Kitabı oxu: «Невеста маньяка»

ГЛАВА 1. ПОСЫЛКА

Посылка пришла в понедельник, и это уже было странно, потому что мне давно никто ничего не присылал, кроме банковских писем и квитанций за свет. Я расписалась, поблагодарила курьера - молодого парня с прыщом на подбородке и бейджем «Тимур» - и осталась стоять в дверях с коробкой в руках, слушая, как он топает вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Коробка была обыкновенная, обувная, обмотанная скотчем так густо, будто внутри лежало что-то очень хрупкое или очень ценное. На скотче маркером, кривыми буквами: «Алисе Верес, лично в руки».

Я узнала почерк. Точнее, узнала то, как буква «ш» заваливается набок, будто устала держать спину. Так писала только Машка.

Два года назад моя младшая сестра Мария Верес вышла из съёмной квартиры в Подольске, чтобы купить молока, и больше её никто не видел. Ни живьём, ни на камерах, ни в моргах. Молоко, между прочим, так и не купила - это я потом выяснила, ходила в магазин у её дома, спрашивала. Продавщица с татуированной бабочкой на запястье вспомнила: «Приходила девушка, сероглазая такая, трогала пакет, потом телефон ей кто-то позвонил, она и ушла».

Телефон. Телефон нашли через три дня в урне у метро. Разряженный. Выключенный. Машка никогда не выключала телефон - у неё на заставке стоял таймер обратного отсчёта до отпуска, и она боялась пропустить будильник.

Два года я жила с этой дырой внутри. Следователь Толмачёв, грузный мужчина с усами, как у моржа, говорил мне «держитесь» и «делаем всё возможное», пока наконец не сказал то, что говорят всем: «Скорее всего, ваша сестра уехала по собственной воле. Случается». Я не верила. Но и доказательств обратного у меня не было - пока не пришла коробка.

Я поставила её на кухонный стол и минут десять просто смотрела. На кухне гудел холодильник, за окном кто-то сверлил стену, и этот звук обычно сводил меня с ума, а тут я его даже не замечала.

Потом взяла нож.

Внутри, в гнёздышке из газет - «Провинциальный вестник», районка, таких в киосках уже лет пять не продают, - лежали две вещи. Бабушкина брошь: серебряная стрекоза с зелёным стеклом вместо брюшка, та самая, которую мама прятала в шкатулку и доставала только на Пасху. И сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку.

Брошь пахла нафталином и чем-то ещё - сыростью, что ли. Подвальной сыростью.

Я развернула листок.

«Алиса, не ищи меня. Здесь так надо. Я не могу иначе, ты не поймёшь, пока не увидишь сама. Мама бы поняла. Прости. М.»

И ниже, другой ручкой, будто дописала позже:

«Не приезжай. Но если приедешь - не слушай скрипку по ночам».

Я перечитала записку четыре раза. Потом ещё раз, вслух, как будто голосом можно было выжать из букв что-то, чего не давали глаза. Мама бы поняла. Мама умерла пять лет назад, от инсульта, на моих руках, и при чём тут мама?

Скрипку я перевернула последней мыслью, как блин на сковородке, и чуть не рассмеялась. Какая скрипка. Машка с девяти лет не слушала ничего, кроме электронного бита, и то сказать - скрипку она терпеть не могла с детства, затыкала уши, когда у соседки сверху кто-то занимался гаммами.

И тут я увидела штемпель.

Он стоял на обёрточной бумаге, которую я сначала не заметила, - круглый, фиолетовый, расплывшийся от влаги. «ЧЁРНЫЕ КЛЮЧИ. 21.09». Вчерашняя дата.

Чёрные Ключи. Я запомнила это название сразу и навсегда, как запоминают диагноз. Потому что Подольск, где Машка исчезла, и Чёрные Ключи - это разные концы не то что страны, а всей моей жизни: в Подольске она снимала квартиру и работала бухгалтером, а Чёрные Ключи я даже на карте не смогла найти с первого раза - городишко в четыре улицы, зажатый между лесом и старицей реки, четыреста километров от всего на свете.

Машка там никогда не была. Я бы знала. Я вообще-то знала о ней всё - так мне казалось.

Я сидела на кухне до темноты. Холодильник гудел. Сверлить за стеной перестали, и стало слышно, как во дворе кто-то разучивает на гитаре «Кукушку» Цоя - два аккорда, третий никак.

В десять вечера я открыла ноутбук и нашла расписание автобусов. Прямого рейса до Чёрных Ключей не было. Был автобус до райцентра, а оттуда, по словам женщины из справочной, «три раза в неделю ходит пазик, если дорогу не размыло».

