивается.

— Ты вмешался, помог ей, врезал ему хотя бы?

Калеб молчит, на скулах ходят желваки.

— Нет, — выплевывает он. — Там была охрана, меня бы вышвырнули и отобрали камеру. Я сохранил запись, ясно тебе?

— И зачем она тебе?

— Чтобы помнить и знать, какие они на самом деле.

Я встаю и подхожу к нему вплотную. От него пахнет бессилием, кисло, как от вчерашнего кофе.

— Ты вуайерист, Калеб, — шепчу я. — Ты собираешь чужую боль, как марки. Смотришь на эту девушку, тебе ее жалко, и ты ничего не делаешь. Кладешь файл в «Архив Б» и чувствуешь себя выше Грейвса, потому что знаешь правду. А ты ничем его не лучше. Ты дал этому случиться, так что ты соучастник.

Калеб хватает меня за запястье, больно, и в глазах у него вспыхивает бешенство.

— Не смей, слышишь? Ты королева лицемерия. Через час после этого ты улыбалась Грейвсу, жала ему руку и брала у него чек!

— Брала, — киваю я. — Чек это ресурс. — Я выдергиваю руку. — Ты их ненавидишь, Калеб. Всех этих Грейвсов, Белл, продюсеров. Ты видишь в объектив, как они гниют. Только ты на это смотришь, а я…

Я подхожу к компьютеру и беру мышь.

— Что ты делаешь? — настораживается он.

— У Грейвса есть жена, очень набожная католичка. И совет директоров, который боится скандалов с харассментом сильнее, чем налоговой. — Я открываю почту.

— Сиенна, нет, это уже шантаж.

— Шантаж это когда просят деньги. Я ничего не прошу. — Я прикрепляю файл. — Это санобработка, милый. Адреса я знаю наизусть, знать, где у хищников мягкое брюхо, моя работа.

Калеб вдруг оказывается рядом и накрывает мою руку на мыши своей.

— С моего компа и с твоей почты? — Голос у него злой и почти веселый. — Ты совсем дура? Через сутки к тебе придут адвокаты Грейвса, а через двое ко мне копы.

Он отодвигает меня бедром, садится и за минуту, которую я провожу, растирая запястье, открывает какое-то окно поверх другого окна, заводит ящик на одноразовое имя и пускает всё через сервер, о котором я ничего не хочу знать.

Письмо готово, палец у него висит над кнопкой «Отправить», и он не жмет.

— Что, совесть не пускает? — Я усмехаюсь ему в затылок. — А заставлять девушку встать перед ним на колени, угрожая депортировать отца, это этично? Очнись, Калеб, мир делится на волков и овец. Ты думал, ты пастух? Ты овца с камерой. Но у тебя есть шанс отрастить зубы.

Я наклоняюсь к нему сзади, так что мои волосы касаются его щеки.

— Ты хочешь, чтобы Грейвс заплатил по-настоящему, в жизни, а не у тебя в голове?

Калеб смотрит на стоп-кадр, где девушка опускается перед Грейвсом на колени. Я вижу, как его правило «наблюдатель не вмешивается» дерется у него в глазах с желанием, чтобы они все сдохли. Желание выигрывает, как и всегда, если прорыть ему правильную канаву.

— Ну давай же, — говорю я ему в ухо.

Он поднимает на меня глаза. Скуки в них больше нет, есть темный жадный голод, и от этого голода у меня по шее бегут мурашки.

— Я сейчас нажму эту чертову кнопку, Сиенна, — говорит он. — И мы его уничтожим.

Он нажимает, и письмо уходит с тихим свистом.

— Готово, — говорю я буднично. — К утру его карьера кончится. Жена подаст на развод, фонд его выпрет, и считай, он труп. — Я беру сумку. — И знаешь, кто его убил? Я ни одной кнопки не нажала, Калеб. Это твоя камера, твой файл и твой палец. Твоя камера всегда была винтовкой, ты просто до сих пор не снимал ее с предохранителя.

Он сидит и смотрит в монитор с лицом человека после первого прыжка с парашютом, и страха в этом лице ноль. Впервые он снял грязь и тут же ее вычистил, и власть пьянит его сильнее, чем всё его искусство.

