Kitabı oxu: «Завтрак на столе»

Завтрак на столе

Роман. Часть I. Мсье

Глава 1. Свободный день

Стояла поздняя осень, и утро в моём доме начиналось не с будильника. Будильник предполагает, что кто-то может проспать, а в доме, где работает Морис, проспать невозможно. Утро начиналось с тихого звука, похожего на то, как опускается на землю снежинка, если бы снежинки носили лакированные туфли. Это Морис входил в спальню.

— Доброе утро, мсье. Ваш завтрак на столе, костюм на стуле.

Я не открыл глаза.

— У меня есть какие-то дела, Морис?

— Нет, мсье. Сегодня у вас свободный день.

Эту фразу я слышал раз в неделю, и каждый раз она звучала как приговор, смягчённый до условного срока.

Морис был моим единственным другом, единственным, которого я мог себе позволить. Платил я ему приличное состояние. Он давно мог бы купить огромный дом на Анцианском острове, завести там павлинов и больше никогда не гладить ничьих манжет. Но он оставался. Он следил за моим домом, моим расписанием и моими счетами, и на последнее я согласился в первый же день, не раздумывая. Люди с моими деньгами обычно не доверяют никому. Я доверял Морису во всём, и ни разу об этом не пожалел.

Он был невысоким, сухим, с прямой спиной человека, который однажды решил, что осанка есть форма уважения, и больше этого решения не пересматривал. Ему было за шестьдесят, но возраст на нём не оседал, а скорее вежливо задерживался в прихожей. Седые виски, чёрный жилет, часы на цепочке. Часы он носил не потому, что они были красивые, а потому, что «мсье, в доме должен быть хоть один предмет, который никогда не опаздывает».

Я наконец сел на кровати.

— Ты ведь знаешь, что можешь называть меня по имени.

— Знаю, мсье.

— И?

— Воспитание, мсье.

Мы вели этот разговор уже много лет. Он был как погода: всегда один и тот же, но каждый раз мы делали вид, что есть шанс.

Завтрак ждал на веранде. Я не стану описывать его меню, потому что вы либо уже представили его себе, либо у вас неприлично богатая фантазия, либо вы поймёте, что описывать нечего. Это был хороший завтрак. Яйца были такими, какими яйца бывают только в мечтах яиц. Кофе пах так, будто в него не добавили ничего лишнего, и именно поэтому стоил как небольшой автомобиль. Я съел всё и не почувствовал вкуса.

Вот в чём проблема, если вы никогда не задумывались: когда всё лучшее доступно всегда, оно перестаёт быть лучшим. Оно просто есть.

Морис стоял у дверей и делал вид, что не смотрит на меня. Он умел так стоять: чуть отвернувшись, ровно настолько, чтобы мне казалось, что у меня есть личное пространство.

В свой выходной я всегда делал одно и то же. После завтрака я шёл в кабинет, садился в кресло у окна и погружался в раздумья. Я думал о том, как моя жизнь могла повернуться иначе. И почему, когда у меня была возможность что-то изменить, я думал совсем о другом.

Звучит красиво. На деле это выглядело так: взрослый мужчина сидит в кресле, смотрит на сад, который стоит больше, чем ваш район, и вздыхает. Если бы кто-то снимал это для документалки, ему пришлось бы монтировать десять часов тишины.

Я просидел так довольно долго. Потом в дверь постучали. Морис никогда не входил без стука, даже если дверь была открыта.

— Мсье, вы сегодня опять будете грузить голову глупыми мыслями?

— Да, Морис. К сожалению, они не дают мне покоя.

— Но, мсье! Меня это начинает тревожить.

Он вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился в шаге от моего кресла. Это был его способ показать, что разговор серьёзный. Обычно он стоял в трёх шагах.

— Неужели вы не можете выбрать себе женщину, мсье? Ту, что вам понравится? Вас окружают толпы.

— Ты не понимаешь! Мне не нужна толпа.

Я встал и подошёл к окну. Это тоже было частью ритуала.

