Kitabı oxu: «Романтики с большой дороги»
Интро
Акустическая гитара Fender стоит в углу. Я смотрю на неё, но не беру в руки. Когда-то она была моим голосом, моим способом говорить с миром. Теперь она просто предмет мебели. Напоминание о том, что всё когда-нибудь заканчивается. Но чаще всего я смотрю на неё и думаю о другом. Я думаю о том разговоре, который у нас с сыном ещё не случился, но обязательно произойдёт через несколько лет.
Я часто представляю его себе. Он находит в интернете старые записи или видео с концерта. Подходит ко мне, садится напротив и спрашивает: «Пап, а расскажи, как это было?». Он смотрит на меня с любопытством, смешанным с недоверием. Я усмехаюсь. Конечно, для него я просто отец, который водит его в школу, проверяет уроки и читает на ночь. Но я начинаю свой рассказ — не для того, чтобы он мной гордился или считал меня крутым, а чтобы он знал: когда-то я был не только учителем и отцом.
Эта книга — мой ответ ему. Моё последнее выступление. Не на сцене, не под софитами, а в тишине, один на один с экраном ноутбука. Я не буду прятаться за гитарными аранжировками и искать красивые слова. Я просто расскажу всё как было: без прикрас, без надежды на одобрение. Текст будет корявым и сбивчивым — я оставляю его таким намеренно. Именно так звучали наши песни: неотёсанно, шершаво, но честно.
Я пишу это не только для того, чтобы он услышал мою историю. Я пишу её ещё и потому, что знаю: такие истории не должны исчезать бесследно. Я хочу сохранить эти воспоминания — для себя, для него, для друзей, для всех тех, кто однажды захочет понять, какими мы были. Чтобы через много лет, когда я уже не смогу больше взять гитару в руки, он мог открыть эту книгу и снова услышать мой голос. Услышать нас — таких молодых, таких наивных, таких живых.
Это книга — финал очень долгой истории. Негромкий, немного нескладный, но абсолютно «мой». И хотя она обращена к нему, я знаю: в ней есть что-то, что может отозваться и в других. В тех, кто тоже когда-то собирал свою группу в гараже. В тех, кто мечтал о славе, но остался просто человеком. В тех, кто понимает: иногда самое важное — не стать звездой, а сохранить тех, кто был с тобой рядом.
Поэтому эта книга выходит в свет. Не ради славы, не ради денег, а ради того, чтобы от нашей общей истории остался след. Чтобы кто-то, прочитав, сказал: «Я тоже так жил». Это не просто мемуары для домашнего архива. Это разговор. С ним. С вами.
***
Всем, кто когда-либо делил со мной сцену, микрофон и последнюю сигарету в прокуренном тамбуре репетиционной точки. Всем, кто верил в Plastic Art и в меня, иногда даже больше, чем я сам, и чем того требовал здравый смысл. Всем тем, с кем мы так и не стали звёздами, но сумели остаться людьми.
Вам посвящается.
Начало всех начал
Если верить биографиям знаменитостей, любая уважающая себя группа просто обязана иметь красивую легенду о своём рождении. Золотой стандарт, без которого никуда, выглядит примерно так: тяжёлое детство (чем тяжелее, тем лучше), непонимание гения (чем сильнее, тем правдивее), и обязательно нужен кто-то, кто в них не верил (лучше всего — мать, отец, учитель или все сразу). Потом — озарение, первый аккорд, первая песня, и вот уже весь мир лежит у их ног.
А если не весь, то продюсеры дорабатывают историю, добавляя нужные детали, чтобы на выходе получился идеальный продукт для массового потребителя. Потом музыканты и менеджеры пересказывают эту историю в каждом интервью, глядя в объектив с выражением «мы прошли через ад». И со временем выдумка становится правдой не только для фанатов, но и для них самих. А там, глядишь, и слава, денег дофига и чувство собственной крутости до самой смерти. Красиво, правда?
У меня такой легенды не было. Да и откуда ей было взяться? Детство моё было до скуки обычным, в гении я не метил, и до восемнадцати лет единственное, что я делал с музыкой, это слушал её, даже не думая, что когда-нибудь сам стану тем, кто её играет. Никто не выгонял меня из дома, не говорил, что я позор семьи, и не запрещал заниматься музыкой. Так что мифотворчество осталось там, где ему самое место — в головах тех, кто верит, что без красивой легенды нельзя быть настоящим музыкантом. А я как-то обошёлся.
Скажу честно: за гитару я взялся по дурацкой и постыдной причине — хотел нравиться девочкам. Банально? Да. Пошло? Ну, допустим. Смешно? Очень. Но эта дурацкая причина была честнее любого продюсерского мифа. В ней ноль пафоса, одна надежда: нелепая, отчаянная, смешная. Надежда, что если из шести струн вытянуть что-то похожее на музыку, на тебя наконец посмотрят по-другому. Тогда мне казалось, что гитара это волшебная палочка, которая мигом превратит заурядного парня (меня) в героя рок-баллады, в предмет воздыхания всех доступных девчонок.
Сначала я представлял себя этаким рок-героем в замызганных кедах: стою такой важный на сцене, ветер треплет длинные волосы, зал замирает от одного аккорда. Спойлер: ни одну девушку так и не сразили мои корявые аккорды и неуклюжие стихи. Ну почти. Зато гитара, эта самая коварная деревянная дама с шестью струнами, вцепилась в меня мёртвой хваткой и не отпускает до сих пор. Она оказалась куда менее требовательной и ревнивой, чем те, ради кого я брал в руки медиатор и корпел над листком бумаги, сочиняя свои неловкие стихи.
Первую свою настоящую любовь я вообще встретил в интернете. Она была подругой моей «подруги по переписке» в аське (миллениалы всплакнули), и мои музыкальные притязания её волновали мало. Впрочем, у неё самой за плечами была музыкальная школа, так что она могла с пониманием терпеть мой псевдомузыкальный шум и иногда даже пыталась помочь мне с основами. По крайней мере, пыталась. Я же был больше увлечён её красотой и чувствами, чем её попытками сдвинуть мой «талант» с мёртвой точки.
Когда мы болезненно расстались (классика жизни), я, словно в насмешку над собой, ещё пару раз звал её поиграть с нами. Там, где нормальные люди оставляют прошлое и идут дальше, я наивно пытался всё исправить или начать сначала. Хотя, если честно, в этих приглашениях было куда больше надежды вернуть то чувство, что когда-то было между нами.
Забавно, но это отчасти сработало. Мы сумели остаться друзьями и ещё несколько лет общались — правда, уже в интернете, где всё и началось. Видимо, мне не хотелось верить, что человек, который был для меня всем, может исчезнуть бесследно. Возможно, именно эта странная, изломанная дружба вышла честнее и долговечнее, чем та оглушительная влюблённость, с которой всё начиналось.
Незадолго до этой любовной истории я, сам не зная зачем (и до сих пор не уверен, что понимаю это до конца), совершил поступок, который теперь кажется мне актом чистой, ничем не замутнённой самонадеянности. Не освоив ещё как следует базовых аккордов на обычной гитаре, которые отец терпеливо показывал мне на своей старой советской акустике неизвестного происхождения, которая причиняла боль при игре и звенела, как осколки от распавшегося СССР, — я вдруг купил бас-гитару. Потому что в 2008 году мне вдруг показалось, что моя судьба — стать вторым Джоном Иллсли из «Dire Straits». Тех, которых я слушал тогда сутками, на повторе.
Теперь я уже видел себя на сцене совсем по-другому — не патлатым нефором в замызганных кедах, а солидным музыкантом в дорогом костюме, чёрных очках, с невозмутимым лицом сфинкса. Из-под моих пальцев исходят густые ноты, которые падают в зал, как камни в воду, и расходятся кругами по сердцам зрителей. Красивая картинка, ничего не скажешь.
Жаль только, что реальность оказалась куда прозаичнее: бас-гитара весила как небольшой танк, струны напоминали канаты каравеллы, а мои пальцы были от природы коротки и, кажется, совершенно не годились для рок-подвигов. Да и сам инструмент, вопреки расхожему мнению «да чё там уметь-то, всего четыре струны ж ёмаё!», оказался далеко не простым: он требовал и знания музыкальной грамоты, и силы, и выдержки, и особой, почти звериной хватки, которых у меня тогда не было и в помине.
А дальше случилось то, что рано или поздно происходит с любой непрошеной вещью в музыкальной вселенной: мой бас «ненадолго» одолжили знакомые панки-хардкорщики для записи своего альбома. Запись, как водится, затянулась — в моём случае на полгода с лишним. На этом моя басовая эпопея благополучно завершилась, так и не успев толком начаться.
Взамен, правда, они вручили мне электрогитару. На грифе гордо красовалось имя — «Medusa». Инструмент выглядел как плод любви бульдога с носорогом: гриф от одной модели, корпус от другой, и всё это было скреплено, видимо, на соплях и честном слове. Но именно эта несуразная «Medusa» стала стартовой площадкой моего «великого рок-н-рольного путешествия» в мир, где дурно пахло перегаром, дешёвым табаком и чужим потом, намертво въевшимся в концертный микрофон. На ней я разучивал свои первые аккорды, тыкая в лады с упорством неандертальца, добывающего огонь. На ней же выдавливал первые соло: примитивные, фальшивые, но для меня тогда они звучали чуть ли не как музыка сфер.
Иногда в жизнь приходит совсем не то, что заказывал. А потом оказывается, что именно это и есть твой счастливый билет. Через полгода «Medusa» вернулась к хозяину, ко мне вернулся мой бас. Но я уже знал: басистом я теперь быть не хочу.
Что касается собственной группы (её обязательно нужно было собрать, иначе как ещё стать рок-звездой?) — она родилась вовсе не из творческого манифеста и не из благородного желания нести искусство в массы. Всё оказалось куда прозаичнее и, как мне теперь кажется, куда правильнее. Группа выросла из обычной дружеской тусовки — из тех беспечных прогулок тёплыми летними днями, когда асфальт прогрет солнцем, а воздух пропитан сладкой горечью тополиных почек. И из тех долгих вечеров, когда время будто течёт сквозь пальцы — бессмысленно и щедро, как вода из подтекающего крана, который вечно лень починить. А ты сидишь с бутылкой пива на продавленном диване в чьей-то квартире, слышишь приглушённые голоса с кухни и хруст чипсов — и вдруг ловишь себя на мысли, что больше ничего и не нужно. Никаких манифестов, никаких целей. Всё, что требуется в этот момент, это чтобы рядом были свои люди, те, кто понимает без слов, кто готов поделиться последней сигаретой и остаться с тобой до рассвета просто потому, что так сложилось.
С теми друзьями, с кем мы начали этот рок-н-ролльный бардак, мы учились в одной школе. И, что редкость, наши дороги не разошлись. Мы часто зависали в больших компаниях или просто втроём, пили дешёвое пиво — такое, от которого наутро голова раскалывается, но в моменте оно кажется нектаром богов. Бесконечно спорили о смысле жизни, хотя никто из нас понятия не имел, как эту жизнь устроить. Слушали всё подряд: от британского рока до русского андеграунда, и сходились в дискуссиях до хрипоты. Ходили на «гиги» общих знакомых (включая тех панков, что умыкнули мой бас) и уже тогда, пусть через рукопожатия и третьи лица, чувствовали себя частью барнаульской сцены.
И в какой-то момент кто-то бросил в воздух:
— А давайте и сами попробуем?
Сказано это было с той же интонацией, с какой предлагают перекусить или сыграть в дурака. Никакого трепета. Никто не почувствовал, что стрелка истории только что дёрнулась. Нам просто было весело вместе, и мы не видели причин отказывать себе в удовольствии превратить это веселье в музыку. Может, причина и не требовалась: в те годы мы вообще редко искали причины, мы просто тянулись друг к другу.
