Kitabı oxu: «Шахматы вселенной: наследие Лиантаров»
Действующие лица
Люди (у других рас — Песочные, Мягкие, Многоликие)
Анна Маркессо, 34 года, капитан крейсера «Горизонт». Дочь ксеноархеологов, погибших двенадцать лет назад.
Линн Картер, командор, старший помощник Анны. Знает устав лучше всех на корабле.
Виктор Дрейк, главный инженер «Горизонта». Держит реактор на детали от кофеварки и рассказывает про тёщу.
Хао Мэй, лейтенант у орудий «Горизонта».
Эрик Ханн, коммандер, представитель штаба флота. Вежлив, спокоен, всегда говорит «разумеется».
Адмирал Тенса и генерал Брайс — командование флота Федерации.
Джулиано и Вера Маркессо — родители Анны, исследователи руин Архитекторов.
Профессор Илья Гурвич, астрофизик Академии, специалист по пульсарам.
Аэларии (Светлые, Шёпот, Пустые) — существа из света с общим разумом. Говорят «здесь» и «нам», а не «я».
Сефир'Ал, аэларий, которому около пятисот лет. Наблюдает за пульсаром Аль'Торна.
Лиран'Тай, аэларий, друг Сефир'Ала.
Каркозаны (Кристаллические, Камни) — кристаллические великаны с планеты Каркоз. Говорят медленно, как колокола, и хранят память в кристаллах-хрониках.
Тарк'Ран, 480 лет, сын Зи'Кора. Командует фракцией молодых и всегда торопится.
Криста'Лин, жена Тарк'Рана. Для каркозанки неприлично быстра.
Зи'Кор, хранитель знаний Каркоза, отец Тарк'Рана. Очень медленный, но не слепой.
Ар'Гхолл, старейший в Совете Каркоза.
Зинтарии (Жуки, Шум) — шестиногие хитиновые обитатели подземного Наг'Тара. Слышат камень всем телом.
Храхс'Тха, вождь колонии Хиз'Так.
Ки'Зарк, советник вождя из выводка Старых нор.
Тш'Ка, старый помощник Храхс'Тхи. Вслух всегда соглашается с вождём.
Лиантары (Архитекторы, Могущественные, Древние) — древняя раса, построившая руины по всей галактике. Их осталось трое:
Ира'Тайя, хранитель белых. Фа'Элла, хранительница белых. Зе'Раан, хранитель чёрных.
Тень — тот, кто играет за чёрных по правилам.
Пролог

Ил'тхарен нуа Ира'Тайя лахвен Лиантари'аш. Аэ фа'лера кри'сан, илтари'а венну кала'зирн. Нен'ши храэль ака'таль ва'ши велтари'аш. Нен вири ала'суа крива'лен аш'вар, ала нен'ши зала'мар леха'тари. Ил фа'рантар ми'лиен кри'тэр, ала нуа фа'лен варх'эл кала'зе. Хра'тарэ ла'риаль ил'шен нуа вар'линтари. Сен ва'тер ила ми'тар, нен'ши ила ва'лери сан'тир аль'хан.
Перевод:
Я — Ира'Тайя, хранитель знаний Лиантаров.
Мы смотрели на звёзды так долго, что научились видеть, как они стареют. Мы видели, как в тёплой воде у молодых солнц простые молекулы складываются в узор, как узор начинает дышать, а потом думать, а потом спрашивать, что там, наверху. Каждая такая искра коротка. Каждая единственна. Мы поняли это в самом начале пути и повторяли друг другу до самого конца, чтобы не забыть.
Мы видели и другое. Народы, которые поднимались к звёздам, чтобы сгореть в собственном огне. Сила приходит к молодым раньше, чем понимание, так было всегда. Мы сами были молоды и сами едва не сгорели.
Теперь нас мало. Нас осталось трое, и наше время кончается. Нам нечего оставить вам, кроме того, что мы поняли, и того, что мы построили, чтобы это понимание дожило до вас.
Вы найдёте наши руины и будете искать в них оружие. Вы найдёте наши машины и будете чинить их, не спрашивая, зачем они были построены. Мы не сердимся. Так поступает каждый, кто впервые входит в чужой дом.
Но однажды кто-то из вас дойдёт до двери, которую мы оставили открытой. За ней не будет сокровища. За ней будет вопрос, и задать его можно только вчетвером.
Зе'Раан говорит, что вы не готовы. Фа'Элла говорит, что никто никогда не бывает готов. Я не спорю ни с тем, ни с другой. Я просто оставляю дверь открытой.
Ира'Тайя, хранитель белых
Часть первая. Фигуры расставлены
Глава 1. Процион

Магнитофон у отца был старый, ещё кассетный, с треснувшей крышкой, обмотанной синей изолентой. Отец таскал его по всем экспедициям, и мама каждый раз говорила, что в двадцать втором веке взрослые люди так не делают, а отец каждый раз отвечал, что взрослые люди вообще мало что делают правильно, и что магнитофон, в отличие от планшета, не просит обновлений и не умирает от пыли.
На Процион-IV пыль была везде. Мелкая, рыжая, она забивалась в швы палаток, в ботинки, в зубы, и Анне было восемь лет, и она её обожала.
— Журнал, день сорок первый, — диктовал отец, сидя на ящике у входа в раскоп. Магнитофон стоял у него на колене, и красная лампочка записи горела ровно. — Погода прекрасная. Ветер с запада, двенадцать метров в секунду, видимость двести метров, потому что всю видимость унёс ветер. Профессор Маркессо продолжает утверждать, что монолит номер шесть отвечает на прикосновение. Доктор Маркессо, то есть я, продолжает утверждать, что монолит номер шесть отвечает только на профессора Маркессо, потому что боится её, как и все мы.
— Джулиано, — сказала мама из глубины раскопа, не поднимая головы. — Ты опять шутишь в журнал.
— Потомки оценят.
— Потомки решат, что мы были несерьёзные люди.
— Потомки будут правы, — сказал отец, щёлкнул клавишей и подмигнул Анне.
Монолит номер шесть стоял на дне раскопа, наполовину откопанный, высотой с трёхэтажный дом, если считать ту часть, что ещё сидела в земле. Камень был тёмный, гладкий, с лиловым отливом, и на гранях у него шли знаки. Тонкие, как царапины, но глубокие. Мама называла их письмом, отец называл их «граффити вечности», а взрослые из соседних раскопов, которые приезжали по вечерам пить чай, называли их просто «узоры Архитекторов» и пожимали плечами.
Про Архитекторов Анна знала всё, что знает восьмилетний человек, выросший в экспедициях. Шестьдесят лет назад первые колонисты Проциона нашли на этой планете руины, и руины оказались старше, чем вся человеческая история, и старше, чем человечество вообще. Потом руины нашлись ещё на сорока планетах. Кто их построил, не знал никто. Их назвали Архитекторами, потому что надо же было как-то назвать. Из одного такого монолита инженеры вынули машину, которая давала энергию почти даром, и теперь энергомодули стояли во всех колониях Федерации. Из другого вынули что-то, что умело делать невидимую стену, и это назвали пси-защитой, и военные очень этим гордились. Отец говорил, что человечество, как ребёнок, нашло на чердаке у прадедушки ящик с инструментами и теперь пробует, какой инструмент чем бьёт.
— А что они делали? — спросила однажды Анна. — Архитекторы. Зачем они это строили?
— Вот, — сказала мама, выпрямившись в раскопе и вытирая лоб тыльной стороной перчатки, отчего на лбу осталась рыжая полоса. — Вот это правильный вопрос. Его почти никто не задаёт.
Мама вообще разговаривала с Анной так, будто ей не восемь, а тридцать, и Анна за это любила её почти так же сильно, как отца за магнитофон.
В тот день мама позвала её в раскоп. Это случалось не часто: в раскопе работали, и Анне полагалось сидеть наверху, у палаток, с планшетом и задачками. Но мама сказала «иди сюда, мне нужны маленькие руки», и Анна спустилась по лестнице так быстро, что отец крикнул ей вслед «не сломай шею, ей ещё служить».
У подножия монолита мама присела рядом с ней на корточки. Вблизи камень был тёплым, хотя солнце над раскопом стояло низко и почти не грело. Анна положила на него ладонь и почувствовала, что камень гудит. Едва-едва, глубоко внутри, как гудит холодильник ночью, когда в доме все спят.
— Ты слышишь? — спросила мама.
— Он гудит.
— Да. — Мама улыбнулась так, как улыбалась, когда Анна правильно решала задачу, которую не должна была решить. — Его никто не слышит. Приборы слышат, а люди нет. Я думала, только я. Теперь нас двое.
Она взяла Анну за руку и подвела её палец к одному из знаков. Знак был простой: две вертикальные черты и точка над ними.
