Kitabı oxu: «Сказка о лысой горе»

Был год 6496 от Сотворения мира. Скорее всего, на год или два раньше, хотя толком этого не знал никто.

У языческих божеств на Руси была своя забава. Собирались они раз в тысячу лет на Лысой горе и решали, кто в их пантеоне главный и будет влиять на веру, обычаи, мысли людей, а также отвечать за русскую душу вплоть до следующего Вече.

Спорили яростно: гром гремел, молнии били в землю, корни древних деревьев вздымались, словно щупальца, оплетая ноги противника, и земля содрогалась от топота зверей. Но густой туман скрывал от людей разгул стихии. А каждая такая битва неизменно завершалась примирением и баней, где пар смывал обиды вместе с сажей. Извечный спор по традиции заканчивался привычной неопределённостью. И кто на самом деле одержал победу, так и оставалось невыясненным до следующего Вече.

Кстати говоря, нынешние масленичные кулачные бои «стенка на стенку» — отзвук тех древних споров, когда божественные силы мерились не ради победы, а ради мира и порядка.

Люд простой в подробности борьбы богов не вдавался, жил по своим правилам и в ус не дул, кто там среди них главный. Леса стояли стеной, болота дышали туманом, а по рекам ходили ладьи с варягами, привозившими товары заморские и слова новые.

Когда народу нужна победа или защита от врага — шли к капищу Перуна. Клали дары дубовому идолу с серебряными усами, просили силы и милости. Чтобы скот не болел и урожай родился щедрым, несли подношения Велесу, чей лик высечен из камня. А Мокоши, единственной женщине среди верховных богов, приносили пряжу, пели ей песни о здоровии и о том, чтобы род не прерывался.

У всех божеств имелось своё капище, идол или другой видимый знак, к которому можно прийти, поклониться и положить требы. Но все эти обряды — лишь безобидный ритуал, способ занять руки, пока злодейка Судьба выступает архитектором дальнейших событий, а её чертежи остаются неведомы даже богам.

А ещё есть на славянской земле главная движущая сила, у которой нет ни капища, ни образа. Потому что невозможно изобразить в дереве или камне то, что находится в душе каждого здесь живущего.

Не бог и не идол, а убеждение: чему суждено случиться, то случится. Люди живут, осознавая, что утром взойдёт солнце, а после зимы обязательно придёт весна. И имя ему — «Авось». Есть он или нет, никто не задумывается. Просто когда возникает каверзная ситуация, русский человек пожимает плечами и говорит: «Авось как-нибудь разберёмся». Потому что есть вера в то, что даже в самом запутанном лабиринте событий выход найдётся сам собой. Судьбу не обманешь.

Но вернёмся к предстоящему Вече. На этот раз всё пойдёт не по плану. Пока старые боги готовились к очередному событию, уверенные в своей силе, они не заметили, как почва под их ногами изменилась. За неосвоенными душами на Русь пришли две силы. Одна — из Небесной канцелярии, другая — из подземелий Нави. Обе — с инструкциями, амбициями и полной неготовностью к тому, что Русь их не ждала.

Про это и будет наше повествование.

Глава 1

Инспекция Небесной канцелярии

В Небесной канцелярии, что на седьмом небе, в конце X века от Рождества Христова, в отделе «Восточнославянские земли», царил лёгкий переполох.

Начальник отдела статистики, седой ангел с хрустальным моноклем на правом глазу, сидел над ворохом берестяных грамот. Звали его Варахиил. Покровитель отчётности и всего того, что на Небесах называли «учёт и контроль». В его ведении находились реестры праведников и грешников, а в бесконечных таблицах сводились концы с концами.

Варахиил был существом педантичным — и от этого глубоко несчастным. Вверенный участок, ни при каких обстоятельствах не желал приводиться в порядок и работа на этом посту, стала его личной Голгофой, крестом, который он нёс уже не первую сотню лет и, судя по всему, должен был нести до скончания времён.

Он отложил очередную грамоту и уставился в белый, чистый и совершенно равнодушный к его проблемам потолок, надеясь на помощь свыше, но это не помогало.

— Да что не так с этими славянами? — задал Варахиил себе риторический вопрос, на который нет ответа с момента создания этого самого отдела. — Все люди как люди. А эти? До сих пор поклоняются камням и деревьям. У них Перун с Велесом за власть дерутся, а люди страдают. Языческие божества своенравны, перед нами отчёт нормально не держат. Ни одной внятной сводки не прислали о количестве обращений граждан.

Он протёр монокль платком, медленно провёл большим пальцем по ободку и мир стал чётче. «Жаль, что с грамотами так не получится».

Скрипнула дверь и на пороге появился ангел-стажёр Гаврила. Новичок, который неделю назад прошёл аттестацию и был направлен в статистическое управление на стажировку.

— Так, может, нужно вмешаться? — робко предложил он.

Варахиил резко повернулся. Холодный расчёт и острый, как заточенное перо, взгляд больно кольнули Гаврилу в грудь.

— Вмешаться?! — переспросил он тихо. — Как? Вот ты, Гаврила, без санкции свыше готов взять на себя ответственность за судьбы людей в этих землях?

Воздух в кабинете внезапно стал плотным, как перед грозой. У юного ангела между лопатками, где крепились крылья, пробежала ледяная дрожь. Будто кто-то невидимый провёл по ним острым лезвием.

— Я... собственно, мог бы... — неуверенно начал стажёр. — Попробовать.

Варахиил медленно поднялся из-за стола, обошёл его и подошёл к шкафу с архивами. Открыл нижний ящик. Оттуда повеяло затхлостью старых дел. Он достал тяжёлую, потрескавшуюся связку бересты, перевязанную истлевшей бечёвкой.

— Знаешь, что это? — спросил он, протягивая Гавриле связку, которая оказалась настолько тяжёлой, что стажёр едва удержал её обеими руками.

— Это... наверное отчёты? — неуверенно переспросил Гаврила.

— Это списки тех, кто «вмешивался» в земные дела без разрешения, — с пренебрежением произнёс Варахиил. — Их лишили крыльев и отправили вниз. Теперь они пишут отчёты кровью, потому что чернила для них роскошь. А их имена выцветают, будто их никогда и не было.

Гаврила почувствовал, как связка холодит ладони, а холодок между лопатками усилился, словно кто-то невидимый уже примерялся, как лучше сделать рез. Он отдёрнул руку, будто свиток собирался его укусить.

— Мог бы, мог бы, — Варахиил вздохнул, возвращаясь за стол. — А даже если бы и мог, что толку?

Поднял следующую грамоту и даже не развернув направил её в сторону стажёра.

— Вот, полюбуйся. «Молитва о дожде». Пишет смерд из-под Чернигова. Хочет, чтобы дождь шёл исключительно ночью: днём, видите ли, он мешает ему косить сено. И что мне с этим делать?

— Я... не знаю, — честно сказал Гаврила, постоянно оглядываясь на свои крылья.

— Вот и я не знаю. — Варахиил положил грамоту на стол. — Из восточнославянских земель молитв всего-то пару десятков в год наберётся. От тех, кто еще при княгине Ольге крестился. Но это не молитвы, а образчик нелепостей. Церквей нет, попов нет. Кто научит их правильно оформлять просьбы?

Рука начальника непроизвольно дернулась над стопкой и одна грамота соскользнула на пол.

— Постой-ка, — сказал он, вспоминая фразу стажёра. — А ты это серьёзно? Про «вмешаться»?

— Ну... если нужно... — Гаврила посмотрел на Варахиила, жалея о сказанном.

— Нужно, — отрезал начальник. — Ещё как нужно.

Гаврила инстинктивно прижал руки к спине, защищая крылья. Холодок между лопатками превратился в жгучую боль. Он посмотрел на тяжёлую связку бересты, лежащую на столе, и представил своё выцветшее, стёртое и забытое имя в том же списке.

— А... как же... — голос стажёра дрогнул. — Там же… без разрешения... А я... у меня… нет санкции. Я же стажёр. А если я ошибусь...

Варахиил внимательно посмотрел на юного ангела. Увидел бледность и то, как дрожат его пальцы, сжимающие край плаща. Понимая, что испуганный сотрудник работает хуже, чем уверенный, его лицо смягчилось.

— Успокойся, Гаврила, — сказал он твёрдо. — Ты неправильно меня понял.

Он вернулся за стол, взял чистый бланк и быстро написал несколько строк. Затем достал из ящика маленькую печать с изображением всевидящего ока и приложил её к бумаге. Чернила вспыхнули золотым светом и тут же погасли, впечатавшись в волокна бересты навсегда.