Итак, у нас теперь есть своя группа! За барабанами оказался мой одноклассник и самый близкий друг (по сей день), Вова. Место басиста я любезно уступил нашему общему другу Серёже — не зря же я полгода учился играть на «электрухе»! Правда, в тот период, когда мы уже гордо называли наши встречи репетициями, а себя группой, собственной электрогитары у меня как раз не было. Мой бас (на котором я так и не заиграл) выкупил новоиспечённый басист Серёжа, а я на репетициях оказался вечным гостем. Приходилось играть на чужих гитарах — либо на белом «Squier Stratocaster», либо на фиолетовом суперстрате, марку которого я уже не вспомню.
Эти инструменты принадлежали владельцу легендарной студии на втором этаже ДК «Сибэнергомаш», куда мы отправились на свои первые репетиции. Он, как добрый волшебник из рок-н-ролльной сказки, одалживал свои гитары таким пионерам рока, как я. Из-за этого на репетициях я каждый раз стеснялся, зажимался, боялся лишний раз дотронуться до грифа — вдруг сломаю что-нибудь по неопытности? Но при этом свято верил в спасительную теорию: если сделать усилитель погромче, все недостатки моей корявой игры волшебно растворятся в этом шуме. Ведь если бас гудит так, что дрожат стёкла, а ударные летят как из пулемёта, никто не заметит, как я сбиваюсь на каждом втором переходе. Наивность, конечно, чудовищная, но что было, то было.
Мы тогда не знали, что громкость, это очень плохой учитель для новичка. Что она не скрывает ошибки, а наоборот выставляет их напоказ, делая монументальными. Но мы были молоды, полны энтузиазма и верили: раз нас пустили в эту студию, раз разрешили касаться этих гитар, значит, мы имеем на это право. Ну или вот-вот его заслужим.
Первые репетиции (лето-осень 2009-го) я вспоминаю теперь только со снисходительной улыбкой. Той самой, с какой взрослые листают свои детские фото. Меня поймут те, кто когда-то впервые брал в руки гитару, даже не зная, как её настроить. Это были даже не репетиции — так, коллективные попытки освоить азы, которые по логике должны были навсегда отбить охоту играть у любого вменяемого человека (бегите, глупцы, пока не поздно!).
У меня в домашнем архиве до сих пор лежат видео с тех сессий. Иногда, в приступе ностальгии, я их включаю — и тут же выключаю. Зрелище не для слабонервных. Мы не репетировали, мы учились. С ходу, методом проб и ошибок, которых было в разы больше, чем самих проб.
Моя святая вера тогда: главное — громкость и наглость, а мастерство придёт само, стоит только терзать струны достаточно долго. И в этой вере, кажется, что-то было — мы действительно не сошли с дистанции. Мы возвращались в студию снова и снова, мазали переходы, путали такты, сбивались и не попадали в тональность. Но сегодня я могу сказать: те месяцы — не потраченное время, а самое настоящее образование. Потому что нам хватило глупости не сдаться в самом начале.
Свою первую настоящую электрогитару, дешёвую китайскую палку-копалку Vintage Telecaster, которая отчаянно косплеила настоящий американский Fender, я купил только осенью 2009-го. Откладывал на неё крохи от своей небольшой стипендии педуниверситета. Отказывал себе в нормальной еде из кафетерия, предпочитая голодный желудок мечте. Ходил на учёбу пешком — сорок минут в один конец, чтобы сэкономить на проезде, по пути слушая в наушниках то, что мы когда-нибудь, возможно, научимся играть.
Помню, как принёс её домой. Распаковал. И просто сидел, держа в руках, боясь поверить, что это наконец-то моё. Гитара пахла дешёвым лаком, деревом и чем-то далёким, фабричным. Она пахла Китаем, который вдруг стал для меня родиной настоящего рок-н-ролла.
Это было странное, почти нелепое счастье — счастье человека, который добровольно лишал себя маленьких радостей и комфорта ради инструмента, который ещё не умел толком держать в руках. Но мне казалось, что с появлением этой гитары всё изменится. Что я перестану быть чужим на репетициях, что звук станет послушным, а пальцы побегут по грифу без запинки. Чуда, конечно, не произошло: техника оставалась корявой. Но впервые я держал в руках не чужое, а своё.
Вместе с гитарой я приобрёл три предмета, которые навсегда остались свидетелями моего музыкального старта. Первый — самый дешёвый шнур «джек-джек» красного цвета, чтобы подключать гитару к усилителям. Второй — ремень для гитары неизвестного происхождения. В какой-то момент я начал лепить на него белые полоски (иногда синие), как у фронтмена Snow Patrol, моей любимой группы. Они до сих пор лежат в чехле моей нынешней акустической гитары Fender, пройдя весь путь от начала до конца. И если это не магия вещей, то уж точно верность человека, который не умеет расставаться с тем, что пережило с ним первые аккорды.
Третий — моя первая примочка, гитарная педаль BOSS-DS2, прямо как у Курта Кобейна! Этот ярко-оранжевый кирпичик заключал в себе, как мне казалось, весь гранж девяностых, который мы так хотели присвоить себе. Я подключил её, нажал на педаль, и чистое, честное звучание моей подделки под настоящий «телекастер» магически превратилось в то самое «дж-дж-джжж»: грязное, рычащее, с хрипотцой, от которой подрагивало всё внутри. До настоящего кобейновского звучания мне, конечно, было как пешком до Сиэтла, но тогда, в тот момент, я был абсолютно счастлив.
Теперь у нас были свои «палки» (так музыканты ласково называют свои гитары), и мы засобирались на новое место. Студию в ДК «Сибэнергомаш» мы покинули без сожаления: она была уютная, но кусачая по цене. Стены там помнили ещё советскую самодеятельность, а вахтёр — отдельный персонаж. Он пропускал нас с инструментами с таким видом, будто делал личное одолжение. На наши «добрый вечер» отвечал бурчанием, и в этом бурчании безошибочно угадывалось всё, что он думает о длинноволосых юнцах с гитарными чехлами.
Через пару месяцев после переезда в нашем трио появился ещё один гитарист — Антон Бобылев. Он был университетским приятелем моего друга Вовы, нашего барабанщика. Антон, самый спокойный и рассудительный из нас, сразу подошёл к делу основательно: приобрёл чёрный суперстрат Ibanez и гитарный процессор Boss, который казался мне космическим кораблём с бесконечным количеством кнопок. А чтобы не тормозить в освоении инструмента (как это делал я), записался к одному из лучших гитаристов Барнаула — Славе Климашину, ныне ведущему гитаристу известной на всю страну группы «Комната культуры».
С приходом Антона всё изменилось. Не сразу, но довольно быстро его партии начали добавлять нашему звучанию оттенки, о которых мы раньше и не подозревали. А мне, наконец, стало чуть легче — потому что быть поющим гитаристом, когда толком не умеешь ни играть, ни петь, та ещё задачка. Раньше я разрывался между ритмом, струнами и нотами. Теперь, с ещё одним гитаристом, я мог позволить себе чуть меньше паники и чуть больше концентрации на вокале. Или наоборот, просто кайфовать от того, что музыка начинает звучать цельно.
Нашим новым, почти постоянным пристанищем стал гараж среди многоэтажек на окраине исторического центра. Хозяева гордо именовали его «База Bazooka» — и в этом названии уже слышалось что-то самодельное, брутальное и совершенно независимое от Дворцов культуры. Здесь не было ни вечно бдящего вахтёра, ни гулких коридоров, ни намёка на официальность. Зато были запахи — невыветрившегося до конца бензина, машинного масла и старых покрышек. Но главное — чувство свободы, той самой, которую мы так старательно ловили в своих первых музыкальных опытах.
Надо отдать хозяевам «Базуки» должное: парни знали своё дело. По нашим меркам, они были очень опытными музыкантами (играли в группе «PRAGA»), да и аппаратура у них в студии стояла серьёзная. Такая, что от одного вида транзисторных и ламповых комбиков у новичка вроде меня начинало сосать под ложечкой от восторга и благоговения.
Жаль было только уши администраторов, которым приходилось слушать наши потуги из каморки для отдыха, совмещённой со складом. Возможно, они до сих пор иногда вспоминают нас недобрым словом. Если бы стены того гаража могли говорить, они бы, наверное, взмолились о пощаде. Но стены молчали — только глухо рокотали в такт нашим неуклюжим риффам, и это, пожалуй, было высшим проявлением их ангельского терпения.
Но как же круто нам было там!
Мы встречались по вечерам в выходные. Но чаще по утрам, потому что так было проще согласовать наши графики, и это доставляло хозяевам «точки», пожалуй, ещё больше боли. Администраторы или сами владельцы «Базуки», после очередного концерта и обязательной вечеринки, в состоянии тяжёлого похмелья тащились через весь город, чтобы открыть нам студию ранним воскресным утром, когда нормальные люди ещё спят. Они впускали нас, молча кивая в сторону аппаратуры, и исчезали в своей комнатушке досматривать прерванные сны под глухую дробь барабанов и жужжание гитар. Мы были искренне благодарны им за это молчаливое самопожертвование.
Иногда, когда город за стенами гаража погружался в сумерки, мы устраивали ночные репетиции. Это были особые часы. Время словно меняло плотность: оно сгущалось, превращаясь в тягучую смолу, в которой мы барахтались, не замечая, как за окнами гаснет день, а потом снова загорается, но уже с другой стороны неба. Мы играли (или делали вид) пока пальцы не начинали гореть, а головы не наливались свинцом от звука. И пива, конечно же, потому что какой рок-н-ролл без пива? Даже если сам рок-н-ролл пока был очень условным.
Утром мы выходили из гаража опухшие, оглохшие на одно ухо, но счастливые. Пальцы пахли металлом струн, одежда благоухала потом и сигаретным дымом, а внутри жило то странное чувство единства, которое возникает только после нескольких часов в тесной комнате, где четверо людей пытались стать одним организмом. Получалось не всегда. Но когда получалось, пусть на несколько тактов, это стоило всех воскресных утр, отнятых у сна, и всех комбиков, терпевших нашу игру.
После репетиций мы часто заглядывали в кофейню за углом. Пили растворимый кофе 3-в-1 из пластиковых стаканчиков, обжигаясь и морщась от его химического вкуса. Сидели за липкими столиками, обсуждали будущие альбомы, которые мы непременно запишем. Хотя максимум, что у нас тогда было, это пара аккордовых связок и смутная надежда когда-нибудь довести их до ума.
Иногда, если настроение располагало к чему-то сытному, мы заходили в новенькую пиццерию неподалёку. Сейчас это известная в Барнауле сеть «Chicago Pizza», а тогда она только-только открылась, и всё в ней казалось нам непривычно чистым. Пахло свежим ремонтом, горячим тестом и большими деньгами, которых у нас, разумеется, в карманах не водилось. Мы заказывали одну пиццу на четверых, делили по кусочкам, и это была, наверное, самая вкусная пицца в нашей жизни.
А иногда просто бродили по городу. Без цели, без маршрута, без необходимости куда-то спешить. Болтали ни о чём и обо всём сразу, смеялись над нашими же ошибками: над тем, как я сбился на припеве, как Вова потерял счёт, как Антон залажал в соло, а Серёжа не вовремя вступил. Строили планы, которым не суждено было сбыться, и радовались просто тому, что мы есть друг у друга. И, наверное, в этом было наше главное счастье — не в музыке, не в мечтах о славе и стадионах, а в этих бесконечных прогулках под фонарями спального района или яркими огнями городского центра, где воздух пах осенью и свободой, а будущее казалось бесконечным.