Билет я купила на шесть утра.

Потом достала с антресолей старый мамин чемодан с отваливающимся колёсиком и начала собираться. Брошь я завернула в мягкое и положила в карман куртки, ближе к сердцу - так, кажется, говорят в таких случаях. Говорят. Теперь знаю.

Записку я сунула в паспорт.

Перед сном - не спалось, но я честно лежала часа два - я снова достала записку и перечитала. «Не слушай скрипку по ночам». Восемь слов, а под ними - четыре года разницы между нами, мамина смерть, пустая квартира в Подольске и две коробки вещей, которые я так и не разобрала.

Машка всегда была младшей. Всегда за мной: за руку в садик, за мной в школу, за мной в один университет, правда на другой факультет. А тут написала взрослым, чужим почерком: «здесь так надо».

Кто это - «здесь»? И что именно «надо»?

Я не знала ответов. Но я знала, где искать вопросы. В Чёрных Ключах, откуда позавчера ушла эта коробка, пахнущая подвалом и нафталином.

Если ты жива, Машка, я тебя найду. А если нет - я найду того, кто это с тобой сделал. Примерно так я тогда думала. Наивная. Городок этот, как выяснилось, очень не любит, когда его ищут.

И ещё он не любит, когда ему задают вопросы.

ГЛАВА 2. ДОРОГА

Автобус на райцентр был старый, «ютон» с дерматиновыми сиденьями и запахом солярки пополам с чьим-то завтраком. Я села у окна, прижала чемодан к ногам и до самого отправления ждала, что кто-нибудь меня остановит: начальник, совесть, кто угодно. Никто не остановил. На работе я взяла неделю за свой счёт. Редактор нашей сетевой газетёнки «Городской пульс», Вадик, зевнул в трубку и сказал: «Окей, Верес, только с колонкой про ЖКХ разберись до отпуска». Вот и все проводы.

За окном поплыл мокрый сентябрь. Леса по обочинам стояли в рыжине, как в дешёвой фотосессии осени, и небо над ними было низкое, серое, цвета той самой бабушкиной броши, если прищуриться.

Я читала всё, что нашла про Чёрные Ключи. Нашлось немного. Первое упоминание - 1738 год, «деревня при чёрных ключах», то есть при родниках с тёмной водой, каких в тех краях полно: торфяники, железо, вот вода и кажется чёрной. В 1952-м построили ГЭС на старице, деревня стала посёлком энергетиков. В 1979-м посёлок получил статус города, построили ДК «Гидростроитель» и завод железобетонных изделий. В 1998-м завод встал. В 2004-м остановили ГЭС - «по техническим причинам». С тех пор новостей не было вообще. Ни одной. Будто кто-то аккуратно вычеркнул город из ленты времени.

Население - 3100 человек. Это по переписи двадцатилетней давности. Сейчас, наверное, меньше.

Соседка по автобусу, женщина в пуховом платке, всю дорогу ела варёные яйца и читала женский роман в мягкой обложке. На третьем часу пути она оторвалась от книги, посмотрела на меня и спросила:

- Куда едем?

- В Чёрные Ключи, - сказала я.

Она перестала жевать. Проглотила. Облизнула пальцы от соли.

- В Ключи? - переспросила она так, будто я сказала «в морг». - А зачем вам в Ключи?

- К родственникам, - соврала я. Врать я научилась за два года поисков: всем нужно врать, чтобы не жалели.

- К родственникам, - повторила она задумчиво и почему-то посмотрела в окно. - Ну-ну. Родственники там у всех, кто приезжает.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но она уже уткнулась обратно в свой роман, и разговор закончился, как заканчиваются разговоры в дороге: без прощания.

Пересадка в райцентре вышла скомканной. Автовокзал там был - стекляшка с разбитыми часами, и женщина в окошке справочной, узнав, куда мне, сначала долго листала какую-то амбарную книгу, а потом сказала:

- Пазик ушёл час назад. Следующий завтра, если Колян не запьёт.

- А такси?

- Такси, - она усмехнулась, - у нас одно, и то по грибы. До Ключей вас только дед Витя повезёт, он как раз почту туда возит по средам. Третьи сутки пошёл вторник? Значит, завтра. Или идите к нему сами, он у гаражей ночует.

Дед Витя оказался мужиком лет шестидесяти в телогрейке и кепке «Агрокомплекс», с лицом цвета крепко заваренного чая. Он выслушал меня, посмотрел на чемодан, потом снова на меня, и сказал:

- Две тыщи.