— Это я прочла, — сказала мама. — Мне кажется, что прочла. Я думаю, это значит «свет» или «первый». Что-то такое. Видишь, повторяется везде, где знаки идут по кругу. А вот этот, — она передвинула палец Анны ниже, к сложному завитку с крючком, — я не понимаю совсем. Он стоит рядом со схемами. Видишь линии? Это не украшения. Это чертёж. Только я не знаю, чего.
— Можно я потрогаю?
— Трогай.
Анна провела пальцем по завитку. Камень под пальцем вдруг потеплел сильнее, совсем немного, и по краю знака пробежала тонкая лиловая искра. Пробежала и погасла.
Мама замерла. Анна испугалась, что сделала что-то не то, и отдёрнула руку.
— Нет-нет, — быстро сказала мама. — Всё хорошо. Сделай так ещё раз.
Анна сделала. Искра не появилась. Мама попросила её приложить всю ладонь, потом другую руку, потом постучать, потом подуть на камень, и Анна всё сделала, и ничего не произошло. Камень гудел, как гудел.
— Джулиано, — позвала мама. Голос у неё был странный. — Включи свой магнитофон. И спустись.
Отец спустился. Выслушал. Посмотрел на монолит, на маму, на Анну.
— Журнал, — сказал он в магнитофон, и на этот раз не шутил. — День сорок первый, четырнадцать двадцать по местному. Монолит номер шесть дал вспышку на знаке, условно обозначенном «завиток с крючком». Вспышка вызвана прикосновением… — он посмотрел на Анну, — младшего научного сотрудника Анны Маркессо, восьми лет. Повторить не удалось.
Вечером приехали соседи пить чай. Мама рассказала про искру. Доктор Ли с соседнего раскопа, толстый, добрый и всегда немного пьяный от собственного чая, сказал, что это статическое электричество, что дети вечно бегают по пыли и заряжаются, как воздушные шарики. Его жена сказала, что это совпадение. Кто-то из молодых сказал, что надо отправить отчёт в Комиссию по наследию. Мама сказала, что отчёт она отправит, и что статическое электричество не бывает лиловым. Потом разговор перешёл на другое.
Перешёл он, как всегда в тот год, на новость, о которой говорили все: где-то на окраине, в системе, название которой Анна не запомнила, инженеры Комиссии вынули из руин Архитекторов машину, которая умела прокалывать пространство. Ещё не умела, но обещала. Если её доделать, корабль сможет пройти от Земли до Проциона не за полгода, а за час. Колонии перестанут быть далёкими. Люди смогут лететь куда угодно.
— Мы будем ездить к вам на выходные, — сказал доктор Ли и засмеялся. — Представляете? Пятница — Земля, суббота — Процион, воскресенье — домой.
Все засмеялись. Мама тоже засмеялась, но потом, когда гости уехали, она долго сидела у палатки и смотрела на небо. Небо на Процион-IV было тёмно-синим, и звёзд на нём было в два раза больше, чем на Марсе, где Анна родилась. Анна сидела рядом в одеяле и смотрела вместе с ней.
— Мам. Ты не рада?
— Чему?
— Что можно будет ездить на выходные.
Мама помолчала.
— Рада, наверное, — сказала она. — Просто я всё думаю. Если что-то прокалывать, Аня, то где-то обязательно рвётся. Так всегда. Ткань, бумага, что угодно. Прокалываешь в одном месте, а тянет со всех сторон.
— Космос — не ткань.
— Это пока никто не проверил, — сказала мама и поцеловала её в макушку, в самую пыль. — Иди спать, младший научный сотрудник. Завтра будем мерить поле вокруг монолита. Папа говорит, что у тебя лёгкая рука.
Анна заснула под гул монолита, которого не слышал никто, кроме неё и мамы, и под тихое щёлканье магнитофона: отец в соседней палатке диктовал что-то, длинное и серьёзное, без шуток. Она тогда не запомнила ни слова. Потом, много лет спустя, когда от этих пленок не осталось ничего, кроме картонной коробки с личными вещами, она пыталась вспомнить, что он говорил в ту ночь, и не смогла.
---
Двадцать шесть лет спустя Анна Маркессо стояла на мостике крейсера «Горизонт» и смотрела, как на тактическом экране гаснут красные точки отходящего каркозанского флота.
Левая рука у неё была сжата в кулак за спиной, и она не помнила, когда успела её сжать. Мостик пах гарью и горячим пластиком. Где-то позади, у поста связи, кто-то сдавленно кашлял.
Каркозаны уходили медленно, как всё, что делали Каркозаны. Их корабли, похожие на сростки горного хрусталя, разворачивались по одному, величественно и неторопливо, и на какое-то мгновение Анне показалось, что они просто вспомнили о чём-то более важном и уходят по делам.
Три корабля её отряда не ушли никуда. Они висели в пространстве за кормой «Горизонта», тёмные, с развороченными бортами, и спасательные катера ползали вокруг них, как муравьи вокруг упавшего жука.
— Капитан, — сказала Линн Картер у неё за спиной. Голос у неё был хриплый, будто она полчаса кричала. Может быть, и кричала. — Штаб на связи. Просят доклад.
Анна разжала кулак. Пальцы затекли.
— Сколько? — спросила она, не оборачиваясь.
— Сорок один погибший. По трём кораблям. — Линн помолчала. — У нас семеро.
— Пусть штаб подождёт пять минут.
— Капитан, это адмирал Тенса.
— Тогда пусть подождёт десять, — сказала Анна. — Я хочу сначала посмотреть на списки.
Она смотрела на списки, пока буквы не начали расплываться. Потом закрыла планшет и, сама не зная почему, вспомнила рыжую пыль, тёплый камень и лиловую искру под пальцем. Мама говорила тогда, что люди нашли на чердаке ящик с инструментами. За двадцать шесть лет люди научились бить этими инструментами так, что сорок восемь человек за один бой даже не считались большой потерей.
— Хорошо, — сказала Анна. — Давайте адмирала.
Глава 2. Разумеется
Адмирал Тенса появился на экране не один. Рядом с ним, чуть сзади, как ставят на фотографии того, кто главнее, но не хочет этого показывать, стоял генерал Брайс. Квантовый канал шёл через полгалактики, и изображение иногда подёргивалось, будто адмирала и генерала снимали из-за мокрого стекла.
— Капитан Маркессо. — Тенса был сухой, вежливый человек с привычкой говорить так, словно каждое слово стоило ему денег. — Поздравляю. Каркозаны отошли от Кассиопеи-Шесть. Колония в безопасности.
— Мы потеряли три корабля, адмирал.
— Мы знаем.
— Сорок восемь человек. Я просила подкрепление за шесть часов до боя. Мне ответили, что подкрепление нецелесообразно.
Брайс чуть заметно поморщился. Тенса не поморщился. Он вообще редко делал что-нибудь лицом.
— Ваш рапорт будет рассмотрен, — сказал он. — Капитан, у меня мало времени, поэтому я буду краток. Вы ведь знаете о секторе одиннадцать-зет?
— Слышала. Пустой сектор на окраине. Там ничего нет.
— Там была разведгруппа Комиссии по наследию. Три корабля, двадцать шесть человек. Неделю назад они передали, что нашли планету. — Тенса сделал паузу, первую за весь разговор. — Мы полагаем, что это родная планета Архитекторов.
Анна ничего не сказала. За её спиной на мостике стало тихо, совсем тихо, даже тот, кто кашлял у поста связи, перестал кашлять.
— Через сутки группа перестала отвечать, — продолжал Тенса. — Последняя передача обрывается на середине. Энергетический выброс, мощность которого наши приборы не смогли оценить. Потом ничего. Мы считаем, что все погибли.
— Как?
— Мы не знаем. Мы знаем, что они успели передать координаты. И мы знаем, что эти координаты знаем не только мы.
Он кивнул Брайсу. Брайс шагнул вперёд и стал говорить, как говорят военные, которые любят цифры: быстро, без интонаций, перечисляя.
— Перехват. Зинтарийский флот вышел с Наг'Тара сорок часов назад, курс на одиннадцать-зет. Каркозаны, по меньшей мере одна эскадра, вероятно, та самая, что ушла от вас сегодня. Они ушли не потому, что вы их отбили, капитан. Они ушли туда. И третье. Аэларии. Их сферы зафиксированы у пульсара Аль'Торна, движутся в том же направлении. Аэларии не вмешивались ни в одну войну за триста лет. Сейчас они идут туда же, куда все.
— Четыре расы к одной планете, — сказала Анна.
— Три, — поправил Брайс. — И мы.
— Мы тоже раса, генерал.
Брайс посмотрел на неё так, как смотрят на младшего офицера, который неудачно пошутил.
— Капитан, — сказал Тенса, — Совет мобилизует основной флот. Он будет у одиннадцать-зет через трое суток. Вы ближе всех. Вы будете там через сутки. Ваша задача — прибыть первой, оценить обстановку и не допустить, чтобы кто-либо из трёх рас получил доступ к планете до подхода основных сил.