Ведь мы были друзьями и вне группы. И остаёмся ими до сих пор. В этом, наверное, и заключался наш главный секрет. Нас связывало не творчество, не амбиции и даже не любовь к музыке как таковой, а кое-что более простое и надёжное: человеческая симпатия, помноженная на молодость. Музыка была просто ещё одним поводом собираться вместе. Счастливым поводом, который оказался сильнее нас и в итоге повёл за собой.
Именно в этой неуклюжести, в этой самодеятельной наивности и заключалась наша подлинность. Мы не строили из себя рок-звёзд всерьёз, не сочиняли героических образов и биографий. Мы были просто молодыми людьми, которым нравилось проводить время вместе и которые по чистой наивности решили, что играть рок это весело. А это действительно было весело! Возможно, поэтому наша группа, созданная тогда и всё ещё не имевшая названия, оказалась живучее многих серьёзных проектов. Она держалась не на амбициях, которые имеют свойство лопаться от первого же удара, а на том, что объединяло нас ещё до инструментов. На дружбе, которой не нужны оправдания. На привычке быть рядом, смеяться над общими шутками и молчать, когда слова казались лишними.
Теперь мне кажется, что самые настоящие группы рождаются не в продюсерских центрах, а в таких вот гаражах, на продавленных диванах, за пластиковыми стаканчиками растворимого кофе. И начинаются они не с манифестов, а с вопроса «А давайте попробуем?» сказанного так, будто речь идёт о пустяке, который можно бросить в любой момент. Но если этот вопрос находит отклик, если после первой неудачной репетиции вы всё равно идёте вместе ужинать и строите планы, которым никогда не суждено сбыться, значит, это всерьёз. И, может быть, даже навсегда.
И, наверное, это единственная правдивая легенда о рождении группы, которая у нас когда-либо была. Легенда без пафоса, без придуманных деталей, без великих озарений. Зато с настоящими людьми, настоящими гитарами и настоящим красным шнуром «джек-джек», глядя на который, я каждый раз вспоминаю, с чего всё начиналось и куда меня в итоге это завело.
Half-life
С приходом Антона Бобылева звучание группы изменилось. Исчез хаотичный шум, в котором каждый существовал сам по себе, появились структура, контуры, различимые даже для тех, кто не был в курсе наших поисков. А вместе с ними появились первые более-менее внятные песни. Корявые, с неуклюжими рифмами и гармониями, которые будто издевались над музыкальной грамотой. Но они были наши, и они нам нравились.
В эти песни мы просто выплёскивали то, что накапливалось между репетициями. Это был наш почти первобытный крик: «Мы существуем!». Пусть фальшивый, пусть срывающийся на хриплый кашель на каждом втором аккорде, пусть ритм-секция разбегалась, как табун испуганных лошадей. Но это был наш хор — неповторимый и отвратительный ровно настолько, насколько бывает отвратительна честная правда, которой не стыдятся.
Энтузиазм наш рос не по дням, а по часам. Мы уже всерьёз думали о первом выступлении — о самом священном для любого новичка рубеже. Это казалось и вершиной, и чем-то недосягаемым. В голове крутились варианты: снять «Базуку» на пару часов, позвать друзей, расставить аппаратуру с особой торжественностью, чтобы в тесном гараже запахло не только репетицией, но и настоящим концертом.
Планы упёрлись в реальность. Поразмыслив, мы решили, что просто сыграть на "Базуке" это всё-таки мало. Надо звучать так, чтобы не стыдно было показаться людям. Не сбиваться, не забывать слова, хотя бы иногда попадать в ноты. И чтобы неуверенность не была видна. А путь до настоящей сцены оказался куда длиннее наших фантазий о славе. Мы тогда ещё не знали (хоть и догадывались), что первые шаги всегда самые трудные. И что главное, это не сделать их идеально, а вообще сделать. Но до этого надо было дорасти. И мы росли — репетиция за репетицией, ошибка за ошибкой, аккорд за аккордом.
Летом 2011 года у нашей группы наконец-то появилось название. Правда, мы тогда ещё не знали, что оно приживётся всерьёз и надолго. До этого у нас были только черновые имена на одну-две репетиции, не больше. Сторонний человек вряд ли поймёт, в чём смысл «Plastic Art». Но мы знали. Это была наша маленькая тайна, пароль, по которому мы узнавали друг друга. Связующее звено, доступное лишь посвящённым.
Всё случилось во время поездки в Горный Алтай, куда мы отправились отдыхать полным составом, и тогда она казалась нам почти экспедицией на край света, хотя до дома было рукой подать. И вот, среди просторов туристического комплекса на слиянии Чемала и Катуни, среди бесконечного неба и зелёных сопок мы услышали музыку. Нет, не так — «МУЗЫКУ». С заглавной буквы, с придыханием, с дрожью в коленях и ощущением, что мир сейчас перевернётся.
Источником оказалась небольшая колонка, прилепленная к торговому лотку, где брутального вида мужик продавал CD-диски. Он сидел в тени, ни на кого не глядя, а из динамиков лилось нечто, от чего мы замерли все четверо. Песня оказалась его собственной композицией с диска, который он тут же и продавал. Я, не раздумывая, купил этот диск. Сумма была смешной, но мне казалось, что я покупаю не пластмассовую коробку, а билет в другую реальность.
Спустя время мы назвались именем той песни, что летела в тот летний день сквозь алтайское небо и врезалась в наши сердца. Как вы уже догадались, она называлась «Plastic Art», а её автором оказался Владимир Ревицкий. Несмотря на грозную внешность: густой загар, хмурый взгляд, крепкие руки — он пел чистым, звонким голосом и нежно любил брит-поп. Мы тогда немного поговорили с ним о музыке, он пожелал нам удачи на нашем нелёгком пути, а мы потом ещё долго сидели на берегу Катуни, переваривая тот день.
Та поездка стала моментом нашего максимального единения даже не как группы, а как компании друзей. Мы были молоды, мы были вместе, и весь мир лежал перед нами, как эти алтайские просторы. У нас не было ни денег, ни славы, но у нас появилось название. Настоящее. Выстраданное и обретённое случайно, как всё самое важное в этой жизни.
Тем же летом 2011-го в нашей расширенной тусовке друзей засветился Саша. Он неплохо играл на синтезаторе, но вдруг решил переключиться на бас. Зачем — не спрашивали: тогда у нас такие вещи происходили как-то сами собой, без лишних объяснений. Саша подошёл к делу основательно. Он даже купил себе китайскую реплику бас-гитары Fender Precision, что делало нас с ним почти родственниками: у меня была такая же подделка под Telecaster. Два инструмента, возможно, с одного конвейера, собранных одной и той же нетрезвой бригадой китайских рабочих. Два самозванца, мечтавшие быть американцами, а оказавшиеся братьями по несчастью в руках двух барнаульских новичков.
Мы с Сашей иногда «джемили», то есть просто сидели у него в комнате, играли на своих гитарах и пытались попасть в один ритм, не слишком мешая друг другу. Ни барабанов, ни вокала — только две гитары и уйма свободного времени. Саша был человеком спокойным, даже флегматичным, и его бас звучал ему под стать: ровно, неторопливо, надёжно. Он не пытался солировать на басу, как это часто делают новички, не лез вперёд гитары, а просто держал ритмический фундамент, позволяя мне немного импровизировать. Он мог бы стать идеальным партнёром по группе — я со своей вечной неуверенностью, он с невозмутимостью скалы. Никаких планов на общее будущее у нас не было, просто нам было хорошо собираться вот так и играть вместе.
Кто-то из великих сказал: делать музыку с друзьями сложно. Я бы добавил: играть в одной группе с друзьями — одновременно подарок и испытание. С одной стороны, у вас уже есть всё, что строится годами: доверие, общая история, умение прощать и смеяться над одним и тем же. С другой, когда начинают рождаться свои песни, неизбежно появляются разногласия. А в молодости грань между творческим спором и личной обидой почти незаметна. И в какой-то момент ты осознаёшь: ты рискуешь не просто испортить песню или развалить группу — ты рискуешь потерять друга. А это страшнее, чем любой фальшивый аккорд.
Чем ближе мы подходили к первому выступлению, тем больше противоречий вылезало на поверхность. Мы спорили всё чаще и всё острее. Каждый чувствовал себя если не главным, то точно тем, кто знает, как правильно. Мелочи, которые в другое время решались за пять минут, в атмосфере нарастающего напряжения превращались в многочасовые баталии.
Нам тогда повезло. Наши споры ни разу не перешли за ту самую черту, хотя пару раз были на грани. Может, потому что мы были слишком ленивы для скандалов. А может, потому что в глубине души каждый понимал: группа может развалиться, песни забыться, название стереться из памяти, а люди, с которыми ты всё это пережил, останутся. И эта простая, невысказанная истина спасала нас всякий раз, когда воздух начинал сгущаться.
Параллельно с творческими спорами я открыл для себя мир простых аккордов. До этого я во время игры использовал почти исключительно квинты в дроп-ре — удобный, но плоский строй. А тут вдруг оказалось, что можно играть аккордами с баррэ, открытыми струнами — и звук становится объёмнее, а музыка более певучей. Уже весной-летом 2011-го я написал несколько песен, которым суждено было стать визитками будущего «Plastic Art»: «Мы», «Новая весна» и «Дважды два». В тех ранних версиях было всё сыро, наивно, неуклюже — но это уже были песни с куплетами, припевами и хоть какой-то драматургией.
Основным автором песен всегда был я. Не из тщеславия, просто остальные оставили эту роль мне. Я же писал, потому что не мог иначе: слова и аккорды рождались сами и требовали выхода. Друзья помогали мне собирать разрозненные куски из строчек и аккордов в нечто цельное, и за это я им благодарен. На репетициях мы искали аранжировки, спорили о вступлениях, пробовали темпы. В переписках договаривали то, что не успевали обсудить и попробовать на живых встречах, пересылали друг другу черновики в «GuitarPro». Это была наша рок-лаборатория, способ существовать в музыке даже на расстоянии.
Мы учились слышать друг друга. Уступать и настаивать, слушать и принимать чужое мнение. Не всегда гладко, но сам процесс всегда был ценнее идеального результата. И этот процесс я сохранил на годы вперёд: мой сырой набросок плюс долгая общая работа, пока из этого не получится песня. Я так привык, и по-другому не умею. Мне до сих пор кажется, что это самый честный и правильный способ делать музыку.
Новые песни 2011 года, с их простыми аккордами и, как мне тогда казалось, эмоциональной глубиной, никак не вписывались в разудалую, почти панковскую стилистику нашей группы, которую мы тогда между собой называли то «CanFly», то «MustPlay», а то и по-хулигански «Namdadut» (чего именно дадут — догадайтесь сами).
В «CanFly» (оставим это название, чтобы не путаться) царила стихия драйва, скорости и нахрапа. Там всё решали громкость, напор и энергия, а не тонкости гармоний или задумчивые переходы. Но в ней не было места для того нового, что начало рождаться у меня внутри, для песен, которым хотелось пространства и дыхания. А сыграть их с группой мне хотелось нестерпимо.
Тогда, после очередного спора, который, казалось, не имел ни начала, ни конца, было принято решение, естественное и почти неизбежное: разделиться на два проекта. Параллельно с «CanFly» родился «Plastic Art» — в честь той песни Владимира Ревицкого, в память о моменте единения на берегу Катуни, когда мы вчетвером замерли под звуки чужой, но будто бы родной музыки.