— Я не хочу лживую и двуличную, которой будут нужны только мои финансы и роскошь. Я хочу простую, обычную. Я хочу по любви! Понимаешь?!

Морис помолчал.

— Понимаю, мсье, — сказал он наконец. — Простите, если мой вопрос показался бестактным.

— Он не бестактный. Он просто… ты не первый, кто мне это советует.

— Знаю. И не последний.

Хоть эти мысли и кажутся наивными, на самом деле это так. Я знаю, как это звучит. Богач, которому скучно, хочет настоящего. Таких историй пишут тысячи, и обычно в конце героя спасает официантка или собака. Но моя проблема была технической, а не поэтической. Я не знал, как отличить настоящее, когда оно у меня перед глазами. У меня не было тест-системы. У меня были только девятнадцать неудачных образцов.

Об образцах я расскажу в следующей главе. Пока достаточно знать, что из девятнадцати я не вынес ни одного урока, кроме одного: любовь за деньги стоит дороже, чем любые деньги.

Морис кивнул, будто услышал мои мысли.

— Мсье позволит предложение?

— Позволит.

— Прогулка. Не по саду. За его пределы.

— Куда?

— Куда угодно. Там тоже есть воздух, мсье. И люди, которые не знают вашей фамилии.

— Таких не существует.

— Тогда считайте это исследованием, — сказал Морис. — Вы ведь любите исследования.

Я не любил исследования. Я любил кресло. Но у Мориса была особенность: он никогда не настаивал, и именно поэтому ему невозможно было отказать. Он просто стоял в трёх шагах, потом в двух, потом в одном, и в какой-то момент вы обнаруживали, что уже надеваете пальто.

Мы вышли через боковую калитку. За ней начиналась улица, обычная, с асфальтом, фонарями и женщиной, которая выгуливала таксу в клетчатом комбинезоне. Я остановился. Такса тоже. Мы посмотрели друг на друга, как два существа, одинаково удивлённые тем, что кто-то заставил их выйти на улицу.

— Видите, мсье? — тихо сказал Морис. — Ничего страшного.

— Она на меня смотрит.

— Это такса, мсье. Она смотрит на всех.

Хозяйка таксы подняла глаза, увидела меня и застыла. Я узнал это выражение, потому что видел его ровно девятнадцать раз на разных лицах: сначала испуг, потом расчёт, потом улыбка, которая слишком старательна, чтобы быть настоящей.

— Здравствуйте, — сказала она. — Это же вы…

— Нет, — быстро ответил я. — Я его двойник.

— Но у вас такой же…

— Мы с ним очень похожи. Нас часто путают. Всего доброго.

Я развернулся и зашагал обратно к калитке. Морис шёл следом ровно в шаге от меня и очень старательно не смеялся. Я слышал это по тому, как ровно он дышал.

— Мсье, — произнёс он, когда мы оказались во дворе, — это была лучшая прогулка за много лет.

— Это была катастрофа.

— Катастрофа, мсье, тоже опыт.

Я сел на ступеньки крыльца. Дорогой костюм, настоящая итальянская шерсть, ступеньки из белого камня, привезённого, кажется, с другого континента. Я сидел на них как мальчишка, которого выгнали из класса. И вдруг понял, что мне действительно не хватает не женщины. Мне не хватало возможности пройти по улице так, чтобы никто ничего не видел, кроме меня самого.

Но говорить об этом вслух я не стал. Вместо этого я сказал:

— Морис, расскажи мне про свою жену.

Он замялся. Это случалось с ним редко. Я мог пересчитать эти моменты по пальцам одной руки.

— Мсье, там не слишком интересная история.

— Я не прошу интересную. Я прошу правду.

Морис сел рядом на ступеньку, расправив брюки, чтобы не помялись, и посмотрел куда-то поверх забора.

— Её звали Мари. Мы познакомились в пекарне. Она стояла в очереди передо мной, и у неё не хватило мелочи на круассан. Я предложил ей свои. Она отказалась. Я настаивал. Она сказала, что не берёт у незнакомцев. Тогда я сказал, что в таком случае мы больше не незнакомцы, и представился.

— И она взяла?