— Адмирал, у меня повреждён корпус, системы обороны работают на половину мощности, а экипаж двое суток не спал. Если там три флота…
— Мы знаем, — сказал Тенса. — Мы отправляем к вам представителя штаба. Он прибудет через час, на курьере, и пойдёт с вами. Это всё, капитан. Удачи.
Экран погас.
Анна постояла, глядя в тёмное стекло, в котором отражался мостик за её спиной: Линн у тактического стола, молоденькая лейтенант Хао у орудийного пульта, вся в саже, и в проёме двери, ведущей в машинное, широкая, лысая фигура главного инженера, вытиравшего руки ветошью.
— Ну? — сказала она, не оборачиваясь. — Высказывайтесь. Я знаю, что вы хотите.
Первой высказалась Линн. Она всегда высказывалась первой: так у неё было устроено, она сначала говорила, а потом думала, правильно ли сказала, и почти всегда оказывалось, что правильно.
— Анна, это самоубийство. Мы едва держимся. Если там три флота и у каждого свой интерес, они начнут стрелять в первого, кто появится. Первыми появимся мы.
— Я знаю.
— И ещё «представитель штаба». — Линн произнесла эти слова так, будто держала их пинцетом. — Мы прекрасно знаем, кого штаб присылает на корабли перед большими делами. Человека, который будет решать вместо тебя, а отвечать будешь ты.
— Я знаю, Линн.
Дрейк подошёл ближе, продолжая вытирать руки. Ветошь была уже чёрной, а руки всё ещё нет.
— Капитан, — сказал он. — Я скажу про корабль, потому что про политику вы и без меня понимаете больше моего. Корабль в плохом состоянии. Второй реактор я вытащил наполовину, держу его на честном слове и на одной детали, которую мне пришлось снять с кофеварки. Кофеварка, если интересно, тоже больше не работает. Двигатель прыгнет. Один раз прыгнет точно. Может, два. Три я бы не обещал.
— А сколько надо?
— До одиннадцать-зет? — Дрейк посчитал в уме. — Два прыжка, если повезёт с выходом.
— Значит, повезёт.
— Капитан, у меня тёща так говорила, — сказал Дрейк. — Про всё. Про погоду, про пенсию, про мой брак. «Значит, повезёт». Не везло ни разу. Она до сих пор жива, кстати, и до сих пор так говорит.
Хао у орудийного пульта издала звук, похожий на чихание. Анна посмотрела на неё. Хао сделала вид, что очень занята прицелом.
— Виктор, — сказала Анна. — Мне нужно два прыжка. И чтобы после второго у нас было чем стрелять.
— Будет, — сказал Дрейк. — Только кофе не будет. Предупредите экипаж.
Курьер штаба пришёл через пятьдесят минут, раньше обещанного. Маленький, быстрый корабль без опознавательных знаков, такой, на каких летают люди, о которых потом не пишут в газетах. Он пристыковался к шлюзу номер два, и Анна вышла встречать гостя сама, потому что знала: если не выйдет, гость придёт на мостик без приглашения, и это будет хуже.
Из шлюза вышел мужчина лет тридцати пяти, высокий, тёмноволосый, в чёрной форме штаба без единой награды. Он был очень хорошо выбрит и очень спокоен. Так спокоен, будто только что вышел из кафе, а не провёл десять часов в тесном курьере после тройного прыжка.
— Капитан Маркессо, — сказал он и протянул руку. — Коммандер Эрик Ханн. Штаб флота.
Анна пожала руку. Рука была сухая и тёплая.
— Добро пожаловать на «Горизонт», коммандер. У нас тесно и нет кофе.
— Я слышал про кофеварку. — Ханн чуть улыбнулся. — Ваш инженер, кажется, доложил о ней в штаб. Отдельным пунктом.
— Это на него похоже, — сказала Анна. — Что именно вам поручено, коммандер?
— Связь со штабом. Координация с основными силами. Консультации по вопросам, связанным с наследием Архитекторов. — Он перечислял ровно, как зачитывают инструкцию. — И, если потребуется, принятие решений, которые штаб сочтёт выходящими за пределы полномочий командира корабля.
— Какие, например?
— Это определит обстановка.
Они шли по коридору к мостику. Ханн шёл чуть сзади и слева, ровно на том расстоянии, на котором ходят адъютанты, и Анна поймала себя на том, что ей это не нравится. Адъютанты так ходят, чтобы не мешать. Ханн так шёл, чтобы видеть её лицо, а она его нет.
— Коммандер, — сказала она, остановившись у двери мостика. — Давайте договоримся сразу. На этом корабле решения принимаю я. Я выслушаю штаб, выслушаю вас, но решать буду я. Если вас это не устраивает, курьер ещё не отстыковался.
Ханн посмотрел на неё. Лицо у него не изменилось, но где-то в глубине глаз, Анна это ясно видела, мелькнуло что-то похожее на усмешку. Вежливую, терпеливую, такую, с какой взрослый слушает, как ребёнок объясняет ему правила игры, которую взрослый придумал сам.
— Разумеется, — сказал он.
Анна открыла дверь. Ханн вошёл на мостик, кивнул Линн, кивнул Хао, кивнул Дрейку, который демонстративно не стал вытирать руки, и остановился у тактического стола, разглядывая карту сектора одиннадцать-зет.
— Красивое место, — сказал он. — Пустое.
— Было пустым, — сказала Линн.
— Было, — согласился Ханн. Потом, не поднимая головы от карты, добавил тем же ровным голосом: — Знаете, капитан, я читал работы вашей матери. Профессор Вера Маркессо, «Поля вокруг монолитов Проциона». Блестящий ум. Хотя, на мой взгляд, слишком осторожный.
Анна остановилась на полушаге.
— Вы читали работы моей матери?
— В Академии их читали все, кто интересовался Архитекторами. — Ханн наконец поднял голову. — Простите, если задел. Я знаю, что случилось с «Тесеем». Мне очень жаль.
— Это было давно, — сказала Анна.
Это было двенадцать лет назад. Анна тогда заканчивала Академию, и за неделю до экзамена по тактике отец позвонил ей откуда-то с дальней экспедиции, через три ретранслятора, по отвратительной связи. Они говорили о ерунде, о погоде на Марсе, о её соседке по комнате, и она обиделась, что он звонит так коротко. Потом месяц от родителей не было ничего. Ей сказали, что экспедиция на дальнем маршруте и связи нет. Потом ей выдали рапорт. Исследовательский корабль «Тесей», разрыв реакторной камеры во время прыжка, тела не найдены. И картонную коробку с личными вещами. В коробке лежал отцовский магнитофон, без единой кассеты.
Она не рассказывала этого никому на «Горизонте». Даже Линн.
— Да, — сказал Ханн. — Давно. — И снова посмотрел на карту. — Капитан, когда вы планируете прыжок?
— Когда инженер скажет, что мы можем.
— Через сорок минут, — сказал Дрейк от двери. — Если коммандер не будет трогать мой реактор.
— Не буду, — сказал Ханн. — Я ничего не понимаю в реакторах.
— Вот это правильно, — сказал Дрейк и ушёл в машинное.
Через сорок минут «Горизонт» прыгнул. Пространство за иллюминаторами помутнело, как вода, в которую плеснули молока, и Анну, как всегда при прыжке, на долю секунды замутило. Потом муть рассеялась, и за иллюминаторами были другие звёзды.
Она стояла у капитанского кресла и думала о маме, о том вечере у палатки на Процион-IV. Если что-то прокалывать, где-то обязательно рвётся. Двенадцать лет флот прыгал, и ни разу ничего не порвалось. Значит, мама ошиблась.
Или, подумала Анна, просто никто не проверил.
— Второй прыжок через шесть часов, — доложил Дрейк. — Реактор держит. Кофеварка, к сожалению, нет.
— Экипажу отдыхать, — сказала Анна. — Всем, кроме вахты. Линн, ты тоже.
— А ты?
— А я посижу.
Линн ушла, оглянувшись в дверях. Ханн ушёл в каюту, которую ему выделили, вежливо пожелав всем спокойной ночи. Хао заснула прямо за пультом, положив голову на руки, и Анна не стала её будить.
Она сидела в капитанском кресле одна и смотрела на звёзды, которые здесь, в двух прыжках от дома, были чужие и одинаково равнодушные. Где-то впереди, в пустом секторе на окраине, ждала планета, на которой погибли двадцать шесть человек. Туда шли три флота. Туда шла она.
Ей почему-то вспомнился гул монолита под ладонью, которого не слышал никто, кроме неё и мамы.
Глава 3. Колокол
Аль'Торна звонил семь раз в секунду, и Аэларии сверяли по нему время уже так давно, что никто из них не помнил, когда начал.