Так в моей жизни появилось две группы одновременно. Одна — для куража, драйва и безбашенных риффов, где можно было выпустить пар. Другая — для лиричных песен. Почему никому не пришло в голову просто объединить репертуар, соединив старые панковские мотивы и новые баллады? Не знаю, но тогда мы все чувствовали, что поступить именно так, разделившись, будет правильно.
Изначально в «Plastic Art» вошли те же люди, что и в «CanFly»: я, Антон Бобылев и Вова. Но с одним исключением: на место бас-гитариста я пригласил Сашу Христофорова. Того самого, с которым мы летом джемили вдвоём в его комнате. Мне казалось, что для новых песен нужен именно он — с его невозмутимостью, надёжной пульсацией и умением не лезть на первый план, но создавать прочную основу. Вова остался за барабанами, Антон на соло-гитаре, а я взял ритм-гитару и вокал.
Первые репетиции «Plastic Art» мы всё ещё проводили по привычке на «Базуке». Но музыка была теперь другой — не давящей громкостью, а живущей в пространстве студии. Сыгранность росла медленно, как кактус у монитора, но росла. По вечерам мы всё так же ковырялись в нотах — кто в тетрадях, кто в «GuitarPro». Не для усложнения ради усложнения, а чтобы сделать песни красивее в пределах наших скромных возможностей. Мы отдавали себе отчёт, что виртуозные пассажи нам не по зубам, и искали красоту в простоте: в точной гармонии, в правильно взятой ноте, в вовремя сделанной паузе. Это был более зрелый подход, полная противоположность нашему прежнему девизу «главное — подрайвовее».
Но «Базука» постепенно перестала нас устраивать. Та самая свобода, что так пьянила поначалу, давала трещины. То аппаратура исчезала без предупреждения, то администраторы забывали приехать и открыть студию. Мы приезжали с гитарами, стояли под дверями гаража и в конце концов разворачивались и уезжали. И это происходило слишком часто, чтобы быть просто случайностью.
Поэтому мы перебрались в другое место, в здании гипермаркета «Алтай». Название студии вылетело из головы, но адрес я помню. Там было всё по-другому: звукоизоляция, расписание, нормальная аппаратура, которая никуда не исчезала. Но и там мы задержались ненадолго — то ли цена нас не устроила, то ли вечная нестыковка графиков сыграла свою роль. Мы были как перелётные птицы, которые ищут место для гнезда, но никак не могут найти то единственное, где можно задержаться надолго.
«Plastic Art» всё больше расцветал новыми песнями, идеями, звуком. Каждая репетиция приносила что-то свежее: доработанную аранжировку, найденную интонацию, понимание того, как должна «дышать» песня. А «CanFly» тем временем уходил на второй план. Репетиции становились всё более редкими и малопродуктивными. Мы собирались, включали аппаратуру, пробовали играть старые вещи и чувствовали, что та искра, которая когда-то зажигала нас, уже не вспыхивает с прежней силой. Она не погасла вовсе, она просто переместилась в другое место, в «Plastic Art».
В середине октября 2011 года было принято непростое решение: «CanFly» прекратил существование в пользу «Plastic Art». Серёжа, басист «CanFly», отнёсся к этому с пониманием. Кажется, он и сам подустал от наших топтаний на месте, да и к музыке к тому времени он уже немного охладел. Так что не было никаких скандалов, никаких выяснений отношений, никаких разбитых дружб — просто честный разговор. То, что начиналось как весёлая дружеская тусовка, переросло во что-то большее, и это «большее» теперь называлось иначе, звучало иначе и требовало полной отдачи. Оставлять два проекта, когда один из них живёт на донорских началах, было бессмысленно. Мы выбрали тот, в котором искрило.
Так закончилась история группы, не имевшей даже постоянного названия, начавшаяся в один из дней 2009 года на пыльной студии в ДК «Сибэнергомаш». История с дешёвым пивом и дорогими мечтами, китайскими гитарами и красным шнуром, гаражным поролоном и первыми аккордами, от которых звенело в ушах. История, в которой мы учились не только играть, но и слышать друг друга, уступать, спорить и снова мириться. Она не закончилась трагедией, она просто перешла в другое русло. И теперь гордо называлась «Plastic Art».
I am Amsterdam
Всё в том же 2011-м в моей личной музыкальной истории случился если не перелом, то сдвиг, который потом оказался тектоническим. Мы в очередной раз сменили репетиционную базу, нашли студию в здании «Геомаркета», кажется, с названием «FreeWay» (или что-то похожее). В отличие от «Базуки» с её полумраком и вечным хаосом, здесь было просторно, светло и на удивление чисто. Сразу видно: всё продумано. Оборудование первоклассное, а хозяева, по всему чувствовалось, замахнулись на создание полноценной студии звукозаписи, а не просто ещё одной репетиционной базы.
Владелец студии, молодой парень по имени Костя Ильков, был фигурой экстравагантной. Он носил длинные волосы, обычно собранные в хвост как у металлистов (кем он и был в прошлом, играя на гитаре в группе «Red Apple»), что по тем временам выглядело почти вызывающе. Он приезжал открывать нам студию на своей красной «Мазде» — точь-в-точь как у Жанны Фриске в «Дневном дозоре». Появлялся в нужный час, неспешно выходил из машины, здоровался, открывал двери, и мы с чувством смутной благодарности и лёгкой зависти заходили внутрь, в мир своих репетиций, оставляя его красное авто на парковке как символ какой-то другой, пока ещё недостижимой жизни.
Его девушка, Рита Жукова, тоже занималась музыкой — играла на бас-гитаре в группе с запоминающимся названием «Amsterdam». Мы ничего о них тогда не знали: ни того, кто они, ни где играют, ни какое место занимают в местной иерархии групп. Дальше репетиционных баз мы почти не выбирались, а в перипетиях барнаульской сцены разбирались настолько слабо, что даже не понимали, насколько слабо мы в них разбираемся. Нам казалось, что музыка — это мы, наша группа, наши песни и наши споры. Всё за пределами этого узкого круга существовало где-то в тумане и прямого отношения к нам не имело.
Пока мы потели на репетициях, «золотой век» барнаульской рок-сцены тихо испускал дух. Легендарные клубы закрывались, культовые банды распадались. Эпоха, которую сегодняшние старожилы пересказывают с дрожью в голосе, дотлевала, не оставив нам ни одного свидетеля её рассвета. А мы, не зная ни её рассвета, ни её героев, приходили в опустевшие залы и репетиционные точки, чтобы начать свою историю с чистого листа. Мы не застали того времени, о котором потом будут слагать легенды, мы просто делали свою музыку. Но, может быть, это и к лучшему.
***
Среди барнаульских рок-групп «Amsterdam» выделялись не столько громкостью, сколько самобытностью. Три девушки и один парень-гитарист пытались играть что-то из старой американской школы: блюз-рок и рок-н-ролл, что в наших краях звучало почти экзотично. Наблюдать за ними было любопытно хотя бы потому, что женское лицо рока в Барнауле тех лет было редкостью.
Но гитарист уехал в Петербург — туда, где «всё по-настоящему»: сцены больше, перспективы шире, жизнь быстрее. «Amsterdam» остался без главного звена, не столько музыкального, сколько структурного. Без него группа, скорее всего, бесследно растворилась бы в местной хронике. Рита Жукова была не самым сильным музыкантом, но у неё была хватка и энергия, способная двигать всё вокруг, даже когда казалось, что всё вокруг рушится. Она не хотела сдаваться и искала нового гитариста. И нашла Глеба Галенко, ещё одного способного ученика Славы Климашина.
«Amsterdam», само собой, репетировали на той же базе, что и мы. И в один из дней Рите пришла в голову гениальная, как ей казалось, идея: а что если взять в группу ещё одного гитариста? Один — хорошо, а два — ещё лучше! Два гитариста создают плотность и объём звучания, возможность для более интересных аранжировок. И её выбор пал… на меня. На меня, который репетировал со своими ребятами из «Plastic Art» за стеной звукорежиссёрской, где они с Костей обычно коротали время между репетициями.
Видимо, она услышала наши песни и разглядела что-то в моей игре, или просто почувствовала, что я впишусь. Я тогда подумал, что это шутка. Я — и в «Amsterdam»? Прийти в группу, где музыканты явно на голову выше меня? Ведь они уже давали живые выступления — где мы, и где они? Мне казалось, они ошиблись дверью. Но Рита смотрела на меня серьёзно, и в её взгляде читалась уверенность, которой мне самому так часто не хватало.
Я тогда не знал, что ответить. С одной стороны — до головокружения лестно и заманчиво. С другой — страшно до тошноты. Но именно этот страх, кажется, и подкупил меня: в нём было что-то живое, настоящий вызов. Я помялся для приличия и сказал: «Давайте попробуем». Кто в двадцать с копейками отказывается от такого шанса? От возможности играть с людьми, которые кажутся тебе настоящими музыкантами? Я согласился, хотя играть толком не умел. Но они об этом пока не знали. И я очень надеялся, что не узнают слишком быстро.
После первой совместной репетиции я задумался по-настоящему, без жеманства. С одной стороны, у меня был «Plastic Art»: мои песни, наши аранжировки, моё право голоса., то, что я так долго растил с нуля. С другой — «Amsterdam», сулящий перспективы, которых у меня в тот момент не было: более опытные музыканты, налаженный процесс и, главное, выход на сцену уже почти здесь, а не где-то в туманном будущем.
«Plastic Art» к тому моменту всё ещё не был готов к концертной деятельности. Мы по-прежнему учились играть вместе, искать звук, шлифовать песни. Сцена казалась чем-то далёким, почти ритуальным — туда нужно было дорасти, её надо было заслужить. А я уже горел желанием играть, горел так сильно, что внутри всё кипело. Хотелось наконец вырваться из тесных репетиционных точек, пропахших потом и поролоном, выйти под свет софитов, увидеть живые лица, услышать аплодисменты. Так сильно, что я был готов на многое — даже на то, чтобы на время отойти в тень в составе чужой группы.
Я сказал «Амстердаму» «да», хотя внутри что-то скребло и сомневалось. Я убеждал себя, что это не предательство, а опыт, который сделает меня (а значит, и нашу группу) только лучше. Что я смогу нормально совмещать две группы, что «Plastic Art» никуда не денется. Но в глубине я понимал: теперь моё время и энергия будут делиться. И это деление могло оказаться не в пользу группы, которая была моей по праву рождения.
Теперь случился не внутренний, а внешний раскол: моя жизнь разделилась на две музыкальные вселенные, и я оказался между ними. Раньше я делал музыку только с друзьями в пространстве, где всё было предсказуемо, где можно было сбиться, засмеяться и начать заново, где я был не просто участником, а создателем. Теперь я пришёл новичком в чужой, уже сложившийся мир — с его историей, правилами и людьми, которые понимали друг друга без слов.
Итак, я — новое приобретение «Амстердама». Чужой среди своих, почти как герой фильма, который случайно зашёл не в тот бар. И это ощущение — быть лишним в компании, где все друг друга знают до семейных скандалов, оказалось одновременно жутковатым и, как ни странно, забавным. Пришлось срочно перестраивать голову. Учиться слушать не только себя, но и тех, кто справа и слева. Встраиваться в чужую конструкцию, не ломая её, но и не растворяясь в ней полностью. Учиться быть не главным, не автором, а просто винтиком — пусть важным, но винтиком. Человеку, привыкшему в «Пластике» указывать, как дышать песне, это давалось с трудом. Песни здесь были не мои, и моя задача была не перепридумывать их, а играть так, как ждали остальные. Звучит просто. На деле — как учить китайский по самоучителю на корейском.