— Вот, — Варахиил протянул грамоту Гавриле. — Это твоя санкция. «Разрешение на оперативное вмешательство в религиозный ландшафт Восточнославянских земель с правом адаптации методов под местные условия».

Гаврила взял бумагу, которая в отличии от ледяной связки, ласкала пальцы нежным теплом. Боль между лопатками мгновенно стихла, сменившись лёгким покалыванием. Словно крылья получили сигнал: «Вы под защитой».

— С этой бумагой, — тем временем продолжил Варахиил, — ты не нарушаешь протокол, а выполняешь его. Твои действия будут считаться официальными. И если что-то пойдёт не так... — он многозначительно посмотрел на архив, — то в отчёте будет написано: «Действовал по прямому указанию вышестоящего руководства». Чувствуешь разницу?

— Понимаю, — сказал Гаврила, и в голосе его появилась уверенность. — Значит, я отправляюсь на Русь? А это моё задание?

— Но на земле ты будешь один, — кивнул Варахиил. — Зато за твоей спиной вся Небесная канцелярия. Пока есть эта печать, твои крылья в безопасности. А теперь слушай инструкцию...

Он остановился прямо перед стажёром, и Гаврила увидел дрожащую жилку на виске начальника.

— Скоро в тех краях начнётся Тысячелетнее Вече и вся разношёрстная компания языческих божеств будет решать, кто главный на Руси. Как обычно, Велес с Перуном передерутся и ничего не решат. А люди снова понесут подаяния всем подряд.

— Это Вече, которое на Лысой горе? — оживился Гаврила, цепляясь за тему. — Мне на выпускном экзамене как раз вопрос про это попался.

Варахиил жестом, означавшим высшую степень скепсиса, поправил монокль.

— И какую отрок получил оценку?

— «Удовлетворительно», — немного смутившись, честно ответил Гаврила. — Но с пометкой «Хотя знания и поверхностные, но склонен к усердию».

— Ну, посмотрим, как твои «поверхностные знания» покажут себя в деле, — хмыкнул начальник. — Решено. В этот раз мы вмешаемся и на Вече предложим свой путь. Скажем честно: «Хватит ерундить. Есть вера с понятным и чётким регламентом, и мы готовы её предложить для жителей Руси».

— Вы про... — Гаврила вытянулся было по стойке смирно, но тут же сник. — Про нас?

— Про нас, про нас. Про христианство, которое уже понемногу пробивается на Русь. Твоя задача: пойти и тактично подготовить почву. Прощупать людей, посеять сомнения среди местных божеств... Глядишь, и на Вече всё сложится иначе.

Он говорил всё быстрее, рисуя в воздухе только ему понятную схему, и сам же на неё залюбовался. Перед глазами вставали картины одна другой заманчивее: вместо капища в черниговских лесах строится церковь, грамотные попы учат прихожан составлять прошения по форме, а не берестяные каракули про дождь и покос. И в канцелярии наконец-то сойдётся отчётность.

— Я устал, Гаврила, — признался он, и плечи его поникли, будто невидимый груз стал неподъёмным.

Варахиил грузно опустился в кресло. В голосе зазвучала вековая усталость начальника, который слишком долго несёт крест чужой безалаберности.

— Знаешь, я давно мечтаю, чтобы нашёлся тот, кто отправится туда и хотя бы одним глазом глянет, что на этой земле творится. Не вмешиваясь грубо, упаси боже, а просто… прощупает почву.

— Я попробую, — подался вперёд Гаврила, полный юношеского задора.

Усталый начальник поднял на юного ангела взгляд, полный недоверия и жалости.

— Но ты… неопытен. Сможешь ли ты удержаться от желания всё исправить силой? Или сломаешься под весом хаоса?

Холодок между лопатками снова дал о себе знать, напоминая о свитках в архиве, и Гаврила не знал, что ответить. Он мечтал видеть живых людей, а не строчки в реестрах, но чувствовалось, что страха в нём намного больше, чем уверенности.

Варахиил поднялся с кресла, тяжело выдохнул, словно стряхивая с плеч груз бесконечных таблиц. Его лицо снова стало деловым, словно он принял окончательное решение.

— Успокойся, Гаврила, — сказал он твёрдо. — Раз назвался груздем полезай в кузов. Но помни: если сорвёшься, пенять будет не на кого. Справишься?

— Думаю, справлюсь. — Гаврила расправил плечи. Крылья за спиной невольно встопорщились, боль между лопатками на мгновение стихла. — Я же не на войну еду.

— Не на войну!? А ты умеешь прикидываться дураком? — прищурился Варахиил.

— Я... Что? — растерялся стажёр. — Нас такому не учили.

— Вижу, ты не глуп, но выглядишь как дурак. Справишься.

Вернулся к столу, достал ещё один чистый бланк.

— А теперь вторая бумага, — сказал он, макая перо в чернила. — Без неё первая не имеет силы. Сначала санкция, потом обеспечение. Таков устав.

— Запоминай: «Инспекция религиозного ландшафта», — продиктовал Варахиил. — А по факту — подготовка почвы для смены веры. Действуй тихо, уверенно, но без чудес.

Дунул на чернила и протянул вторую грамоту.

— «Командировать ангела-стажёра Гаврилу в Восточнославянские земли сроком на тридцать земных суток с целью сбора сведений о состоянии религиозного ландшафта. По возвращении сдать отчёт в трёх экземплярах», — прочитал он вслух. — Эту бумагу предъявишь в отделе распределения. Получишь суточные, дорожный паёк и право на бесплатный пролёт через облачные слои. Без неё ты даже до границы Рая не долетишь, стража развернёт.

— Ладно, Гаврила. Лети, — напутствовал Варахиил, а потом понизив голос, поманил пальцем. — Помни: ты не мессия. Обычный небесный инспектор. Не спорь с местными богами, не ввязывайся в драки, не ешь ничего у местных, особенно грибы. И ради всего святого, не вздумай самостоятельно никого крестить без письменного разрешения.

Помолчал и добавил по-отечески.

— На Руси никогда не было просто. Но сейчас Князь примеряет разные веры, боги грызутся за паству, а по непроверенным слухам, нечисть из Ада готовит пакость. Так что будь осторожен, не геройствуй. Иногда лучше отойди в сторону и всё запротоколируй. Записи, Гаврила, они последний, но веский аргумент, когда всё остальное рушится.

Гаврила хотел спросить, при чём тут черти, но Варахиил уже отвернулся и устало махнул рукой.

— Ступай. И постарайся уложиться в срок. У меня отчётность на носу.

Юный ангел поклонился, спрятал оба предписания за пазуху и вышел.

Коридоры Небесной канцелярии были бесконечны. Гаврила прошёл мимо отдела «Южных морей», откуда доносился запах соли и миртовых деревьев. Остановился на мгновение — с самого зачисления в школу ангелов он мечтал о распределении именно туда. Тепло, сухо, никто не молится пням да каменьям.

Но на руках было предписание в русские земли, а приказы начальства на Небесах не обсуждаются.

Он свернул в боковой коридор, к отделу распределения. Там, за высокой перегородкой, сидел сонный ангел-клерк. Гаврила протянул ему командировочное удостоверение. Клерк лениво проверил печать, поставил свою отметку и выдал небольшой мешочек с монетами и дорожный паёк, свёрток с сухарями.

— Проход открыт, — буркнул клерк, даже не подняв глаз. — Стража на границе облачных слоёв предупреждена.

Гаврила поблагодарил и поспешил к выходу из Канцелярии, где стояли два крылатых воина в сияющих доспехах. Они молча проверили его документы, кивнули и расступились, открывая путь.

Юный ангел вышел на открытую площадку, расправил крылья и посмотрел вниз. Под облаками расстилалась Киевская Русь.

Обернулся, с тоской глянул на отдел «Южных морей». Впереди его ждали не мраморные термы, а сырые землянки и дым от костров. А потом решительно шагнул с площадки в неизвестность.

Белая вата облаков поредела. Сквозь прорехи открылись тёмные пятна лесов и серебряные нити рек. Потянуло гарью костров, мокрой землёй, квашеной капустой и мёдом. Небесная лёгкость заканчивалась.

Гаврила приземлился на опушке, и тут же по щиколотку увяз в грязи.

Он скрёб ногтем по рукаву, но глина впитывалась в волокна, превращая белоснежную ткань в грязно-серую тряпку. Репейники впились в ткань мертвой хваткой. Без навыка отодрать их значило бы порвать рубаху, так что он на время оставил их в покое.