Люди называли такие звёзды пульсарами. Сефир'Ал знал это слово, как знал многие человеческие слова, выловленные из их передач, которые неслись через пустоту во все стороны, шумные, бестолковые, полные музыки и споров. Для людей пульсар был мёртвой звездой, сжатой до размеров города, которая вертится и бьёт в пространство двумя лучами, как маяк на скале. Для Аэлариев он был колоколом. Низкий, чистый, очень ровный голос, по которому настраивали сферы, по которому считали циклы, по которому, если прислушаться, можно было понять, всё ли в порядке с миром.
С миром всё было в порядке. Колокол звонил ровно.
— Здесь видно, что соседняя звезда снова слабеет, — сказал Лиран'Тай.
Он висел рядом, в том же потоке, так близко, что граница между ними становилась условной. У Аэлариев вообще было мало границ. Сефир'Ал не мог бы сказать, где кончается он и начинается Лиран'Тай, и где кончаются они оба и начинается сфера, огромная, прозрачная, плывущая в пустоте рядом с пульсаром, и в ней тысячи других, и где кончается сфера и начинается Совет, который был всеми ими сразу. Он никогда и не пытался это сказать. Незачем.
— Нам видно, — согласился Сефир'Ал. — Слабеет. Восстановится.
Соседняя звезда, тусклая и красная, обращалась вокруг Аль'Торны по тесной орбите, и пульсар бил её своим лучом, как бьёт ветер по костру. Звезда то слабела, то разгоралась снова. Они наблюдали это сто циклов, двести, пятьсот. Это было как дыхание. Вдох, выдох. Так было, так будет.
— Здесь думается, — сказал Лиран'Тай после паузы, — что однажды она не восстановится.
— Тогда будет так.
— И нам будет всё равно?
Сефир'Ал не ответил сразу. Вопрос был странный. Аэлариям не бывало всё равно и не бывало не всё равно. Они смотрели. Они понимали. Они не вмешивались, потому что вмешаться значило сломать то, что держится само. Мир — это колокол. Его не надо подталкивать, чтобы он звонил.
— Нам будет понятно, — сказал он наконец. — Это больше, чем не всё равно.
Лиран'Тай промолчал. Иногда он молчал так, что в молчании было больше, чем в словах, и Сефир'Ал за пятьсот лет так и не научился понимать, что именно.
В этот момент рядом прыгнул корабль.
Это было далеко, на краю того, что Сефир'Ал мог почувствовать, но в пустоте у пульсара не было почти ничего, и потому он заметил. Человеческий корабль. Маленький, грузовой, с толстым брюхом и тремя двигателями. Многоликие — так Аэларии называли людей, потому что у людей было столько лиц, сколько их было самих, — летали теперь повсюду. Двенадцать циклов назад они научились прокалывать пространство и с тех пор прокалывали его так часто, что Сефир'Ал перестал считать.
Грузовик вынырнул из прокола, постоял, видимо сверяясь с картой, и снова нырнул. Пространство вокруг него на мгновение помутнело, как мутнеет вода, когда в неё бросают камень.
И Сефир'Ал почувствовал толчок.
Не толчок даже. Дрожь. Тонкую, на самом краю восприятия, как бывает, когда кто-то далеко-далеко уронил что-то тяжёлое на пол, и ты не слышишь звука, а только чувствуешь пол. Колокол Аль'Торны не сбился, нет. Но на долю мгновения, на одну триллионную, его голос стал чуть-чуть ниже.
Потом выровнялся.
— Здесь почувствовали? — спросил Сефир'Ал.
— Что?
— Корабль Многоликих. Когда он прыгнул.
Лиран'Тай прислушался.
— Здесь ничего не почувствовали. — Пауза. — Тебе кажется.
Слово «тебе» прозвучало странно, и они оба это заметили. Аэларии так не говорили. Они говорили «здесь», «нам», «видно». «Тебе» значило, что есть кто-то отдельный, кому может казаться то, чего не кажется другим.
Сефир'Ал не стал отвечать. Он стал слушать колокол дальше. Колокол звонил ровно, и он почти убедил себя, что ему действительно показалось.
Многоликие занимали его давно. Он не говорил об этом Совету, потому что Совет и так знал: Совет знал всё, что думал каждый. Но Совет не придавал этому значения. Многоликие были шумными, быстрыми, непонятными. Они воевали с Зинтариями, потом с Каркозанами, потом снова с Зинтариями. Они строили города на мёртвых планетах и умирали в них, не достроив. Они находили руины Древних — Сефир'Ал знал, что люди называют Древних Архитекторами, — и тащили из руин машины, как дети тащат блестящие камешки из ручья, не зная, что это за камни и откуда.
И в то же время они пели. Это Сефир'Ал понял не сразу. Их передачи, которые неслись через пустоту, были полны музыки, и музыка эта была странная, неровная, никогда не повторявшаяся дважды. Аэларии не умели так. Их песня была одна, всегда одна, потому что они все были одним, и песня была безупречной. У людей песен было столько же, сколько людей, и ни одна не была безупречной. Сефир'Ал слушал их иногда, по ночам, если у Аэлариев бывают ночи, и не мог объяснить себе, зачем.
— Сигнал, — сказал вдруг Лиран'Тай.
Свет его дрогнул, и Сефир'Ал почувствовал это раньше, чем услышал слово. По сфере прошла рябь. По всей сфере сразу, от края до края, и это значило, что почувствовали все.
Сигнал шёл издалека, из пустого места на краю обжитой части неба, куда не летали ни Многоликие, ни Шум, как Аэларии называли Зинтариев, ни Камни-Каркозаны. Сефир'Ал никогда не слышал ничего подобного. Это не был шум звезды, не был шорох газа, не был голос пульсара. Это была песня. Короткая, сложная, построенная так, как не строят свои песни ни звёзды, ни люди. Долгий слог, два коротких, пауза, долгий. Снова. Снова.
И в этой песне Сефир'Ал узнал что-то, чего не мог знать. Что-то очень древнее, такое древнее, что в Аэлариях оно хранилось не памятью даже, а формой. Так река помнит гору, с которой стекает.
— Древние, — сказал Лиран'Тай. В его свете было то, что у человека называлось бы страхом. — Здесь думается, это Древние.
Сфера загудела. Тысячи голосов, которые были одним, заговорили разом, и Сефир'Ал утонул в них, как всегда, привычно, спокойно. Он перестал быть отдельным. Он был Советом. Совет слушал сигнал. Совет думал.
«Планета на краю. Пустой сектор. Сигнал Древних. Многоликие перехватили его раньше. Их корабли уже идут туда. Шум идёт туда. Камни идут туда».
«Если Многоликие получат то, что лежит там, они будут прокалывать пространство ещё чаще».
«Если Шум получит то, что лежит там, будет война».
«Если Камни получат то, что лежит там, ничего не изменится, но Камни станут сильнее остальных, и тогда будет война».
«Аэларии не вмешиваются».
«Аэларии не вмешиваются, пока поток не нарушен. Поток нарушен. Здесь решено: одна сфера идёт к планете. Смотреть. Понять. Не дать».
«Не дать — значит вмешаться».
«Здесь решено».
Совет замолчал так же разом, как заговорил. Сефир'Ал снова стал Сефир'Алом, и Лиран'Тай снова стал Лиран'Таем, и их сфера, та самая, в которой они висели, уже разворачивалась, медленно, плавно, носом к пустому сектору на краю.
— Здесь нас посылают, — сказал Лиран'Тай.
— Здесь посылают нас, — повторил Сефир'Ал.
Он хотел сказать что-то ещё. Он хотел сказать, что ему не нравится слово «не дать». Что Аэларии пятьсот циклов смотрели и понимали, а теперь им велено не дать, и это значит встать между кем-то и чем-то, а тот, кто встаёт между, перестаёт быть наблюдателем. Он хотел сказать, что дрожь, которую он почувствовал, когда прыгнул грузовик, ему, может быть, вовсе не показалась.
Он не сказал ничего. Все и так знали, что он думает. Совет знал. Совет решил.
Сфера набрала скорость. Аэларии путешествовали не так, как Многоликие: они не прокалывали пространство, они скользили по нему, как скользит свет, медленнее прокола, но мягче. Аль'Торна остался позади. Колокол его звонил ровно, семь раз в секунду, всё тише и тише.
Сефир'Ал слушал его, пока мог. Потом, когда колокол стал совсем неслышен, он заметил в себе мысль, которой раньше не было. Маленькую, неуклюжую, будто чужую. Она была построена неправильно. Она начиналась не со «здесь» и не с «нам».
Она начиналась со слова, которого у Аэлариев не было.
«Мне страшно».
Сефир'Ал замер, весь, от края до края. Мысль висела в нём, отдельная, как камень в воде. Он ждал, что Совет заметит её и мягко растворит, как растворял всё лишнее, и всё станет как было.
Совет не заметил. Или заметил и промолчал.
— Что с тобой? — спросил Лиран'Тай.