— Нет, мсье. Она купила половину круассана. Вторую половину отдала мне.

Я засмеялся. Потом перестал.

— И вы были счастливы?

— Нам было очень тяжело, мсье. У нас не было денег, и мы много ругались. Один раз она бросила в меня батоном. Но мы были счастливы. Знаете, чем отличается это от всего остального? Тем, что после ссоры мы всё равно ужинали вместе.

Я молчал. Говорить было нечего.

— Мсье, — сказал Морис мягко, — вы ищете то, что нельзя купить. Но, возможно, вам просто нужно научиться начинать с половины круассана.

Он встал, отряхнул брюки и вернулся в дом. Я остался на крыльце. Солнце уже поднялось высоко, сад пах мокрой травой, где-то далеко залаяла такса.

И я подумал, что у меня есть всё, кроме половины круассана.

Глава 2. Девятнадцать браков

У Мориса была папка. Тёмно-синяя, с кожаным корешком и золотым тиснением «Бракосочетания». Он не показывал её мне никогда, но я знал, что она есть, так же как знаешь, что в доме есть подвал: туда не заглядываешь, но по ночам прислушиваешься.

В тот вечер, после неудачной прогулки, я попросил её принести. Морис принёс. Положил на стол ровно по центру, как кладут вещественное доказательство.

— Мсье уверен?

— Нет. Но я хочу понять, где именно я ошибался.

— Мсье ошибался девятнадцать раз. Это очень удобная статистика: любой вывод будет достаточно обоснован.

Я открыл папку.

Первая жена, Софи. Пианистка. Мы поженились в апреле, и весь апрель она играла Шопена в моей гостиной, а я слушал и думал, что вот оно. В мае я осторожно сказал, что хорошо бы ей, например, начать давать концерты за деньги. Она встала, сыграла «Похоронный марш» от первой до последней ноты и вышла в дверь, не закрыв крышку рояля. Крышку закрыл Морис.

Вторая, Беатрис. Художница. Писала мои портреты: в профиль, анфас и в образе римского императора. Продала их, как выяснилось, за смешные деньги. За все. Когда я похвалил её предприимчивость и предложил заняться этим всерьёз, она обиделась, что я «превращаю искусство в бухгалтерию», и уехала в Прованс. Прованс, кажется, тоже входил в наш уговор.

Третья, Камилла. Вот с ней было весело. Она хохотала так, что дрожали люстры. Развелись мы из-за люстр: она заказала новые, потому что старые «плохо смеялись в ответ». Я вспомнил про работу, когда пришёл счёт. Камилла посмотрела на меня, как на человека, который предложил ей сдать кровь на анализ в день рождения.

Четвёртая, пятая и шестая слились в одну в моей памяти, и я не могу этого объяснить. Все три любили путешествовать, все три любили шампанское, и всем трём я в какой-то момент задал один и тот же вопрос. Морис записал их на одной странице и подписал карандашом: «Серия. См. также: Пляжи».

Седьмая, Ирена. Единственная, кто пыталась меня понять. Она купила три книги по психологии и прочитала их вслух. К концу третьей книги выяснилось, что проблема не во мне и не в ней, а в «ресурсной модели партнёрства». Я не понял ни слова. Мы разошлись мирно, оба с чувством, что нас обманул учебник.

Восьмая, Лидия. Вдова. Скромная, тихая, пекла яблочные пироги. Я был уверен, что нашёл то самое, пока не узнал, что пироги она пекла по заказу сети кондитерских, и только их я и ел. Жена не пекла ничего. Разводились мы без скандала. Лидия потом присылала открытки на Рождество. Морис хранит их отдельно.

Девятая, десятая, одиннадцатая…

Я листал дальше и ловил себя на странном чувстве. Они были разные: смешные, умные, красивые, усталые. В каждой я искал что-то, и каждой в какой-то момент давал понять, что ищу не то. А ведь в каждой что-то было.

— Морис, а почему ты никогда не говорил, что я дурак?

— Мсье не дурак.

— Но я же девятнадцать раз делал одно и то же.