Светлая одежда, выданная в Канцелярии как символ стерильности, моментально собрала всю грязь опушки. Сок ягод, пыль дорог, липкая роса в мгновение ока оставили свои следы на одежде.

Воздух одновременно был тяжелым и чистым. Пахло прелой хвоей, сырой землей и всеми оттенками жизнедеятельности — от рождения до смерти.

Хорошо, что поверх рубахи был серый дорожный плащ. Под ним Гаврила удачно скрывал крылья, сливаясь с местными путниками. Но и этот плащ доставлял некоторые проблемы. Ткань натягивалась, когда крылья невольно топорщились от напряжения, цеплялась за низкие ветки и мешала идти. На Небесах крылья были гордостью. Здесь же они казались лишней обузой, грузом, который приходилось прятать.

— Ну и климат, — пробормотал он, чувствуя, как холодная сырость пробирается сквозь тонкую подошву сандалий. — И как тут люди живут?

Из-за ели высунулась покрытая мхом голова Лешего с хитрыми зелёными глазами. Тот повёл носом в сторону Гаврилы, принюхался и прищурился.

— Ты чьих будешь? — поинтересовался он. — Из Прави или из Нави? А то у нас тут черти из отдела соблазнения бродили, всё хотели чью-нибудь душу приобрести. Да никто не продал.

— Я из Небесной канцелярии, — представился Гаврила, доставая удостоверение. — С инспекцией. Мне нужен главный местный… администратор.

Леший хмыкнул и почесал за ухом.

— Администратор? Ну ты ляпнул! Это ты так про Перуна? Он сейчас злой. Намедни один мулла из Булгарии хотел вручить ему предписание о переходе земель в новую веру, так теперь бедолага в болоте торчит. А осёл в одиночестве осоку жуёт. Ты лучше не суйся, пока бог-громовержец злющий. А то как бабахнет молнией, так мало не покажется.

«Командировка обещала быть… интересной».

Гаврила посмотрел на некогда белоснежное крыло с первыми грязными пятнами. В отделе «Южных морей» таких проблем точно не бывает. Вслух ничего не сказал, поправил котомку и шагнул в сторону ближайшего капища.

— Эй, инспектор! — окликнул леший. Гаврила обернулся. — Ты это... до Вече может повременишь? Мой тебе совет, не суйся к богам раньше времени. Авось в живых останешься.

— Что за Авось такой? — насторожился Гаврила.

Леший только хмыкнул, покачал головой и скрылся за елью, оставив ангела без ответа.

Глава 2

Лукашка и лапти

Подвал 4 восточноевропейского филиала Ада утопал во тьме. Стоял, пропитанный тошнотворным запахом подкопчённой плоти, смог. В жаровнях, догорали последние надежды грешников, печи дышали смрадными испарениями палёного мяса подгоревших на сковороде грешников.

Лукашка сидел на перевёрнутой бочке, задумчиво ковырял мизинцем в носу и разглядывал свои чёрные, отполированные вечностью копыта.

«Не промокают, на раскалённых углях и в котлах с грешниками очень даже удобны. И всё же, — размышлял Лукашка, — как в таком виде соблазнять людей? Когда у тебя на ногах парнокопытное недоразумение, человек сразу понимает, что перед ним посланник тьмы».

Обувь им не выдавали. Да и зачем? Но Лукашка слышал от старших бесов, что на Руси из лыка плетут удобную обувь, в которой очень легко убегать от разъярённой толпы и мысль о лаптях засела у него в голове давно. А ещё ходили слухи про какие-то яловые сапоги, которые носит князь. Но это была вершина желанья, о которой пока можно было только мечтать.

«Тоже мне, сила Тьмы. У Лешего и то, наверное, лапти есть», — мелкий бес продолжал проклинать отдел снабжения.

Дверь скрипнула, и в подвал ввалился Азазелло. Лет так через восемьсот-девятьсот он будет, на Чистых прудах в Москве, протирать очки в роговой оправе, а пока этот бес занимал невысокую должность посыльного и щеголял по территории Ада с фингалом под глазом.

— Слышь, Лукашка! Тебя к начальству! — выпалил он, переводя дух. — Срочно! Кажется, в командировку отправляют.

Лукашка поднялся, отряхнул потрёпанный, замызганный подол единственной рубахи и поплёлся в приёмную.

В приёмной Упыря Лиходеича Морокова, известного в узких кругах под погонялами Чернобог и даже Дьявол, висел настолько густой чад, что впору было пробираться на ощупь. Совсем недалеко, в углу, на медленной жаровне томились три нерадивых балбеса, которых Лиходеич ещё утром отправил «подрумяниться до золотистой корочки». От них за версту несло горелым салом и человеческим страхом, этот запах Лукашка знал наизусть.

Сам Лиходеич сидел за огромным дубовым столом, подпирая голову бледной рукой, и водил пальцем по строчкам, выведенным на пластине из копчёной кожи, сшитой с краёв жилами летучих мышей. Называлась эта мерзость «тягловая грамота». Каждая запись на ней тянула душу из любого, кто пытался её прочесть без должного чина. Перед Упырём, в глиняной плошке, чадила сальная свеча, а рядом лежала горка самокруток, набитых неисполненными клятвами грешников.

Выглядел Лиходеич, будто сам только что вышел из топки. Серая, как пепел, кожа на лице трескалась, словно старый пергамент, не знавший влаги веками. Под тяжёлыми, нависшими веками он прятал красные, с мутной поволокой глаза, в которых тлела древняя, неутолимая злоба. Когда же он открывал рот, между губ мелькали два длинных, чёрных клыка.

— Наконец-то, — процедил он сквозь зубы, водя пальцем по грамоте. — Чего стоишь, как истукан? Если хочешь сохранить свои копыта целыми, то слушай внимательно. У меня к тебе поручение. Хочешь отличиться?

— Ещё бы, — осторожно ответил Лукашка и на всякий случай поклонился.

— Вот и отлично, — Лиходеич отодвинул грамоту и подался вперёд. — Тут такое дело. На Руси тысячелетнее Вече в ближайшее время намечается. Раньше эти языческие боги сами меж собой решали, кто на Руси главный. Ну, решали и пусть бы решали. Нам-то что? Их грызня не наша забота. Но, — он поднял палец, — время идёт и правила меняются.

Лукашка насторожился.

— А что случилось?

— А случилось то, что Небесная канцелярия нос свой в их епархию сунула, — Лиходеич поморщился. — Решили, видите ли, что языческим богам пора на покой, а Русь надо под себя забирать. Прислали туда, под видом инспекции и оптимизации, своего ангела-стажёра. Понимаешь?

— Ну типа того, — уклончиво ответил Лукашка, хотя ни малейшего понятия не имел, о чём речь. — Но вы, это… ваше темнейшество, лучше объясните подробнее.

— Ну, балбес! Раз они туда сунулись, — Лиходеич резко хлопнул ладонью по столу, и самокрутки подпрыгнули, а свеча жалобно мигнула. — То и мы не останемся в стороне. Чем мы хуже? Если Руси и менять веру, то пусть уж к нам поближе будет. А не к этим… вылизанным бюрократом с седьмого неба… с крыльями и ладаном.

Его губы, от одной мысли о небесном порядке, словно от физической боли дрогнули в оскале, обнажая клыки.

— Прилетели, значит, со своими регламентами, псалмами и правильными улыбками. Думают, русская душа это чистый бланк, который можно подшить к любому уставу. Ха! Пусть подавятся своей отчётностью. Мы им покажем, что такое настоящая, хоть и грешная жизнь.

Он откинулся на спинку стула и уставился на Лукашку.

— Так что, Лукашка, пойдёшь ты у нас завоёвывать право управления землями Русскими, — Лиходеич медленно поднялся из-за стола. Тень от него накрыла Лукашку, будто тяжёлый плащ. — Делай что хошь. Вертись ужом, но народ на нашу сторону смани.

Лукашка инстинктивно втянул голову в плечи. Копыта сами собой начали стучать по каменному полу, выбивая нервную дрожь.

— А потом, — Лиходеич обошёл стол и навис над бесом, — отправишься на Вече и докажешь, что русский человек по своей природе ленив, падок на халяву и мечтает, чтобы всё делалось само.

Он ткнул острым когтём в грудь Лукашке. Боль словно раскалённая игла вошла между рёбер. Лукашка согнулся, чувствуя, как сила буквально покидает его через место укола. А потом ощутил невыносимую тяжесть, будто ему на грудную клетку положили плиту из могильного камня.