Опять это слово. «Тобой».
— Ничего, — сказал Сефир'Ал. — Здесь… ничего.
Сфера летела к краю неба, туда, откуда звучала песня Древних. Долгий слог, два коротких, пауза, долгий. Сефир'Ал слушал её и думал о грузовике с толстым брюхом, который нырнул в прокол и исчез, и о том, как колокол на долю мгновения стал чуть-чуть ниже.
Ему не показалось. Он это знал. Только не знал, кому теперь об этом сказать.
Глава 4. Хроника
После боя Тарк'Ран пел.
Так делали все Каркозаны, но мало кто делал это сразу. Старики пели хронику раз в сто лет, когда набиралось достаточно того, что стоит помнить, и пели долго, неделями, стоя неподвижно в Зале Вечности. Тарк'Ран пел каждый вечер, если у Каркозанов бывают вечера, коротко, понемногу, в маленький кристалл, который носил на груди, под самым большим из своих собственных кристаллов. Отец говорил, что это суетливо. Криста'Лин смеялась и говорила, что так он хотя бы не забудет, где оставил свой корабль.
Он пел сейчас о бое у Кассиопеи-Шесть. О том, как Песочные стояли у своей колонии, четыре корабля и крейсер, и как крейсер Песочных дрался лучше, чем дерутся Песочные. О том, как он, Тарк'Ран, сын Зи'Кора, приказал настроить колокол на корпус третьего корабля Песочных, и колокол подобрал частоту, и корабль лопнул, как лопается кувшин, если петь ему его собственную ноту. О том, что после этого ему стало холодно, хотя Каркозанам холодно не бывает.
Он пел медленно, низко. Низкие ноты он тянул чуть дольше, чем положено. Всегда тянул, с самого детства, и старейшины морщились, слушая его записи, а Криста'Лин смеялась.
Его корабль висел на окраине системы, в стороне от остальных. Шесть кристаллических кораблей его фракции, молодых, как он, и, как он, нетерпеливых, дрейфовали рядом, ожидая. Они отошли от Кассиопеи не потому, что крейсер Песочных их отбил, хотя он дрался хорошо. Они отошли, потому что пришёл сигнал.
Тарк'Ран допел, приложил кристалл к груди и почувствовал, как тот потеплел, вбирая песню. Потом повернулся к большой резонансной грани в центре рубки, через которую Каркозаны говорили на расстоянии.
— Отец, — сказал он. — Я… готов… слушать.
Грань засветилась. В её глубине проступили очертания Зала Вечности: колонны, уходящие в полумрак, вечный закат за высокими окнами, и посреди зала — Зи'Кор, тёмный, огромный, неподвижный, как скала, которую поставили посреди зала и забыли убрать. Рядом с ним, чуть позади, стояла Криста'Лин. Тарк'Ран увидел её и почувствовал, как его собственные грани посветлели. Он не смог бы это скрыть, даже если бы захотел. Каркозанская кожа не умеет лгать.
— Ты… ушёл… от… Песочных, — сказал Зи'Кор. Отец говорил медленно, медленнее всех, кого Тарк'Ран знал. Между словами у него проходило столько времени, сколько у Песочного уходит на целую фразу. — Совет… не… приказывал… тебе… уходить.
— Совет… не… приказывал… мне… и… приходить, — ответил Тарк'Ран. — Я… пришёл… сам. Чтобы… защитить… наши… шахты… на… Кассиопее. И… ушёл… сам.
— Потому… что… сигнал.
— Потому… что… сигнал.
Сигнал шёл из пустого места на окраине. Посты Слуха на границах Каркоза поймали его двое суток назад: песню, короткую, сложную, построенную не так, как строят песни звёзды. Шпионы, которых Каркозаны держали у всех трёх рас, донесли остальное. Песочные нашли планету и считают её родиной Древних. Шум уже летит туда. Шёпот, которых Песочные называют Аэлариями, вывел свою сферу из-за пульсара. Все летят к одному месту, как мотыльки на один огонь.
— Совет… собрался, — сказал Зи'Кор. — Совет… решил… ждать.
Тарк'Ран не удивился. Совет всегда решал ждать. Совет ждал, когда Шум жёг шахты на внешних лунах. Совет ждал, когда Песочные поставили колонию у Кассиопеи, в двух шагах от каркозанских рудников. Совет ждал всегда, потому что за миллиард лет Каркозаны видели, как поднимаются и падают сотни народов, и ни один из них не пережил Каркоз. Ждать было просто. Каркоз стоял, а мир вокруг сам рассыпался.
— Отец, — сказал он. — Мир… изменился. Песочные… прокалывают… пространство. Шум… строит… флоты… быстрее… чем… мы… поём… хроники. Если… кто-то… из… них… получит… то… что… лежит… на… той… планете…
— Я… знаю, — сказал Зи'Кор.
— Ты… не… знаешь… что… там.
Отец помолчал. Молчал он долго, даже для Каркозана, и Тарк'Ран успел заметить, как за окном Зала Вечности сдвинулся закатный свет.
— Есть… песни, — сказал наконец Зи'Кор, — которых… мы… не… поём. Даже… тебе.
Тарк'Ран замер.
— Какие… песни?
— Те… которые… мы… дали… слово… не… петь. — Отец смотрел на него сквозь резонансную грань, и в его мутнеющих от старости кристаллах Тарк'Ран не мог ничего прочесть. — Древние… просили. Мы… дали… слово. Поэтому… Совет… ждёт. Поэтому… и… ты… будешь… ждать.
Это было почти приказом. Отец никогда не приказывал ему. Тарк'Рану было четыреста восемьдесят лет, по меркам Каркоза он едва вышел из юности, и всё же отец ни разу за эти четыреста восемьдесят лет не сказал ему «ты будешь». Он говорил «подумай», «подожди», «спроси себя». Сейчас он сказал «будешь».
Тарк'Ран смотрел на отца долго. Потом перевёл взгляд на Криста'Лин.
Она стояла за плечом Зи'Кора, тонкая для каркозанки, сине-зелёная, почти прозрачная по краям граней, и в её свете Тарк'Ран видел то, чего не видел в свете отца. Она тоже не хотела ждать. Она никогда не хотела ждать. За это её считали неприлично быстрой, за это старейшины хвалили её только за пение, а он, Тарк'Ран, за это её и выбрал. Без малого триста лет назад, в Зале Вечности, они пели вдвоём двойную песню, которую Каркозаны поют один раз в жизни, и паузы в его голосе заполнялись её нотами, а в её голосе — его, и песня стала целой. Он тянул тогда низкие ноты дольше, чем положено, и старейшины морщились, а она не смеялась. Это был единственный раз, когда она не смеялась.
— Криста'Лин, — сказал он. — Что… скажешь… ты?
Зи'Кор не обернулся. Криста'Лин сделала шаг вперёд, ближе к грани.
— Я… скажу… что… твой… отец… прав, — сказала она, и Тарк'Ран почувствовал, как его грани тускнеют. — Совет… решил… ждать. — Она помолчала. — И… ещё… скажу… что… ты… всё… равно… полетишь. Поэтому… пой… хронику. Каждый… вечер. Чтобы… я… знала… где… ты… оставил… свой… корабль.
Тарк'Ран засмеялся. Смех у него был низкий и звенящий, как у всех Каркозанов, только чуть-чуть длиннее, чем положено.
— Буду… петь, — сказал он. — Тебе.
Зи'Кор медленно, очень медленно повернул голову к Криста'Лин. Потом снова к сыну.
— Ты… летишь, — сказал он. Это был не вопрос.
— Я… лечу.
— Против… решения… Совета.
— Без… решения… Совета, — поправил Тарк'Ран. — Совет… решил… ждать. Пусть… ждёт. Я… посмотрю. Только… посмотрю, отец. Если… Песочные… или… Шум… полезут… к… тому… что… лежит… там… я… буду… рядом. Если… нет… вернусь… и… спою… тебе… хронику… о… пустой… планете… и… ты… будешь… прав.
Отец молчал. За его спиной, в глубине Зала, стояли колонны с хрониками, миллиарды лет каркозанской памяти, и ни в одной из этих хроник, Тарк'Ран знал, ни один сын не уходил против воли Совета. Он будет первым. Это тоже станет хроникой. Её будут петь потом, долго. Может быть, старейшины будут морщиться.
— Тогда… — сказал Зи'Кор. Долгая пауза. — Тогда… я… полечу… за… тобой.
Тарк'Ран не сразу понял.
— Ты?
— Я… медленный, — сказал Зи'Кор. — Но… не… слепой. Я… не… могу… приказать… тебе… остаться. Я… могу… быть… рядом… когда… ты… сделаешь… то… что… сделаешь. Мой… корабль… старый. Он… догонит… тебя… у… планеты… через… сутки… после… тебя.