— Девятнадцать раз, мсье, вы надеялись. Это разные вещи. Дурак повторяет, потому что не видит. Вы повторяли, потому что видели и всё равно верили. Это, простите, куда обиднее.

Двенадцатая, Эльвира. С ней мы продержались дольше всех: несколько лет. Она была юристом и первой же ночью принесла брачный договор толщиной с хороший роман. Я подписал, не читая. Спустя несколько лет выяснилось, что один из пунктов обязывал меня раз в месяц выслушивать её презентацию о правах женщин-юристов. Я слушал. Я слушал бессчётное число раз. Я не жалуюсь. Просто хочу, чтобы кто-то это знал.

Тринадцатая, Мадлен. Не любила деньги. Это было удивительно. Она отказалась от колье, от виллы, от поездки на Мальдивы и согласилась только на велосипед. Я был потрясён. Мы катались по набережной, и я был почти счастлив, пока не обнаружил, что велосипед стоил как небольшой остров, а Мадлен выбирала его долго и консультировалась со специалистами. «Просто, — объяснила она, — я хочу лучший из простых».

Четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатая. Морис написал на этой странице одно слово: «Отдых». Я не стал уточнять.

Семнадцатая, Жанна. Мы познакомились на вечере у посла. Она не знала, кто я. Я был в восторге: наконец-то женщина, которая не знает. Мы проговорили всю ночь. На рассвете она сказала: «Знаешь, а ты забавный. Чем занимаешься?» И я, дурак, честно ответил. Она вежливо кивнула, допила кофе и сказала: «Ну надо же». А через неделю вышла за меня замуж. Тут уж Морис ничего не писал на странице. Он просто вклеил фото того кофе.

Восемнадцатая, Надин. Самая красивая. Я говорю это не как хвастовство, а как медицинский факт. Рядом с ней у людей забывалось собственное имя. Она не любила деньги и не любила славу, и я, как идиот, решил, что вот теперь точно. А потом выяснилось, что она не любила вообще ничего: ни меня, ни людей, ни яблок. Мы прожили вместе меньше года, и всё это время она смотрела на меня как на красивую, но неинтересную мебель.

Девятнадцатая, Вероника. Последняя. Я уже не верил ни во что. Она просто пришла и сказала: «Я знаю, что ты хочешь, чтобы тебя любили бесплатно. Я не могу так. Но я могу сделать вид, что могу. Хочешь?» Это было так честно, что я заплакал. Мы поженились. Через год я заметил, что она научилась делать вид очень хорошо, и я уже не мог отличить, где игра, а где нет. Мы развелись. Она плакала сильнее, чем я.

На этом папка заканчивалась. Дальше шли чистые листы: Морис, очевидно, вложил их на всякий случай.

Я закрыл её и долго смотрел на синюю обложку.

— Морис, ты хоть раз думал, что дело не в них?

— Каждый день, мсье.

— И?

— И я всегда приходил к одному выводу, которого вы не хотите слышать.

— Говори.

— Вы искали любовь там, где её невозможно проверить. Пока у вас есть деньги, любая женщина, которая вас полюбит, будет под подозрением. И вы будете подозревать, и она это почувствует, и перестанет. Это замкнутый круг, мсье. Он не требует ни виноватых, ни жертв. Он просто есть.

Я откинулся в кресле. Где-то в доме тикали часы Мориса, которые никогда не опаздывали.

— Значит, выход один, — сказал я.

— Выхода два, мсье. Либо вы смиряетесь…

— Либо?

— Либо перестаёте быть тем, кто может быть под подозрением.

Он забрал папку и вышел. А я остался сидеть и впервые за много лет подумал, что можно не только страдать от своей судьбы, но и обсудить её условия.

Глава 3. Семья, что любит всех

Если вы думаете, что богатая семья — это обязательно интриги, яд в бокалах и завещания, спрятанные в часах, то вы читали слишком много романов. Моя семья была хуже. Она была счастливой.