Пришлось форсированно подтягивать и гитарный уровень. Основные сольные партии, конечно, отошли Глебу — он же ученик самого Славы Климашина, куда мне до него? Но и меня взяли в группу не как сценический реквизит. От меня ждали внятного ритма, чистоты звука, умения держать грув. Никакой расслабленности «Пластика», где можно было остановиться на час и разбирать один переход. Здесь всё было по-взрослому, и это подстёгивало. Я занимался как одержимый — вслушивался в демо, отрабатывал переходы, дотягивался до уровня, который раньше казался почти недосягаемым.
Всё это позволило мне довольно быстро подрасти как музыканту. Я вдруг начал чувствовать гитару иначе — не как продолжение своих мыслей, а как отдельную живую тварь, требующую постоянного внимания. Я перестал прятаться за чужими партиями и впервые услышал себя со стороны. Наверное, именно это жёсткое погружение в чужую среду, где никто не собирался делать скидку на «ну я же новенький», и сделало из меня того музыканта, которым я стал. Правда, в тот момент я об этом не думал, я просто выживал в новой для себя реальности и, что удивительно, получал от этого почти мазохистское удовольствие.
Оказаться в группе, где музыка рождается не из дружеского единодушия, как в «Пластике», а из постоянного столкновения разных вкусов и амбиций, это был новый уровень сложности. Мы могли спорить часами (дежавю!) до такой степени, что кто-то выбегал со студии хлопая дверью, кто-то демонстративно молчал, но потом всё равно все возвращались в репетиционную, включали аппаратуру и находили то общее звучание, будто его никто и не терял. Тогда я ещё не осознавал, что этот опыт — быть не лидером, а одним из многих, каждый из которых тянет одеяло на себя, научит меня гораздо большему, чем годы одиночных проб и ошибок. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был мой лучший музыкальный университет. Платный, нервный, но очень эффективный.
Вопреки моим мрачным прогнозам, в «Амстердаме» меня приняли не как засланного казачка, а почти как родственника. Рита и компания делали вид, что не замечают моих косяков (а их было — как грязи в подъезде), и терпеливо разжёвывали, где вступать, а где лучше заткнуться. Я понемногу переставал чувствовать себя фальшивкой и начинал верить, что я не случайно здесь оказался.
Костя, парень Риты, отнёсся ко мне с неожиданной заботой. На одной из репетиций он взял в руки мой китайский «телекастер», повертел и вынес приговор: «Со звукоснимателем надо что-то делать». Через пару дней он уже впаял в мою гитару новый хамбакер вместо штатного сингла. И инструмент зазвучал иначе — ровнее, плотнее, без того противного свиста, который мучил меня на каждом перегрузе. Моя палка-копалка вдруг обрела новый, более уверенный голос. Я чувствовал себя так, будто мне подарили не просто деталь, а целую гитару. И этот жест Кости — без лишних слов, просто делом, прибавил мне уверенности больше, чем любой комплимент.
Рита быстро вписала нас в конкурс-фестиваль с названием «Лучшие». Я к таким вещам всегда относился скептически, и с годами мой скепсис только окреп. Мне кажется, объективно оценить авторское творчество невозможно. Можно оценить разве что технику, да и то, только если все будут играть одно и то же. Но как сравнить наш лёгкий рок-н-ролл с какими-нибудь бородатыми металлистами, которые рубят бласт-биты в даунтюнинге? Я не знаю, и никто не знает, давайте будем честны. Но конкурс, тем не менее, планировался.
Чуть позже мне приоткрыли завесу над святая святых — схемой отбора. И там оказалось всё до гениальности просто и, как водится, не без денег. Зрители голосовали билетами: написал название группы на входном — считай, отдал голос. Простая арифметика: больше продал — больше шансов. Организатор доволен, его кошелёк доволен, а группа, если повезёт, получает место в следующем туре. О художественной ценности, о качестве музыки, о том, как мы там старались на репетициях, речи, конечно, уже не шло. Это был чистый маркетинг в костюме творческого конкурса. Мы продавали билеты, чтобы купить себе иллюзию участия в настоящем отборе, и делали это вполне осознанно.
Признаться, я тогда особо не заморачивался на тему этих организационных тонкостей. Мне было плевать на схемы, проценты и бюрократию — всё моё существо занимала одна мысль: сцена. Я хотел на неё. Прямо сейчас. Любой ценой! Пусть через конкурс с дурацким названием, пусть по правилам, которые на поверку оказывались банальной математикой. Мне было всё равно. Желание выйти под софиты было настолько сильным, что заглушало все мои принципы и даже тот внутренний голос, который вяло возражал: «Но это же нечестно!»
Сейчас, с высоты прожитых лет, я вижу, насколько двойственной была та ситуация: мы играли в чужую игру, чтобы получить свой шанс. Мы продавали билеты, чтобы нас услышали. Мы принимали правила, которые считали идиотскими, потому что других ворот на сцену в нашем городе, казалось, просто не существовало. Суровая правда: сначала ты встраиваешься в систему, потом, может быть, её ломаешь. Или хотя бы перестаёшь в ней нуждаться.
Я до сих пор уверен, что настоящая музыка не терпит соревновательности. Сравнивать песни, это всё равно что сравнивать запахи или чувства. Бессмысленно и глупо. Но тогда я был молод, мне хотелось играть, и я готов был закрыть глаза на несовершенство этого мира, хотя бы на время. Даже если вместо романтики рок-н-ролла в воздухе витал запах свежеотпечатанных билетов.
И вот, спустя бесчисленные репетиции, этот день наконец настал. 20 ноября 2011-го года — дата, которую я запомнил намертво, хотя с тех пор прошло много лет. Я шёл к ней два долгих года, с того самого дня, когда мы с Вовой и Серёжей впервые переступили порог студии ДК «Сибэнергомаш». Два года дурацких аккордов, оборванных струн, споров о том, как «правильно», и гаражных вечеров, пропахших бензином, поролоном и какой-то робкой надеждой. И вот всё это должно было наконец вырваться наружу, стать слышимым, видимым, настоящим.
Правда, с группой вышла загвоздка. Первый раз на сцену я выходил не с «Plastic Art», а с «Амстердамом» — чужие песни, чужие аранжировки, чужая публика. Сцена была маленьким клубом в центре, с барменом, который, кажется, видел сотни таких же нервных новичков, и с афишей, которую не стыдно было бы сжечь сразу после концерта. Зрители — в основном друзья и знакомые других участников. Но это была сцена. Моя первая. И, знаете, даже с горьковатым привкусом «не своего», я чувствовал себя так, будто только что забил победный гол в финале чемпионата мира. Только без самого чемпионата, но с чувством, что я сделал это. И это стоило двух лет ожидания, всех споров и даже того, что это был не мой проект. Потому что сцена есть сцена, а первая сцена — она вообще не повторяется.
Что я тогда знал о живых выступлениях? Абсолютный ноль. Как настраивать звук на аппаратуре, которую видишь впервые? Куда втыкать гитару, если твоего комбика со студии нет рядом? Как вообще выглядеть на сцене: куда смотреть, что делать с руками между песнями, как не забыть, как тебя зовут? А ещё этот тайминг, от которого у меня начиналась лёгкая паника ещё до выхода: организаторы давали нам строго ограниченное время, чтобы подключиться, сыграть, собрать вещи и уйти. Без права на осечку, зазевался – минус время на ещё одну песню. В голове всё превратилось в одну кучу: провода, ноты, регламент, страх забыть партию и страх, что всё пойдёт не так одновременно.
Хорошо, что рядом были те, кто уже выходил на сцену и выжил. Они знали, как подключаться, как проверять звук и как не выглядеть при этом полным идиотом. Мы с Глебом, как самые зелёные новички, стояли в сторонке и пытались не дышать слишком громко. Он, правда, казался спокойнее — то ли реально был невозмутим, то ли просто умел делать вид. Я же был похож на человека, который впервые сел за руль и понял, что не помнит, где у машины педали.
В зале я заметил несколько знакомых лиц — друзья из универа пришли. Это немного успокаивало: если я собьюсь, они хотя бы не будут свистеть. Или будут, но по-дружески. Волнение тем временем разливалось по телу, как горячий свинец: оно поднималось откуда-то из желудка, сковывало пальцы, заставляло сердце биться с такой частотой, что я боялся, что звук пульса перекроет гитару. Я стоял за кулисами, судорожно сжимал гриф, в который раз прокручивал в голове первые аккорды и панически боялся, что в самый ответственный момент они растворятся, как утренний туман.
Я смотрел на сцену и не верил, что через несколько минут я буду там. Этот день — два года ожиданий, споров, гаражного воздуха и китайских гитар наконец настал. И, знаете, я чувствовал себя одновременно самым готовым и самым неуверенным человеком на планете. Но это нормально, потому что готовым к первому выходу на сцену быть нельзя — можно только выйти и сделать. И я вышел и сделал!
Ну что ж, первый концерт оказался похож на первый секс. Вокруг обоих событий разведено столько же мифов, сакральных речей и историй в курилке, что поневоле ждёшь чего-то неземного. А по факту — никакого озарения, никакого щелчка, после которого ты вдруг становишься «новым человеком». Просто ещё один опыт, который требует регулярного повторения, чтобы перестать быть неловким и начать приносить удовольствие. И, знаете, первая мысль после концерта была не «я стал другим», а «надо было выпить пивка перед выходом». Но есть и приятное отличие: в отличие от того самого «первого раза», этот концерт я хотя бы не хотел забыть уже на следующее утро. Пожалуй, это и есть главное достижение. Какая, чёрт возьми, ирония.
На сцене было ужасно душно и тесно — казалось, что пятеро взрослых людей втиснуты в телефонную будку. Софиты слепили так, что я не видел почти ничего из зала. Оттуда доносились какие-то звуки, аплодисменты, голоса, но всё это существовало словно в параллельной реальности. Всё моё внимание было приковано к грифу гитары. Я боялся зажать не тот аккорд, ткнуть мимо ноты, боялся, что вспотевшие руки соскользнут со струн. Я смотрел на свои пальцы так, словно от этого зависела жизнь.
Я не избавился от этой привычки даже спустя много лет, даже когда стал более-менее опытным гитаристом. В «Plastic Art» я постоянно либо смотрел на гриф, либо закрывал глаза во время пения. Выглядит это, конечно, не очень героически: рок-музыкант, уткнувшийся в гитару или стоящий с закрытыми глазами, это не лучшая иллюстрация к учебнику «Как покорять залы». Но меня это успокаивало. Взгляд внутрь себя помогал отключиться от суеты, от ощущения, что на тебя смотрят сотни (или, как в тот раз, десятки) глаз. Позже я узнал, что многие профессиональные музыканты делают так же. Не потому, что зажаты или неуверенны, а потому что это единственный способ остаться наедине с песней. Но тогда я думал, что это мой личный, постыдный недостаток. Что настоящие рок-звёзды смотрят в зал, сверкают улыбками, жонглируют гитарами и живут в другой вселенной. А я — просто парень, который боится наступить мимо педали и потому смотрит себе под ноги.
После выступления, когда мы собрали инструменты и стояли на улице, хватая ртами холодный ноябрьский воздух, ко мне подошли друзья. Они говорили что-то одобрительное, хлопали по плечу. Я кивал, улыбался, но внутри всё ещё не мог поверить, что это действительно произошло. Что я вышел, отыграл, не провалился. Что сцена не съела меня, а подарила что-то новое. Странное, щемящее чувство: я сделал это! Мы сделали это.
Я не знал тогда, что этот маленький бар под названием «Pistols», с его душной сценой и слепящими софитами, станет для меня лишь первым шагом на долгом и трудном пути. Что впереди будут другие сцены — больше, громче, престижнее. Но этот первый концерт навсегда остался в памяти как момент, когда я перестал быть просто парнем с гитарой в гараже и стал тем, кто выходит на сцену к людям. Пусть неуклюже, пусть не героически. Но это был я. И это была почти моя музыка. И это было только начало.
«Amsterdam» станет для меня новой, дружной музыкальной «шведской» семьёй на два года. Я пришёл в неё почти чужим, а остался — своим. Мы всё так же спорили на репетициях, искали компромиссы, злились, мирились, играли, ошибались и снова играли. Этот коллектив дал мне то, чего я, возможно, не получил бы, оставаясь только в «Пластике»: опыт работы в команде, где каждый говорит на своём языке, где нужно не просто играть, а слышать других. Где твои амбиции не всегда на первом месте, но общее дело того стоит.
***
Чем активнее я репетировал с «Амстердамом», тем заметнее «Plastic Art» начинал сдавать позиции. Встречи становились реже, энергия утекала, а я в промежутках между ними ловил себя на мысли, что думаю о чужих песнях больше, чем о своих. Собственное творчество, которое ещё недавно занимало всё моё сознание, вдруг начало меркнуть на фоне чужих аранжировок. И это было не просто тревожно, это было похоже на предательство самого себя.
После первого концерта с «Амстердамом» всё стало ещё острее. Тот вечер в «Pistols» — с дрожащими пальцами, слепящими софитами и полным отсутствием видимости в зале, подарил мне то, чего я безуспешно искал на репетициях: живую связь с залом, адреналин, ощущение, что я не просто сижу в гараже, а делаю что-то настоящее. И после этого я вдруг осознал, что хочу того же для «Пластика». Немедленно. Прямо сейчас.
Меня это почти пугало — насколько сильно я хотел вывести их на сцену. Потому что я уже начал привыкать к мысли, что «Пластик» — это навсегда «моя личная лаборатория», а не боевая единица. Но в тот момент я понял: я хочу, чтобы и у них был этот вечер, и как можно скорее. Даже если придётся тащить их за шиворот на сцену. Даже если они будут сопротивляться. Я хотел этого так же сильно, как когда-то хотел сам выйти к софитам.
Тем более что материал у нас уже был. Целых несколько песен, написанных мной в приливе творческой одержимости весной и летом 2011-го, уже обкатанных на репетициях, уже живших собственной жизнью. Этого, конечно, не хватило бы на полноценный сольный концерт, но для двадцати минут в какой-нибудь сборной тусовке, которую все с умным видом называли «фестивалем», наш материал был более чем готов. Четыре-пять песен, полчаса на сцене — и вот он, первый шаг. Доказательство того, что «Plastic Art» — это не только мои фантазии, сотрясающие стены гаража. Оставалось только сделать этот шаг. Желательно прямо сейчас.
Я загорелся идеей и начал прокручивать варианты: куда вписаться, кого потрясти, какие связи использовать. Рита с её невероятным организаторским талантом могла бы стать моим секретным оружием, но просить её о чём-то для «Пластика», когда я сам недавно стал участником «Амстердама», было как минимум странно. Наши собственные, пластиковские, связи были настолько смехотворны, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки с отрубленным мизинцем.
В итоге стратегия свелась к гениальному плану, достойному Наполеона: репетировать, репетировать и ещё раз репетировать. И ждать. Ждать удобного случая. Ждать, когда звёзды сойдутся, когда кто-то заметит нас и предложит сцену на блюдечке. Я убеждал себя, что это не пассивность, а выжидание момента. На самом деле я просто не знал, что ещё можно сделать. Но я был готов как никогда и, если возможность появится, я её не упущу! Я не имел права её упустить.
Осень плавно перетекла в зиму, а «Plastic Art» тем временем превращался из полноценной группы в эпизодического гостя в моём расписании. Чувство вины перед ребятами росло с каждой отменённой репетицией — я чувствовал себя предателем, который ушёл в другую семью и навещает старую только по праздникам. Я метался между двумя мирами, пытаясь удержать шаткое равновесие, и с каждым днём понимал, что быть везде и сразу невозможно, если ты не обладаешь способностью к телепортации.
Нужно было или выбирать, или хотя бы перестать врать себе. Но в ту осень я был не готов ни к первому, ни ко второму. Поэтому я просто продолжал играть в «Амстердаме» — везде, куда нас звали, на всех площадках, где можно было воткнуть шнур в розетку. И ждал того самого удобного момента для «Пластика», который, как мне казалось, вот-вот настанет. А пока ждал — успешно накапливал чувство вины и иллюзию, что я всё контролирую. Спойлер: не контролировал.
Моё желание поскорее ворваться на сцену разделяли, увы, не все. Вова, мой школьный друг и барабанщик, с которым мы начинали ещё в те времена, когда «CanFly» был просто идеей, он считал, что мы не готовы. И, как всегда, он был рассудительнее и спокойнее меня. В его словах была та самая правда, которую я слышал, но отказывался принимать: мы не звучали как единое целое, песни держались на честном слове, техника хромала на обе ноги. Но я был слишком заведён. Мне казалось, что сцена доведёт нас до ума, что мы дорастём в процессе, что нельзя вечно сидеть в репточке, оттачивая недостижимый идеал. В общем, я был в своём репертуаре: самоуверен, горяч и глух к аргументам.
Может, всё дело было просто в том, что для Вовы «Пластик» навсегда должен был остаться уютным хобби — местом, где можно собраться вечером, врубить комбик и ни перед кем не отчитываться. Для меня же он уже стал чем-то большим — моим голосом, моим способом сказать: «Я здесь, я есть, слушайте меня!». Но Вова, кажется, не хотел, чтобы его голос был частью этого заявления. Он принял решение. Мы поговорили тет-а-тет — спокойно, без обид, как и подобает взрослым людям. Но внутри у меня всё сжалось. Это был не просто уход участника — это был уход друга. Самого близкого. Того, с кем мы прошли через всё. И этот уход оставил дыру не только за барабанной установкой, но и в моей голове: а что, если я ошибался? Что, если он был прав? Что, если я просто тащил всех в пропасть, прикрываясь музыкой?
Мы остались втроём: Антон, Саша и я. Без барабанщика, без ритма, без той опоры, которая держала нас всё это время. И вот тогда я впервые по-настоящему задумался: а не слишком ли я уверен в том, что делаю? Не игнорирую ли я чужие голоса, потому что мой звучит громче? Ответа у меня не было. Но я продолжал идти. Потому что останавливаться было страшнее, чем ошибаться.
Замену, к нашему общему удивлению, мы нашли довольно быстро: Андрей Мясников — общий знакомый из тусовки «Амстердама» (вот вам и первые реальные дивиденды раздвоения!). Он приехал из Рубцовска, где уже успел поиграть с местными группами, и теперь активно искал, куда бы приткнуться в Барнауле. И, как говорится, сам бог велел: мы искали барабанщика, он искал группу. Встретились, как два корабля в ночи.
Андрей был человеком-фейерверком. Вечный приколист, вечный позитив, энергия, которая, казалось, могла бы запитать целый микрорайон. Он умел разрядить любую напряжённость одной фразой — даже когда я выглядел так, будто готов был разнести всё вокруг. Он контрастировал со мной, как солнце с пасмурным днём. Но в его глазах, если присмотреться, жила какая-то глубинная грусть — тихая, невысказанная, которую он, возможно, и сам не хотел замечать. Эта двойственность меня и подкупила: за образом беспечного балагура скрывался человек, который явно знал, что такое падать и вставать. И мне это было близко. В его неуёмности, в его готовности пробовать, ошибаться и снова пробовать было что-то созвучное моему тогдашнему состоянию. Я сам был таким же — может, чуть тише и мрачнее. Но внутренний импульс был общим. И я чувствовал, что с ним мы сможем сдвинуть «Пластик» с мёртвой точки. Даже если для этого придётся пережить ещё пару разочарований. По крайней мере, с ним будет весело.
Мы начали репетировать с новым барабанщиком. Вова, как честный человек, пришёл пару раз на наши репетиции и показал Андрею свои партии — тот их выучил, но, конечно, не мог удержаться и переделал по-своему. И я почти сразу услышал разницу. Андрей не просто отбивал ритм — он будто дышал песней. Он знал, когда надо рвануть, когда притормозить, а когда просто дать тишине поработать.
Мы зазвучали иначе — плотнее, техничнее, взрослее. Мои песни, которые до этого казались мне слишком прозрачными, вдруг обрели мышцы и кости. Надежда, которая почти угасла за время наших метаний, снова затеплилась. Та самая дурацкая, наивная вера, что ещё чуть-чуть — и мы выйдем на сцену, и Барнаул падёт к нашим ногам. Ну, хотя бы один бар в Барнауле. Хотя бы какой-нибудь. Но звучит же!
Конечно, мы оставались всё той же группой с кривыми риффами и чрезмерным энтузиазмом. Но с Андреем за барабанами я впервые подумал, что мы можем выйти на сцену и не провалиться. Впервые я поверил, что мы звучим как настоящая группа, а не как друзья, которые просто пытаются. А это, знаете, не купишь за деньги. И не выпросишь в «Амстердаме». Это приходит только когда за барабанами сидит человек, который видит песню насквозь.
***
«Amsterdam» тем временем продолжал своё победоносное шествие. Конкурс «Лучшие» мы, к нашему общему удивлению, выиграли — сначала эффектно прошли в финал, а потом взяли и сам финал 26 февраля 2012 года, в день моего двадцатидвухлетия. И тут мы, признаться, немного схитрили: я привёл в клуб целую делегацию из друзей, родственников и однокурсников, они покупали билеты и голосовали за нас. Я до сих пор не уверен, что мы бы победили по-честному. Но тогда мне было плевать: это был мой день, и победа есть победа — даже если она пахла не столько рок-н-роллом, сколько количеством проданных билетов.
Волновался я, как ни странно, не меньше, чем в первый раз. Хотя за спиной уже было несколько выступлений в клубах (сцена одного из которых больше напоминала загон для скота), мандраж оказался живучим. Пальцы снова потели, я снова боялся забыть партии, снова боялся сбиться. В общем, классический набор страхов новичка, который почему-то не исчезает с опытом. Но волновался я, как выяснилось, зря. Концерт был прекрасным: зал гудел, свет горел по-праздничному, и мы играли так, будто делали это всю жизнь. Или хотя бы несколько лет. Но звучало именно так.
В один из перерывов между песнями группа вдруг выдала рок-версию «Happy Birthday To You». Я стоял с гитарой и чувствовал, как краснею до самых ушей — от смущения, от неожиданности, от того, что это было так по-домашнему и так по рок-н-рольному одновременно. Я улыбался, наверное, как полный идиот, кивал и прикрывал лицо ладонями, потому что не знал, куда себя деть. А в другой перерыв случилось то, что должно было случиться на любом уважающем себя рок-концерте в кино: в меня прилетел чей-то бюстгальтер. Я сначала не поверил — это же штамп, это что-то из разряда «как в дешёвом клипе». Но он был настоящий, я поднял его, гордо продемонстрировал залу, зал засмеялся, я засмеялся в ответ и повесил его на стойку микрофона вокалистки как трофей. И в тот момент я поймал себя на мысли, что это именно то, о чём я мечтал, когда мы начинали в гараже. Я был не звездой — я был главным героем рок-фильма. Пусть короткометражного, пусть с бюджетом в сто рублей, но с настоящим бюстгальтером и настоящим счастьем на лице.