— Завтра съемка, — говорю я. — И у меня есть идея насчет Беллы. Она тоже любит прятать скелеты.

— У Беллы плохая цифровая гигиена. Я заметил на вечеринке, когда она вводила пароль.

Я улыбаюсь: процесс пошел.

— Кофе тебе сделать? — спрашивает он и уходит в закуток с плиткой. Я молча киваю и оглядываю его пещеру.

Гудит здесь, оказывается, не один системный блок. В углу стоит серверная стойка.

Раньше я не обращала на нее внимания, думала, это для рендера. Я подхожу ближе. Три блока мигают красными диодами, кабели уходят прямо в стену, мимо обычного роутера.

На втором мониторе, который он не успел погасить, открыт черный терминал, монтажом там и не пахнет, и строчки текста бегут вниз водопадом.

— Ты майнишь крипту? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Калеб ставит кружки на стол.

— Я собираю метаданные.

— Для свадебных роликов? — Я поворачиваюсь и поднимаю бровь. — Ты говорил, что ты художник, Калеб. А это похоже на филиал даркнета.

Он подходит и оттесняет меня от клавиатуры, но окно не закрывает.

— Чтобы снять правду, Сиенна, надо знать, где она лежит. Люди думают, что их жизнь это то, что они показывают. А настоящая жизнь это логи, история браузера, удаленные чаты и геотеги.

Он нажимает пару клавиш. На экране карта Лос-Анджелеса, усыпанная точками.

— И что это такое?

— Незащищенные IP-камеры. Видеоняни, камеры в умных кормушках для собак, домашнее наблюдение. Люди оставляют заводские пароли: «admin», «1234», «password». Ленятся, придурки.

Он кликает на случайную точку в Беверли-Хиллз. Открывается окошко с прямой трансляцией из спальни, где женщина в белье ходит по комнате с телефоном у уха.

— Ты шпионишь за людьми? — спрашиваю я без всякого осуждения, мне просто нужно понять цену.

— Я наблюдаю за фауной, — поправляет он. — Начал три года назад, когда работал модератором контента в одной крупной соцсети.

— Ты был модератором?

— «Чистильщиком», если по-нашему. Удалял насилие над детьми, расчлененку, казни картелей. Восемь часов в день смотришь в бездну и начинаешь понимать, как она устроена. — Он закрывает окошко со спальней и поворачивается ко мне. — Там нас учили OSINT, поиску по открытым источникам. Как найти человека по отражению в зрачке. Как вычислить адрес по шуму электросети на фоне аудиозаписи. Я оттуда ушел, потому что начал съезжать. А навыки остались.

Он берет со стола жесткий диск и взвешивает его на ладони.

— Видео это просто поток данных, кодек и контейнер. Если умеешь разобрать видеофайл по байтам, разберешь и защиту облака. Никакой магии, Сиенна. Терпение и знание людей.

— Приведи пример, умник.

— Например, люди ставят один пароль на всё. Кличка собаки плюс день рождения. Или дата свадьбы, которую они сами постят в Инстаграме3. Я не ломаю Пентагон. Я подбираю ключи, которые люди сами кладут под коврик.

Я смотрю на него заново. Депрессивный оператор оказался бывшим цифровым мусорщиком, который прошел через ад модерации и научился видеть изнанку. Это объясняет всё: цинизм, мертвые глаза, нюх на грязь. И Тихуану заодно: три года назад он сидел перед монитором, и выбитый глаз, скорее всего, тоже видел на экране, отсюда и гладкость рассказа.

— Значит, ты хакер, — говорю я.

— Я сталкер с техническим образованием, — усмехается он. — Называй как хочешь. Но если тебе нужны скелеты Беллы, мне не надо лезть к ней в окно. Хватит ее почты и клички ее первой собаки.

Я медленно улыбаюсь.

— Собаку звали Спарки, — говорю я. — А день рождения у нее четырнадцатого февраля, она каждый год заставляет весь город это праздновать.

1.Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией; её деятельность в Российской Федерации запрещена.
2.Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией; её деятельность в Российской Федерации запрещена.
3.Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией; её деятельность в Российской Федерации запрещена.

Pulsuz fraqment bitdi.

2,87 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
28 dekabr 2025
Yazılma tarixi:
2025
Həcm:
210 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: