Kitabı oxu: «Кредитная история»

Глава 1. Дубенский

О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия!

Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!

— Послание к Римлянам, 11:33

Сергей Петрович Дубенский относился к тому редкому типу целеустремленных людей, которые добиваются своего благодаря невероятно практичному складу ума, везению и знанию жизни. Он построил головокружительную карьеру, не имея за спиной абсолютно никого, кто мог бы похлопотать за него, заступиться или оказать необходимое содействие.

Будучи учеником второго класса, маленький Серёжа потерял родителей в жуткой автокатастрофе и остался на попечении у бабушки — слепнущей день ото дня пенсионерки, которая по достижении им совершеннолетия и сама преставилась.

Вскоре после смерти бабушки Сергея призвали на военную службу. Безупречно отслужив, он демобилизовался вместе с приходом «Олимпиады-80» и вернулся уже самостоятельным, дисциплинированным мужчиной, какими иные и к тридцати годам теперь не вырастают. Обжившись некоторое время на «гражданке», Сергей устроился токарем на завод, где каждый второй работяга пил через день, а каждый третий — ежедневно.

Сергей был равнодушен к алкоголю. С презрением наблюдая за охмелевшими и оскотинившимися «товарищами» по бригаде, он не желал уподобляться им и ввязываться в самые непотребные уголовные сюжеты. Столь независимая и, в некотором смысле, «оскорбительная» для отдельных заводчан позиция Сергея повлияла на отношение к нему в бригаде, прижиться в которой было совсем не просто.

Бригадиром Сергея оказался Василий Николаевич Антонов — человек деспотичного нрава и безмерно жёсткий. К своим сорока пяти годам он имел несколько тюремных сроков, а на заводе зацепился лишь потому, что приходился шурином начальнику цеха. В бригаде Василий Николаевич с нескрываемым удовольствием раздавал всем клички, нарочито насаждая климат тюремного быта. К себе же требовал исключительного обращения: «Бригадир». Случилось однажды Сергею повздорить из-за кефира в заводской столовой на глазах у Бригадира, и к нему тотчас прилипла кличка «Кефирчик».

Василий Николаевич всегда звал его намеренно громко, с характерной уничижительной тональностью, от которой рабочих прорывало таким смехом, что Сергей был готов вцепиться Бригадиру в глотку. Тем не менее он старался не реагировать и спешил поскорее исполнить указание, только бы лишний раз не попадаться Антонову на глаза и не становиться посмешищем для всей смены.

Заводские будни были ему омерзительны — ровно так же, как и одинокое существование за пределами производственных стен. Днями напролет Сергею приходилось терпеть насмешки на заводе, а вечерами лицезреть опостылевшие узоры выцветших обоев в пустой квартире. Подобная жизнь казалась невыносимой, и Сергей почти отчаялся найти выход из замкнутого круга, если бы не несколько неожиданных событий, произошедших одно за другим.

Первая история произошла с ним спустя несколько месяцев трудовой деятельности. Однажды летним вечером он возвращался к себе через парк, который находился совсем рядом с его домом. В парке том была пивная — место злачное, наполненное завсегдатаями: от рабочего люда до многократных «сидельцев», воришек и тунеядцев, в общем, отребьем всех мастей. Мордобои и дрязги были в ежедневном ассортименте питейного заведения наряду с сушками, воблой и пивом и являлись головной болью участкового.

С наступлением темноты Сергей оказался в самой «густой» части парка. Едва услышав шумную ссору, он остановился, сразу узнав голос Бригадира. Необъяснимый интерес заставил его подойти поближе к закрывшейся час назад пивной. Встав за кустами, и оставшись незамеченным в свете одинокого тусклого фонаря, он прислушался к разговору. Двое мужчин стояли к Сергею спиной и требовали с Бригадира карточный долг той отборной уголовной матерщиной, что употребляется людьми со знанием и стажем.

Сергей уже намеревался ретироваться, не найдя в чужом конфликте ничего примечательного, как вдруг в ответ на дерзкий отказ Бригадира в руке одного из вымогателей блеснул нож, тотчас вонзившийся в грудь Василия Николаевича. Всё произошло настолько молниеносно, что Сергей оцепенел, едва переводя дыхание. Сердце бешено колотилось. В следующее мгновение второй нападавший несколькими резкими ударами добил должника ножом в живот, после чего обе темные фигуры скрылись в зарослях по другую сторону пивной.

Бригадир пошатнулся на слабеющих ногах, рассматривая окровавленную рубашку, не осознавая случившегося. Сергей же смотрел на него, не произнося ни слова. В один миг ему почудилось, что Василий Николаевич вполне осмысленно, насколько это позволяло его состояние, посмотрел в его сторону, точно увидел и узнал его. Сергей по-прежнему стоял без движения. Их взгляды встретились, после чего Бригадир, издав несколько хриплых звуков, повалился на землю, что-то бормоча и стоная. Дубенского резко бросило в жар, и, опомнившись, он рванул что есть силы в сторону дома, исчезнув в темноте парка.

Утром следующего дня Сергей заметил участкового у своего подъезда. Тот изнывал от ранней жары и метался с блокнотом возле дома, тщетно пытаясь собрать хоть какие-то свидетельства ночного происшествия. Милиционер неустанно бегал от подъезда к подъезду, опрашивая жильцов, спешивших на работу. Завидев Сергея, он быстро подошёл к нему и после нескольких дежурных вопросов сообщил, что в парке зарезали «мужика с завода».

— И вот надо помереть-то было! — раздраженно восклицал участковый. — Смотри-ка, и ведь ни одна сволочь не позвонила в «скорую»! Кто только вечером в парке не ходит? И парочки там, и собачники, и никто не видел! Как же так!? И главное, от тебя что требуется-то? Набери ноль три и беги, коль не хочешь участвовать. Скажи адрес, мол, помирает человек, и мотай куда глаза глядят… и, главное, помер, зараза, под утро и, как назло, на моем участке… вот бы кто часом раньше позвонил… что же за люди-то такие!

Сергей неловко кивнул, развел руками и сочувственно вздохнул, всем видом демонстрируя полную неосведомленность. Заметив растерянность милиционера, он поспешил уйти. Участковый его уже не замечал — он вовсю бежал наперерез мужчине с собачкой, который вышел из парка.

Новые обстоятельства смерти бригадира отчасти потрясли Дубенского. Мысль о том, что Василия Николаевича можно было спасти анонимным звонком в скорую помощь, угнетала и преследовала его. Три дня до похорон вся бригада обсуждала убийство Антонова, и Сергей каждый раз трусливо прислушивался, не зашла ли вдруг речь о каком-нибудь случайном свидетеле.

Теперь, оказываясь в парке, Сергей чувствовал себя тревожно; его бросало в дрожь, едва лишь случайный прохожий заглядывал ему в глаза. Он старался как можно быстрее проскакивать мимо стариков, стучавших в парке в домино, а иной раз и вовсе обходил и парк, и злосчастную пивную стороной.

Дубенскому пришлось присутствовать на похоронах и поминках, которые превратились в омерзительный кутеж с участием друзей и родственников Василия Николаевича. Вытерпев не более часа в душном кафе, он поспешил уйти. Перед глазами у него стояло лишь заплаканное лицо вдовы, а в ушах звенел бессмысленный хмельной шум собутыльников новопреставленного.

Переломный момент наступил на следующий день. Сергей вдруг осознал: при удачном стечении обстоятельств, совершив невыразимо низменный, греховный поступок, можно остаться абсолютно безнаказанным. И даже получить из этого выгоду — особенно если жертвой становится ничтожество, к числу которых он, без сомнения, относил Василия Николаевича.

Вторая история случилась спустя несколько дней после гибели Бригадира, и она была совершенно невероятной. Спустя годы Дубенский размышлял о ней исключительно в религиозном преломлении, хотя веры в нем никогда не водилось и с горчичное зерно — как тогда, так и на протяжении всей последующей жизни.

В один из трудовых дней хриплый голос громкоговорителя, пылившегося под самой крышей цеха, вызвал Сергея Дубенского к начальству. В прокуренной каптёрке он узнал, что на завод пришла разнарядку на одно место в МГИМО. Как сирота и отслуживший в армии, Сергей имел полное право на льготное поступление. «Тем более что никому на заводе этот МГИМО и даром не нужен», — заверил начальник цеха.

Дубенский толком не знал, чему там учат, но шанса упускать не стал, сочтя эту возможность не иначе как провидением.

Уволившись с ненавистного завода, он подал документы и уже в первом семестре понял, что оказался одним из немногих «пролетариев» на факультете, которыми скудно разбавили «голубую кровь» студентов из высшего советского сословия.

Сергей не оскорбился и не потерялся. Будучи человеком дисциплинированным, он с головой ушел в языки, проявив неожиданные способности к их изучению. На курсе он слыл разумным парнем и ответственным товарищем, хотя и казался несколько замкнутым.

К двадцати двум годам Дубенский выглядел взрослее и цельнее многих сокурсников. Высокий лоб, густая шевелюра, сухие, резкие черты лица, крепкая, сбитая фигура и серьезный взгляд серых глаз вкупе с новым гардеробом, который он обновил на полученные при увольнении с завода деньги, вызывали неподдельный интерес со стороны девушек.

Дубенский, между тем, и сам интересовался сокурсницами, но, будучи абсолютно бесперспективным — без связей и гроша за душой, — глубоких отношений не снискал. Настоящую тревогу вызывало у него лишь будущее. Чем отчетливее видел он окончание института, тем яснее понимал: через несколько лет наступит завтра, в котором ему может не найтись места.

«Что тогда? Завод?» — задавался он вопросом, засыпая в пустой квартире на окраине Москвы.

Однако опасения Сергея оказались преждевременными и даже напрасными. Страну ожидал настоящий сюрприз — Перестройка, которая непредсказуемо закончилась исчезновением самой страны и стала предтечей новой эпохи, где перспектив у Сергея просматривалось гораздо больше, чем при старом укладе.

Дубенский пережил Перестройку за кулисами всеобщего отчаяния, поскольку терять ему было нечего и страданиями от исчезновения империи он вовсе не терзался. Был он сосредоточен только на себе самом и своем существовании. Жениться не спешил — не потому, что не полюбил или время было «непростое», а просто выгодного и надежного варианта не подвернулось. Сергей вообще старался не подвергать себя рискам, способным замедлить его стремление твердо встать на ноги или, что называется, тепло устроиться. Он терпеливо сводил концы с концами в заштатном отделе МИДа, где застрял после распределения, в то время как его бывшие сокурсники вовсю обзаводились машинами и квартирами с манящими адресами внутри Садового кольца.

К тридцати годам Сергей Петрович, как и весь народ новой страны, оказался невольным участником процесса первоначального накопления капитала. Процесс этот больше напоминал насильственную экспроприацию, в суматохе которой, перепачканные по колено в грязи и по локоть в крови, вчерашние советские граждане принялись неистово делить чужое прошлое рухнувшей империи ради собственного будущего.

Затем страна вступила в период Приватизации, а вместе с ней Дубенскому представился тот самый шанс, к которому он шел много лет, уже не уповая на милость Господа. Именно тогда о нем вспомнили успешные институтские приятели и предложили занять непонятную ему должность в неприметном чековом инвестиционном фонде.

Сергей Петрович Дубенский отвечал за скупку ваучеров у населения, которую проводил успешно, хотя и не без содействия «нужных» людей. Уже через год ему доверили приобретение акций доходных предприятий за те самые грошовые ваучеры, которые он приобретал ранее.

На новом поприще Сергей Петрович зарекомендовал себя исключительно надёжным человеком, который чужого не брал, а своего не отдавал. Это правило в какой-то мере стало девизом его жизни, приверженцем которого Сергей Петрович остался и по сей день, нарушая его лишь при абсолютно необратимом стечении обстоятельств.

Жизненные принципы Дубенского были достаточно просты, и это его ничуть не смущало. Разве заповеди, на которых некогда строился мир, не отличались простотой? Сергей Петрович осознанно занял свое место под солнцем, вовремя усвоив: всегда будут те, кто стоит над ним, и те, кто находится ниже. По собственному убеждению, вся его ценность заключалась в том, насколько успешно он умеет воплощать волю вышестоящих силами нижестоящих. Такая позиция позволила ему окрепнуть духовно и смириться со своим бытием, конфликт с которым был категорически невозможен. Бунтарский дух во всех его проявлениях был чужд Сергею Петровичу и раздражал своим присутствием в других людях — неважно, отстаивали они свою гражданскую позицию или, что казалось ему совсем смешным, боролись за «вечные» ценности.

Репутация «правильного» исполнителя позволила Дубенскому расширить свои полномочия и войти в узкий круг доверенных лиц фонда. Теперь он занимался реализацией купленных акций с баланса фонда в пользу теневых структур по заниженной стоимости, пока в самом фонде оставались лишь номинальные активы для последующей ликвидации.

Спустя время хозяева фонда, как водится, разругались, и один из трех совладельцев вышел из дела, позвав Дубенского с собой. Сергей Петрович, знавший себе цену, сразу не согласился, а прежде уведомил об уходе двух оставшихся партнеров, выбил из них более выгодное предложение и, умело сыграв на этом, незамедлительно продался в два раза дороже первому.

Тем временем стране пришлось пережить ещё несколько войн и потрясений, из которых Сергей Петрович вышел с честью и несколькими своевременно открытыми счетами в западноевропейских банках. Ослабевший рубль в конце века обогатил его многократно, а связи, приобретённые в период накопления капитала, позволили продолжить свой путь, который в новом веке был уже не столь примитивен и прост. Не желая терять своих позиций в современном мире, Дубенский получил дополнительное образование в области делового администрирования, после чего был преисполнен сил и знаний для продолжения игры без правил.

Переступив сорокалетний рубеж, он отчасти пересмотрел свои ветхозаветные постулаты, решив найти себя там, где стоящих над ним будет как можно меньше. Свой путь к независимости он начал с нескольких неудач, столкнувшись с легионом управленцев нового чекана, состоявшим из бездарных мажоров и отставных законников всех мастей. Новые реалии пробудили в нем особую неприязнь и презрение к людям, которым судьба даровала больше, чем ему. Однажды Дубенский едва не поплатился карьерой, позволив себе опрометчивое объяснение с очередным отставным самодуром.

Игра в капитализм нового века по-настоящему увлекала его, и чем выше был «уровень», тем жестче и беспощадней становились игроки. Лишь добравшись до должности вице-президента банка, Сергей Петрович наконец перестал оборачиваться или смотреть вниз на лестничные пролеты своей карьеры, где стыли бездыханные тела поверженных игроков.

Во все годы Дубенский, в отличие от многих коллег, учился слушать людей и безошибочно выделять тех, кто мог быть ему полезен. Собственный интерес и азарт наживы оставались главенствующими мотивами при поиске соратников. Друзей Сергей Петрович предпочитал не заводить, неоднократно убедившись в человеческой глупости, слабости и приверженности необузданным страстям. Прагматичный утилитаризм на долгие годы связал его с очень полезным человеком — Германом Зиминым, которого Дубенский позже пригласил на должность руководителя отдела кредитования.

Знакомство их случилось в две тысячи пятом году, когда один из партнеров смог уговорить Дубенского прочитать перед студентами столичного вуза небольшую лекцию об особенностях приватизации в России. Сергей Петрович долго сомневался, но, взвесив перспективность партнерства с институтом, переступил через себя и выступил перед студентами. Сразу после доклада к нему подошел еще совсем молодой человек, ростом выше среднего, с худощавым лицом и горящими глазами. Четверокурсник, не скрывая восторга, поблагодарил его за блестящее выступление. Дубенский, трезво оценивавший свои ораторские таланты, накануне сильно нервничал, а потому оказался несказанно рад такому отзыву. Похвала его даже растрогала, и молодой человек не преминул воспользоваться моментом: рассказал о своей мечте работать в крупном бизнесе и поучиться у Сергея Петровича, который на тот момент входил в правление инвестиционной компании, занимавшейся жилой недвижимостью. Дубенский несколько смутился, но отказать не смог и протянул юноше визитку. Уже на следующий день он был искренне удивлен звонком руководителя департамента персонала, который с дрожью в голосе сообщил, что к ним по личной рекомендации Сергея Петровича пришел трудоустраиваться молодой человек.

— Как от меня? — возмутился Дубенский.

— Сергей Петрович, он визитку вашу мне дал и сказал, что вы вчера его пригласили работать менеджером в отдел продаж.

— Вот дает! — вспылил Дубенский, но отдал должное смелости Германа. — Хорошо, он нам по квалификации подходит? Ну и вообще, как он вам?

— Неплохой парень, хотя, конечно, не специалист, но…

— Ладно, если подходит — берите, — разрешил Сергей Петрович, не предполагая, какими узлами свяжет их судьба.

Несколькими годами позже Дубенский не раз вспоминал этот случай в компании Германа. Тот открыто признавался, что осознанно тогда «сыграл» на тщеславии Сергея Петровича и не прогадал, получив работу в компании, которая через два года лопнула. Тогда же обманутые дольщики раздули невероятную шумиху, подключив к делу прессу и правоохранительные органы. Сергею Петровичу удалось выйти сухим из воды лишь потому, что в эпизодах со спорными квартирами Герман ни словом не упомянул его. Он выставил всё так, будто сам совершил досадную должностную ошибку, ответственность за которую лежала в рамках трудового, а вовсе не уголовного права. Дубенский это отметил: и если риск для Германа как для простого менеджера был минимален, то члену правления это грозило крупными неприятностями, учитывая, что в числе дольщиков оказались родственники некоторых влиятельных региональных чиновников.

Сергей Петрович обладал удивительным деловым чутьем. Словно матерый лис, он умел мгновенно просчитать развитие ситуации и выбрать самый безопасный и одновременно выгодный путь. Безопасность в самом широком смысле он ценил гораздо выше сиюминутной наживы, поэтому заподозрить его в причастности к сомнительной афере было практически невозможно. Исключением могли стать лишь форс-мажорные обстоятельства — например, прямая прихоть вышестоящих лиц, заставлявшая сделать заведомо проигрышный шаг.

С момента вступления в должность вице-президента к мнению Дубенского безоговорочно прислушивались и на заседаниях правления, и на советах директоров, и на собраниях акционеров. Его взвешенность и трезвый расчет вселяли в партнеров такую уверенность, что Сергею Петровичу поручили запуск его собственного детища — проекта по открытию сети филиалов. Для «семейного» банка средней руки это направление было в новинку и имело стратегическое значение. Дубенский сумел убедить в своей правоте ключевых акционеров и получил под проект значительный бюджет.

Несмотря на то что возраст Дубенского приближался к шестидесяти, уверенность и твёрдость характера оставили глубокий отпечаток на всём его облике. Благородная седина и суховатое, смуглое, безупречно выбритое лицо напоминали Герману голливудских звёзд старой школы — тех самых мудрых и полных сил зрелых мужчин, что рекламируют консервативные бренды с обложек именитых глянцевых журналов. Сергей Петрович не терпел небрежности в одежде, всегда выглядел элегантно и окружал себя исключительно изящными, безупречными женщинами, которые посвящали ему себя в надежде завоевать его сердце или хотя бы стать законными хозяйками роскошного подмосковного дома. К их сожалению, красивым женским грёзам не находилось места ни в душе Дубенского, ни в самых дальних кладовых его особняка.

Дубенского и Зимина связывало уже более десятка лет совместного пути, когда последний получил от Сергея Петровича предложение возглавить кредитный отел банка. Позади у них были неудачи в недвижимости, совместная работа в закрывшемся инвестиционном фонде и в другом, куда более посредственном банке. Но где бы им ни приходилось работать, Дубенский неизменно ценил Германа за прагматизм и поразительную проницательность.

Если сам Дубенский опирался на звериное чутье, то его молодой коллега обладал холодным аналитическим умом, которого Сергею Петровичу порой не доставало. Герману, к удивлению шефа, раз за разом удавалось проливать свет на самые запутанные интриги, с которыми они сталкивались по «пути наверх». При всей своей жесткой практичности Сергей Петрович стремился выслушать мнение Германа всякий раз, когда дело касалось мотивов того или иного коллеги, партнёра или конкурента. Иногда ему казалось, что Зимин обладает необъяснимым даром, но Дубенский тут же обрывал эти мысли, боясь выйти за рамки привычного рационализма. Он часто допытывался, как Герману удается просчитать чужие поступки до мелочей. В ответ Герман лишь снисходительно улыбался и раскладывал всё по полочкам, наглядно демонстрируя цепочку умозаключений. Логика каждый раз оказывалась настолько очевидной, что Сергей Петрович лишь сетовал, почему эти аналитические выкладки не пришли в голову ему самому.

Дубенский не терпел неоправданных обязательств перед кем-либо, но в помощи Германа он объективно нуждался, поскольку тот восполнял те качества, которых недоставало самому Сергею Петровичу, благодаря чему их совместная деятельность была гармоничной и оказалась выгодной обоим.

«Мария, вызови ко мне через час Зимина и принеси кофе, пожалуйста», — Дубенский сел за рабочий стол, размышляя над тем, как построить разговор о новом проекте с Германом, который тем временем устроил «разнос» одному из подчиненных в кредитном отделе.

— Горюнов, ты вообще не понимаешь, что я тебе говорю? — Герман придвинулся к столу ближе и положил руки перед собой. — А, Горюнов? Ты здесь?

— Понимаю, Герман Сергеевич, — робко ответил худощавый, гладко выбритый молодой человек с нервным румянцем на щеках и поправил перекошенные очки.

— Что ты понимаешь? — Герман откинулся на кресле, положив ногу на ногу. — Ты же сути денег не чувствуешь и не понимаешь. Как же ты людям кредитные продукты нашего банка предлагаешь, если сам в них не веришь? В деньги надо верить и веру эту вселять в просящих.

— Я верю, — молодой человек расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабив засаленный узел галстука, - правда, верю.

— Как веришь? — улыбаясь, спросил Герман.

— Искренне…

— Искренне! — Герман не удержался и громко засмеялся. — Ты, Горюнов, что заканчивал?

— Плешку, — тихо ответил Горюнов. — А что?

— Плешку, — Герман так же жалобно вымолвил название учебного заведения, как это сделал Горюнов. – Мама за тебя, наверное, заплатила?

— Заплатила.

— Ну и чему тебя там, в Плешке твоей, за мамины деньги учили, если ты сути денег ни черта не видишь! Что такое кредит?

— Кредит… кредит — это, ну, в общем… такая банковская ссуда, которая выдаётся на определённых условиях заёмщику с выгодой для банка, например, в виде процентов, — по-студенчески стушевавшись, ответил Горюнов и сглотнул в ожидании вердикта начальника.

— Ты смотри, прямо определениями строчишь. И это всё, что ты можешь сказать? — Герман внимательно посмотрел на смутившегося и неуверенного в своём ответе работника.

— В целом, да, — Горюнов опять поправил спадавшие очки и вытер ладонью выступивший на лбу пот.

— Ну и на кой чёрт мне твой кредит?

— Как… зачем? Вы можете открыть новый бизнес или приобрести, допустим, дополнительное оборудование или…

— Ты издеваешься?

— Нет. Я так всем говорю.

— Поэтому, Юрий Дмитриевич, твои показатели хуже всех в кредитном отделе. Вот посмотри какие результаты у Кругловой, которая, заметь, Плешек не заканчивала, — Герман ехидно улыбнулся, — разводит тут клоунов столичных не дипломом, а знанием дела.

— Да, но…

— Что «но», Горюнов? — Герман вновь придвинулся к столу и серьёзно посмотрел на подчинённого. – Слушай меня: я тебе кое-что сейчас объясню и сделаю это только один раз. Если ты не поймёшь и делом не докажешь, я тебя выгоню из отдела.

— Да, да, конечно…

Герман выдвинул ящик и достал планшет. Нахмурившись, некоторое время он «листал» страницы на экране, после чего продолжил.

— А вот оно! Слушай, — Герман устроился в кресле поудобнее и начал читать вслух: - Приближалась же Пасха, праздник Иудейский. Иисус, возведя очи и увидев, что множество народа идёт к Нему, говорит Филиппу: «Где нам купить хлебов, чтобы их накормить?» Говорил же это, испытывая его; ибо Сам знал, что хотел сделать. Филипп отвечал Ему: «Им на двести динариев не довольно будет хлеба, чтобы каждому из них досталось хотя бы понемногу». Один из учеников Его, Андрей, брат Симона Петра… знаешь, хоть кто такой Пётр?

— Знаю, я в Ватикане в прошлом году был. Мы всей семьей в Италии отдыхали.

— Хорошо хоть это знаешь. Слушай дальше, — Герман «перелистнул» страницу. — Так вот, Андрей и говорит Ему: «Здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки; но что это для такого множества?» Иисус сказал: «Велите им возлечь». Было же на том месте много травы. Итак, возлегло людей числом около пяти тысяч. Иисус, взяв хлебы и воздав благодарение, раздал ученикам, а ученики возлежавшим, также и рыбы, сколько кто хотел. И когда насытились, то сказал ученикам Своим: «Соберите оставшиеся куски, чтобы ничего не пропало». И собрали, и наполнили двенадцать коробов кусками от пяти ячменных хлебов, оставшимися у тех, которые ели. Тогда люди, видевшие чудо, сотворенное Иисусом, сказали: это истинно Тот Пророк, Которому должно придти в мир. Иисус же, узнав, что хотят придти, нечаянно взять Его и сделать царем, опять удалился на гору один, — Герман улыбнулся и посмотрел на Горюнова.

Горюнов ошеломлённо смотрел на закончившего читать Германа Сергеевича и не мог предположить продолжения начатой беседы, не представляя, куда ещё могло «занести» начальника.

— Понял? — спросил Герман и убрал планшет обратно в ящик.

— Да, — неуверенно ответил Горюнов.

— Ни черта ты опять не понял, Горюнов! А суть-то вся в том, что ты не продаешь людям деньги за деньги, как тебя учили; ты здесь этот капитализм забудь. Ты несёшь людям счастье. Кругом трудности и тьма невзгод, а тут вдруг ты, словно луч света в темном царстве. Ты хозяин и продавец нового кредитного продукта «Счастье».

— Вы, наверное, имеете в виду «Мгновенье»? — поправил Германа Горюнов. — У нас нет кредитного плана «Счастье».

— «Мгновенье», Горюнов, — это форма, — Герман глубоко вздохнул, сдерживая себя, — то есть «упаковка», так тебе понятней будет, а суть его — счастье. Догоняешь? Не станки они купят, а возможность стать сытыми, богатыми и радостными. Разве это не счастье? А получить «Счастье» за две недели с предоставлением минимального пакета документов можно только у нас под самый низкий в городе процент. Вот в чём суть! Потому те из книги, что я тебе зачитывал, и хотели Его царем сделать, чтобы вот так вот рыбу с хлебом до конца дней жрать и ни черта не делать. Это уже потом, когда Он сказал, что спросит с них «проценты», они Его… не услышали. Вроде как, царь им такой требовательный и не нужен стал, но это уже другая история…

— Я даже не думал…

— Не думал. А кто за тебя думать будет? — Герман оглядел Горюнова и продолжил. — Ты вот сидишь в кривых очках, дешёвом галстуке и надеешься, что клиенты поверят, будто ты им двенадцать коробов хлеба сейчас выкатишь. Ты же лицо банка, как вешалка в театре. Ты же олицетворяешь деньги и счастье, что для заемщиков — одно и то же. Разве деньги так неряшливы и бессмысленны, как ты?

— Нет, я…

— Ладно, хватит! — Герман хлопнул ладонью по столу. — Я очень уважаю твою маму как бухгалтера и то, что за тебя хлопотал Дубенский, но ты должен понимать, что никто бездарного работника защищать не станет.

— Но, Герман Сергеевич… — чуть дыша, бормотал Горюнов. — Я же… я…

— Тебе, я смотрю, у нас нравится? Ты, говорят, уже тачку в кредит успел взять.

— Да…

— Какую?

— Мерседес… «цешку».

— А мне в твоём возрасте отец раздолбанную «пятерку» отдал…

— БМВ? — робко спросил Горюнов.

— Какую БМВ! Жигули, не хочешь? И я её полгода по гаражам восстанавливал, потому что денег не было, а ты еще очки не научился носить, а уже на «цешке».

— Мне родители помогли…

— Слушай, если ты завалишь мне годовые показатели, то я тебя уволю и позвоню по всем своим друзьям. После этого тебя в Москве ни один нормальный банк на работу не возьмет. Поверь, тебе и Дубенский не поможет, еще удивишься, как он первым от тебя открестится. Будешь тогда сидеть со своей Плешкой в операционной кассе Сбербанка в Бирюлёве и коммуналку обслуживать. Вот тогда вспомнишь и про «цешку», и про медстраховку, и про зарплату с кредитной линией… — назидания Германа прервал звонок. — Да!

— Герман Сергеевич, Дубенский вызывает. Срочно, — быстро сказала Лиза.

— Иду, — Герман повернулся к Горюнову. — Ты все понял! Иди работать и составь мне план работы на месяц.

— Мне вам прислать или…

— Нет, отдай Лизе. Все, работать, работать! — Герман указал Горюнову на дверь и вышел почти следом.

Быстро выскочив из кабинета, Герман подмигнул Лизе и направился к Дубенскому. Поднимаясь на этаж, где находились кабинеты топ-менеджеров банка, он пытался догадаться о причинах «срочного» вызова, но на ум ничего путного не приходило. Несколько минут пути — и вот он в приемной Дубенского. Герман подошел к окну и посмотрел на снующую в утренней суете Москву.

В ожидании приема Герман картинно сложил руки за спиной, словно «великий диктатор», и бросил безразличный взгляд на людишек, которых неустанно проглатывал банк.

Приемная была пронизана резкими духами и едва уловимым ароматом живых цветов. Герман отошел от окна и сел в просторное кожаное кресло, стоявшее напротив секретаря — яркой тридцатилетней девушки в темно-бордовом костюме и кипельно-белой блузке, нарочито расстегнутой в нарушении дресс-кода банка.

Девушка сидела с абсолютно невозмутимым лицом, холодность которого подчеркивали черные густые волосы. Она грациозно молчала и внимательно смотрела в монитор, одновременно что-то печатая. Герман с удовольствием слушал, как ее ногти «скользят» по клавиатуре, мелодично чеканя, должно быть, какое-нибудь важное для банка письмо или распоряжение.

«Невозмутимая сучка. Прям снежная королева. Знает себе цену, — размышлял Герман. — Может, приколоться, позвать ее на ужин или на обед, посмотреть на ее физиономию…»

— Да, Сергей Петрович! Зимин здесь. Хорошо, — Мария ответила «бархатным» голосом, и вместе с тем, как она положила трубку, улыбка ее исчезла, и она безразлично посмотрела на Германа. — Пожалуйста, проходите, Сергей Петрович ждет вас.

Герман выбрался из кресла и направился к дверям кабинета, еще раз мельком посмотрев на роскошную грудь секретаря.

— Герман, привет! Заходи. — Сергей Петрович вышел из-за стола и, поздоровавшись с Германом за руку, сел напротив. Он, как всегда, выглядел безупречно. — Будешь что-нибудь? Чай, кофе?

— Сергей Петрович, не хочу тратить ваше время зря, — Герман улыбнулся.

— Хорошо, — Сергей Петрович был в хорошем расположении, — тогда давай сразу к делу. Ты, наверное, слышал, что на последнем акционерном собрании нам поставлены новые финансовые цели, и акционеры в целом не совсем довольны работой банка. Отмечают, что мы теряем потенциал.

— Слышал, — подтвердил Герман. — Но ведь на то они и акционеры, чтобы быть недовольными.

— Это лирика. Нужно наращивать обороты, — деловито продолжил Дубенский. — В рамках выполнения задач, поставленных акционерами, руководство банка намеревается реализовать новый проект.

— Какой? — спросил Герман.

— Мы хотим упрочить свои позиции и создать собственную филиальную сеть, — Сергей Петрович говорил четко и отрывисто, словно зачитывал заученный доклад на совете директоров. — Есть планы по открытию филиалов в региональных центрах и, конечно, в Москве.

— Идея интересная, но я не уверен, что… — Герман прервался, подбирая наиболее подходящее слово, — такой местечковый и закрытый банк «вытащит» филиальную сеть. Мы фактически обслуживаем интересы определенного круга компаний и не более.

— Что ты имеешь в виду? — недовольно спросил Дубенский.

— Сергей Петрович, ничего личного, но эта идея мне кажется утопией. Объемы новых кредитов очень низкие, да и просрочек по имеющимся кредитам полно, и это несмотря на то, что большинство заемщиков, в общем-то, «свои» люди.

— Ну, другого я от тебя и не ожидал, — вспыхнул Дубенский.

— Я вам, Сергей Петрович, не враг, поэтому говорю как есть.

— Знаешь что, «друг»! Слушай меня внимательно и не спорь, — Дубенский потерял дружелюбный вид. — Есть почти единогласное решение правления банка, и оно не обсуждается. Предложение по организации филиалов будет вынесено на совет директоров, и, я не сомневаюсь, что оно будет принято. Ответственным за создание сети филиалов буду назначен я. Также сообщаю тебе, что в качестве будущего операционного директора сети я внес твою кандидатуру на представление в совет директоров. Правление большинством голосов поддержало твою кандидатуру. Завтра получишь выписку из протокола. — Сергей Петрович встал из-за стола и, прохаживаясь по кабинету, продолжил: — Мария сейчас подготовит проект приказа по основным мероприятиям. Отдел персонала будет формировать новую структуру и изменения к «штатке». Твоя должность будет открыта до конца недели, и работы у тебя будет достаточно. Проекты распорядительных документов посмотришь лично, тебе пришлют их на согласование прежде, чем я отправлю их президенту банка.

— Правильно я понимаю, что вы уже начали работу без решения совета директоров? — с удивлением спросил Герман.

— Решение будет в самое ближайшее время, — оптимистично заявил Дубенский, — а ты думал, я буду зря время терять?

— Сергей Петрович, я только что от вас об этом узнал, поэтому я вообще ничего не думал.

— Не думал он. Знаешь, чего мне стоило протащить тебя через правление! — с некоторой обидой в голосе сказал Сергей Петрович. — Ты чего думаешь, тут мало охотников в теплое кресло сесть?

— Полагаю, достаточно. Только место это не теплое. Реализовать такой проект на «халяву» не получится. Там пахать придется, — возразил Герман.

— Придется, поэтому я и хочу, чтобы ты со мной занялся этой работой, — Дубенский смягчился, и Герман это почувствовал.

— Интересно, кто был против меня на правлении?

— Сам не догадываешься?

— Думаю, этот «безопасник» новый… как его, черт, — Герман вспоминал имя нового советника президента банка по безопасности. — Завьялов Владимир Иванович, кажется.

— Угадал, но не обращай на это внимания. Он вообще против всего — это нормально. Ты же знаешь, что он специально поставлен за всеми следить.

— Да чего он там следит! — возмутился Герман. — Я пропуск на машину забыл, так мне его этот сотрудник… блин, забыл… на участкового еще похож… Прудников! Да, точно, Прудников. Так он мне полчаса лекцию читал о терроризме. Сидят как клещи на теле трудового народа!

— Слушай, «трудовой народ», давай-ка не конфликтуй с ним. Он — совсем темная лошадка. Я пока не могу понять, кто за ним стоит, а это несколько настораживает, — задумчиво заключил Сергей Петрович. — Еще вопросы есть?

— В целом нет. Хочу сказать спасибо за оказанное доверие, Сергей Петрович, — Герман нарочито вытянулся и с преданностью в голосе сказал: — Я вас не подведу. Поверьте, Сергей Петрович.

— Ты чего глаза-то состроил как у пса? — Сергей Петрович улыбнулся. — Конечно, не подведешь, а то ведь мы оба ко дну пойдём. Так что у тебя другого выхода нет.

— Не пойдём — выплывем. Не в первый раз уже.

Они оба засмеялись, и некоторая напряжённость спала.

— Герман, в ближайшее время легко не будет. Сторонников поубавится, и, как ты, почти никто не верит в развитие. Всем проще банк «утопить». Я этих воззрений не разделяю и, наоборот, считаю, что сейчас можно и нужно развиваться. Думаю, об этом мы с тобой позже обязательно переговорим.

— Разрешите идти? — иронично спросил Герман.

— Подожди, — Сергей Петрович порылся среди бумаг на столе и протянул Герману визитку, — чуть не забыл. Вот, посмотри её.

— Полина... руководитель аналитического отдела… — Герман опустил руку с визиткой и недовольно посмотрел на Дубенского. — Сергей Петрович…

— Ты на меня волком не смотри. Хорошая девочка. Возьмешь к себе. Скоро тебе потребуется полноценный заместитель.

— Очередная «парашютистка»? Меня уже Горюнов достал.

— Горюнов, — задумавшись, повторил Сергей Петрович. — Это не тот, из-за которого на тебя жалуются?

— Уже добежали…

— Ты уж там прессуй его полегче. Он все же сынок замглавного бухгалтера. Я же говорил, что нам сейчас конфликты ни к чему.

— Да, я учу его, а он не понимает и жалуется, — ответил Герман и вновь вернулся к разговору о Полине. — Сергей Петрович, так что это за Полина Гончарова?

— Ах, да, Полина… её банк лицензии лишился. Мне один человек порекомендовал. Я наводил справки о ней. Отзывы очень положительные, и потом, — Сергей Петрович сел за стол, — я её сам пригласил. Считай, что это мой кандидат. Уверен, что такой человек может стать тебе хорошим помощником. Нам сейчас нужны новые люди.

— Но, Сергей Петрович, я …

— Герман, прошу, не продолжай. Я знаю на десять минут вперед, что ты скажешь о ней. Блатная, бездельница, халявщица и все в таком духе, — саркастически произнес Дубенский, — только ты должен уяснить себе, что на кону стоит не только твоя голова, но и моя. Завтра проведи с ней собеседование и позвони мне. Решим, что делать. Все, можешь идти и начинай готовить предложения по новой структуре, а то зароешься потом с нашей бюрократией.

Герман вышел из кабинета Дубенского озадаченным. Многое в беседе с ним смущало Германа, но обдумать и взвесить услышанное сиюминутно не получалось. Главное, он понимал, что во всей этой истории есть какая-то другая сторона, но информации для осмысления было недостаточно.

Через несколько минут Зимин вернулся к себе в наигранно приподнятом настроении. По пути он с кем-то намеренно пошутил, не скрывая нарочитой «радости», понимая, что Дубенский обязательно поинтересуется тем, как он ведёт себя в отделе, где было полно «стукачей», что, впрочем, являлось нормой для каждого крупного предприятия во все времена.

Вернувшись в отдел, он наткнулся на Горюнова, который с чрезвычайно озабоченным лицом склонился над бумагами, разбросанными перед Лизой на столе, безуспешно пытаясь объяснить ей планы своей работы. Герман подошел незаметно и дружески хлопнул Горюнова по плечу, с лица которого в это мгновение на стол упали очки.

— Всё, Горюнов! Труба тебе! — подмигнув Лизе, сказал Герман. — Меня Дубенский вызывал и, знаешь, что спрашивал?

— Нет, — надевая очки, ответил Горюнов.

— Он просил подготовить докладную о том, что за идиот упустил клиентов из сети фитнес-клубов. Ты же ему договор на подпись передал? — насупившись, спросил Герман.

— Герман Сергеевич, они сказали, что не будут двадцать процентов платить, что это дорого.

— Послушай, ты почему мне не сказал? Я бы поговорил с кем надо! Они хотели три фитнеса открыть по две тысячи метров каждый. Это был хороший контракт!

— Я не знал, Герман Сергеевич.

— Не, знал, — усмехнулся Герман, — а теперь Сергей Петрович пошёл с каким-то партнером в гольф играть, и выяснилось, что они взяли кредит в другом банке под семнадцать процентов…

— Ну, я же действовал по правилам.

— По правилам! — спокойно повторил Герман. — Иди, пиши объяснительную.

— Ты чего за него взялся с утра? — Лиза посмотрела вслед уходящему и совершенно поникшему Горюнову.

— Хрен с ним! Пусть жизни учится. «Цешку» он купил… Жалуется еще на меня. Совсем охренел!

— Что? – непонимающе переспросила Лиза.

— Не бери в голову. — Герман улыбнулся и склонился над Лизой. — Твой аромат сегодня восхитителен. Зайди ко мне, есть новости…

Глава 2. Гончаров

Как щедр Господь на испытания и скуп на милость, в полной мере познал Николай Михайлович Гончаров с самого детства. Казалось бы, живи да твори, сея добро, но отчего-то чудовищное горе, накануне немыслимое, врывается в жизнь таких людей средь бела дня. Услышав историю такого человека, начинаешь ценить свой удел с единственной мыслью: «Слава Богу, что это миновало меня».

Глядя на его жизненный путь, диву даёшься: как только человека не выворачивает жизнь? Словно Бог собрал воедино все беды и обрушил их на одну его голову.

Родился он в семье геолога Михаила Тимофеевича и Светланы Петровны Гончаровых; мать работала оператором связи в почтовом отделении. Жили тяжело. Существование его сызмальства было полно лишений, особенно после рождения брата Никиты, который был на пять лет его младше. Частое отсутствие отца воспитало в нем самостоятельность и дисциплину, а упорство он унаследовал от родителя, который, не щадя себя, отправлялся в самые опасные экспедиции — будь то в мерзлоту или под палящее солнце. После одной из таких поездок Светлане Петровне сообщили о трагической гибели мужа, который сорвался со скалы.

Одиннадцатилетний Коленька переживал смерть отца очень тяжело и пролежал в горячке неделю после похорон, где он, плача перед гробом Михаила Тимофеевича, поклялся оберегать шестилетнего братика и маму от всех невзгод как старший мужчина в семье.

Менее чем через год опрометчивые клятвы Николая были услышаны, и «небо» ниспослало ему новое испытание. Прямо под Новый год заболел его брат, «сгоревший» за две недели от менингита. Вторая смерть стала ударом, выдержать который мать не смогла, и уже на похоронах младшего сына она пережила помутнение рассудка, а Николай познал истинную цену своим зыбким клятвам. Долгие годы потом возвращался он мыслями к приходу семьдесят первого года, когда сидел один за пустым новогодним столом, внимая стонам матери и смотря на часы в ожидании новогоднего чуда…

Чуда, впрочем, не случилось. Первого января к ним приехал друг Михаила Тимофеевича, геолог, который находился с ним в «последней» экспедиции. По каким-то причинам он не смог быть на похоронах отца и привез Николаю и Никитке бинокль и компас отца. Николай принял подарки и, разложив их на столе, заплакал такими горькими слезами, что мать с трудом смогла его успокоить.

«Не плачь, Коленька, только не плачь, — вспоминал слова матери Николай Михайлович, — одни мы теперь с тобой остались, совсем одни. Но мы справимся с тобой, любимый мой сыночек. Мы обязательно справимся. Еще немножко надо потерпеть, и все наладится. Все будет хорошо, только не плачь, любимый мой, ты только не плачь».

Светлана Петровна порой прижимала Николая к себе и тихо шептала ему о будущей жизни и обязательной радости, которая неминуемо сменит то горе, которое их постигло. В этих необыкновенных материнских объятиях она будто «забирала» всю горечь себе, и в сердце Николая зарождалась надежда. Ему казалось, что они смогут справиться с невзгодами и начнут жить заново, вдвоем, не оборачиваясь в прошлое. Увы, всяким надеждам есть свой срок, и никакая, даже самая бесконечная материнская любовь не в силах продлить его сверх положенного.

Состояние матери ухудшалось незаметно. Николай испытывал самые глубокие переживания, понимая необратимость изменений в ее душевном равновесии, но поделать с этим ничего не мог. Однажды он даже отважился воззвать к Создателю, но, будучи советским школьником, никаких молитв не знал. Его попытка была настолько ребячески неловкой — он неуклюже стоял на коленях, бормоча искренние и придуманные слова в распахнутое окно, — что потом устыдился своего поступка и больше никогда не повторял этого.

Светлана Петровна со временем стала испытывать трудности на работе. В последние дни она несколько раз ошиблась с телеграммами и неверно приняла посылки, что привело к полной неразберихе. Начальник почтового отделения тогда чересчур сурово, но справедливо отчитал Светлану Петровну перед коллективом, после чего с ней случился первый нервный срыв с момента похорон Никиты.

К совершеннолетию Николая ей было уже сорок три года, и она покинула почтовое отделение по собственному желанию. С той рассеянностью и забывчивостью, которые теперь преследовали ее изо дня в день, Светлана Петровна смогла пристроиться уборщицей в детский сад недалеко от дома. Садик заслуженно был на самом хорошем счету в районе, и трудоустроиться туда ей удалось лишь через рекомендацию одной из воспитательниц. Лизавета Плетнева, та самая воспитательница, которая опрометчиво порекомендовала Светлану Петровну, отчасти была знакома с ее «историей» через свекровь, соседку Гончаровых.

Первый месяц Светлана Петровна исправно исполняла свои обязанности по уборке, помогала на кухне и иногда присматривала за детьми на улице. Случилось так, что приметила она как-то мальчика лет пяти-шести из старшей группы. Мальчика звали Митенька, и был он смышлёным, белокурым сорванцом, очень похожим на умершего сына. Митя оказался из крайне малоимущей семьи и порой выглядел неопрятным и неухоженным. Мамаша его, дама лет тридцати пяти, была не чужда алкоголю и почти не уделяла сыну должного внимания.

Светлана Петровна при всякой возможности угощала его конфетами или иными сладостями. Заметив неряшливый вид мальчика, она в «тихий час» принималась заштопывать ему колготки и носочки или забирала погладить рубашку. Иной раз могла причесать его растрепанные после прогулки волосы или положить в кармашек чистый носовой платочек. Светлана Петровна смотрела на него с умилением и любовью, оторванной от материнского сердца вместе со смертью сына.

Спустя два месяца между Светланой Петровной и Митей сложилась едва уловимая постороннему человеку связь, которая и стала причиной грандиозного скандала и второго, гораздо более глубокого нервного срыва.

Однажды, в совершенно будничный летний день, мамаша Мити, пребывавшая на «веселе» с того часа, как привела его утром в сад, пришла забрать мальчика домой. Лизавета, почуяв чудовищную смесь ароматов дешевых духов, сигаретного дыма и многодневного амбре, отвернулась и, причитая, пошла в группу искать Митю. Окинув взглядом детей, она обнаружила, что мальчика нет. Встревожившись, она поискала еще в нескольких помещениях – ребенка нигде не было. Запыхавшись, она вернулась в раздевалку, где, засыпая, сидела его мать, и открыла шкафчик Мити.

— Господи! — вырвалось у Лизаветы.

— Что? — встрепенулась мамаша.

— Ничего, посидите здесь, я сейчас, — Лизавета захлопнула шкафчик и побежала прямиком к директору детского сада Валентине Валентиновне Жмых, женщине строгой и бескомпромиссной.

— Валентиночка Валентинна, беда! — запыхаясь, тараторила Лизавета. — Ребенок пропал!

— Что?! — тяжелым хриплым басом спросила Валентина Валентиновна. — Какой ребенок? Где пропал! Как пропал? У кого пропал!?

— У меня, пропал. Митя Евсеев из старшей группы и одежды нет, — Лизавета села в кресло и зарыдала, закрыв лицо руками. — Господи, что теперь будет!

— Ну-ка перестань ныть! Сейчас разберемся, — после этих слов Валентины Валентиновны в кабинет ворвалась мамаша Мити.

— Эт чё тут у вас за бардак? Где мой ребенок?! — с порога завопила родительница.

— Мамаша, вы что себе позволяете! Не сметь мне здесь так разговаривать! — загудела монументальная Валентина Валентиновна и поправила яркие бусы. — Сигнал получен! Видите, разбираемся уже!

— Че вы тут в своем курятнике развели! Где сын мой?!

— Я заслуженный работник Министерства просвещения, и я… я не позволю… Я тридцать лет здесь… — загудела побагровевшая Валентина Валентиновна и, после недолгой перепалки с мамашей, отдышавшись, подытожила: — Так, ладно, хватит здесь суматохой заниматься. Пойдемте его искать. Времени терять нельзя.

Тут уж поднялся настоящий переполох. Валентина Валентиновна поставила на уши весь коллектив, и все, кто мог, облазили каждый угол садика. Поиски оказались безрезультатными, и только когда все высыпали на улицу искать мальчика на верандах, дворник сказал, что видел Светлану Петровну с каким-то мальчуганом.

— А ты куда смотрел!? — обрушилась на дворника, раскрасневшаяся от нервов Валентина Валентиновна. — Пьяный опять! Выговор у меня получишь!

— Да, я… я-то причем?

— Бежимте к ней домой Валентиночка Валентинна. Она вон там на соседней улице живет! – указала пальцем Лизавета. — Бежимте быстрее за мной. Я ихний дом знаю у меня там теща живет.

— Посмотри-ка, теща у нее там живет! — завопила хмельная мамаша, едва передвигаясь от усталости и воздействия алкоголя. — Собралась тут мафия! Детей воруют средь бела дня!

— Точно, пойдем к ней! — Валентина Валентиновна вытерла платком пот с лица и не стала спорить с мамашей Мити. — Ох, у меня, наверное, сейчас сердце выскочит! Пойдем, Лизавета! Пойдем!

— А мне с вами? — спросил вдруг дворник и тотчас, выслушав в ответ отборнейшую брань, получил задание звонить в милицию и вызвать наряд по указанному Лизаветой адресу.

Всё закончилось уже очень скоро, но шумно и безобразно. Дворник по недоразумению наговорил дежурному такой ереси, что наряд милиции прибыл ровно к тому времени, как во двор ворвались две невменяемые женщины в белых халатах и обезумевшая мамаша. В это же самое время Николай возвращался со школьной секции и воочию застал «расправу» над матерью.

— Вон она! — завопила Лизавета. — И мальчишка вон с ней сидит. Бежимте!

Когда вся разъярённая «компания» из работников детского сада и сотрудников районного отделения милиции окружила Светлану Петровну, она толком не могла понять, что происходит. Митя сидел рядом с ней на лавочке, крутил рукой со старым компасом на запястье и счастливо ел мороженое.

— Что происходит!? — завопил Николай, пытаясь огородить мать от нападок.

— Не лезь, шпана! — громовым басом заголосила Валентина Валентиновна и оттолкнула Николая.

— Мама! — вскликнул испуганный Митя, узнав мать среди разгневанных лиц.

— Митенька, сыночек! — Потерпевшая мамаша схватила сына на руки. Митя заплакал, уронив шарик мороженного и держа в руке пустой вафельный стаканчик.

— Светлана, ты что учудила то! — Нервно закричала Лизавета, ткнув рукой Светлану Петровну в плечо. — Чокнулась совсем уже! Да, я из-за тебя чуть не получила инфаркта миокарды!

— Не смейте на нее орать! Не трогайте ее! — крикнул Николай и решительно шагнул в сторону Лизаветы.

— А ты чего стоишь истуканом? — рявкнула Валентина Валентиновна на одного из милиционеров и толкнула вперед на Николая. – Арестуй шпану!

— Гражданочка! – Завопил молодой сержант. — Это что за безобразие?!

— Я тебе не гражданочка, — Валентина Валентиновна грозно посмотрела на растерявшегося сержанта. — Давай, арестовывай! А то я доложу твоему начальству за твое бездействие. Будешь еще ко мне бегать извиняться.

В течение нескольких минут склока достигла апогея. К выяснявшим отношения женщинам присоединились ещё несколько сидевших во дворе зевак. Воспитательницы вопили о похищении ребёнка, мать прижала к себе перепуганного Митю, а Николай сквозь общий шум пытался объясниться с сотрудниками милиции.

Светлана Петровна переводила взгляд с одного участника скандала на другого, пока они все не превратились в единую шумящую массу. Голова ее закружилась, и женщина повалилась с лавки на землю.

— Мама, тете Свете плохо! — мальчуган перестал хныкать и ткнул пальцем в сторону Светланы Петровны. Только тогда мать заметила на его запястье большой потёртый компас.

— Это ещё что за дрянь?! Дай-ка сюда! — она поставила ребёнка на ноги, сорвала компас с его руки и швырнула на землю рядом со Светланой Петровной. — На, чокнутая, забери!

Николай присел рядом с матерью на колени и попытался обнять её, стараясь отгородить от кричащих людей.

— Отпустите нас, отпустите… Она не виновата, она болеет, ей плохо сейчас, понимаете? — вопил Николай и тут же нашептывал лежащей на земле матери: — Мама, всё будет хорошо. Не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся…

К толпе подошёл участковый и отвёл в сторону лейтенанта.

— Так, товарищи женщины, будем заявление писать? — громко спросил лейтенант после короткого разговора с участковым.

— Ничего мы писать не будем! — завопила Валентина Валентиновна. — Вы, вон, лучше эту допрашивайте или в психушку её увезите. Она же больная!

— Последний раз говорю: для подачи заявления необходимо будет проехать в отделение. Так что прошу немедленно пройти в машину.

— Товарищ лейтенант, — в разговор вступил участковый. — Я сам всех опрошу на месте и составлю рапорт. Разрешите мне разобраться в ситуации?

Лейтенант что-то буркнул, и наряд уехал, после чего разошлись и зеваки. Маленький Митя с мамой ещё некоторое время постояли в кругу воспитательниц, и, когда стало понятно, что ребёнок не пострадал, все начали расходиться.

— Мама, — задыхаясь от волнения, вымолвил Николай, наконец посадив мать на лавку с помощью участкового. — Мамочка моя любимая, что случилось? Почему они набросились на тебя?

Николай отряхнул одежду матери и, смахивая сухую землю со щеки Светланы Петровны, посмотрел ей в глаза — они были абсолютно пусты и неподвижны.

— Мама, пойдём домой, прошу тебя, — взмолился Николай. — Слышишь меня?

Светлана Петровна протянула Николаю руку с разбитым компасом и по-детски захныкала. Николай окончательно растерялся, но участковый успокоил его и помог довести мать до квартиры.

К вечеру того же дня Светлана Петровна лежала в полнейшем бреду и горячке. Испугавшись, Николай отправил её в больницу и получил «передышку» на несколько дней. После возвращения из больницы состояние её ухудшилось: женщина стала забываться. Уходя в школу, Николай привязывал ей на руку ремешок с домашним адресом — на случай, если она потеряется в городе.

В конце семидесятых Николай поступил в Лесотехнический институт и получил отсрочку от призыва на военную службу. Годы учёбы стали для него очередным испытанием: днём он учился, вечером работал на мебельном заводе, а ночью, мертвецки уставший, он возвращался домой, почти не обращая внимания на бредившую мать.

Будучи морально подавленным и истощённым физически, он чувствовал, как проваливается в бесконечную, беспросветную яму бытия, выбраться из которой он потерял всякую надежду. Бесцветные дни и ночи продолжались ровно до тех пор, пока Николай не встретил Екатерину, студентку из другой группы. Их неожиданное знакомство переросло в глубокое чувство всего за месяц. Екатерина, сама добродетель, полюбила его всем сердцем. Около года они встречались в его квартире, а после третьего курса Екатерина отказалась от места в общежитии и на правах невесты переехала к Николаю. Вопрос их супружества оставался лишь делом времени, хотя до свадьбы им предстояло многое преодолеть. Самым тяжелым испытанием для влюблённых оказалось соседство с безумной матерью Николая.

Готовность Екатерины принять на себя часть обязанностей по уходу за Светланой Петровной восхищала Николая. Жертвенность и поистине христианское терпение Екатерины облегчили душевные мучения Николая и отчасти развеяли тот мрак, с которым он уже смирился. Катя же смиренно несла свою ношу, и Николаю даже показалось, что мать временами шла на поправку.

На четвёртом курсе влюблённые решили пожениться. Подав заявление в ЗАГС, они, держась за руки, счастливые, шли по улице. Молодые люди строили планы, трепетно рисуя совместное будущее в самых ярких красках. Восторженные, они приближались к дому, предвкушая, каким приятным сюрпризом будет эта новость для Светланы Петровны.

Уже во дворе, они заметили милицейскую машину. Николай сразу узнал участкового, который помог ему несколько лет назад. Сердце его почувствовало беду. Весть, ожидавшая их, оказалась трагической: Светлана Петровна угодила под автобус, когда пыталась самостоятельно сходить в магазин.

Мать схоронили тихо, да и пригласить на прощание с ней было особо некого. За годы болезни о ней, как водится, все позабыли. Похоронили ее рядом с мужем и маленьким Никитой.

Николай не сразу примирился со смертью матери. Лишь спустя три недели наступило то облегчение, которое позволяет реже оглядываться назад, тем более что приближалось время бракосочетания. Собирать гостей на свадьбу не стали и расписались без лишних торжеств.

Годом позже супруги закончили институт и вместе трудоустроились на один завод, где все эти годы подрабатывал Николай.

Долгое время Екатерина не могла забеременеть, и вот, наконец, к двадцати восьми годам ей удалось зачать. Бесконечно воодушевлённый Николай заметно изменился. Он окружил жену невероятной заботой, стараясь оберегать её и будущего ребёнка от всевозможных угроз, и беспокоиться было о чём. Беременность Екатерины проходила очень болезненно: на протяжении всего срока она чувствовала себя плохо, хотя и старалась не подавать вида мужу, который с нетерпением ждал первенца.

Заветный срок приближался в один из дней счастливый будущий отец привез белую кроватку с резной спинкой для дочки, которую уже решили назвать Полиной. Вечерами, пока Екатерина спала, он подходил к кроватке, поправлял белое одеяльце и аккуратно взбивал подушечки, представляя, как уютно здесь будет малышке.

Одним таким вечером он вдруг услышал болезненный возглас Екатерины.

— Коля, Коля! — кричала Екатерина. — Быстрей, быстрей сюда!

— Что! Что случилось?! Катя, что с тобой?! — Николай прибежал с кухни и растерянно уставился на изнеможённую Екатерину.

— Кажется, воды отходить начали! — превозмогая боль и едва дыша, вымолвила Екатерина.

— Как, Господи! Да какие ж воды! Ведь ещё почти месяц! — нервничал Николай, не находя себе места.

— Вызывай скорую! Быстрее!

Медицинская бригада приехала без промедления. Фальшивая игривость врача, собиравшего Катю в больницу, насторожила Николая. Проводив жену и врачей, он вернулся в комнату и откинул одеяло на кровати. Вся простыня была в крови. Николай оцепенел от страха.

«Что же это?! Что же это такое… — беспомощно бормотал Николай, чувствуя, как ужас сдавил ему грудь и сердце. — Катя! Катенька! Я сейчас, сейчас…»

Наспех собравшись, он выскочил на улицу и отправился в родильный дом, где Екатерина уже начала рожать…

Всю дорогу с работы сегодня он вспоминал тот день, который застыл в его памяти тридцать два года назад. Вернувшись около семи часов вечера и скинув ботинки, Николай Михайлович остановился напротив зеркала в прихожей. Недолго рассматривая невысокого, поседевшего человека с круглым лицом и уставшими глазами, он направился на кухню и достал бутылку холодного пива, с которой уселся в кресло напротив телевизора.

Несколько жадных глотков освежили его, и он оглядел аккуратно убранную Полиной комнату в поисках телевизионного пульта. Заметив его на комоде в углу комнаты, он выругался, не желая вставать из уютного кресла. Сделав ещё несколько глотков пива, Николай Михайлович покосился на пульт, словно тот намеревался улизнуть от уставшего хозяина.

Николай Михайлович поднялся и почувствовал усталость вместе с лёгким опьянением.

— Вот чёрт! — выругался Николай Михайлович. — Шестьдесят — не тридцать. Не побегаешь уже.

Шурша тапками, он добрел до комода, и в это мгновение в прихожей раздался звонок. Николай Михайлович замер от неожиданности, затрудняясь вспомнить, когда в последний раз слышал этот дребезжащий звук.

«Может, ошиблись дверью? — подумал он и, не двигаясь, прислушался к тишине, которую вновь разрушил многократный и назойливый звонок. — Кто бы это мог быть?»

Николай Михайлович отправился в коридор, который теперь был наполнен бесконечным и, видимо, последним отчаянным звонком незваного гостя.

— Привет, Николай Михайлович! Узнаёшь? — На пороге стоял худощавый мужчина среднего роста с густыми, но небольшими ухоженными усами и взъерошенными волосами. Визитёр был в костюме с расстёгнутой на несколько пуговиц рубашкой и с ослабленным галстуком. Гость широко улыбался, обнажив крепкие белые зубы, очевидно, ожидая от удивлённого Николая Михайловича тёплого приёма.

— Я… — смутился Николай Михайлович, рассматривая провинциальный костюм гостя и неестественно распухший портфель, который мужчина придерживал под мышкой, в то время как в другой руке держал бутылку коньяка.

— Не мучься, Михалыч, — гость громко и раскатисто захохотал, — Александр Кулагин? Ну? Вспоминаешь?

— Сашка, — растерянно улыбнулся хозяин. — Откуда ты!? Сколько же лет прошло… Да тебя не узнать совсем!

— Пустишь? А то топчемся на пороге. Неудобно как-то.

— Конечно, давай проходи, — Николай Михайлович неловко обнял гостя. — Снимай-ка свой пиджак, а то душно у нас. Я, знаешь, боюсь этих кондиционеров — всегда простываю. Давай-ка, проходи в комнату, а я перекусить соберу. Сам только с работы пришел.

Александр поставил бутылку на журнальный столик и присел на подлокотник кресла, осматривая квартиру Николая Михайловича, в которой он не бывал около десяти лет. Жилище Николая Михайловича сильно изменилось с тех пор. Небольшая трехкомнатная квартира была со вкусом отремонтирована, а в комнате стояла отличная европейская мебель.

Кулагин крутил головой, щурясь и приглядываясь к фотографиям, которые были развешаны на каждой из четырех стен гостиной в стильных багетах. Гость всё же не удержался от любопытства и встал с кресла, желая внимательнее разглядеть семейный фотоархив.

Николай Михайлович скрупулёзно разместил фотоснимки в определённой последовательности, создав из них настоящую хронологию своей жизни. Оригинальности в снимках Александр не нашёл, поскольку это были портреты или малохудожественные групповые кадры, дорогие лишь для хозяина квартиры. На всех снимках, как водится, блистали улыбки и всеобщая радость, которой так не хватало Николаю Михайловичу на протяжении всей жизни.

Александр остановил взгляд на лучезарном портрете супруги Николая Михайловича. Кулагин помнил душевные рассказы о Екатерине, которыми делился отчаявшийся отец с новорождённой дочкой на руках. Александр тогда терпел эти истории с известной долей безразличия, свойственной всякому молодому человеку, оказавшемуся невольным слушателем бед другого. Многими годами позже, когда он сам стал отцом, он с ужасом представлял, как Николай Михайлович растил дочь один, хотя и не без помощи соседей и нянек.

Александр, впрочем, как и многие другие, не знал и догадаться не мог о тех мучениях, что разрывали душу Николая Михайловича, когда он получил свидетельство о смерти жены раньше свидетельства о рождении дочери. Одному Богу было известно, как в перепачканных на кладбище брюках рыдал он возле белой детской кроватки с резной спинкой, держа в руках портрет Екатерины с поминального стола и всматриваясь в лицо спящей малышки. Как бессмысленно и тщетно вопрошал он, задыхаясь от слёз: «За что?» — и как безмолвен был в тот миг Создатель. Никто не ведал, чего стоило Николаю Михайловичу полюбить Полину, чьё появление на свет прервало жизнь самого дорогого для него человека. Какие только греховные мысли не посещали его, прежде чем девочка стала смыслом его и жизнью его.

Александр трудоустроился на мебельный завод, когда Полине было уже пятнадцать лет, и она переходила в старшие классы. Увидев её фотографию, Кулагин замер, едва узнавая знакомые черты высокой, нескладной девчонки в короткой школьной юбке. Он не сразу разобрал, какого года была эта фотография, но она оказалась последней в череде семейных сюжетов, несмотря на то, что Полине уже было чуть больше тридцати лет.

— Михалыч, ремонт у тебя знатный. Помнишь, мы у тебя лет десять, наверное, назад «стенку» собирали!? — Кулагин развернулся, окинув гостиную оценивающим взглядом. — Так у тебя тогда совсем другой интерьерчик был.

— Помню, конечно, - крикнул с кухни Николай Михайлович. — Я уж выкинул ту мебель. А ремонтом Полина занималась, поэтому так современно всё получилось. У неё знакомая дизайнер была, она такой красивый проект сделала.

— Да уж, современно, — подтвердил Кулагин. — У тебя тут прям галерея! Это супруга твоя?

— Да, это Катя. Мы еще студентами были. Восьмидесятый год. Олимпиада.

— Красивая она у тебя.

— Да, — Николай Михайлович появился в комнате с большим блюдом в руках. — Красивая… только вот пожить не получилось. Как Полина родилась, так и …

— Михалыч, ну что ты, ей Богу! — Александр бережно выхватил блюдо с нарезанной колбасой и сыром из дрожащих рук Николая Михайловича и, поставив его на столик рядом с бутылкой, усадил хозяина в кресло. — Жизнь ведь продолжается, а ты… Ну, прости меня, дурака. Ты ж мне рассказывал всю историю тогда на заводе. Помнишь? А я вот…поверь, совсем не хотел тебя обидеть. Ну…Михалыч!

— Ладно, ты и ни при чём тут, просто в последнее время вспоминаю её часто, и чего-то сегодня опять нахлынуло вдруг, — Николай Михайлович шмыгнул носом. Не обращай внимания, сейчас всё пройдёт…

— Я вот коньяк привез. Сам-то я уже не особо увлекаюсь, но такую встречу можно рюмочкой отметить. Давай по маленькой, а то я измотался в вашей Москве за сегодня. Второй раз за месяц приезжаю. И вот здорово, что тебя застал. Я ведь неделю назад к тебе приходил, но дома никого не было. Я, знаешь, адрес то твой помню, а сам думаю, может ты переехал и квартиру продал. Честно говоря, уж и не надеялся на встречу. Контактов-то нет никаких. И вот ты дома оказался! Я сразу решил, что судьба значит.

— Судьба? — несколько удивился Николай Михайлович.

— Да, судьба, — Александр разлил коньяк по рюмкам. — Давай-ка за встречу, а потом я тебе все расскажу. Не поверишь!

Александр подмигнул Гончарову и выпил рюмку коньяка.

— За встречу! — улыбнулся Николай Михайлович и опрокинул рюмку.

— Помнишь, как ты «драл» меня тогда на заводе? Когда за брак распек меня перед все бригадой и премии лишил? Ох, и разозлил ты меня тогда страшно, но все по справедливости было… — Александр улыбнулся и снял пиджак. — А помнишь, как ты меня с конвейера снял и из цеха взашей выгнал, когда я спинку кровати запорол? Мужики потом надо мной неделю издевались.

— Конечно, помню. А ты что думал, я тебя по головке поглажу, — улыбнулся Николай Михайлович. — За свои поступки надо отвечать.

— Знаю, Михалыч, знаю. Я уже давно твою науку переосмыслил. Во многом ты был прав. Если бы не ты, то я бы никогда до начальника цеха не добрался. И теперь вот директором фабрики не стал бы. Я тебе, Михалыч, правда, многим обязан и спасибо тебе сказать хочу. Не драл бы ты меня тогда, я бы так на конвейере и забивал бы шканты по сей день. Да и спился бы, наверное.

— Ладно тебе, — смутился Николай Михайлович, — на какой же фабрике ты директор теперь?

— В N-ске.

— Подожди, а не туда ли тогда за юбкой убежал и смотри-ка, — Николай Михайлович дружески засмеялся, — юбка тебя до директорского кресла довела.

— Да, было дело, — Александр пригладил ладонью усы и, разлив коньяк по рюмкам, выпил, не дожидаясь собеседника. — Я уж и развестись успел. Такой заразой оказалась, даже вспоминать не хочу. Как денег не стало, и я в долгах сидел, так она мне всю плешь с тёщей проела и выгнала. А как зарабатывать начал, так проснулась. Звонит день и ночь.

— А дети-то есть?

— Есть, дочка. Шесть лет. Вот фотография, - Александр открыл бумажник и достал фото. – Она у меня красавица. Прямо принцесса маленькая.

— На тебя похожа.

— Похожа, — Александр поцеловал фотографию и бережно спрятал её обратно в бумажник. Он помолчал некоторое время, собираясь сказать что-то важное. — Михалыч, я юлить не хочу. Ты знаешь я человек прямой. Я ведь к тебе по делу приехал.

— По делу? – ухмыльнувшись, спросил Николай Михайлович. — По какому же?

— Я, Михалыч, как уже сказал, директор большого производства в N-ске, - Александр улыбнулся.

— Молодец, - искренне порадовался Николай Михайлович. – Как же ты так умудрился?

— Ох, даже не спрашивай. Там удивительная история случилась, — Кулагин задумался, собираясь с мыслями. — Где-то месяца три назад город избавился от фабрики и продал через аукцион. У нас поменялся владелец и хозяином стал некий Тишлер Борис Юрьевич. Тогдашнего директора, прохиндея какого свет не видывал, враз уволил. Потом главного снабженца — так на том вообще пробы ставить негде. Крутой мужик этот Тишлер оказался, знаешь, крепкий такой хозяйственник. Ну, по фабрике разные слухи пошли: мол разгонят всех, продадут и тому подобное. А он взял и назначил собрание в актовом зале. Пришел с коллективом знакомиться. Собрался народ весь расфуфыренный, а бухгалтерия так напудрилась, что не узнать никого. Много говорил про перспективы, про инвестиции всякие, про стратегию и спрашивает: мол, кто хочет высказаться? Я же замначальника цеха был, а меня этот бывший директор в старшие мастера разжаловал ни за что. Думаю, скажу как есть, а то вся эта шушера отмолчится и при новом хозяине будет чаи попивать. Пусть хоть знает, что не одно ворье на фабрике работает.

— Ну ты, Сашка, даешь! — рассмеялся Николай Михайлович. – Смело!

— А чего мне терять-то? Ну, выгонит, так уеду я к черту из этого N-ска, и поминай как звали. Выхожу на трибуну и как выдал ему всё: про станки изношенные, про цеха с текущими каждый год крышами, про столовую с тараканами… В общем, нарезал ему правды полные карманы. А народ слушает, боязливо поддакивает, а в конце уж хлопать стали.

— А он что же? Молчит и слушает?

— А что ему сказать-то? Он тоже по фабрике ходил и всё своими глазами видел, — Кулагин разлил коньяк по рюмкам. — Я, правда, струхнул потом. Ругал себя. На кой черт, думаю, я наговорил с три короба?. Кому вся эта правда нужна? А он вдруг встает и говорит прямо при всех: «Вы, Александр Евгеньевич, готовы представить свое видение модернизации фабрики? Я в своей жизни демагогов много видел, а если вы человек дела, то и предложение дать сможете грамотное», — Кулагин, цитируя Бориса Юрьевича, как мог, старался изобразить его тон. — Я, Михалыч, прямо завелся. Ты меня знаешь! Говорю: «Дайте неделю, и представлю план по всем направлениям». Народ тут прямо взбеленился… Выкрикивают из зала, поддерживают.

— Сашка, бунтарь ты был, бунтарем и остался.

— Михалыч, а куда отступать-то? Ждать, пока нас китайцы сожрут или итальянцы? Я ему и про это сказал, — улыбнулся Кулагин.

— Тут ты прав, конечно. Сейчас конкуренция большая, — Николай Михайлович с неподдельным интересом слушал Александра.

— В общем, прошла неделя, и звонит его новая секретарша, нашу-то, прежнюю «доярку» вместе со старым директором выперли, — и говорит, что ждут от меня сегодня план. Я уж все подготовил и доложил, как мог. Зря, может, кипятился, но вошел к нему в кабинет старшим мастером, а вышел директором фабрики.

— Ничего себе.

— Да, вот такая история, — Кулагин удовлетворенно улыбался, заметив, как его рассказ поразил Николая Михайловича. — Вот я уже несколько месяцев и кручусь день и ночь.

— А как ты хотел? Взялся — вези. Теперь никуда не денешься.

— Так и везу, Михалыч, везу. Сейчас вот реконструкцию будем делать. Борис Юрьевич собирается кредит большой брать. Я уже и оборудование присмотрел. Не поверишь, половину Европы объездил, даже в Китае был. Нашел! — Александр довольно улыбнулся. — Теперь вот тут к банкиру одному ходил по протекции. Борис Юрьевич направил. Средства серьезные на развитие дадут, обязательно дадут. Банкиры эти, конечно, те еще прохиндеи, но суммы реальные и процент подъёмный. Прорвёмся!

— Ты всё такой же упорный, как и был. Не свернуть тебя, — Николай Михайлович слушал с удовольствием целеустремленного ученика.

— Не свернуть, Михалыч, теперь уж никак не свернуть. Теперь меня сам чёрт не свернёт. Мне только помощь нужна.

— Помощь?

— Да, — Кулагин пристально уставился на Николая Михайловича. — Нужен ты мне, Михалыч, на фабрике. Не с кем мне новое производство поднимать. Я вот, знаешь, ехал и думал о тебе всю дорогу. Думаю, дадут денег, а кто у меня всем этим заниматься будет? И понимаю, что некому.

— Да уж прям и некому?

— Нет, специалисты, конечно, есть, но всё — молодёжь нового пошиба или совсем старые. Мне, знаешь, опереться там не на кого. Спина мне нужна, крепкая спина. Понимаешь? Опыт твой, трудолюбие, авторитетность, порядочность, в конце концов. Ты только представь, ведь не меньше миллиарда дадут, а то, может, и больше. Деньжищи-то какие! Я же за них в ответе. Разве я могу доверять кому-нибудь больше, чем тебе? Я же тебе, как себе, доверяю.

— Понимаю, — захмелел Николай Михайлович. — Только как же ты всё это решил устроить?

Александр встал из-за стола, нервно прошёлся по гостиной и, остановившись посередине, махнул рукой:

— Поедем ко мне! Замом моим будешь! — глаза Кулагина азартно засверкали.

— Я… — Николай Михайлович не нашёлся, что сказать, и выпил коньяк. — Да ты хоть бы предупредил, а то прямо вываливаешь вот так с порога. Разве так можно?

— Михалыч, я всё обдумал, — Александр вновь сел напротив и внимательно посмотрел на Гончарова. — Там, если с умом подойти, то реконструкции на год-полтора. Зарплату я тебе положу достойную. Квартиру от фабрики сниму, какую скажешь. Михалыч, прошу тебя!

— Я вот так, с наскока, не могу. Мне надо всё обдумать. Я тебе вот так, за две минуты, не отвечу. Я же не могу всё бросить. Работу, дочь…

— Какую работу, Михалыч? «Сторожить» эти бараки ржавые? Ездил я как-то посмотреть наш завод — ностальгия пробрала. Меня на проходной не пустили. Я снаружи через забор глянул и… там уж только цеха с прогнившими крышами остались. Охранник сказал, что под склады сдаёте, производство давно мёртвое. Кто там вообще сейчас работает? Видел, мужики какие-то курят возле проходной. Тьфу! Пьянь одна. За что тебе там цепляться? У нас-то люди работать готовы… это же не Москва, это Россия. Разницу понимаешь?

— Не говори так, — с обидой в голосе произнёс Николай Михайлович.

— Да, мне самому тошно от этого зрелища было, — Александр характерным жестом схватился за горло. — Только один хрен — завод «умер». Чего ты там делаешь-то? Штаны просиживаешь за тридцать тысяч? Ты же до мозга костей инженер, управленец. Вот увидишь, снесут там всё к чёртовой матери, да барыгам землю под рынок отдадут. Будто ты не знаешь, как это делается?

— А как я дочь оставлю?

— Дочь!? Сколько ей лет уже? — Кулагин задумался. — Уж если мне сорок пять, то ей…

— Тридцать два.

— Тридцать два! Взрослый человек, — Александр закурил, не спрашивая разрешения. — Замужем?

— Нет, она…

Дверь в квартиру открылась. Мужчины услышали шаги Полины. Не подозревая о госте, она устало скинула туфли, повесила пиджак и расстегнула верхние пуговицы блузки, в которой провела весь этот изнурительный день. Подойдя к гостиной, девушка замерла: посреди комнаты со всклокоченными волосами и сигаретой в зубах стоял незнакомый мужчина, а рядом сидел захмелевший отец. Всё это напоминало затянувшееся производственное совещание.

— Здрасьте, — тихо сказала Полина, поспешно застегивая блузку. — Пап, это что за дела?

— Это дочка Александр Кулагин, мой ученик и коллега… друг … вот, приехал в гости. Ты помнишь его?

— Александр Евгеньевич Кулагин, — гость поправил галстук и протянул руку Полине.

— А ты его совсем не узнаешь? Помнишь, он тебе в детстве велосипед сломал?

— Нет, пап, я про велосипеды уже давно не помню, — она не стала пожимать руку Александру и прошла мимо, желая открыть дверь на балкон.

Александр проводил её взглядом и понимающе подмигнул Николаю Михайловичу.

— Полин, ты не смотри так на нас. Мы сейчас всё уберём.

— Полина, вы извините, что я без приглашения, — Александр виновато пожал плечами. — Так получилось, и отца не ругайте, пожалуйста. Я ведь в последней надежде зашел. Знаете, какой он у вас человек…

— Знаю, — резко ответила Полина, принявшись собирать со стола остатки закуски. — Сейчас сляжет с сердцем и потом всю ночь умирать будет и в скорую названивать.

— Полина, не сердитесь. Я уже ухожу. У меня самолёт через два часа, а мне ещё до аэропорта добраться надо, — Александр обратился к Николаю Михайловичу. –Михалыч, вот тебе визитка, подумай. Позвони мне обязательно. Решишь отказаться, все равно позвони и откажись, а я поеду. Бывай, рад был тебя видеть, и позволь мне тебя обнять.

Александр неловко склонился над Гончаровым и обнял его, после чего взял портфель и направился в коридор, где к нему подошла Полина.

— Полина, я уже немножко выпил и мне теперь легче сказать будет. — Александр взялся за ручку входной двери, — Мы, возможно, уже никогда больше с вами не увидимся, и вы извините меня за такой вот визит. Просто… поддержите отца. Он вам все расскажет. Николай Михайлович редкий человек. До свиданья. И удачи вам.

Гость быстро справился с замком и ушел. Полина некоторое время в растерянности смотрела на дверь, чувствуя неловкость от того, как повела себя.

— Пап, что случилось? — Полина вернулась в гостиную.

— Да все нормально, дочка, — Николай Михайлович глубоко вздохнул, — зря ты так с ним. Он нормальный мужик, и мы столько лет не виделись, а он, видишь, специально нашел меня. Приехал Бог знает откуда и по адресу нашел меня.

— Пап, прости. Я просто дико устала, да и выглядит всё это... Зачем он прокурил всю квартиру?

— Знаешь, дочка, Александр пригласил меня к себе на год-полтора. Там помочь ему надо на фабрике. Он директор. Один, говорит, не справляется. Приезжал в Москву за кредитом и заехал ко мне.

— Куда пригласил? — с удивлением произнесла Полина.

— В N-ск, а что? Что тут такого? — Николай Михайлович продолжал говорить.

— Нет ничего, просто я… — Полина отвлеклась на звонок мобильного телефона и подняла указательный палец, попросив отца помолчать. — Да, слушаю.

— Полина Николаевна, вас беспокоит Мария, секретарь Сергея Петровича Дубенского. Завтра у вас собеседование с вашим непосредственным руководителем Германом Сергеевичем Зиминым, — сообщила секретарь. — Вам будет удобно в двенадцать часов?

— Конечно, — Полина занервничала и прикусила нижнюю губу. — Ровно в двенадцать я буду у вас.

— Нет, к нам вам больше приходить не надо. После собеседования с Германом Сергеевичем вас проводят в отдел кадров. Все указания относительно вас уже отданы, и я официально подтверждаю ваше трудоустройство от имени Сергея Петровича. Осталось последнее формальное собеседование, а мы с вами свяжемся позже. Всего доброго.

— До сви… — вызывающий абонент отключился, и Полина не успела попрощаться.

— Кто это, дочка? — спросил Николай Михайлович, заметив настороженность в лице Полины.

— Папа, — Полина широко улыбнулась и обняла отца. — Папа, мне предложили работу. Пойдем, мое назначение отметим…

Полина прошла на кухню и включила чайник, пригласив отца пить чай.

— Дочка, ты выглядишь уставшей, — Николай Михайлович сел за кухонный стол и посмотрел на изнуренную поисками работы Полину.

— Как ты думаешь, ходить несколько месяцев по собеседованиям и выворачиваться там перед каждым? — Полина устало вздохнула. — Конечно, устанешь. Я уже выжатая как лимон. Слава Богу, хоть что-то нашла.

— Хорошее место?

— Не знаю ещё. Да и какая разница, пап? Везде одно и то же. Лишь бы платили, а остальное… — Полина на мгновение задумалась, прислушиваясь к бурлению воды в чайнике. — Ты мне лучше расскажи, что ты придумал с этим Кулагиным?

— Да вот… — Николай Михайлович прервался и с досадой покачал головой. — Все-таки зря мы так прогнали Александра. Он ведь с чистым сердцем, а мы…

— Да всё нормально, не переживай. Я ему напишу, извинюсь. Не забивай голову, — Полина выключила чайник и принялась возиться с чашками, заваривая чай. — Чего он хотел-то от тебя?

— Зовёт в N-ск фабрику мебельную поднимать. Поменялся, говорит, владелец и хочет производство заново на ноги поставить. В общем, предлагает переехать к ним. Условия обещает создать нормальные.

— Пап, ты чего? Чего ты там один делать будешь?

— Работать. И потом, — Николай Михайлович замолчал, пытаясь подобрать слова, — Полин, тебе свою жизнь надо устраивать. Квартиру мы ещё одну неизвестно когда купим, а жить тебе со стариком… неправильно это, совсем неправильно. Может, на новом месте найдешь себе…

— Папа, опять ты, — с укором произнесла Полина.

— А что? Я внуков хочу, — Николай Михайлович с натянутой улыбкой посмотрел на Полину.

— Папа.

— Тебе нормального мужика надо найти. Крепкого такого, который на ногах как на сваях стоит. Вот такого, — Николай Михайлович замешкался, пытаясь привести пример, — такого… такого, как Сашка.

— Какой Сашка, папа? Ты о чём? — с удивлением смотря на отца, произнесла Полина.

— А что? Уж он не хуже твоего этого последнего… чистоплюя женатого. Что ты всё с ним якшалась? Как его… Виталик?

— Валерий.

— Точно, Валерка.

— Да забудь ты про него. Нет его уже.

— Тоже мне, кобелёк хренов. Как я его тогда с лестницы только не спустил? Зря сдержался. Не мужик, а... тьфу! Был бы я помоложе, так я бы ему эти цветы с шампанским засунул бы куда надо. Как ты с ним вообще могла…

— Папа! Перестань!

— Извини, дочка, — Николай Михайлович поднялся со стула и обнял её. — Просто я переживаю за тебя, и ты — всё, что у меня есть и было все эти годы после смерти мамы. Я ведь для тебя одной и жил всегда. А сейчас… сейчас, понимаешь, прав Сашка, сижу на ржавом заводе, штаны протираю. А зачем? Не знаю…

— Зря ты выпил.

— Да ладно тебе, — Николай Михайлович сел обратно за стол и решительно посмотрел на дочь. — Уеду я. У нас на работе дела всё равно плохи, а новые хозяева и не заметят, что меня не стало. Плевать теперь всем на всех. И чего тут сидеть, если там хоть подзаработать можно. Ты же новую машину хотела… а я через год-полтора вернусь. А, как думаешь?

— Не знаю, пап, решай сам. — Полина поставила чай на стол. — Только ты сейчас кого уговариваешь? Меня или, может быть, себя?

— Год пролетит и не заметишь, — Николай Михайлович говорил, не обращая внимания на вопрос Полины, — тут вон шестьдесят лет пролетело за миг, а я всё чего-то жду… Поеду я, Полин? А? Подниму производство и вернусь, обязательно вернусь…

Глава 3. Герман и Лиза

Лиза Троицкая появилась в жизни Германа совершенно случайно. На момент их роковой встречи она уже проработала в банке два с лишним года, а Герман — всего четыре месяца. Лизу в банк пригласила Софья Круглова, которая дружила с ее матерью, Ольгой Анатольевной, и пристроила в самое «спокойное» место — бухгалтерию; сама же Круглова значилась в кредитном отделе.

Круглова с первых дней пребывания Лизы в банке принимала в ее «карьере» самое непосредственное участие. Временами она несколько преувеличивала свою «наставническую» роль, стараясь чрезмерно, как казалось даже самой Лизе, опекать свою подопечную, испытывая излишнюю ответственность перед ее матерью.

Опасения Кругловой были объяснимы. Лиза — жгучая брюнетка с длинными густыми волосами и лучистыми изумрудно-зелеными глазами — была всегда на слуху у коллег, особенно мужчин. Ростом она была выше среднего, и многие, кто не знал ее близко, ошибочно полагали, что она изнуряет себя диетами. На самом деле ее гармоничная и изящная фигура — результат многолетних занятий художественной гимнастикой. Именно этот спорт придал ей уверенность и грацию, заставляя мужчин всех возрастов оборачиваться вслед проходящей мимо Лизе, в числе которых вскоре оказался и Герман.

Красота Лизы, как это часто бывает с привлекательными девушками, нередко становилась поводом для завистливых и несправедливых оценок. Общепринятое мнение, что за яркой внешностью скрывается духовная пустота, в случае с Лизой являлось совершенно несостоятельным. Лиза была волевым, благовоспитанным и милосердным человеком. Чего только стоила история, когда она год назад притащила с окраины Москвы общипанного и больного годовалого шпица, объявление о котором прочла случайно. Негодованию родителей Лизы тогда не было предела.

— Ты чего это за «шапку» притащила? — возмущалась мать, увидев маленькую неухоженную собаку с перевязанной правой лапой.

— Это не шапка, — подошел проснувшийся отец и рассмеялся. — Это ершик для чистки бутылок!

— Не останется здесь этот ершик, или как там его, — ругалась Ольга Анатольевна. — Не хватало еще мне тут блох разводить. Я и так за вами уже мыть устала, а теперь это… мракобесие.

— Мама, — глаза Лизы блеснули. — Это не шапка и не мракобесие. Это моя собака… Тайсон.

— Тайсон! — отец засмеялся в голос, глядя на поникшего пса с нечёсаной шерстью, который прижимался к груди Лизы. — Он что, боксер, что ли? Тайсон… умора! Ну, был бы ротвейлер или там еще кто-нибудь, но этот заморыш и Тайсон!

— Папа, он не виноват, что его так назвали. У него и в документах так написано.

— Да что ты говоришь?! У него и документы есть? И какие? — с трудом сдерживая смех, спросил отец. — Почтовая марка на нос?

— Да идите вы…

— Лиза… — Ольга Анатольевна не смогла удержать дочь. Та резко развернулась и выскочила из квартиры, хлопнув дверью. На улице она обзвонила подруг, но никто не захотел провести субботний вечер с ней и ее собакой.

«Маленький мой, сейчас. Мы сейчас что-нибудь придумаем», — шептала Лиза, «пролистывая» контакты в телефоне. — Вот, нашла!»

Лиза позвонила Кругловой и, едва добившись разрешения переночевать, помчалась к ней с новым «другом». Добравшись до Софьи на такси, Лиза забежала в магазин и купила корм для Тайсона, новую голубую миску и влажные салфетки, зная болезненное отношение Кругловой к чистоте.

— Софья, это мы, — Лиза стояла на пороге квартиры Кругловой и устало улыбалась. — Можно?

— Ну, заходи, горемыка, — Круглова пригласила Лизу войти. — Да отпусти ты уже его, что ты всё его тискаешь?

— Спасибо, Софья, я тебе очень благодарна.

— Мне уж мать твоя звонила, — Круглова внимательно смотрела на пса, который обнюхивал её ноги, а потом в этом же занятии забегал по коридору, прихрамывая на правую лапку.

— Иди-ка сюда, — Лиза поймала пса и вытерла ему салфетками лапы. — Вот, теперь мы чистые.

— Ох, Лиза, и зачем он тебе нужен-то? Маленький, ободранный какой-то… точно, мать твоя сказала: «как шапка» старая, — Круглова засмеялась. — Ладно, проходи уже, раздевайся.

— Софья, мы только на ночку, а завтра что-нибудь придумаем, — Лиза сняла кожаную куртку и кеды.

— Давай разберемся, — Круглова повернулась в сторону комнаты и, увидев, как пес залез на диван и начал с удовольствием вытирать нос о подушку, принялась его отчитывать. — Это что там такое творится?! Кто тут сопли у меня вытирает? А ну брысь отсюда! Лиза, забери его!

Тайсон разыгрался и не давался Лизе в руки. Широко расставив передние лапки и пригнувшись к полу, он, резво виляя крючковатым хвостом, неуловимо перескакивал из стороны в сторону. Наконец Лиза и Круглова поймали его.

— Слушай, Лиза, а что это он так пахнет? Какими-то духами, что ли… не пойму, — Круглова брезгливо сморщилась.

— Я и сама не пойму. Думаю, его эта тупая хозяйка облила, лишь бы избавиться от него побыстрее. Товарный вид ему придала, — Лиза открыла пакет, с которым ей «передали» Тайсона. — Смотри-ка, игрушка его. Что это? Насадка на швабру… дура безмозглая…

— Ладно, не ругайся. Посмотри, что там ещё есть.

— Хрень какая-то. О! Вот шампунь и щётка! — Лиза протянула флакон шампуня Кругловой.

— Давай-ка его помоем, а то я уже этот запах терпеть не могу, — Софья посмотрела на перебинтованную лапу. — Что у него с лапой-то? А то, может, ему и мыться нельзя.

— Хозяйка сказала, что он поскользнулся на траве и ноготь на прибылом пальце сломал. Ну, то есть это не опасно.

— Тогда тащи его в ванную, а я фартук надену.

Общими усилиями пса помыли, высушили, и Лиза расчесала его. Тайсон «засиял» и, добровольно забравшись на руки к Лизе, уснул.

Круглова, оставив на время Лизу и Тайсона на диване, вернулась в комнату спустя несколько минут и с умилением наблюдала, как уставшая Лиза заснула вместе с псом. Аккуратно подложив ей мягкую подушку под голову, она ушла в свою комнату и позвонила Ольге Анатольевне, успокоив её насчёт поисков дочери.

В воскресенье утром Лиза вернулась домой. Не сказав ни слова родителям, прошла в свою комнату с Тайсоном, а позже бескомпромиссно заявила, что вопрос собаки не обсуждается.

Ни мать, ни отец с ней спорить не стали, зная её упрямый характер, и со временем привыкли к Тайсону. Ольга Анатольевна стала называть его по-домашнему — Толиком. Отец Лизы даже начал гулять с ним в парке. Знакомясь с другими собачниками, он с иронией представлял своего питомца как Анатолия Сергеевича, присвоив ему своё отчество.

Этот прошлогодний случай сблизил Лизу и Круглову больше прежнего. Одинокая Софья, не знавшая замужества и посвятившая весь последний год уходу за больной, живущей отдельно, матерью, нашла утешение в Лизе и стала относиться к ней как к младшей сестре. Именно по этой причине Софья, порой излишне, но всегда искренне и благонамеренно пыталась участвовать в жизни Лизы. Между ними, возможно, и не установилась настоящая сестринская любовь, но их отношения стали глубже простой дружбы — это вскоре стало очевидно им обеим.

До настоящего дня Лиза могла бы предъявить уже целый список отвергнутых коллег, искавших место в ее сердце, и Горюнов в нем значился одним из первых. Он «увлекся» Лизой сразу, как только она заняла место секретаря в бухгалтерии. Чувство его оказалось до того сильным, что Юрий не смог сдержать его в себе и объяснился с Лизой слишком скоро, как-то скомкано и безответно. Круглова хоть и упрекнула Лизу, видя страдания Горюнова, но сделала это больше формально, нежели искренне, поскольку мужское начало в нём было еще зелено.

В пору работы Лизы секретарём в бухгалтерии Софья часто заходила к ней: они вместе обедали, обменивались новостями и сплетнями, и только январское назначение Германа спутало их сложившийся уклад.

В начале апреля секретарь Германа приболела, и в качестве временного помощника из канцелярии ему «откомандировали» Лизу, что стало началом их стремительных отношений. В бухгалтерию Лиза уже больше не вернулась.

— Лиза, зачем ты остаешься у нас? Что тебе в бухгалтерии не сидится? — пыхтела сердобольная Софья Павловна, узнав, что Лиза согласилась на перевод в отдел кредитования после того, как Герман наотрез отказался возвращать прежнего секретаря.

— Софья Павловна, ну надоело мне уже в этой бухгалтерии. Там одни «тетки», — улыбнувшись, сказала Лиза. — И потом здесь хоть какое-то движение, а там всё платежки, договоры, да мужьям косточки перетирают… скучно мне.

— Лиза, — Круглова, насупившись, посмотрела на Лизу, — ну-ка, правду говори.

— Какую? — Лиза мило посмотрела на Круглову. — О чем ты?

— Не прикидывайся! Ты думаешь, я не знаю, как Зимин у Дубенского выпрашивал, чтобы тебя оставили? Я всё знаю. Девочки из канцелярии мне рассказывали.

— Да, а я не знала.

— Вот, ты мне только не ври! — серьезно произнесла Круглова. — Я с этим Германом Сергеевичем уже четыре месяца изо дня в день, и, скажу тебе сразу, даже не вздумай с ним связываться. Где его Дубенский только нашел на нашу голову! Жили не тужили. Весь отдел уже воет от него.

— А мне с ним комфортно. Он интересный.

— Интересный! — возмутилась Круглова. — Слушай, я…

— Софья Павловна, доброе утро! — дверь в приемную открылась, и вошел Герман. — У вас кофе кончился в отделе? Или вы уже пришли отчитаться по плановым показателям?

— Доброе утро, Герман Сергеевич, у меня дырокол сломался, — Круглова схватила со стола Лизы дырокол и ретировалась, показав из-за двери Лизе кулак.

— Лиза, сделайте кофе, пожалуйста, с молоком, — Герман прошел в кабинет, не сказав более ни слова.

Почти месяц Герман тщетно пытался добиться Лизы. Она умело ускользала, превращая всё в игру, но это лишь распаляло его. За их стремительным романом, который был очевиден с первого дня, внимательно следил весь отдел. Особенно пристально — крайне недовольная Круглова.

Свои чувства Герман даже не пытался скрывать. Целую неделю он ежедневно заказывал для Лизы цветы, которые по вечерам уносила уборщица, прибирая стол для нового букета по указанию Германа. Наконец, Лиза «дрогнула» и опрометчиво расспросила одного из коллег о личной жизни Германа Сергеевича. Беспечный сотрудник рассказал об этом при случае Герману, и тот предпринял самые неожиданные для Лизы финальные действия.

Очередной понедельник начался с досадной мелочи: Лиза заметила, что на столе нет привычного букета. Пока она красила губы, краем глаза просматривая утреннюю почту, мысли невольно возвращались к Герману и его настойчивым попыткам завоевать её расположение. Ровно в девять он вошел в приёмную и с абсолютно пресным лицом попросил кофе с молоком и без сахара.

— И, пожалуйста, Лиза, запомните, что я пью кофе с молоком и без сахара, а то мне уже ваши сливки с сахаром порядком надоели. Вы, если что-нибудь из того, что я вам говорю, забываете, то, пожалуйста, научитесь в блокнотик себе записывать. Поверьте, это дисциплинирует. Спросите у Горюнова, он подтвердит. Я доступно объяснил? — Герман посмотрел на оторопевшую Лизу и продолжил. — Я уезжаю в командировку с Кругловой. Пожалуйста, поторопитесь со своим утренним преображением и займитесь оформлением документов.

— Да, но я ещё ни разу не оформляла командировки, — тихо ответила Лиза, отложив помаду.

— Ну так позвоните в канцелярию, в свою любимую бухгалтерию и в кадры, вам там всё объяснят. И по билетам запишите, — Герман нарочито глубоко и нетерпеливо вздыхал, пока Лиза вытаскивала из принтера застрявший листок бумаги. — Лиза, у меня на вас совершенно нет времени, рабочий день уже начался, и вам пора бы уже проснуться.

— Да, конечно, Герман…

— Герман Сергеевич, — сухо сказал Зимин, раньше позволявший обращаться к себе по имени, но на «вы».

— Да, Герман Сергеевич, листок застрял… — Лиза неуклюже пыталась вытащить листок бумаги из принтера.

— Видите, блокнот вам просто необходим.

— Я записываю, диктуйте, — вытащив бумагу, она «вспыхнувшим» взглядом посмотрела на Германа.

— Нам нужно два билета до Санкт-Петербурга на завтра и в среду обратно. Оба номера в отеле забронируйте на моё имя.

— На самолёт? — переспросила Лиза. — А какой отель? Какие номера?

— Конечно, на самолёт, — с ехидной улыбкой сказал Герман. — Купите два бизнес-класса в Emirates и уточните про кошерные блюда. Гостиницу… хм, давайте «Асторию». Мне забронируйте Ambassador Suite, а Кругловой какой-нибудь люкс с видом на Исаакиевскую площадь, а то она ни разу в Питере не была…

— Записала, — взволнованно ответила Лиза. — Сейчас займусь.

— Лиза, вы серьёзно? Да проснитесь вы уже, наконец! — Герман перевернул её листок. — Записывайте! Сапсан туда-обратно и какой-нибудь сетевой отель на одну ночь: два стандартных одноместных номера с завтраком. Уезжаем завтра утром, а в среду утром назад. Занимайтесь командировкой. Вопросы ещё есть?

— Я…

— Обращайтесь к Кругловой. Она всё объяснит. И про кофе, пожалуйста, не забудьте, а лучше запишите — так надёжней, — Герман ещё внимательно, как бы приглядываясь к незаконченному макияжу Лизы и, обведя указательным пальцем её лицо, саркастически произнёс: — И давайте вот это вот всё заканчивайте и сосредоточьтесь, наконец, на своих обязанностях.

— Герман Сергеевич, я ещё хотела спросить…

— Ну, что ещё, Лиза?

— А на ваше замещение надо приказ делать. Мы в бухгалтерии всегда делали.

— Ну, сделайте на себя. Думаю, от вашей работы за один день банк не развалится, — засмеялся Герман, заметив, как Лиза потупила взгляд и была готова расплакаться.

Лиза никак не могла собраться с мыслями и вздрогнула от резкого хлопка двери кабинета — именно такого эффекта Герман и добивался. А ровно через неделю случился выездной тимбилдинг в честь десятилетия банка и майских праздников. Оскорбленная Лиза, конечно же, не упустила случая выяснить отношения, и той же ночью их судьбы сплелись в страстном романе.

Юбилей банка отпраздновали с размахом. По приказу руководства арендовали небольшой теплоход, который доставил сотрудников на «сказочную» лесную поляну, где уже был накрыт банкет.

По возвращении в Москву Герман вызвался отвезти Лизу домой. Круглова, наблюдая за тем, как они общались весь вечер, не ошиблась в своих предположениях: домой они поехали не к Лизе.

— Лиза, давай зайдем тут в магазинчик рядом, а то у меня сигарет нет, — Герман взял Лизу за руку.

— Интересный у тебя район, — Лиза оглядывалась по сторонам. — Я здесь раньше не была.

— Да, район неплохой. Вон там мой дом и ещё несколько новостроек, а здесь всё из прошлого века. Такое себе, конечно, соседство, но пока придётся пожить здесь. Может, потом куплю что-нибудь поближе к центру. Пока коплю.

— Герман, перестань, отличный район. Зелени много и парк шикарный.

— Думаешь?

— Вот я тебя к себе в Марьино приглашу вечерком, сравнишь.

— Ну, нет, лучше уж вы к нам, — Герман и Лиза засмеялись и вошли в магазин, став участниками безобразной сцены, после которой Лиза открыла для себя Германа заново.

Герман свойски подмигнул кассирше, женщине лет сорока пяти, и, обойдя несколько торговых рядов с продуктами и хлебом, сразу направился к кассе, где стоял крепко выпивший мужчина, облокотившись о столик возле кассы.

— Ну, давай, математик, считай, — мужчина был сильно пьян и заплетавшимся языком отдавал указания мальчишке лет восьми, который метался возле прилавка с шоколадками и конфетами.

— Да отстань ты уже от него! — грубо сказала кассирша.

— Не лезь, касса! Это же арифметика. Должен знать, — мужчина закашлялся и сплюнул на пол. — Так, Петька, еще раз. У папы пятьсот рублей. Папе подарок на четыреста семьдесят рублей, а тебе на сдачу. Вот и ищи.

— Нет у нас никаких конфет за тридцать рублей, — выходя из себя, сказала кассирша. — Сколько раз тебе говорить? За тридцать рублей только спички можно купить.

— Вот папа, — белокурый мальчишка подбежал к отцу и протянул маленькую шоколадку.

— Это скока стоит? — отец обратился к кассирше.

— Сто двадцать, — ответила кассирша.

— Нет, Петька, не складывается у тебя арифметика. Неси обратно.

Мальчик несколько раз прибегал с разными шоколадками, и всякий раз отец, громко хохоча отправлял его назад. В конце концов мальчишка расплакался и вернулся к отцу. Герман, державший все это время Лизу за руку, до того сильно сжал ее, что Лиза вскрикнула.

— Извини, — Герман перевел свой гневный взгляд на отца мальчика. — Мы долго тут будем стоять или ты так и будешь над ребенком издеваться? Урод!

— Че-во, — протянул мужчина, — ты кого уродом назвал?

— Послушай, сволочь, если бы не сын твой, я бы тебе прям здесь зубы выбил.

— Ну, че вылупился, — выступила кассирша, заметив на себе вопросительный взгляд «отца». — Получил?

— Я чё-то не понимаю, эт чё нах такое…

— Расплачивайся, сука и вали отсюда, — Герман отпустил руку Лизы и близко подошел к папаше.

— Папа, — мальчишка вдруг прижался к отцу.

— Иди сюда, — Герман взял мальчика за руку и, забрав с кассы корзину, пошел с ним к прилавку со сладостями. — Набирай, сколько хочешь.

— Можно «Аленку»? — пугливо прошептал мальчик.

— Так, держи-ка корзину, — в следующее мгновение Герман набрал ему в корзину шоколада, печенья, конфет и различных сладостей. Мальчик стоял оцепенев и не веря своим глазам. — Пошли.

Лиза, кассирша и папаша с удивлением смотрели на эту сцену.

— Так, ты расплатился? Хватило тебе, Архимед? — Герман резко спросил отца мальчика и поставил корзину со сладостями на кассу.

— Да, но…

— Иди на улицу, мы сейчас придем, — Герман крепко взял папашу под руку и вытащил его из магазина.

— Папа!

— Не волнуйся, ничего с твоим папой не случится, — Лиза взяла мальчика за плечи. Взгляд её изумрудных глаз был настолько добрым, что мальчик немного успокоился. — Давай, мы пока выгрузим твои сладости, а папа пока покурит.

— Сколько с нас? А… и ещё сигареты добавьте, — Герман вернулся в магазин с прежним гневным выражением лица.

— Две тысячи семьсот.

— Хорошо, — Герман расплатился и помог мальчику сложить все сладости в пакет. — Ну, Петя, вот теперь иди и учи свою арифметику.

Герман потрепал мальчишку по голове и проводил к отцу, который открыл водку и сделал несколько глотков прямо перед входом в магазин.

— Папа, смотри! — Петя раскрыл полный пакет сладостей. — Смотри, что мне дядя купил!

— О! — папаша залез в пакет и достал плитку шоколада «Алёнка» — Вот и закусить чем есть. Ну, пошли. Пока дядя!

Герман посмотрел вслед, уходящему вприпрыжку, счастливому мальчику и, улыбнувшись, вернулся в магазин.

— Слушай, ну, ничего у тебя мужик-то. Я уж давно его знаю. Каждый день заходит, но чтоб вот так… красавчик, — прошептала кассирша, пока Герман был на улице, и хитро улыбнулась. — Хорошего вечера.

— И вам…

— Лиза, пойдем.

Лиза вышла вслед за Германом… и осталась с ним на три следующих майских дня, каждый из которых был волшебно неподражаемым, как представляется людям на заре отношений. Они гуляли, посещали рестораны, дурачились дома и, опустошенные от утех, смотрели под утро глупые фильмы.

Каждое новое слово, новый взгляд, новое соприкосновение казались неповторимыми и завораживали магией чувств. Как случается в такие дни, люди вдруг удивляются: «Как же так, не могло быть раньше? Неужели мы не могли встретиться год назад? И зачем мы не объяснились «вчера», потеряв эти чудесные дни бесследно?»

Спустя два десятка дней страстных отношений жизнь стала собирать разметанный судьбой каждого из них «пазл» бытия. Известно, что во всяких близких отношениях один участник по неведомым причинам любит сильнее. Удивительно, что и мерила не существует, а стоит взглянуть на любую пару, и сразу становится ясно, кто кого любит. Отчего так происходит — неизвестно.

Герман в отношениях с Лизой оказался не самым влюбленным, но самым рациональным партнёром. Он был достаточно умён и тотчас пресёк все кривотолки и сплетни на свой счёт, придав отношениям с Лизой «официальный» статус. Подобный поступок выглядел даже «благородно», при этом ни к чему его не обязывал и позволил сохранить реноме порядочного человека.

Вскоре о них действительно перестали шептаться в коридорах банка, поскольку нет ничего сокровенного, о чём можно было бы злословить, стань оно явным. Настороженной осталась лишь Круглова, которая никак не могла принять их связь и почти оставила попытки урезонить Лизу, узнав о начале их совместного проживания в квартире Германа с приходом лета.

Открыв для себя настоящую Лизу, Герман не испытал ни малейшего разочарования: Лиза в его глазах была практичной, самостоятельной и воспитанной девушкой.

Лиза быстро навела порядок в его холостяцкой квартире и заняла своими самыми необходимыми вещами лишь одну полку в шкафу. Герман обратил на это внимание, но обсуждать с ней этот вопрос не стал.

Порой ему казалось, что между ними свершился какой-то договор, по которому они теперь вместе. Его устраивала такая обоюдная позиция, хоть она и не была оговорена заранее. Герман чувствовал, что Лиза, наполненная до краев своей любовью, рассчитывает на его чувства, которые еще неделю назад были страстью, а теперь скорее походили на приятную привязанность.

Сожительство с Лизой оказалось несколько более «пресным», чем он представлял себе прежде. В последнее время Герман задумывался о своей способности, или готовности, или… может, возможности полюбить кого-то искренне и глубоко. Он как-то смущенно искал в себе ответ, но всякий раз избегал его, полагаясь на то, что вот вдруг появится человек и «это» случится. Зачастую Герману становилось неловко от подобных рассуждений, ведь в его возрасте гораздо продуктивнее было бы смотреть на жизнь трезво, чем лелеять появление сильных чувств. Герман прекрасно знал, откуда в его жизни могут возникнуть неприятности, но совершенно не ведал, что могло бы стать причиной счастья — оказаться влюбленным, и потому старался жить рационально.

На протяжении первого месяца отношений с Лизой Герман совершал привычные для влюбленных ритуалы, которые строго чтил, имея значительный опыт. Подарки, общий досуг, совместное проживание и, наконец, апогеем отношений стала сказочная поездка на несколько дней в Италию, где он признался в любви, которой не испытывал ни дня с момента их встречи.

Всего несколько ласковых прилагательных, изысканный ужин, свечи, коварное молодое вино и морской бриз сделали Лизу по-настоящему счастливой, и, ослепленная «сильным чувством», она отдала себя Герману всецело; он испил её до дна слишком быстро.

Страсть его насытилась прежде, чем пришла любовь. В следующий месяц Лиза занимала уже столько пространства и отнимала так много времени, что стала тяготить его свободный нрав. Чувственная, темпераментная и вместе с тем ранимая, влюбленная девушка теперь «не умещалась» в прошлом образе неприступной красавицы, и Герман начал уставать от их связи. Со временем единственным смыслом и ценностью обладания Лизой стала её невероятная физическая привлекательность — то последнее, что удерживало Германа от разрыва отношений.

Столь прагматичным циником Зимин был не всегда. Всего с десяток лет назад он слыл в кругу друзей настоящим «максималистом» в самых крайних проявлениях. В двадцатилетнем возрасте Герман жарко убеждал товарищей на студенческих пирушках в том, что знает, как устроен мир, как глупы люди и как жестока жизнь, которую уж он-то точно перехитрит.

Утилитаризм Дубенского, начало работы в ранние студенческие годы и многочисленные встречи с очень разными людьми остудили его полные противоречий взгляды. Взросший в нём цинизм до такой степени укоренился в его мировоззрении, что, облачившись в «уютную» рясу циника, он смотрел на людей сквозь призму тех учений о душе, которые миру наследовал психоанализ, а вовсе не в свете заповедей или апостольских признаний, возникших на заре нашей эры. Каноны он отбросил как оковы, отчего на бетонных ступенях пирамиды Маслоу ему было гораздо комфортнее, чем на ветхих ступеньках церквушки в соседнем парке. Со временем Герман развил в себе снисходительность к людям, гораздо более глубокую, чем та, которой обладают иные христиане, наделенные даром прощения. Вполне понимая и принимая то, чем руководствуются в своих поступках мужчины и женщины, начальники и подчинённые, богатые и бедные, он не брался их судить, зная, что жизнь глубже, чем принятые взгляды на неё.

Герман старался никого не пускать в свою жизнь и не влезать в чужую без надобности. Он почти всегда был сдержан и на «публике» не говорил тех слов, которые могли позже обернуться против него непреодолимыми обязательствами или заложником которых он мог стать. Герман опасался выглядеть слабым в глазах друзей и коллег. Почти всё в своей жизни он старался планировать заранее в той мере, в какой позволяли обстоятельства.

Герман не любил беспорядка в делах, был пунктуален и требовал от подчинённых соответствия, как тому его научил Дубенский.

Безразлично смотря на происходившее рядом с ним в сфере «трудовых отношений», он не придавал значения несправедливости и человеческой подлости как в отношении самого себя, так и в отношении окружающих. Герман игнорировал попытки коллег переступить через него или загрызть друг друга. Нечестивость человеческих деяний он, в целом, относил к мерным столбам на пути достижения материальных благ, предполагая, что мораль сопутствует людям лишь на пути праведном и в нерабочее время. Единственное, чего Зимин не прощал никогда, так это предательства в самом глубоком смысле этого деяния. За свою карьеру и не без участия Дубенского он «загубил» нескольких человек, которые использовали его доверие в своих интересах. Герман был безжалостен: терпеливо дожидаясь отмщения и не брезгуя методами, он добился их увольнения. Одной такой жертвой стала беременная девушка, ставку которой он ухитрился вывести «за штат», закрыв ей малейшую возможность возвращения из декретного отпуска на прежнюю должность. Более того, он не преминул воспользоваться возможностью убедить Дубенского в нецелесообразности оказания ей материальной помощи, которая немедленно должна была пойти на оплату операции больной матери. Жестокостью поведения Германа был поражён даже Дубенский, когда узнал, что не выполненная вовремя операция стала причиной смерти матери сотрудницы. Впрочем, это совсем не волновало Германа, и вины он за собой не испытывал, даже глядя ей в глаза и подписывая заявление об уходе.

Лиза не знала прошлого Германа в таких деталях и любила его таким, каким он был сейчас, и вовсе не задумывалась о том, каким размышлениям предавался Герман относительно их связи.

— Любимая моя, — Герман слышал, как шумело его сердце, а тело наполнилось теплом плотских баталий и требовало покоя. — Лиза…

— Милый, я сплю… — в полусне сказала Лиза и укуталась в одеяло, поджав ноги.

— Спи, малыш, спи. — Герман поцеловал Лизу и, повернувшись на спину, закрыл глаза. — Спи…

Вторник начался с неприятной для Германа суматохи. Несколько раз звонили из отдела кадров и спрашивали, не пришла ли Полина к нему раньше, чем к ним. Спустя полчаса на голову Зимина обрушились юристы с приказом о реструктуризации, суть которого надо было им объяснить. Закончив с юристами, он принял звонок от работника канцелярии с требованием немедленно предоставить копию забытого всеми и неизвестно где находящегося договора. Это стало последней каплей, и Герман не сдержался, отправив канцелярию к… Горюнову.

— Вот с ним и выясняйте, где договор! — ругался Герман. — У вас есть инструкция по делопроизводству? Есть, да! Вот тогда почитайте, что там написано… Ага… Я не обязан держать у себя копии всех договоров… Что?! Тогда вы-то все нахрен здесь нужны? Да, я понял… Жалуйтесь кому угодно, мне плевать, — Герман резко бросил трубку и выругался.

Он встал с кресла и несколько раз прошелся по кабинету, нервно набирая номер Артура на мобильном телефоне и, не дозваниваясь, набирал вновь и вновь.

«Черт, ну где он?» — Герман швырнул телефон на стол.

Артур Розенберг уже два года занимал место руководителя юридического отдела. Он не любил распространяться среди коллег о том, кому обязан своим присутствием в банке, но всем было очевидно, что он ставленник одного из акционеров.

Ему было тридцать шесть лет — на год больше, чем Герману. Артур закончил юридический факультет МГУ с красным дипломом и был эрудированным человеком. Со временем он стал единственным руководителем в банке, к которому Герман обращался за советом.

Он всегда был спокоен, немного картавил и предпочитал безликим однотонным костюмам пиджаки в клетку, а галстуку — бабочку. Он был узнаваем в толпе благодаря своей броской внешности и всегда взъерошенной, кучерявой шевелюре, а его грушевидная, грузная фигура вовсе не отпугивала девушек, которых Артур покорял обаянием и умением находить нужные слова. Их приятельские отношения скоро переросли в дружбу, которой Герман искренне дорожил.

— Привет! — Артур прошел в кабинет, протянул руку Герману и показал телефон. — Твои шесть звонков. Что-то случилось? Исповедаться решил?

— Артур, ты бываешь серьезным?

— Бываю, только в синагоге, — засмеялся Артур.

— Просто не мог дозвониться, — Герман нервничал.

— Я у Арона Давидовича был, — Артур улыбнулся и ткнул пальцем в потолок. — Сам понимаешь, не мог ответить.

— Как там… у Арона Давидовича?

— Нормально, — Артур сел на стул возле стола, подмигнул Герману, ехидно улыбнулся и, словно пародируя президента банка, продолжил: — Со страховкой на яхту разобраться не могли. Немчура на верфи, понимаешь, все по-английски написала, не разобрать ни черта.

— Понятно, — Герман понимающе улыбнулся, вернулся на своё место, и как следователь, уставился на Артура. — Артур, у меня к тебе есть несколько вопросов. Поможешь?

— Конечно, спрашивай, гражданин начальник.

— Слушай, — Герман не обратил внимания на остроту Артура, — мне тут вчера Дубенский такого наплёл, что я вообще не понимаю, что происходит.