— А раз так, значит, русская душа будет под нашим началом всё следующее тысячелетие находиться, — не обращая внимания на страдания Лукашки прошипел Упырь. — Не всё же язычникам да небесам свои правила по миру распространять.

Лукашка кивнул, стараясь не дышать. Мысль о том, что он должен спорить с языческими богами, вызывала у него тошноту. Но перечить Лиходеичу было ещё страшнее.

— Понял? — спросил Упырь, возвращаясь на своё место и снова принимаясь перебирать самокрутки.

— Понял, ваше темнейшество, — выдавил из себя Лукашка.

Он вытянулся в струнку. Дело пахло не просто поручением, а настоящей войной за паству.

— И что именно я должен делать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— А вот это уже не моя, а твоя забота, — Лиходеич растянул губы в подобии улыбки, от которой у Лукашки даже копыта свела судорога. — Но без подмоги не оставим. Сейчас пойдёшь на склад и наберёшь артефактов, мы их очень давно украли из мира людей, но так и не нашли применения. Там, говорят, завалялись Цветик-Семицветик, Щука говорящая и ещё ерунда всякая… бери всё, что найдёшь, и в путь. В помощь тебе пару мелких бесов приставлю. Только смотрите, не натворите там глупостей раньше времени.

Он снова сел, откинувшись в кресле, и его голос стал мягче.

— Если справишься, Лукашка… Если приведёшь Русь под наше крыло, я лично прослежу, чтобы тебя повысили. Забудешь про подвал 4. Получишь свой кабинет, секретаршу и, новые, лакированные копыта из чистого обсидиана с золотой окантовкой. Представляешь? Настоящий статус. Так что старайся. Успех любит смелых и успешных.

Лукашка приободрился. Наконец-то настоящее дело! Не просто так в подвале сидеть, а на Русь идти, народ смущать, козни плести! Он уже видел, как заходит на Лысую гору с мешком доказательств человеческой лени, выигрывает спор, все старшие бесы завидуют, Лиходеич лично жмёт ему руку и выдаёт сертификат на, допустим ещё и клыки.

— Несолидно с копытами-то к людям идти, — выдавил из себя Лукашка, набравшись смелости. — Они у нас, конечно, практичные, но уж больно выделяются.

Лиходеич посмотрел на копыта Лукашки, улыбка исчезла, словно её сдуло ветром, поднял глаза, и в них больше не было милости.

— Обувь сам себе на месте добудешь, — отрезал он, в голосе исчезла всякая мягкость, сменившись ледяной сталью. — Нечего казённое добро переводить. А копыта твои, между прочим, не позор, а знак отличия. Иной бес за такие копыта душу заложит.

Лиходеич резко выпрямился, и даже жаровня в углу перестала шипеть, словно боялась нарушить тишину.

— Всё, ступай. И не возвращайся, пока не принесёшь мне новую паству. Иначе, — он медленно кивнул в сторону жаровни, где один из грешников жалобно зашипел, касаясь раскалённого металла, и запах палёной плоти стал невыносимо густым, — я тебя туда отправлю. И не до золотистой корочки, а до полного обугливания, когда от тебя останется лишь горсть пепла, которую я развею по ветру, чтобы даже прах твой не смел ослушаться. Понял?

Лукашка почувствовал, как жаром обдало лицо, высушивая слизь в носу и заставляя кожу на лице стягиваться. Он так низко поклонился, что его мелкие рожки чуть не чиркнули по полу, и попятился к двери, стараясь не дышать прогорклым воздухом.

— Понял, ваше темнейшество. Всё исполню. Лень, халява и трусость вместо подвига. Будет сделано.

— Иди уж, — Лиходеич махнул рукой, снова погружаясь в чтение тягловых грамот, будто Лукашки и не существовало. — И запомни: с Небесной канцелярией не якшаться. Эти крылатые умеют так запудрить мозги, что потом сам себе противен станешь.

Лукашка кивнул и выскользнул в коридор, где его ждали выделенные в помощники Кузя и Пахом. Впрочем, «ждали» — это громко сказано. Кузя сидел на корточках у стены и активно ковырял щепкой в зубах, делая вид, что занят важным делом, а Пахом стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и с усердием разглядывал копоть на потолке.

Но завидев Лукашку, Кузя выплюнул щепку, а Пахом вытянулся, и его хвост встал трубой.

— Ну? — Лукашка смерил их презрительным взглядом. — Это вы, что ли, мне в помощь? — уточнил он, чувствуя, как внутри просыпается важный бос, которому доверили судьбу целого направления.

— Так-с точно-с, ваше рогатое благородие-с! — выпалил Кузя и поклонился, едва не стукнувшись лбом о собственные колени. — Мы-с назначены-с. В полное ваше распоряжение-с.

— Ага, — подтвердил Пахом, не зная, куда деть руки, и оттого заложив их за спину, отчего стал похож на мелкого нашкодившего пса. — Велено слушаться, не перечить и таскать, что укажете.

Лукашка, словно он не вчерашний обитатель сырого подвала, а практически заместитель Лиходеича, выпрямился, расправил плечи, и изобразил начальственный жест.

— Ну-ну, — протянул он. — Таскать, значит. А звать-то вас как?

— Кузьма я, — отрекомендовался тощий, с большими, как лопухи, ушами и вечно бегающими глазками. — Но все кличут просто Кузя. Специалист по мелким подлянкам: соль там просыпать, бельё с верёвки стянуть.

— Пакостить мы умеем, — поддакнул коренастый, с круглой мордой и хвостом, который то и дело дёргался, как у кота перед прыжком. — А я Пахом.

— Он у нас по хозяйственной части больше, — перебил его Кузя — дрова подгнивать, горшки бить, в печи сажу разводить.

Лукашка хмыкнул. Помощнички, конечно, так себе, но на безрыбье, как говорится…

— На Руси бывали? — спросил он, заранее зная ответ.

Кузя и Пахом переглянулись.

— Не доводилось, ваше рогатое благородие-с, — признался Кузя. — Мы дальше Навьего плетня не выходили. Только по рассказам старших.

Лукашка приосанился, выпятил грудь, заложил руки за спину и оглядел подручных.

— Значит, так! — Голос зазвучал низко и веско, как у заправского лектора. — Я про Русь всё знаю. Я, ежели хотите знать, главный специалист по Руси во всей Нави! — Тут он чуть запнулся: слово «Ад» он не любил, а потому по привычке называл царство тьмы Навью, чтобы придать своим словам знание славянской мифологии. — Да-да, во всей Нави! У нас только и разговоров, что про Русь: про лапти, бани и как там люди живут. Так что не пропадём, если меня слушаться будете.

Лукашка сделал многозначительную паузу, сверкнул глазами и резко подался вперёд, и Кузя с Пахомом одновременно отшатнулись.

— Если кто из вас хоть немного засвоевольничает, — процедил он, понизив голос до зловещего шёпота, — удумает перечить мне, ослушаться или, упаси Лиходея, испортить задуманное, то я лично возьму этого умника за шкирку и сожгу в труху. Не просто подпалю на жаровне, а именно в труху испепелю! Понятно?

Кузя и Пахом побледнели и стали почти прозрачными, как болотный туман. Уши Кузи испуганно прижались к голове, а хвост Пахома заметался по полу, подняв клубы копоти.

— Так точно-с, ваше рогатое благородие-с! — прошептал Кузя.

— Всё исполним, всё донесём, не извольте гневаться! — зачастил Пахом, трясясь мелкой дрожью.

Лукашка выпрямился, с удовлетворением отметив, что страх — это власть. И пусть он сам в глубине души побаивался Лиходеича, но перед этими двумя он был господином.

— То-то же, — бросил он, смягчившись. — А теперь слушай первый боевой приказ. Ты, Кузя, — он ткнул пальцем в тощего, — будешь у меня за гужевой транспорт, понесёшь все артефакты, какие найдём на складе. И если что уронишь или разобьёшь… я тебя, мил друг, в болотного ужа превращу.

Кузя икнул и закивал.

— А ты, Пахом, — Лукашка перевёл взгляд на коренастого, — будешь у меня старшим дозорным, разведчиком и добытчиком. Пойдёшь туда, куда пошлю. Выведаешь, что к чему, сопрёшь всё, что плохо лежит, и притащишь провизию. А если подведёшь, я тебя, голубчик, прикую к порталу входа между мирами и велю до скончания веков докладывать каждому входящему, какой ты дурень.