Это звучит как похвала, но на деле это приговор. Знаете, как трудно сбежать от людей, которые вас любят безусловно? Если бы они ненавидели, было бы проще. Ненависть можно перетерпеть. А любовь множества двоюродных тётушек, которые считают, что вы, мсье, слишком худы, и требуют немедленно выпить бульона, невозможно ни перетерпеть, ни победить.

Семья жила в поместье на холме. Не в одном доме, а в целой деревне, которую никто никогда так не называл. Просто «Холм». На Холме стояли дома, огороды, часовня, пекарня и один Зал.

Зал стоял в центре. Огромный, каменный, с потолком, который терялся в тени. А в самом центре Зала росло Дерево.

Настоящее. Живое. Дуб, которому, по семейной легенде, было несколько тысяч лет. Ботаники приезжали, мерили кору, качали головами и уезжали, потому что ни одна методика не давала им ответа. Оно росло прямо из каменного пола, и корни его уходили куда-то глубоко под Холм. У подножия стояла Доска.

Доска была чёрная, гладкая, высотой в человеческий рост, и на ней были имена. Не вырезанные, не написанные, а проступавшие сами, как проступает влага на холодном стекле. Каждый, кто рождался в семье, получал на Доске своё имя. Рядом, тонкой линией, обозначалось, чей он сын или дочь. Так выстраивалось родословное древо, которое было и на Доске, и на самом Дереве, и в памяти всех ныне живущих родственников.

Первое имя на Доске нельзя было прочесть. Оно было написано знаками, которые никто в семье не видел ни до, ни после. Тётя Клотильда, наш главный архивист, утверждала, что это «древнейшая форма клинописи». Дядя Леопольд говорил, что это просто потёки. Они спорили об этом уже лет сорок.

Главным ритуалом семьи были ссоры.

Я не оговорился. У нас не принято было скрывать разногласия. Если двое родственников поссорились, их вели в Зал. Ставили по обе стороны Дерева лицом к Доске. И они стояли там молча, пока не помирятся. Иногда это занимало минуту, иногда сутки. Рекорд принадлежал двоюродному деду Эрнесту и его брату Огюсту, которые простояли несколько дней из-за спора о правильном способе заваривать чай. Когда они вышли, оба плакали и клялись, что чай вообще никому не нужен.

Никто никогда не уходил с Холма обиженным. Это была не традиция, это был закон природы. Так и записано на Доске, чуть ниже первого имени, мелкими знаками, которые, в отличие от первого, всё-таки удалось прочесть: «Кто ушёл, вернись. Кто вернулся, будь принят».

Я родился на Холме и вырос на Холме. Меня любили так, что в детстве я пытался убежать. Далеко не ушёл: через час меня нашёл двоюродный брат Рафаэль, который просто сел рядом на обочину и сказал: «Тоже надоели?» Мы просидели там до темноты, обсуждая, как было бы здорово родиться в нормальной семье, где тебя иногда не замечают. Потом пришла тётя Клотильда с корзиной бутербродов и термосом, и мы оба сделали вид, что так и надо.

Вот почему мне было сложно объяснить Морису, зачем мне нужна обычная жизнь. Он-то понимал. Он видел меня с семьёй, он видел, как меня обнимали. Но он также видел, что в этих объятиях нет вопроса. Мне никогда не нужно было заслуживать. Меня любили просто потому, что я есть, и именно поэтому я не знал, что такое быть любимым за что-то.

А это, поверьте, разные вещи.

Есть на Холме одно место, куда не пускали никого. Это не комната в доме и не подвал в часовне. Это дверь, спрятанная под лестницей Зала, окованная железом и запертая на три замка, ключи от которых хранились у трёх разных людей. В детстве я спросил у отца, что там. Он улыбнулся, взъерошил мне волосы и сказал: «Там наше прошлое, сынок. Ему не нужно, чтобы на него смотрели».

Я тогда подумал, что это красивый способ сказать «не лезь». Но вспомнил я о нём гораздо позже, в похмельный вечер, когда одно слово в старом нацистском документе вдруг сложилось в картинку, и я понял, что дверь под лестницей Зала, возможно, нужна мне больше, чем что-либо.

Но об этом потом.