- Это же сорок километров.

- Пятьдесят два. И дорога там, - он махнул рукой куда-то мне за плечо, - сама себе хозяйка. Две тыщи, барышня. Дешевле только пешком, но пешком не советую. Осень.

Слово «осень» он произнёс с такой интонацией, с какой другие люди говорят «здесь курят».

Ехали мы на «буханке», которая ревела, как самолёт на взлёте. Дед Витя всю дорогу молчал, крутил баранку жилистыми руками, а когда мы свернули с трассы на просёлок, спросил вдруг, не оборачиваясь:

- К кому в Ключах?

- К сестре, - сказала я. Ложь у меня была уже готова, как патрон в патроннике. - Она там с мужем живёт, дом снимает.

Дед Витя хмыкнул.

- У нас не снимают. У нас наследуют.

Я не поняла, что он хотел сказать, и переспросила. Он не ответил. Только прибавил громкость на магнитоле - там пел Хворостовский, «Подмосковные вечера», и от этого сделалось вдруг так тоскливо, хоть вой: голос красивый, круглый, а дорога тряслась, и голос дробился, и слова «слышится и не слышится» звучали как издевательство.

Городок вырос из-за леса неожиданно, как прыщ. Сначала показалась ГЭС - серая коробка плотины поперёк старицы, мёртвая, с ржавыми затворами, похожими на тюремные ворота. Потом - трубы завода, потом сам город: одна длинная улица Ленина, поперёк неё улица Заречная, и всё, и тишина. Дома стояли крепкие, многие с резными наличниками, но половина окон была заколочена фанерой, и фанера эта была свежая, светлая, будто заколачивали недавно и всерьёз.

Витя притормозил у покосившегося знака «ЧЁРНЫЕ КЛЮЧИ».

- Дальше сама, - сказал он. - Мне к почте.

Я вытащила чемодан. Ветер сразу потянул его за ручку, как поводок.

- Скажите, а тут люди пропадают? - спросила я, сама не зная зачем. Спросила и пожалела.

Дед Витя посмотрел на меня очень внимательно, почти с жалостью.

- Не пропадают, - сказал он. - Уходят. Это разные вещи. Прощайте, барышня. И уезжайте, пока пазик не ушёл. Завтра с утра он как раз обратно.

Он уехал. Буханка скрылась за поворотом, и я осталась одна посреди улицы Ленина, с чемоданом, у которого отвалилось второе колёсико, пока мы тряслись по просёлку.

Стемнело. Из оврага на краю города, чёрного, глубокого, как разрез, потянуло холодом и чем-то сладковатым - прелыми листьями, что ли, или стоячей водой. Туман поднимался из него неспешно, по-хозяйски, и ложился на дорогу, как кошка на тёплое место.

Я поволокла чемодан к единственному светящемуся окну на площади - там висела вывеска «ГОСТИНИЦА и КАФЕ ТРИ ПЕСКАРЯ».

За спиной, в темноте оврага, что-то тихо скрипнуло. Я обернулась. Никого.

А потом, уже совсем тихо, будто кто-то провёл смычком по одной струне - одна нота. Длинная, тоскливая, с подвывом. И оборвалась.

Я очень быстро пошла к свету.

ГЛАВА 3. КАПИТОЛИНА

Гостиница «Три пескаря» оказалась двухэтажным домом с мезонином, в котором когда-то, наверное, жил городовой, а теперь жила одна-единственная постоялица - я. Администраторша, толстая женщина с крашеными хной волосами, потребовала паспорт, записала что-то в гроссбух и сказала:

- Тысяча двести в сутки. Завтрак включён, ужин по желанию. В десять вечера свет по всему городу гаснет, не пугайтесь.

- А почему гаснет?

- Генератор бережём, - ответила она и добавила, чуть помолчав: - А вы надолго к нам?

- Как получится, - сказала я. - Я к сестре.

Женщина подняла на меня глаза. В них что-то мелькнуло - не интерес, нет. Скорее, как у врача, которому назвали знакомый диагноз.

- К сестре, - повторила она. - Как интересно. А фамилия ваша Верес, я записала. Не та ли вы, что Мария?

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

- Вы знаете мою сестру?

- Знаю, что была такая Мария Верес, - сказала она ровно. - Приезжала, жила. Потом ушла. У нас тут многие уходят, не переживайте. Комната на втором этаже, вторая слева. Воду не экономьте, она у нас из ключей, бесплатная.