Пахом посерел.

— Поняли? — рявкнул Лукашка, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Так-с точно-с, ваше рогатое благородие-с! — в два голоса отозвались бесы.

— Тогда вперёд. И не отставать, а то я прямо здесь начну приводить свои угрозы в исполнение.

— Куда? — спросил Кузя, переминаясь с ноги на ногу.

— Сперва на склад, — Лукашка расправил плечи. — А потом отправимся на Русь и будем доказывать, что человек это ленивая скотина. В лучшем смысле этого слова.

— А если не получится? — робко спросил Пахом.

— Получится, — отрезал Лукашка, хотя в глубине души чувствовал неприятный холодок, будто Русь, куда им предстояло отправиться, уже знала об их планах и тихо посмеивалась.

На складе Нави вдоль стен громоздились сундуки с надписями: «Проклятые зеркальца», «Зелье от честности», «Шапки-невидимки бракованные».

— Хочу цветик-семицветик… — бормотал Лукашка, перебирая пыльные коробки. — А, вот!

Он вытащил из-под груды ржавых мечей небольшой горшочек с засохшим цветком. Семь лепестков, правда, на вид этот гербарий больше походил на засушенный лопух, у которого цветок печально склонял голову.

— Семь лепестков, семь желаний, — прошептал Лукашка, потряхивая горшок. — Выглядит, конечно, удручающе, но поливать нужды нет, он же волшебный.

Сунул горшок в мешок и двинулся дальше.

В бочке с водой, затянутой ряской, он нашёл Щуку. Та лениво шевелила хвостом и смотрела на Лукашку с выражением глубокого презрения.

— Ну и физиономия, — сказала Щука, не разжимая губ. — Чего уставился?

— Молчи, тварь, — ответил Лукашка. — Поедешь с нами на Русь, будешь желания исполнять, чтобы людям удобнее к лени привыкалось.

Щука зевнула, обнажив острые зубы.

— А халява не бывает качественной, — изрекла она и снова замолчала, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Лукашка недовольно хмыкнул, но решил не спорить с рыбой, всучил бочку Пахому и пошёл искать дополнительный реквизит.

За шкафом ему на глаза попался Колобок. Тот катился по кругу, время от времени спотыкаясь и тихо напевая что-то про зайца.

— А это что за чудо? — Лукашка нахмурился. — Неужто волшебный клубок, который дорогу указывает? Но почему выглядит как хлеб с глазами?

Колобок остановился, надул щёки и выпрямился, насколько круглый вообще может выпрямиться.

— Я не хлеб, а Колобок! — с достоинством отозвался круглый. — От бабки ушёл, от деда ушёл, а от тебя, рогатый, и подавно укачусь!

— Стоять! — Лукашка прижал его копытом, отчего Колобок издал обиженный писк. — Почему тебя вообще со склада не списали? Ты же не артефакт, а недоразумение!

— Недоразумение это твой клубок, — обиделся Колобок, пытаясь высвободиться. — Его в прошлую инвентаризацию мыши съели. А я хитрый! От них ушёл, качусь не хуже вашего клубочка, а ещё и песни пою. Хочешь, спою про то, как от зайца уходил?

— Песни… — простонал Лукашка. — Мне не песни нужны, а чтобы кто дорогу указывал и людей заводил туда, куда мне надо, а им не очень.

— А я смогу, — гордо сказал Колобок. — Я и в лес могу закатиться, и вообще куда надо, туда и прикачу.

Лукашка задумался. С одной стороны, несерьёзно, а с другой, клубок действительно съели мыши, а этот хитрый хлеб, судя по всему, умеет не только песни петь, но и выживать.

— Ладно, — буркнул он, убирая копыто. — Но если свернёшь не туда, я тебя в суп отправлю. С луком и морковью.

Колобок побледнел и пообещал вести себя хорошо.

Лукашка хотел было оставить Колобка на складе, но тот ловко вкатился в общий мешок и притворился сухарём. Пахом, не заметив подвоха, завязал мешок и повесил на плечо.

Кузя тем временем обнаружил в углу шапку-невидимку и, как приведение, ходил по складу.

— Сними, дурак! — рявкнул Лукашка.

— А я не могу! — донеслось из пустоты. — Теряю, когда снимаю, и найти не могу!

Лукашка вздохнул, нащупал в воздухе Кузю и стянул с него шапку. Под ней оказалась красная, как варёный рак, физиономия.

— Ну и дурень! — сказал Лукашка и сунул шапку в мешок. — Нам ещё сапоги нужны. Быстро искать.

Кузя и Пахом бросились по полкам, а Лукашка стоял посреди склада и чувствовал, как его копыта слегка дрожат от предвкушения приключений.

— Ну, Русь, — прошептал он. — Держись. Твоя лень идёт к тебе.

Из мешка донеслось тихое пение Колобка.

Лукашка закатил глаза.

— Ах ты, булка пресная, — сказал он, стукнув по мешку, — молчать до приказа.

Пение стихло, а щука в бочке тихо фыркнула.

Собрав артефакты, Лукашка в сопровождении помощников ступил на тропу междумирья и вышел на Русь. Их шаги гулко разносились по мрачным переходам Нави. Впереди зловеще скрипнула дверь, готовая выпустить на свет троицу, которой суждено стать частью великой истории, — хотя пока никто из них об этом не догадывался.

Глава 3

Гаврила и Языческий аудит

Пока Гаврила брёл по тропе, стараясь не смотреть на свои испачканные сандалии, в голове эхом отдавался совет лешего. Серый дорожный плащ, наброшенный поверх белоснежной канцелярской рубахи, впитал в себя всю сырость леса, запах прелой хвои и липкую грязь опушки, отчего весил вдвое больше.

Крылья, сложенные за спиной, то и дело норовили расправиться, натягивая ткань плаща до предела. Гаврила прижимал их к бокам локтями, чувствуя себя воришкой, прячущим краденое добро. Хотя со стороны он, ничем не выделялся, обычный, усталый путник, с котомкой за плечом. Но внутри ритм небесной стерильности, жестоко конфликтовал с русской реальностью.

Со временем он научился складывать крылья так, чтобы те не проступали из под одежды, удостоверение ангела-стажёра не вытаскивал без крайней нужды. Люди на Руси, как он успел заметить ещё из учебников, доверяли больше посоху, котомке и усталому взгляду.

Гаврила направлялся для изучения ситуации к ближайшей деревне. Вдруг воздух рядом сгустился, а часть коры ближайшей сосны обрела черты лица.

— Погоди, — окликнул его, голос Лешего. — Ты, это, поосторожней там. У них в Блудове каждый третий мужик колдун, каждая вторая баба ведьма, а остальные просто дураки. Но не пугайся, до той поры, пока их не трогать, они мирные.

Гаврила не подал вида растерянности, будто всю жизнь только и делал, что общался с лесными духами и ходил по русским деревням. На самом деле мандраж его колотил нешуточный, весь предыдущий опыт ограничивался проверкой псалмов в каком-нибудь скиту в Византии, а там было тепло, сухо и всегда пахло ладаном.

С опушки ещё задолго до подхода к деревне, Гаврила услыхал жуткий крик петуха, который, по всей видимости, очень ненавидел утро. Складывалось ощущение, будто птицу одновременно режут и насильно заставляют будить всю округу. Гаврила поёжился, перехватил посох и шагнул в сторону покосившихся заборов, на которых сушились горшки и тыквы.

На окраине деревни он остановился возле кузни. Кузнец, здоровенный мужик в кожаном переднике, долбил по наковальне молотом, и искры летели на три сажени. Увидев Гаврилу, тот закончил работу и отложил молот.

— Ты кто такой? — прогудел он. — Издалека? Одет чудно.

— Писарчук я, — спокойно ответил Гаврила, поправляя котомку. — Хожу по деревням, записываю, как люди живут, кому какая помощь нужна.

Кузнец вытер руки о передник и оглядел Гаврилу с ног до головы.

— Писарчук, значится? Ну-ну. Чего-то много вас в последнее время у нас тут шастает. Почитай, каждую неделю кто-нить ходит. То сборщик подати, то гонец от князя, то звездочёт какой. Все чего-то записывают. А толку нет. Слишком много писюков развелось.

Гаврила сделал вид, что достаёт из котомки берестяную грамоту.

— Вот я и хочу понять, в чём причина. Скажи, уважаемый, кому вы молитесь, если беда приходит?

Кузнец почесал затылок.