После выступления мы дружно двинули отмечать — с «освежающими напитками» (без пальм и орангутангов, но с полным набором всего остального). Пили много, шумно и с чувством, что мы это заслужили. Воздух вокруг нас гудел от смеха, от голосов, от того странного счастья, которое случается только после того, как ты сделал что-то большое вместе с другими людьми. Мы переигрывали лучшие моменты снова и снова, как дети, которые не могут нарадоваться новой игрушке. Никто не анализировал, не искал ошибки, не строил планы на будущее — это было не время для стратегий. Мы просто праздновали: нашу победу, мой день рождения, этот вечер, и то, что мы вообще дожили до этого момента. И, знаете, в какой-то момент я поймал себя на мысли, что это, возможно, и есть главная награда — не статуэтка, не грамота, а вот это чувство, когда ты сидишь в кругу своих людей и ничего больше не нужно.
Под занавес вечера, когда шум начал потихоньку стихать, а люди разъезжаться по домам, я вдруг оказался в объятиях девушки, которую про себя называл «самой красивой на курсе». Как это вышло — хоть убей, не помню. Но всё произошло настолько естественно, что я не успел даже удивиться. Мы сидели в полумраке, и я чувствовал, как внутри меня укладывается весь этот вечер: аккорды, свет, аплодисменты, чей-то бюстгальтер на микрофоне — и всё это вдруг обретало какой-то окончательный смысл. Будто последний пазл щёлкнул и встал на место. Дальше — ничего особенного. Невинное завершение, без продолжения, без обещаний. Но в тот момент это было не важно. Важным было только ощущение — тёплое, почти осязаемое: что всё правильно, что этот день завершён, что я здесь не случайно.
В общем, вечер удался на все сто. Он стал той идеальной точкой, где сошлись победа, день рождения, друзья, обнимашки, романтика без романтики — и полное ощущение, что я живу именно так, как надо. Я стоял на улице, ждал такси, вдыхал холодный февральский воздух и чувствовал себя героем фильма, который вот-вот закончится титрами. Только вместо титров была пустая улица и звук приближающейся машины. Но это был правильный финал. Хороший финал. И я знал, что таких вечеров будет ещё много. Ну, или мне очень хотелось в это верить.
Главным призом за победу в «Лучших» была съёмка клипа. Мы уже мысленно монтировали его в голове: свет, камеры, красивые кадры, наши лица на YouTube, подписчики, слава… ну, или хотя бы пара лайков от однокурсников. Словом, то, что принято называть «золотой мечтой начинающего коллектива». Только мечта так и осталась мечтой. Организатор начал кормить завтраками: переносил сроки, ссылался на занятость, технические неполадки, всякое такое. Мы ждали, звонили, напоминали — он снова обещал. А потом перестал брать трубку. А затем и вовсе испарился, как сквозь землю провалился. В итоге мы остались с красивым воспоминанием о победе и без клипа. Несправедливость, конечно, чувствовалась, но, честно говоря, довольно быстро прошла — потому что жизнь продолжалась.
Поговаривали, что через месяц-два его встретили приезжие музыканты, которым он решил урезать гонорар после концерта. Говорили по-разному: кто-то — о «серьёзном разговоре», кто-то — об угрозах, а самые живописные версии рассказывали о рукоприкладстве и даже о том, что он потом неделю не показывался на публике. Если это правда — то, знаете, поделом ему! Потому что музыка — это не ларёк, а организатор — не барыга. Если ты берёшься помогать музыкантам, делай это по-человечески. А если нет — не удивляйся, что когда-нибудь тебя догонят. И, возможно, не только словами.
Тот случай стал для меня, как сейчас модно говорить, «точкой роста». Я вдруг осознал, что за красивыми фасадами конкурсов и фестивалей, за сладкими речами организаторов чаще всего прячется обычная бухгалтерия. Успех это не всегда талант, иногда это просто вопрос того, у кого глубже карман. И в музыке, как и везде, есть люди, для которых искусство — лишь способ набить кошелёк, и они не особенно заморачиваются моралью. Горькое открытие для балбеса, который только начинал верить, что его мир — это мир чистого творчества и честной игры. Но знание — сила, и с тех пор я стал смотреть на всё это несколько трезвее. Правда, трезвость эта иногда отдаёт цинизмом, но, возможно, именно она и уберегла меня от кучи лишних разочарований. Или, по крайней мере, я люблю так думать.
После финала «Лучших» мы с «Амстердамом» ещё много выступали. Постепенно страх сцены уступал место азарту, мы учились читать зал, импровизировать и просто кайфовать. Каждый концерт был маленькой историей, некоторые из которых я помню до сих пор. А «Plastic Art» всё это время терпеливо репетировал в сторонке, как верный пёс, который ждёт, когда хозяин наконец возьмёт его на прогулку. И я знал: его время скоро придёт.
Карточный домик
Весна 2012-го — время, когда «Plastic Art» вовсю репетировал, дописывал песни и, по традиции, менял репетиционную базу. С «FreeWay» мы съехали — то ли денег не хватило, то ли просто потянуло на приключения. И мы их получили: последние репетиции перед дебютом проходили в доме купца Шадрина — памятнике архитектуры начала XX века, деревянной усадьбе в центре города. Высокие потолки, запах старого дерева, какая-то дореволюционная аура, а внутри всего этого великолепия расположилась репетиционная точка. Контраст был такой, что хоть документальный фильм снимай: стены, помнившие купеческие чаепития и революционные митинги, теперь вынуждены слушать наши корявые риффы. Спасибо, что хотя бы не рухнули от ужаса.
Хозяин базы — отдельный персонаж, достойный пера Гоголя. Ушлый, скользкий, с бегающими глазами и привычкой исчезать, когда нужен. Он сдавал помещение с таким видом, будто делал нам великое одолжение, и в любой момент мог передумать. Наши утренние репетиции приводили его в состояние, близкое к тихому бешенству: он встречал нас так, будто мы пришли не в одиннадцать утра, а в четыре ночи, с отбойными молотками. Мы делали вид, что не замечаем. Зато комната была огромная — не то что тесные гаражи или «FreeWay». Аппаратура — первый сорт: мощные комбики, барабаны, мониторы. Звук не отражался от стен, а ложился объёмно, почти как на сцене. Мы чувствовали себя чуть ли не профи.
В общем, это странное место стало нашим последним прибежищем. Мы переиграли все переходы до автоматизма, я шептал тексты, как молитву, чтобы не забыть их в самый неподходящий момент. Дом с привидениями, хозяин-призрак, и мы, наивные идиоты, верим, что именно эта смесь старины, запустения и юношеского энтузиазма подарит нашим песням ту самую магическую искру. Спойлер: она родилась не от стен, а от нас. Но эти стены стали отличными свидетелями — может, даже лучшими из всех.
Андрей с Сашей выстроили ритмическую основу — плотную, упругую, такую, что хоть танцуй, хоть строй на ней небоскрёбы. Антон парил в своих космических соло, крутил ручки на процессоре так, что, казалось, вот-вот разбудит соседние галактики. Я же занимал почётное место где-то посредине: держал ритм на гитаре — без особых претензий, честно и, стараясь не лезть в соло, хотя иногда всё равно не удерживался. Ну и, конечно, пытался что-то изображать в микрофон. В основном это был голос. Иногда — даже похожий на пение.
Сейчас я не могу пересматривать видео с тех репетиций без чувства, что мне срочно нужно принести публичные извинения всем, кто это слышал. И это не фигура речи — я буквально вздрагиваю от звука собственного голоса. Тогда это был не вокал, а героическая попытка не упасть лицом в грязь под аккомпанемент собственной неуверенности. Я слышал себя в мониторах и каждый раз думал: «Боже, кто это? Нет, я не хочу знать». Но я продолжал, потому что у меня была святая вера: если вложить душу, всё остальное простят. И, знаете, это работало, меня прощали. По крайней мере, никто не убежал. Но на одном прощении далеко не уедешь, как ни старайся.
Мой вокал, друзья мои, всегда был слабым звеном группы. Я это знаю, потому что слышу это до сих пор, стоит мне открыть старые записи. И это не скромность, это медицинский факт. Теоретически я мог бы исправить ситуацию: взять педагога, как Антон ходил к Славе Климашину, заниматься каждый день самому, ставить дыхание, учиться не срываться на верхних нотах. Но я выбрал другой путь. Гениальный, как я тогда думал: пустить всё на самотёк и повторять, как мантру: «У меня же надрыв, это же рок-н-ролл, техника — для слабаков».
Правда, как водится, была проще и противнее: страх. Я панически боялся, что, придя к учителю, узнаю неприятную истину: я просто не умею петь, и никогда не научусь. Что у меня нет данных, слуха, голоса. В общем, что я — не певец, а так, декорация. Было куда удобнее списывать всё на «стиль» и собственную уникальность, чем признать, что на самом деле я просто ленивый трус, который боится проиграть самому себе. Я верил, что всему можно научиться самому. Что голос — это как гитара: если достаточно долго долбить по струнам, рано или поздно всё зазвучит как надо.
Ирония в том, что я действительно научился петь. Не по канону, не академически — но в своей манере, узнаваемо, честно. Только когда это случилось, было уже поздно. Группа уже прошла свой пик, мои песни уже были сыграны и записаны тем самым, «надрывным», голосом. И я смотрю на те видео и понимаю: всё это время я боялся не провала. Я боялся успеха. И это, пожалуй, самое горькое осознание во всей этой истории.
Опыта у всех нас было — кот наплакал. Но его с лихвой заменяло бешеное, почти инстинктивное желание играть. То самое, которое не давало спать, гнало в репточку даже по ночам и заставляло возвращаться туда снова и снова, даже когда казалось, что мы топчемся на месте. Оно делало нас громче, чем мы умели, увереннее, чем мы имели право, и живучее, чем можно было предположить, глядя на наши неуклюжие попытки.
Сейчас, с приличной высоты прожитых лет, я отлично понимаю: звучали мы тогда… скажем так, скромно. Но тогда, в тот момент, это был лучший звук, который я слышал в своей жизни. И я ни капли не преувеличиваю. Потому что он был наш. Потому что мы его создали вместе. Потому что за ним стояло то самое желание, которое, как известно, двигает горами. И музыкантами. И, возможно, даже всей вселенной — хотя вселенная, скорее всего, просто терпеливо ждала, пока мы перестанем фальшивить.
У нас, в отличие от «Амстердама», за спиной не было ни опытных друзей, ни наработанных связей, ни волшебной палочки Риты, которая могла бы вписать группу в фестиваль одним взмахом телефонной трубки. Мы были сами по себе — с огромным желанием и абсолютным нулём в местной иерархии. Поэтому нас ждала та самая схема, которую все начинающие проходили тогда с чувством глубокого унижения: хочешь на сцену — выкупай билеты.
Схема до гениальности проста: ты отдаёшь организатору две-три тысячи, а взамен получаешь равноценную ей по стоимости стопку билетов. Дальше — твой личный квест по продажам. Продашь всё по номиналу — вышел в ноль. Продашь больше или дороже — сможешь купить новые струны или, если повезёт, даже что-то покрепче лимонада. Продашь меньше — вылетаешь в минус, и твоя дебютная мечта оборачивается финансовым кошмаром.
Система, конечно, чудовищная. Она превращает музыку в торговлю, отсеивает не по таланту, а по умению впаривать товар. Но у неё есть одно преимущество — она работает. Организатор в плюсе, группа получает свой шанс. Мы скрипели зубами, но играли по этим правилам — потому что других не было. Была, правда, альтернативная панк-тусовка с DIY-принципами, но нам, поп-роковым парням, там было не место. Слишком мелодичные. Слишком чистые. Слишком… попсовые.
Я до сих пор помню, как мы сидели и раскладывали билеты, прикидывая, кому из друзей можно впарить пару штук по-честному, а кого придётся уговаривать. Это был не тот образ, который я рисовал в голове, когда писал свои первые песни. Но это была реальность. И она вела к сцене. К свету. К микрофону. К тому моменту, когда ты видишь не стены репетиционной, а живых людей.