— Совет…
— Совет… будет… ждать… нас… обоих, — сказал Зи'Кор, и Тарк'Ран впервые за четыреста восемьдесят лет услышал в голосе отца что-то, похожее на смех. — Это… Совет… умеет.
Грань погасла.
Тарк'Ран долго стоял перед ней, тёмной, гладкой. Потом отдал приказ. Шесть кристаллических кораблей развернулись, медленно, величественно, как поворачиваются в небе созвездия, и легли на курс к пустому сектору на краю.
Он снова приложил к груди маленький кристалл хроники и запел. Тихо, коротко. О том, что отец летит за ним. О том, что Криста'Лин сказала «пой каждый вечер». О том, что впереди планета, на которой, может быть, лежит то, о чём Каркозаны дали слово молчать, и что ему, Тарк'Рану, не страшно.
Последнее было неправдой, и кристалл, кажется, это понял, потому что потеплел слабее, чем обычно. Хроники не любят неправды. Каркозанская кожа не умеет лгать, и каркозанские песни тоже.
Тарк'Ран допел и, подумав, добавил в конце ещё одну ноту, низкую, затянутую дольше положенного. Для неё.
Глава 5. Наг'Тар
На Наг'Таре свет считался неприличным.
Не опасным, не вредным, а именно неприличным, как у людей считается неприличным ходить голым по улице. Зинтарии, конечно, умели делать свет: у них были лампы, экраны, прожекторы на кораблях, без которых не посадишь корабль на чужую планету. Но в норах, дома, свет держали тусклым и красноватым, а грибы на стенах светились ровно настолько, чтобы не наткнуться на соседа. Яркий свет был для чужаков. Для Мягких, которые без него не видят, для Камней, которые без него не греются, для всех, кто не умеет слышать камень брюхом.
Храхс'Тха слышал камень брюхом с личиночного возраста и считал это единственным правильным способом жить.
Сейчас камень говорил ему, что в Зале Жара собрались все. Сорок два вожака выводков, старейшины, командиры кораблей. Он чувствовал их через пол, через все четыре опорные лапы: тяжёлые шаги, нетерпеливое постукивание хвостов, сдержанный скрежет хватательных клешней, которыми старые воины, не замечая, скребли по базальту. Зал гудел, как растревоженная нора.
— Они ждут, — сказал Тш'Ка, помощник Храхс'Тхи, заглядывая в нишу, где вождь стоял перед выходом. — Ты должен войти, вождь. Если не войдёшь сейчас, Старые норы скажут, что ты боишься.
— Старые норы скажут это в любом случае.
— Скажут, — согласился Тш'Ка. — Но если ты войдёшь сейчас, они скажут это тихо.
Тш'Ка был старый, медленный, с отломанным кончиком левой клешни, и уже сорок лет служил вождям Хиз'Така. Пережил троих. Храхс'Тха как-то спросил его, как ему это удаётся, и Тш'Ка ответил, что секрет простой: надо всегда соглашаться с вождём вслух и никогда не соглашаться с ним про себя. Тогда, когда вождя убьют, тебе будет что сказать новому.
Храхс'Тха вошёл.
Зал Жара лежал на самом дне колонии, там, где камень был тёплым даже для Зинтариев. Из трещины в центре пола поднимался горячий газ, и вокруг трещины древние строители выложили кольцо из чёрного базальта. Круг. В Круге решали споры, в Круге дрались, в Круге объявляли войну. Сейчас в Круге никого не было, и Храхс'Тха встал на его край, как полагалось вождю, говорящему ко всем.
Зал стих.
— Вы знаете, зачем я позвал вас, — сказал Храхс'Тха. Щелчки его голоса разносились под сводом, и камень нёс их дальше, в боковые ходы, туда, где толпились молодые, которых не пустили в зал. — Посты на внешних лунах поймали сигнал. Песня. Её пели Могущественные.
По залу прошла волна. Зинтарии щёлкали, скрежетали, били хвостами. Могущественными на Наг'Таре называли тех, кого Мягкие называли Архитекторами. Их руины были и на Наг'Таре, в самых глубоких ходах, куда не спускался никто, кроме самых старых и самых глупых. Оттуда, триста лет назад, Зинтарии вынесли машину, которая научила их строить корабли. Оттуда, говорили легенды, вынесли и рои-осы, тысячи крошечных летучих убийц с одной общей головой. Все знали, что Могущественные оставили там гораздо больше, чем сумели вынести.
— Песня идёт из пустого места на краю, — продолжал Храхс'Тха. — Мягкие нашли там планету. Мягкие думают, что это дом Могущественных. Мягкие уже летят туда. Камни летят туда. Пустые, — так Зинтарии называли Аэлариев, существ без панциря и без тела, — вывели свою сферу. Все летят. Если мы будем сидеть в норах, мы прилетим последними. Последним достаются кости.
Щелчки стали громче. Хвосты били по полу чаще. Храхс'Тха слушал зал брюхом и чувствовал: они согласны. Не все. У дальней стены стояли Старые норы, плотной группой, и камень под ними молчал. Старые норы не били хвостами. Старые норы ждали.
— Я поведу флот сам, — сказал Храхс'Тха. — Двадцать кораблей. Лучшие рои. Мы будем там через двое суток.
— А если там Мягкие с их невидимыми стенами? — крикнул кто-то из молодых вожаков. — Мягкие умеют прятаться за стенами, которые не пробивает ни один рой.
— Тогда мы найдём, как пробить.
— А если там ловушка Могущественных?
— Тогда мы пройдём ловушку. — Храхс'Тха чуть повернул голову, все глаза разом. — Мы прошли всё, что этот мир бросал нам под лапы. Огонь, тьму, голод, войну с Мягкими. Мы прошли и стали сильнее. Это ещё одна нора, только глубже.
Зал загудел, одобрительно, жарко. Храхс'Тха позволил ему гудеть, сколько хотел. Он знал этот гул, знал, как он нарастает и как спадает, и знал, что, когда он спадёт, кто-нибудь из Старых нор скажет то, что хочет сказать.
Сказал Ки'Зарк.
Он вышел из группы у дальней стены, высокий, выше Храхс'Тхи на полголовы, с длинными опорными лапами и узкими плечами, и остановился на противоположном краю Круга, напротив вождя. Обе его хватательные клешни были целы и чисты, панцирь блестел, как мокрый камень. Старые норы за его спиной расступились, давая ему место, и Храхс'Тха отметил, что расступились заранее, ещё до того, как Ки'Зарк двинулся.
— Вождь говорит хорошо, — сказал Ки'Зарк. — Вождь всегда говорит хорошо. Но вождь не говорит главного.
— Скажи главное ты.
— Над той планетой стоит барьер. Наши посты видели его так же, как видели Мягкие. Поле, через которое не пройдёт ни корабль, ни рой. Двадцать кораблей подлетят к барьеру и будут висеть перед ним, как личинки перед закрытой норой, пока Мягкие не придумают, как его открыть.
По залу пробежал неодобрительный скрежет. Храхс'Тха поднял клешню, и скрежет стих.
— У тебя есть, как его открыть?
— Есть. — Ки'Зарк сказал это спокойно, будто речь шла о том, что подать на обед. — Наши посты слушали барьер двое суток. В северной части поля есть щель. Узкая. Поле там дрожит, как кожа над раной, и в этой дрожи бывают мгновения, когда оно истончается. Корабль не пройдёт. Челнок пройдёт. Внизу, под барьером, стоят источники, которые его питают. Если их погасить, барьер упадёт сам.
Храхс'Тха смотрел на него долго. Все глаза на одном.
Ки'Зарк был из Старых нор. Старые норы были самым древним выводком Наг'Тара, самым большим и самым гордым, и они никогда не простили Хиз'Таку, что вождь колоний второй раз подряд вышел из маленькой молодой колонии, а не из них. Ки'Зарк был умён, ловок и терпелив, как терпеливы бывают только те, кто ждёт чужой ошибки. Храхс'Тха держал его в советниках уже три года. Так держат при себе нож: не потому, что доверяют ножу, а потому, что, пока нож у тебя на поясе, он не у врага в лапе.
— Кто поведёт челнок? — спросил Храхс'Тха.
— Я, — сказал Ки'Зарк.
Зал замер.
— Двенадцать бойцов, — продолжал Ки'Зарк. — Мои, из Старых нор. Мы пройдём в щель, погасим источники, и барьер упадёт перед твоим флотом, вождь. И тогда все увидят, кто открыл Зинтариям дорогу к Могущественным.
Вот оно, подумал Храхс'Тха. Вот зачем Старые норы молчали. Если Ки'Зарк погасит барьер, на Наг'Таре до самой смерти будут петь о Ки'Зарке, а не о вожде, который просто привёл флот. Если Ки'Зарк погибнет, Старые норы скажут, что вождь послал на смерть их лучшего. Хорошая нора. Выход с обеих сторон, и оба ведут к Старым норам.
— Ты понимаешь, что можешь не вернуться? — спросил Храхс'Тха.
Ки'Зарк чуть наклонил голову.
— Мой брат сторожит Шх'Тар, — сказал он. — У него там выводок: сорок самок, молодые, личинки. Моя младшая дочь на Кх'Маре, ещё почти личинка, а уже говорит, что будет смотреть за посадочным полем. Глупая работа, я ей говорю. А ей нравится. — Он помолчал. — Если я не вернусь, им будет что петь. Если вернусь, им будет что есть, потому что Могущественные оставили там больше, чем мы все съедим за тысячу лет.
Это был хороший ответ. Слишком хороший. Храхс'Тха слушал его брюхом, слушал, как отзывается на него зал, и знал, что после такого ответа отказать уже нельзя.
— Хорошо, — сказал он. — Челнок твой. Двенадцать бойцов твои. Источники твои.
— А слава? — тихо спросил Ки'Зарк, так тихо, что услышал только Храхс'Тха.
— Слава того, кто её унесёт, — так же тихо ответил Храхс'Тха.
Ки'Зарк щёлкнул коротко, почти весело, и вернулся к своим.
Совет кончился быстро, как кончаются все советы, на которых всё уже решено. Вожаки расходились по ходам, громко, возбуждённо, били хвостами по стенам, и молодые в боковых проходах подхватывали этот стук и несли его дальше, вглубь колонии, в самые дальние норы, так что через час весь Хиз'Так знал: летим.
Тш'Ка догнал Храхс'Тху у спуска к доку.
— Ты отдал ему барьер, — сказал он.
— Я отдал ему щель в барьере. Это не одно и то же.
— Для Старых нор одно.
— Для Старых нор всё одно, — сказал Храхс'Тха. — Скажи мне лучше, сколько у нас роёв.
— Семнадцать полных. Три неполных. В четырёх матки старые, в бою могут сбиться.
— Взять все.
— Все? — Тш'Ка остановился. — Вождь, если ты возьмёшь все рои, в колонии не останется ни одного. Если Старые норы решат, что вождь не вернётся…
— Тогда я вернусь, — сказал Храхс'Тха. — И у Старых нор будет повод для очень долгого разговора со мной. В Круге.
Тш'Ка помолчал, пощёлкивая обломанной клешнёй.
— Вслух я с тобой согласен, вождь, — сказал он наконец.
— А про себя?
— А про себя я думаю, что ты летишь туда, куда летят все, и потому полетишь глупо, как все. Но вслух я с тобой согласен.
Храхс'Тха остановился и посмотрел на старика. Тш'Ка выдержал взгляд всех его глаз, не шевельнув ни одним усиком.
— Что бы ты сделал? — спросил вождь.
— Я? — Тш'Ка задумался. — Я бы долетел и посмотрел, кто полезет первым. А потом посмотрел бы, что с ним случится. Могущественные строили так, что первые всегда платят. Это все старики знают.
— Все старики, кроме Ки'Зарка?
— Ки'Зарк не старик, — сказал Тш'Ка. — Ки'Зарк думает, что он умнее Могущественных. Это хуже, чем быть молодым.
Корабли Хиз'Така поднимались из дока по одному, тяжёлые, тёмные, похожие на жуков, и пробивали низкие пепельные тучи над Наг'Таром. Храхс'Тха стоял в рубке флагмана и смотрел, как гаснет под ними красноватое мерцание колонии. Где-то в хвосте строя шёл маленький быстрый челнок Старых нор. Ки'Зарк сам вёл его.
Храхс'Тха смотрел на челнок, пока тот не затерялся среди больших кораблей, и думал о словах старика. Первые всегда платят. Он не знал тогда, что первым заплатит не Ки'Зарк. И не он сам.
Хотя, если честно, платить придётся всем.
Глава 6. Три хранителя
Это было давно. Так давно, что звёзды, которые светили тогда над цитаделью, успели погаснуть, а их свет всё ещё шёл к молодым мирам, и молодые миры называли эти звёзды своими именами, не зная, что их уже нет.
Их было трое.
Когда-то Лиантаров было столько, что они не считали себя. Потом стало меньше. Потом ещё меньше. Новые рождались всё реже, старые уходили всё чаще, и однажды, сидя в зале цитадели на краю галактики, трое оставшихся поняли, что считают. И что счёт уже не нужен, потому что он умещается на пальцах одной руки, если бы у Лиантаров были пальцы.
Пальцев у них не было. Они давно оставили тела, как оставляют дом, ставший слишком тесным. Они были светом, медленным и густым, и свет этот помнил формы, которые носил когда-то, и иногда, по старой привычке, принимал их: высокие тонкие фигуры, лица, ни мужские, ни женские, руки, которыми можно было показать на звезду.
Ира'Тайя показывал на звезду.
— Вот, — сказал он. — Здесь. Молодой мир у жёлтого солнца. Они уже умеют разводить огонь и уже спрашивают, что там, наверху. Ещё немного, и они спросят у нас.
— Они не спросят у нас, — сказал Зе'Раан. — Нас к тому времени не будет.
Зе'Раан был самым тёмным из троих. Не злым, нет: свет его был просто холоднее, синеватый, как лёд на глубокой воде, и говорил он всегда коротко, будто каждое слово стоило ему части того немногого, что у них осталось. Фа'Элла говорила, что Зе'Раан бережёт слова, как скряга бережёт монеты. Зе'Раан отвечал, что слов у них осталось меньше, чем монет у любого скряги.
— Нас не будет, — согласился Ира'Тайя. — Но останется то, что мы построили. Они найдут.
— Они найдут двигатели, — сказал Зе'Раан. — Мы сами их оставили. В руинах, по всему небу. Мы могли их уничтожить, и мы не уничтожили, потому что ты сказал: пусть найдут.
— Я сказал.
— Они найдут двигатели и починят их. Они способные. Они будут прокалывать пространство. Сначала раз в год. Потом раз в день. Потом тысячу раз в день, потому что так быстрее, потому что так удобнее, потому что никто не скажет им, что нельзя. — Зе'Раан помолчал. — И стекло зазвенит снова.
Фа'Элла, которая до этого висела у дальней стены, в самом тёплом углу зала, где свет её становился почти золотым, медленно подплыла ближе.
— Мы тоже прокалывали, — сказала она. — Мы тоже не знали.
— Мы узнали. И отказались. — Голос Зе'Раана не изменился, но свет его стал ещё холоднее. — Это стоило нам половины народа и столько лет, сколько у них, — он кивнул на жёлтое солнце в проекции, — нет истории. Ты хочешь, чтобы они заплатили так же?
— Я хочу, чтобы у них был шанс заплатить меньше.
— Как?
— Научить их, — сказала Фа'Элла. — Не силой. Не запретом. Запреты они сломают, как ломают все молодые. Испытанием. Пусть дойдут сами. Пусть поймут сами.
Ира'Тайя смотрел на неё с той нежностью, с которой смотрел всегда. Они были вместе с начала времён, если у таких, как они, бывает начало, и Ира'Тайя давно перестал спорить с Фа'Эллой, когда она говорила таким голосом. Не потому, что она была права. Потому, что ему нравилось, как она говорит.
— Лабиринт, — сказал он. — Она говорит о лабиринте.
— Я знаю, о чём она говорит, — сказал Зе'Раан.
Они уже говорили об этом. Много раз, долгими циклами, пока звёзды над цитаделью меняли цвет. Испытание для молодых рас. Место, куда может прийти только тот, кто уже научился летать, и откуда может выйти только тот, кто научился ещё чему-то. Ира'Тайя называл это игрой. Ему нравилось это слово. Игра, говорил он, — единственное, во что молодые соглашаются играть всерьёз.
— На какую доску? — спросил Зе'Раан.
— На ту же, что всегда, — сказал Ира'Тайя. — На нашу. Каждое поле — узел. Каждый ход — ход. Белые — они. Чёрные…
Он не договорил.
— Чёрные — я, — сказал Зе'Раан.
Стало тихо. Даже свет Фа'Эллы притих, перестал переливаться.
— Ты не обязан, — сказала она.
— Кто-то обязан. Ты слишком их любишь. Ира'Тайя слишком верит. Если играть за чёрных будет кто-то из вас, вы будете поддаваться, а они поймут, что вы поддаётесь, и ничему не научатся. — Зе'Раан смотрел на жёлтое солнце в проекции, на молодой мир у его края, и в синеватом свете его нельзя было прочесть ничего. — Я не буду поддаваться.
— Мы знаем, — сказал Ира'Тайя.
— Тогда слушайте мои условия.
Он перечислял их коротко, как перечисляют пункты договора, который давно продуман. Лабиринт будет. Пусть приходят, пусть ищут, пусть проходят. Если пройдут, если окажется, что, когда им страшно, они умеют держаться друг за друга, — хорошо. Это будет первая половина партии. Но только первая.