— Сложно сказать, эт смотря какая беда. Коли дождь нужён, то Перуну. Коли скотина болеет, то Велесу. А уж ежели баба не рожает, то ясно дело к Мокоши на поклон итить нужно. Ещё подарочки всякие домовым, лешим и водяным устраиваем. Всяка тварь внимания требует.

— А помогают?

— А то как! Но всё чаще советом. Вон на прошлой неделе моя корова хвора стала, в канаву свалилася, все ноги поломала. Дык я и к Велесу ходил, и к лешему, и к бабке-шептухе. Никто лечить не вызвался. Корова и померла. Ну как померла? Промеж рогов я ей кулаком врезал, да на мясо, на колбасу пустил.

Гаврила записал на бересте: «Религиозный плюрализм, смешанный с практическим равнодушием. Подношения — страховка от бед, но без гарантий».

— А почему бы вам не обратиться к единому Богу? — осторожно спросил он.

Кузнец задумался.

— Единому? А енто который? Тот, что у хазар? Али у греков? У них, кажут, есть сильный бог, но он далече. А наш Перун, вона рядом, он мне и горн горящим поддержит, и силу в руки даёт. Пойдёшь, принесёшь ему баранку, попросишь, он и помогает.

Гаврила кивнул, принимая ответ и хотел продолжить разговор, но кузнец отвернулся, словно ангел перестал его интересовать. Молот снова взметнулся вверх, и звонкий удар по наковальне поставил точку в разговоре. Горячие и колючие искры брызнули в лицо Гавриле, заставляя его инстинктивно прикрыть глаза.

Когда же он опустил руку, широкая и покрытая потом спина кузнеца, казалась непреодолимым препятствием для продолжения беседы. Гаврила понял, что диалог окончен.

Он попятился, стараясь не наступить на рассыпанные у порога подковы. Гаврила плотнее прижал к груди котомку и шагнул в тень забора.

За спиной продолжал стучать молот. В голове понемногу складывались первые обрывочные впечатления.

У колодца с упоением спорили две бабы, со стороны казалось, будто они ведут обрядовый обмен любезностями.

— Твой петух склевал мои семена! — кричала одна, красная от гнева и потрясая корзиной с ботвой.

— А твоя коза съела мою капусту! — отвечала вторая, уперев руки в бока.

— Это не капуста, а лопухи!

— Сама ты лопухондра! И коза твоя лопухевская! И петух твой лопух, да ещё и злой, как пёс цепной!

Гаврила стоял, не зная, в какой момент вклиниться в беседу. Бабы тем временем перебирали всё подряд: куриц, мужей, погоду, прошлогодние долги и соседских сыновей.

Наконец одна из них выдохнула собираясь с духом.

— Ох, Фекла, языки-то мы почесали, а обед сам не сварится. Ты курей не считай, а то что петух семена склевал, так на то он и петух. Не оставляй мешок открытым.

Вторая смахнула со лба несуществующий пот.

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Но капусту твоя коза всё-таки сожрала. Ладно, не велика беда. Может, из этого петуха суп сварим, а бульон по-соседски поделим? А то он орёт так, что горшки с плетня падают.

— И то верно, — согласилась первая. — Суп из горластого наваристый выйдет. А пока кипеть будет, заодно кумушек обсудим. Они про нас вчера у реки такого наговорили…

Гаврила стоял, боясь шелохнуться. Такого азарта в беседе он не слышал, даже когда серафимы спорили о праведниках.

И тут обе бабы одновременно замолчали и синхронно, как две сторожевые собаки, почуявшие волка, повернулись к нему. Фекла ткнула пальцем в сторону ангела.

— Глянь-ка, Степанида! — крикнула она. — А это кто у нас тут притаился? Уши развесил, будто воробей на заборе!

Лицо второй мгновенно сменилось на подозрительную настороженность.

— Ты кто такой малахольный? — спросила одна, оглядывая его. — Чего стоишь, беньки вылупил? Али из этих, что по деревням шастают да всё записывают?

— Да… Писарчук я, — представился Гаврила. — Хожу, смотрю, как люди живут.

— Ага, — протянула Фёкла. — Ну и чего ж ты наш разговор слушал? Али не совестно? Мы бабы пустое мелим.

— Я не то чтобы слушал… — начал было он.

— Слушал-слушал, — перебила Степанида. — Зачем записывал, как мы лаемся?

— Да я не про вас записывал… так… общее состояние дел, — осторожно ответил Гаврила.

— Ну и записал бы, что у нас сплошной непорядок, — заявила Фекла. — У Ефросиньи жениха нема. Давай нам из города выписывай. Чтоб не старый, не пьяный, не ленивый и чтоб лапти плести мог. Заодно козам приказ надай: капусту чужую не есть, а свою траву щипать по меже, а которые не поймут тех в пруд, пусть Водяной разбирается.

— И петухам наказ громко не кукарекать, — добавила первая. — Пусть поют по уставу: встал, головой повертел, два раза квокнул, и молчок. А то мой так сёни заорал, что у соседки тесто сбежало. Вот и пиши приказ, да чтоб с печатью.

Гаврила растерянно переводил взгляд с одной бабы на другую, не понимая, шутят они или правда ждут указов.

— Ты давай, глазами не лупай, пиши, — продолжала Фекла. — Пусть дожди идут токмо по ночам, шоб днём не мешали. Сенокос на носе, а тучи, как нарочно, днём ходют. И комарья поменьше. А то вчера у колодца такое гуденье было, будто нечисть свадьбу играла.

— И соль чтоб поближе нашли, — вставила Фекла. — Купцы совсем совесть потеряли: за горсть соли полкурицы просят. Тоже приказом отметь цену бросовую.

Гаврила окончательно перестал понимать, где шутка, а где серьёз. На всякий случай кивал и делал пометки: «козы — межа», «петухи — по уставу», «дожди — по ночам», «соль — белая», «женихи — с пирогом».

Наконец Степанида махнула рукой.

— Ладно, писарчук, не бери в голову. Мы бабы чё видим, то и мелём. Лучше вот чо: помоги воды в дом донести, вишь, мы бабы хрупкие, а вёдра тяжёлые.

Гаврила ошалело посмотрел на неё, потом на ведро. «Хрупкие, ничего себе». Но как ангел-стажёр, не имел права отказывать в бытовой помощи. Отложил котомку, взял коромысло и, пошатываясь, двинулся к дому.

Бабы шли следом, обсуждая, что писарчук худоват, но сговорчив, и что, может, из него и выйдет толк, ежели женить на Ефросинье.

Гаврила слышал это краем уха и тихо молился, чтобы вода не расплескалась, а вместе с ней и остатки ангельского достоинства.

— Слышь, писарчук, пиши, что у нас полный порядок, — заявила Фекла. — Мы ж так, горло размяли, а суп всё одно варить будем вместе.

— И кумушек обсудим, — добавила Степанида. — Суп не тесто, тишину не любит.

Обе бабы, довольные помощником, отправились во двор. Ангел проводил их взглядом: кажется, эта деревня живёт по своим, устойчивым правилам.

Записал на бересте: «Население склонно к конфликтам, которые разрешаются совместным приготовлением пищи. Уровень взаимопонимания парадоксальный».

Из-за угла выскочил мальчишка с лукошком, остановился перед Гаврилой и оглядел его, как старый скупщик — тощую курицу.

— Дяденька, а ты дурак? — спросил он, дёргая за полу.

— Нет, писарь я, — ответил Гаврила.

— А чего тогда без шапки? Все писари в шапках ходют.

Гаврила не нашёлся, что ответить.

— И котомка не писарская, — продолжал мальчишка. — У писарей пухлые, с бумагами, а у тебя тощая. Одно перо торчит. И обувка не та. Писари сапоги носят, а ты в лаптях, как у нашего Тишки, только грязнее.

Гаврила глянул на ноги. Лапти действительно были грязные.

— И говоришь чудно, — не унимался мальчишка. — Ты точно не писарь, скорее скоморох. Только бубенчиков нет.

— У меня нет бубенчиков, — ошалел от напора мальчонки Гаврила.

— Вот и я говорю, неправильный какой-то, — мальчишка удовлетворённо кивнул. — Дяденька, ты часом не шпион?

— Шпион? — Гаврила опешил. — С чего ты взял?

— Посох есть, котомка есть, а шапки нет. Все путники с шапками, даже нищие. А ты без шапки, стало быть, хоронишься от кого-то. Кто в путь идёт, тот шапку бережёт. А кто без шапки, тот либо шпиён из лесу, либо из города сбежал. Вот и выходит, что ты не писарь.