Вот так, без запятой: ушла, не переживайте, вода из ключей. Я хотела схватить её за рукав и трясти, пока не расскажет всё: где жила Машка, с кем, куда ушла. Но она уже отвернулась к телевизору, где шёл какой-то сериал про больницу, и разговор, как и все разговоры в этом городе, закрылся сам собой, как форточка на сквозняке.

Комната была чистая и пахла мылом и старым деревом. Я не стала разбирать чемодан - только сунула его под кровать. Села на табуретку у окна. Окно выходило на площадь, на тёмную стену ДК «Гидростроитель» с заколоченными окнами и на тот самый овраг, из которого тянуло сладковатой сыростью.

В темноте, в одном из окон ДК, мне показалось движение. Будто свечу зажгли и тут же погасили. Или не свечу. Или не погасили.

Я моргнула - и ничего уже не было. Просто фанера, просто ночь.

Утром я спустилась завтракать. В кафе, кроме меня, сидели трое мужиков в спецовках и пили чай из стаканов с подстаканниками - настоящими, мельхиоровыми, как в поезде. За стойкой хлопотала другая женщина, сухая, маленькая, лет семидесяти, в платке, повязанном по-деревенски, под подбородком. Увидев меня, она отставила чайник и вышла из-за стойки.

- Ты та, что вчера приехала, - сказала она. Не вопрос - утверждение. - Верес. Садись, я тебе сама принесу. Меня Капитолина Марковна зовут, для тебя просто Капитолина.

Она принесла мне яичницу из трёх яиц, гречневую кашу и чай с чабрецом, и села напротив, подперев подбородок кулачком. Смотрела она на меня так, как смотрят на фотографию, сравнивая с оригиналом.

- На мать похожа, - сказала она наконец. - Глаза её. И подбородок её. Ты, часом, не Вериных будешь? Вера Верес твоя мать?

Я перестала жевать.

- Откуда вы знаете мою маму?

Капитолина Марковна молчала долго. За окном проехала телега - настоящая телега, с лошадью, и я подумала, что время тут не просто остановилось, а повернуло обратно.

- Знала, - сказала Капитолина. - Девчонкой знала. Она тут выросла, на Заречной. А потом уехала. В восемьдесят девятом. Собрала вещи за один день и уехала, даже не попрощалась. Правильно сделала, что уехала, - добавила она тише. - Умная была девочка.

- И почему уехала? Что тут случилось?

Капитолина посмотрела мне в глаза. В её собственных было что-то вроде усталого уважения.

- А ты, значит, не за тем приехала, за чем все приезжают, - сказала она. - Ты, значит, искать приехала.

- Я ищу сестру. Машу. Она была тут два года назад.

- Была, - согласилась Капитолина. - Жила у меня, наверху. Добрая девочка, тихая. Всё про речку спрашивала, про ГЭС, про овраг. А потом... - она осеклась, пожевала губами. - Потом, как все.

- Что - как все?!

- Тихо, - сказала Капитолина, и голос её вдруг стал твёрдым, как костыль. - Не кричи. У стен тоже есть уши, а у нашего города - память. Слушай меня, девочка. Ты сейчас встанешь, пойдёшь на автовокзал и уедешь первым пазиком. Так будет лучше для всех.

- Я никуда не уеду без сестры.

- Сестры твоей тут нет, - сказала Капитолина очень мягко. - Сестра твоя ушла.

- Куда ушла? В овраг? Что там, в овраге?!

Она встала. Собрала мою недоеденную яичницу, подлила чаю. Руки у неё не дрожали, но как-то посерели, как будто кровь отхлынула.

- После поговорим, - сказала она. - Когда стемнеет, придёшь ко мне. Комната моя при кухне, за дверью с колокольчиком. А до вечера - сиди в номере и ни к оврагу, ни к ДК не ходи. И брошь свою, - она кивнула на мой карман, где оттопыривалась завёрнутая в платок стрекоза, - не свети.

- Откуда вы знаете про брошь? - спросила я шёпотом.

Капитолина уже уходила. Обернулась у самой двери.

- Брошь эту я узнаю из тысячи, - сказала она. - Она моей была. Я её Вере подарила на выпускной. В восемьдесят девятом. А теперь она у тебя в кармане, и это очень плохо, девочка. Потому что брошь - это метка. А метка в нашем городе - это очередь.

Она ушла. Я сидела с остывшим чаем и смотрела, как за окном туман, белый и плотный, как молоко, медленно поднимается из оврага и ползёт по улице Ленина - против ветра, заметьте. Против ветра.

В половине одиннадцатого утра, по солнцу, туман полз на запад.

Ветер дул на восток.