Позже, когда «Пластик» уже имел какой-никакой вес, мы перестали играть за выкуп. Но тот первый унизительный опыт остался со мной как напоминание, что музыка — это не только искусство, но и бизнес. И если ты хочешь, чтобы тебя услышали, иногда приходится сначала продавать билеты. Даже если внутри всё переворачивается. Даже если хочется забыть этот опыт, как плохой сон. Но я его не забыл. И, наверное, правильно. Потому что это была моя первая сделка с системой. И я её пережил.
Раз уж мы заговорили о билетах, деньгах и организаторских схемах… Не могу обойти стороной фигуру Олега Григорьева, одного из самых влиятельных организаторов тех лет. Осенью 2011-го, на самом старте моих концертных приключений, я познакомился с ним благодаря Даше Кист — моей ученице из Лицея «Сигма», где я тогда проходил последнюю педагогическую практику. Даша рисовала для Олега афиши, торговала билетами и вообще была его правой рукой — она и свела нас.
Олег в местной тусовке был фигурой настолько же заметной, насколько противоречивой. Одни его ненавидели — за ту самую систему выкупа, за то, что он делал на музыке деньги, продавая новичкам иллюзию сцены. Другие просто терпели, как неизбежный налог на концертную деятельность. Я оказался во втором лагере. В «Амстердаме» Олега, мягко говоря, не жаловали, но для меня он стал чем-то вроде моста на сцену — не самого красивого, зато работающего.
Лично мне Олег помог поучаствовать в большом количестве концертов, когда нас никто не знал. Иногда он сводил меня с нужными людьми — звукорежиссёрами, владельцами площадок. Давал «проходки» или скидки на интересные концерты местных или приезжих групп. Не скажу, что мы стали закадычными друзьями, но рабочие отношения у нас сложились ровные. Я понимал, почему его не любят, но в нашей истории не было места ни обидам, ни подозрениям. Может, потому что я не ждал от него ничего, кроме дела, а он от меня — такой же честной работы.
Сейчас я думаю, что в этой истории не было ни святых, ни демонов. Был рынок. И он умел на нём работать. Не самый поэтичный талант, зато практичный. Мы просто брали то, что он давал, и были благодарны. По-своему. То есть без особого пафоса, но с пониманием, что без него сцена была бы ещё дальше. Так что спасибо, Олег. Даже если ты об этом не узнаешь.
Мы приняли правила игры. С помощью Даши вышли на Олега, вписались в фестиваль и, скрипя зубами, распродали билеты. Утомительно, но с каждым проданным билетом мы приближались к заветному моменту. И когда всё было готово, когда последний билет ушёл в руки зрителя, когда напряжение достигло пика…
18 марта 2012 года «Plastic Art» впервые вышел на сцену!
Слово «сцена» я использую здесь с большой натяжкой. Если честно, это был заштатный пивной бар в здании Речного вокзала. Место, где воздух состоял из табачного дыма, дешёвого пива и стойкого равнодушия персонала. Столы — с пятнами, происхождение которых лучше не выяснять. Свет — тусклый. Потолок — низкий. Пол — будто помнил каждый концерт, который здесь когда-либо проходил, и явно был не в восторге. Никакой торжественности, ни следа величия — просто бар с крошечной площадкой, каких тогда в Барнауле было, наверное, несколько десятков.
Но для нас в тот вечер это была не просто площадка. В наших головах она превратилась в нечто грандиозное — если не в «Уэмбли» или «Мэдисон-сквер-гарден», то хотя бы в «Олимпийский». Я вышел на эту импровизированную сцену, посмотрел в зал: друзья, знакомые, музыканты других групп, пара случайных посетителей и подумал: «Вот оно. Началось!». И в тот момент я действительно в это верил. А потом я увидел, как бармен зевнул, и понял, что для него это просто ещё один рабочий вечер. Но мне было всё равно., потому что для меня это была сцена! Самая настоящая. Со всеми вытекающими.
Нас было четверо: Серёжа Подоленко, Антон Бобылев, Саша Христофоров и Андрей Мясников. Мы были молоды, горячи и, честно говоря, ужасно неопытны. Но вот мы стоим на этой сцене, которая, по сути, просто бетонный подиум. У меня трясутся руки, голос, который и так никогда не был подарком, вдруг решил куда-то испариться, и мне кажется, что все эти максимум двадцать человек в зале смотрят только на меня и ждут моего фиаско.
Я сжимаю гриф так, что костяшки пальцев белеют, боюсь поднять глаза, чувствую, как колотится сердце, и думаю: «Боже, зачем я это сделал?». И вдруг внутри что-то щёлкает, прямо как рубильник. Раз — и страх просто исчезает. Два — вступают ударные, бас, гитары — и мы улетаем. Мы перестаём контролировать себя, и музыка просто подхватывает нас и несёт. Слова сами вылетают в микрофон, пальцы, кажется, живут своей жизнью — иногда они тыкают не туда, куда надо, но это уже не имеет ровно никакого значения. Потому что в какой-то момент я ловлю себя на глупой улыбке. Я улыбаюсь как идиот. Не от идеальной игры — её нет, а от того, что это реально происходит. Со мной. С нами. Прямо сейчас. И я чувствую себя самым счастливым человеком в этом маленьком баре, где пахнет табаком и несвежим пивом.
Мы отыграли тот концерт далеко не блестяще. Но мы сделали его. Мы вышли, отыграли, не сбежали, несмотря на все ошибки. И, знаете, в этом было что-то своё — честное, пусть и маленькое, величие. Сейчас, спустя годы, я почти не помню музыку. Помню запахи — табак, дешёвое пиво и немного пота. Помню тусклый свет. Помню лица друзей в первом ряду. И тот момент, когда после первой песни зал зааплодировал — недолго, без фанатизма, но вполне искренне.
18 марта 2012 года — дата, которая навсегда осталась в моей памяти. Не потому, что концерт был великим, а потому что в этот день «Plastic Art» перестал быть просто мечтой, он стал реальностью. С ошибками, с косяками, с кривыми риффами — но настоящей. Со своей первой публикой, с первыми аплодисментами, с первым баром, где мы попали в список выступающих. Тот пивной бар, как и сам Речной вокзал уже давно снесли. Но он навсегда останется в моей голове местом, где всё началось. Где мы впервые почувствовали, что такое сцена. Даже такая. И это навсегда. И точка.
Передать ту смесь нервозности и дикого драйва словами, пожалуй, невозможно. Их можно только запрятать в памяти и приправить щедрой порцией ностальгии, которая через годы всё равно пробивает на эмоции. Этот концерт, конечно, не вошёл в золотой фонд барнаульского рока. И даже в личный топ концертов «Plastic Art» он бы вряд ли попал. Но он был первым — и это автоматически делает его особенным. В тот вечер мы не просто сыграли программу, мы в некотором роде прошли древний обряд инициации — перешагнули ту самую черту, за которой слова «хочу» вдруг становятся «делаю» (правда, делаю всё ещё с кучей ошибок). Я храню этот опыт до сих пор. Как напоминание, что самое страшное всегда случается до того, как ты начинаешь. А потом — ты просто играешь, забываешь о страхе и улыбаешься как дурак. И понимаешь: да, это того стоило. Всё-таки стоило.
После того вечера концерты пошли один за другим. Мы набивали шишки, набирались опыта, учились не смотреть на гриф с ужасом и даже иногда поднимать глаза на зал. «Plastic Art» потихоньку врастал в местную концертную жизнь, а я — в то, что принято называть «музыкальная тусовка». Это оказался целый мир, где люди общались на языке гитарных педалей, студийных премудростей и вечных споров о том, у кого круче перегруз. После концертов никто не расходился — сидели до утра, разбирали чужие риффы, строили планы и чувствовали себя причастными к чему-то великому. Хотя по факту просто пили пиво и громко спорили о музыке.
Тогда я познакомился с ребятами из пост-роковых групп «Деревья умирают стоя» и «КСИ». Их музыка была совсем другой — медленной, многослойной, почти медитативной, где гитара скорее дышала, чем рубила. Это повлияло на меня сильнее, чем я ожидал — от панковской прямоты я постепенно начал уходить в сторону текстур, атмосферы, пауз. Моя гитара перестала просто держать ритм — она начала искать пространство и полутона. Мы стали звучать иначе, может, не лучше, но точно объёмнее.
Группа потихоньку превращалась из гаражной надежды в что-то настоящее — с именем, песнями и небольшой, но верной аудиторией. А я, как ни странно, учился быть не просто автором и вокалистом, а частью этого живого, дышащего организма — барнаульской сцены. И это, пожалуй, было самое увлекательное из всего, что случалось со мной на тот момент. Даже если иногда я чувствовал себя самозванцем. Но, как выяснилось, в этой тусовке все так или иначе чувствуют себя самозванцами. Просто кто-то лучше это скрывает.
Следующие концерты вывели нас на новый уровень — мы начали выступать в легендарных тогда заведениях. «Артель Кварты» была главной альтернативной площадкой, а «Гриль-бар ТАСС» — заведением для групп, которые уже что-то значили. Там была настоящая сцена, нормальный свет и звук, который не требовалось настраивать с дрожащими руками. Для нас выход в ТАССе стал проверкой: если тебя туда пускают — значит, ты не просто шум из гаража, а группа, на которую обращают внимание.
«Кварты» же, в сравнении с ТАСС’ом, тогда были откровенным сараем без какого-либо подобия сцены. Деревянный пол, обшитый старым линолеумом и полное отсутствие той самой рок-н-рольной эстетики, которую мы привыкли видеть в фильмах и клипах. Например, барабанную «бочку», чтобы она не скользила по полу во время игры, просто придавили кирпичом. Обычным шлакоблочным серым кирпичом, который нашёлся где-то на задворках бывшей мебельной фабрики, в здании которой и располагались «Кварты». Это было настолько нелепо, настолько «по-самодельному», что вызывало не раздражение, а какую-то тёплую, почти снисходительную улыбку. Мы играли там не ради картинки — мы играли ради музыки. А всё остальное было делом десятым.
На том, первом, концерте в «Квартах» я познакомился ещё с одним важным человеком своей музыкальной истории — Сашей Котовым. Он тогда ставил аппаратуру для сцены, возился с проводами, колонками, мониторами, и делал это с такой сосредоточенностью и любовью к делу, что сразу было видно: человек на своём месте. У него была своя музыкальная тусовка, свои многочисленные проекты, своя атмосфера, которую он создавал вокруг себя.
В дальнейшем мы пересекались ещё много раз, и каждый раз я убеждался: Саша — один из самых душевных людей в барнаульской тусовке. Он не лез в лидеры, не строил из себя кого-то, не давил авторитетом. Просто был: открытым, добрым и всегда готовым помочь. В среде, где часто кипели амбиции, зависть и скрытые обиды, он оставался тем местом, куда хотелось вернуться. И да, он работал педагогом-организатором в «Сигме» — в том самом лицее, где я через пару месяцев стану штатным учителем истории, а не просто практикантом. Мы тогда не знали, что наша встреча на этом концерте была не последней. Но это уже совсем другая история.
Второй концерт в «Квартах» случился в честь дня рождения Даши Кист — и сразу стало ясно, что вечер будет не просто музыкальным, а музыкально-алкогольным. Тогда я впервые в жизни выступил на одном концерте в составе двух разных групп: сначала с «Plastic Art», потом с «Амстердамом», который тоже заявили в программу. Публика уже была в нужном градусе, настрой — праздничный, и границы между сценой и залом стёрлись настолько, что я перестал понимать, где я играю, а где просто танцую.
Pulsuz fraqment bitdi.