— Совсем запутал. Кто же я, по-твоему? — уже с любопытством спросил Гаврила.

— Не знаю, — честно признался мальчишка. — Но не писарь. Писарь бы шапку имел.

Гаврила почувствовал, как дёргается глаз. Мальчишка был совершенно прав в своей логике, но логика была извращённая, и от этого делалось ещё обиднее.

— Послушай, отрок, — начал он веско. — Я не шпион. Я писарь из Византии. А шапки у нас… не приняты.

Мальчишка прищурился.

— В Византии все грамотные?

— Допустим.

— А чего тогда по деревне бродишь, а не в городе сидишь? В городе умники за столами сидят, в тепле, а не по грязи шастают.

Ответить было нечего.

— Ладно, — мальчишка махнул рукой. — Не хочешь, не говори. Только если шпион, то не к нам. У нас ничего нет, кроме репы, да и ту козы доели.

Развернулся, но вдруг остановился.

— А ещё у тебя глаза, как у нашего старосты, когда про подати рассказывает. Будто всем должен, а сам не рад.

И убежал, оставив Гаврилу стоять посреди улицы с открытым ртом.

Мальчишка за полминуты сделал то, на что у Небесной канцелярии ушли бы недели: вычислил, что с Гаврилой что-то не так, хотя и не понял, что именно.

— Вот тебе и «население», — пробормотал Гаврила, делая пометку: «Дети на Руси отличаются повышенной наблюдательностью. Одежда писаря без шапки считается подозрительной».

Спрятал бересту и побрёл дальше. Теперь казалось, что за ним наблюдают не только мальчишка, но и куры, козы и даже горшки на плетне.

К вечеру ангел добрался до капища Перуна. Среди старых дубов стоял деревянный идол с серебряными усами и выражением лица, говорившим: «Опять кого-то надо бить молнией». Вокруг никого, только у подножия лежал одинокий пирожок.

Гаврила присел на поваленное бревно, достал берестяной свиток и начал писать отчёт:

«Восточнославянские земли. Общая характеристика: хаос, смешение верований, отсутствие единой системы. Божества конкурируют, не предоставляя стабильных гарантий. Рекомендуется внедрение монотеистической системы с централизованным управлением. Потребуется согласие местных божеств или их нейтрализация. Опыт муллы из Булгарии показывает: прямые переговоры без подготовки опасны для жизни».

Перечитал и добавил:

«Первоочередная задача: найти того, кто сможет убедить богов уйти добровольно. Кандидат не найден».

Стемнело. Гаврила поднял глаза к небу, где проступали первые звёзды. Пора бы и отдохнуть.

Глава 4

Лукашка и первое великое соблазнение

Тропа междумирья, словно устав от их присутствия бесов, без предупреждения выбросила троицу на опушку леса. Точнее вышвырнула, в болото, будто три мешка с гнилой картошкой.

Лукашка чудом устоял, балансируя на скользком дёрне и глянул под ноги. Чёрная склизкая чача, из которой торчали прелые иглы и щепки, чавкала между раздвоенных копыт. Рядом, увязший по щиколотку в мутной жиже и успевший уронить ценную волшебную ношу, выругался Кузя. Пахом же стоял по колено в воде и с ужасом озирался, будто его засасывало в трясину. На поверку оказалось, что это никакое не болото, а обычная просёлочная дорога после дождя.

— Это и есть Русь? — спросил Кузя с сомнением, пытаясь отлепить копыто от земли.

— А ты чего хотел? — огрызнулся Лукашка, стараясь сохранить достоинство, хотя ноги предательски хлюпали в луже. — Мраморных палат? Здесь всё натурально, по-простому.

В подтверждение его слов прямо на голову Пахому с ближайшей сосны упала шишка.

— Осторожнее там! — крикнул тот в пустоту, хватаясь за макушку. — Кто тут есть?

— Не обращайте внимания, это скорее всего местный Леший, — буркнул Лукашка, потирая ушибленное при приземлении место. — Вы вот лучше полюбуйтесь, где мы. Это обычная дорога, и она же первая беда Руси. — Он с трудом выдернул копыта из жижи и оглядел грязных помощников. — А вторая беда это дураки. Их и будем искать.

Кузя и Пахом переглянулись.

— А мы их соблазнять будем, что ли? — робко спросил Кузя.

— Я буду соблазнять, — поправил Лукашка. — А вы просто стойте рядом и выглядите убедительно. Молчите и не мешайте.

Лукашка задрал голову, оглядел серое небо, разлапистые мокрые ветви вековых деревьев и бесконечную грязь под ногами. Смачно плюнул на левую ладонь, ребром правой хлопнул сверху. Брызги полетели в сторону заката.

— За мной, — бросил он через плечо и, не оглядываясь, зашагал туда, куда указали брызги.

Кузя даже не думал спорить, перехватил поудобнее мешок с артефактами и заковылял следом, то и дело спотыкаясь о торчащие корни.

Из мешка тут же донеслось:

— Да что ж ты за носильщик то такой! — возмущался Колобок, чей голос звучал обиженно. — Пока ты мешок в грязи валял, мой румяный бок наполовину отмок! Теперь я отсыревший!

— Помолчи, булка, — отозвался исходивший из глиняного горшка булькающий голос. — Тебе ещё повезло. Меня во-на из бочки в этот горшок переложили, а от тряски половина воды расплескалась. — А потом громче. — Слышь, несун! Нашёл бы хоть лужу, долил водицы. Я же, как-никак, рыба!

— Некогда мне лужи искать, — огрызнулся Кузя, поправляя мешок на плече, чтобы тот не так сильно болтался. — Вы, между прочим, не лёгкие.

— Хотя бы не тряси, — буркнула Щука. — И без тебя тошнит.

— Вот именно, — поддержал Колобок. — Мы тут, между прочим, не просто так сидим. Мы артефакты! Реликвия, так сказать!

— А ну цыц! — На ходу обернулся Лукашка. — Не до вас.

Хоть голоса и притихли, но из мешка всё ещё доносилось обиженное сопение.

Лес понемногу начал меняться. Вековые сосны и ели расступались, уступая место редким берёзам и осинам, стволы тянулись к свету, и кроны уже не смыкались так плотно. На открытых прогалинах солнце успело подсушить верхний слой дороги, и та начала подсыхать. Копыта больше не увязали по щиколотку, а оставляли лишь неглубокие следы.

Лукашка шёл уверенно, хотя ни он, ни его спутники понятия не имели, в каком направлении движутся. Но брызги указали на закат, значит, туда и дорога.

Пахом ушёл на полсотни шагов впереди, как и положено опытному разведчику. Но его плотная фигура исчезала и мелькала между стволами, и треск веток явно указывал, что он рядом.

И вдруг, спиной вперёд, из-за толстого дуба выскочил Пахом, словно его кто-то выпихнул. Глаза круглые, белки блестят от напряжения, а хвост торчком. Сначала он прижал палец к губам, а потом принялся усиленно жестикулировать, показывая знак «тише», изобразил руками, что нужно стать маленькими и незаметными, и наконец махнул рукой, приказывая двигаться бесшумно и строго за ним. В каждом движении читался ужас, который он героически пытался выдать за профессиональную осторожность разведчика.

— Тссс! Ваше рогатое благородие, сюда! Я нашёл... э-э-э... стратегически важную точку!

Лукашка, которому позарез нужно было сохранить лицо начальника перед подчинёнными, демонстративно выпрямился и процедил сквозь зубы:

— Тоже мне, разведчик... что за глупости?

Лукашка прекрасно понял подаваемые Пахомом знаки. «Впереди что-то есть. Но что? Неужели их пребывание на Руси закончится, так и не начавшись?» — Вихрем пронеслись в голове мысли.

Но показать свой страх при подчинённых он не мог. Демонстративно стряхнул с плеча невидимую пылинку, посмотрел на своих приспешников сверху вниз, стараясь изобразить на лице выражение глубокой стратегической мысли.

— Слушать мою команду! — с нажимом произнёс он. — Ты Пахом, идёшь первым. Если почувствуешь запах святости, ладана или, упаси Лиходея, честного труда, незамедлительно докладывай. Кузя, контролируешь, чтобы Колобок опять не начал петь или Щука требовать преференций раньше времени, эффективно их заткни чем-нибудь.

Огляделся по сторонам, словно ожидая аплодисментов и добавил более тихо.

— Мы не на прогулке. Мы ведём тонкую дипломатическую игру с элементами саботажа. Так что ноги в руки, рты на замок, и вперёд. Помните: я контролирую всё.

Ещё раз глянул на своих подчинённых и, вместо того чтобы идти дальше, ткнул пальцем в землю.

— Всем лечь! Дальше передвигаемся по пластунски! — И первым распластался на дороге.

— Так точно-с, ваше рогатое благородие-с! Конспирация-с! Это я понимаю-с! Мы тихо-тихо, как мыши-с! Только вот мешок тяжёлый-с, а если Цветик-Семицветик сломаться-с, или Щука нас заколдует… Ой, простите-с, я просто нервничаю-с!

— Заткнись, ушастый! — зашипел Лукашка, боясь потерять из виду Пахома. — Молчи!

Кузя и Пахом следом рухнули в траву. Сырость земли мгновенно пробралась сквозь одежду, но сейчас это казалось способом остаться в живых.

— Ползём, — прошипел Лукашка, прижимаясь носом к земле. — Если кто-то из вас издаст лишний шум, я лично превращу его в удобрение для этого леса. Понятно?

— Так точно-с, ваше рогатое благородие-с, — просипел Кузя, уже двигаясь на локтях.

Пахом слился с землёй, а его хвост, обычно торчащий трубой, теперь был плотно прижат к спине, чтобы не задеть ни одной травинки.

Они двинулись, но уже ползком. Бесы передвигались, цепляясь когтями за траву и коряги, перекатываясь с боку на бок, чтобы не задеть сухие ветки. Каждый шорох заставлял их вздрагивать и замирать, притворяясь пнями или кочками. Лукашка, лёжа в грязи, чувствовал, как холодный пот стекает по спине под рубахой, но продолжал командовать шёпотом, лишь бы подчинённые не заметили его дрожи.

И вот они добрались до края поляны. Прямо перед ними, на плетне, обвитом диким хмелем, с видом бывалого философа, на одной ноге, сидела сова. Огромное, мохнатое существо с глазами-фонарями, которые светились жёлтым светом. Она безразлично смотрела на троицу бесов с выражением, будто видела их насквозь и знала, чем закончится эта история.

Пахом замер, прижавшись носом к земле. Кузя открыл рот, собираясь что-то спросить, но звука не издал.

Сова медленно повернула голову, отворачиваясь от бесов в сторону дома, и издала звук, почему-то похожий на скрипучий смех старой ведьмы.

В центре поляны, словно вырастая из земли, стояла изба. Бревна почернели от времени и мха, крыша просела набок, будто устала держать трубу, которая курилась тонкой струйкой дыма.

Плетень вокруг двора был обвит чёрными шипами дикого терна. Калитка скрипнула без ветра, открываясь внутрь, словно приглашая войти. На завалинке лежал ржавый, но наточенный до блеска топор.

— Ага жилище! — задумчиво произнёс Кузя.

— Там наверное люди? — Со страхом спросил Пахом, кивая на дымящуюся трубу.

— Согласен, люди где-то рядом, — философски изрёк Лукашка, немного успокоившись. — Пошли. — Уверенно сказал он поднимаясь на ноги. — Будем знакомиться.

Они подошли к забору. Сова смерила их подозрительным взглядом и издала звук, отдалённо напоминающий «ну-ну».

— Чего смотришь? — спросил Лукашка. — Я тут по важному делу.

Сова демонстративно закрыла глаза, всем своим видом показывая, что гости её не интересуют.

— Не обращайте внимания, — сказал Лукашка. — Это просто птица. Пошли, в избу заглянем.

— А если там люди? — спросил Пахом.

— А мы и хотим, чтобы там были люди, — ответил Лукашка. — Мы же их соблазнять пришли. Лень в сознание внедрять, халявой подчивать, помните?

В избе никого не оказалось. Только на печи дрых рыжий кот размером с небольшого поросёнка. При виде незваных гостей он фыркнул, повернулся к ним спиной и заурчал во сне.

Лукашка растерянно огляделся. Изба была бедной, но ухоженной: на столе стояла миска с остатками каши, в углу висели связки трав, на лавке лежало вышитое полотенце.

— Хозяева где-то рядом, — сказал он, принюхиваясь. — Духом человечьим пахнет.

— Может, в огороде? — предположил Кузя, выглядывая в окно.

— Ну пошли глянем, — скомандовал Лукашка.

Они вышли и обогнули избу. За домом оказался неубранный, заросший огород, но кое-где виднелись грядки с морковью и репой. У самой изгороди, согнувшись над небольшой грядкой, копошилась дряхлая старуха. Она что-то бормотала себе под нос, перебирая землю скрюченными пальцами.

— Вот, — прошептал Лукашка. — Местная. Похоже, старожилка. С неё и начнём.

Он поправил рубаху и уверенно шагнул в огород. Старуха подняла сморщенное, как печёное яблоко лицо у неё, глаза мутные, будто затянутые плёнкой. Она смотрела на Лукашку и, казалось, не видела его.

— Здравствуй, бабушка, — начал Лукашка ласково. — Мы путники. Ищем приют и возможность... ну, скажем так, предложить помощь.

Старуха проморгалась, похоже, так и не разглядев, что перед ней черти.

— А чего предложить-то хочешь, касатик? — скрипучим голосом спросила она.

— Лёгкую жизнь, — выпалил Лукашка.

— А я и так ничего не делаю, — удивилась старуха. — Токмо грядки полю да травы собираю. А так сижу али лежу на печи. На кой мне твоя лёгкая жизнь?

— Ну... — растерялся Лукашка. — У нас есть... артефакты всякие. Может, что тебе пригодится?

— Арте... тфу ты, кто? — оживилась старуха. — А ну покажь-ка.

Лукашка махнул Кузе. Тот подошёл, развязал мешок и начал выкладывать содержимое на траву. Цветик-семицветик в горшке, шапка-невидимка, горшок со Щукой. Колобок тут же попытался укатиться, но Лукашка запихал его обратно. Старуха начала скрюченными пальцами перебирать вещи с неподдельным интересом.

И вдруг её рука нащупала что-то маленькое и круглое. Она схватила это и поднесла к глазам. Это было сморщенное, гниловатое, уже тронутое плесенью, яблоко.

— Ох ты ж, — прошептала старуха. — Молодильное яблоко... Гниловатое, правда, но... — Она поднесла его к носу, понюхала, и лицо начало меняться. Морщины разгладились, плечи распрямились, глаза из мутных стали ясными и цепкими. Хватаясь за поясницу, выпрямилась. И перед ними уже стояла не дряхлая старуха, а женщина лет сорока — с острым взглядом, крепкой фигурой и усмешкой, от которой у Лукашки сами собой поджались колени.

— Ах вы, голубчики, — голос зазвучал звонко и молодо. — Нашли чем старухе угодить. — Усмехнулась она. — Ладненько, тапереча я вас внимательно слушаю, касатики. Только не брешите. А если чё, я вас, милые, на ветер пущу. Я знаю такие заговоры, что век будете по лесу плутать, собственный хвост ловить.

Кузя и Пахом синхронно отступили и начали укладывать вещи в мешок. Лукашка хотел было гордо выпрямиться, но ноги почему-то отказались слушаться. Он сглотнул и понял: всё, что он знал о Руси из отчётов, можно было выбросить в ту самую грязь, из которой они только что выбрались. Перед ним стояла та, о ком в Нави ходили смутные, но оттого особенно жуткие слухи.

— Вы... вы кто? — выдавил он.

— Я-то? — женщина усмехнулась, поправила платок на голове и оглядела гостей с головы до ног. — Я знахарка местная. Но соседи называют меня иначе.

Она оперлась на палку, которая мгновение назад была просто сучковатой клюкой, а теперь казалась скорее символом власти. И, не отводя с Лукашки взгляда.

— Ну, так и что за сотрудничество ты мне предлагаешь, бес шалудивый? — добавила она тихо — Я слушаю.

— Я к тебе с доброй вестью, — начал бес ласково. — Принимай гостя дорогого…

— Ты кто таков? — спросила она, прищурившись.

— Я торговец заморский, — сообщил Лукашка с достоинством. — Пришёл предложить тебе, бабуля, лёгкую жизнь.

Бабка сплюнула сквозь зубы прямо под ноги Лукашке.

— А ты, касатик, на свои копытки-то погляди, — сказала она. — Матюшки, энтоть сколь уж ты моей репы вытоптал?

Лукашка глянул вниз. Его копыта стояли прямо на грядке, где из земли торчали какие-то молодые ростки. Позади него Кузя и Пахом, пятясь, вытоптали половину огорода.