— Вторая половина, — сказал Зе'Раан, — начнётся потом. Когда они выйдут из лабиринта, вернутся к себе и забудут. Они всегда забывают. Тогда я проверю, удержат ли они доску сами. Без лабиринта. Без вас. Без того, кто откроет им дверь.
— А если не удержат? — спросила Фа'Элла.
— Тогда доску удержу я. По-своему.
Фа'Элла долго молчала. Потом подплыла к проекции и положила свет, похожий на ладонь, на маленькое жёлтое солнце.
— Тогда и у меня есть условие, — сказала она. — Одно. Пусть в правилах будет выход, которого ты не ждёшь. Если белые сделают ход, которого ты не предвидел, ты согласишься на ничью.
Зе'Раан посмотрел на неё. Ира'Тайя потом говорил, что впервые за миллион лет видел, как Зе'Раан улыбается. Фа'Элла говорила, что ему показалось.
— Я предвижу всё, — сказал Зе'Раан. — Пиши своё правило. Оно никогда не сработает.
— Посмотрим, — сказала Фа'Элла.
Ира'Тайя смотрел на них обоих и думал, что так и будет всегда. Зе'Раан будет предвидеть, Фа'Элла будет верить, а он, Ира'Тайя, будет стоять посередине и держать дверь открытой, потому что кто-то же должен.
— Я останусь в лабиринте, — сказал он. — Голосом. Тот, кто дойдёт до конца, должен услышать хоть кого-то из нас. Иначе они решат, что всё это сделали машины.
— Ты угаснешь там, — сказала Фа'Элла тихо.
— Мы все угаснем. Я хотя бы угасну с пользой.
Она не ответила. Только свет её у края проекции потемнел, совсем немного, и снова стал золотым.
Так они решили. Так всё и началось.
Лабиринт построили на планете, которую потом, много позже, одни назовут Оком Хаоса, а другие — просто планетой Архитекторов. Ира'Тайя вложил в него свой голос и свою песню: долгий слог, два коротких, пауза, долгий. Фа'Элла вписала в правила одну строку, мелко, на самом краю, там, где её прочтёт только тот, кто будет искать. Зе'Раан ушёл туда, где время течёт медленно, сел за доску и стал ждать.
Ждать он умел лучше всех.
А молодой мир у жёлтого солнца ещё долго разводил огонь, воевал, строил, ломал, пел песни, ни одна из которых не была безупречной, и смотрел вверх. Потом однажды поднялся.
И нашёл двигатели.
Глава 7. Подлёт

Второй прыжок дался «Горизонту» хуже первого. Пространство за иллюминаторами мутнело дольше обычного, корпус гудел, а когда муть рассеялась, по внутренней связи раздался голос Дрейка, сказавший одно слово, которое Анна при новичках не повторяла.
— Виктор?
— Живы, капитан, — сказал Дрейк уже нормальным голосом. — Реактор держит. Деталь от кофеварки держит. Я, правда, больше ни за что не ручаюсь, но это у меня с утра.
— Где мы?
Ответила Линн, склонившаяся над навигационным пультом:
— Одиннадцать-зет. Выход точный, отклонение меньше тысячи километров. До цели… — Она замолчала.
— Линн?
— Посмотри сама.
Анна посмотрела.
Сектор одиннадцать-зет был пустым. На картах он так и значился: пустой сектор на окраине, несколько тусклых звёзд, облако холодной пыли, ни одной обитаемой планеты на десятки световых лет. Корабли сюда не летали, потому что незачем. Даже контрабандисты обходили его стороной: прятать товар там, где никого нет, бессмысленно, а продавать некому.
Теперь в этом пустом секторе висела планета, и планета дышала.
Анна не нашла другого слова, и потом, когда писала рапорт, тоже не нашла. Планета была небольшая, чуть меньше Марса, тёмная, без океанов, с серыми равнинами и горами, и по её поверхности, от полюса к полюсу, шли волны света. Медленные, ровные, как волны по воде от брошенного камня, только камня не было. Свет поднимался из глубины, растекался кольцом по равнинам, гас у полюсов, и через несколько секунд всё начиналось снова. Вдох. Выдох.
— Она… — Линн подыскивала слово. — Она пульсирует.
— Как сердце, — сказал Дрейк по связи. Голос у него был непривычно тихий. — Громко и медленно.
— Мощность излучения? — спросила Анна.
— Не могу сказать, — ответила Линн. — Сканеры захлёбываются. Каждая волна даёт такой поток данных, что компьютер не успевает считать, а пока он считает, приходит следующая.
Ханн стоял у тактического стола, сложив руки за спиной, и смотрел на экран. Лицо у него было спокойное, как всегда. Только пальцы левой руки, которые Анна видела, если чуть повернуть голову, медленно сжимались и разжимались.
— Родина Архитекторов, — сказал он негромко. — Комиссия искала её шестьдесят лет.
— Комиссия не нашла её, коммандер. Её нашли двадцать шесть человек, которые сюда прилетели и не улетели обратно.
Ханн не ответил.
— Барьер, — доложила Хао от орудийного пульта. Голос у неё был ровный, но Анна видела, что лейтенант не убирает руку с панели. — Вокруг планеты поле. Высота над поверхностью примерно две тысячи километров. Природа неизвестна. Наши пси-щиты дают похожий отклик, только у нас он в тысячу раз слабее.
— Пройти можно?
— Не знаю, капитан. Разведгруппа, судя по записям, пыталась.
Анна вспомнила последнюю передачу разведчиков, обрывающуюся на середине слова. Энергетический выброс, мощность которого приборы не смогли оценить.
— Держимся вне поля, — сказала она. — Линн, где остальные?
— Пока никого. Мы первые.
Это продлилось одиннадцать минут.
Первыми вышли Зинтарии. Двадцать тёмных кораблей, похожих на жуков, вынырнули из прыжка широкой дугой по ту сторону планеты, и Анна услышала, как Хао коротко выдохнула сквозь зубы. Зинтарийский флот развернулся, медленно, неуклюже, как разворачивается стадо, и замер у границы поля.
Через шесть минут пришли Каркозаны. Их было семь: шесть кораблей, похожих на сростки горного хрусталя, и один, отдельно, позади, тёмный, мутный, видимо, очень старый. Они не прыгали, по крайней мере Анна не увидела мутного облака на месте выхода. Они просто появились на краю экрана и двинулись к планете так медленно, что казалось, будто планета сама подплывает к ним.
— Это они, — сказала Хао. — С Кассиопеи. Я узнаю флагман. Тот, с длинной гранью на носу.
Анна узнала его тоже. Двадцать часов назад этот флагман настроил колокол на третий корабль её отряда, и корабль лопнул, как стеклянный.
— Не стрелять, — сказала она.
— Я и не…
— Я знаю, Хао. Я говорю это себе.
Последними пришли Аэларии. Анна их не увидела вовсе. Линн доложила, что в двухстах тысячах километров от планеты гравиметры показывают объект диаметром в несколько километров, но ни радар, ни оптика его не видят. Только потом, когда Анна попросила дать на экран усиленную картинку, она разглядела: прозрачный шар, едва заметный на фоне звёзд, как мыльный пузырь в тёмной комнате.
Четыре расы. Четыре флота. Одна планета, которая дышала светом.
На мостике стало очень тихо.
— Капитан, — сказал Ханн. — Позвольте совет.
— Слушаю.
— Зинтарии пришли воевать. Двадцать кораблей, полные рои, я вижу их ангары открытыми. Каркозаны пришли воевать, они вчера вам это показали. Аэларии не воюют никогда, но они здесь, и это значит, что они тоже кое-что решили. — Он говорил ровно, не повышая голоса, как читают прогноз погоды. — Основной флот Федерации будет здесь через двое суток. Если мы ничего не сделаем, через двое суток здесь будет кто угодно, только не мы.
— Что вы предлагаете?
— Нанести удар первыми. По Зинтариям. Они ближе всех к барьеру и, судя по построению, готовят прорыв. Если ударить сейчас, пока они не собрались, мы выиграем время.
— Мы один крейсер, коммандер. С половиной реактора.
— Поэтому нужно бить первыми. — Ханн чуть наклонил голову. — Когда ты слабее, ты не можешь позволить себе ждать, пока сильный выберет, куда ударить.
Анна долго смотрела на него.
— Нет, — сказала она.
— Капитан, штаб…
— Штаб поручил мне не допустить, чтобы кто-либо получил доступ к планете. Пока никто не получил. Если я сейчас ударю по Зинтариям, у них будет повод ударить по нам, у Каркозанов будет повод ударить по всем, и через двадцать минут здесь начнётся война, которая кончится тем, что над этой планетой будет висеть много обломков. В том числе наших. Нет.
Ханн помолчал. Потом кивнул.
— Ваш корабль, капитан, — сказал он. — Я внесу ваше решение в журнал.
— Вносите.
Он отошёл к посту связи и стал что-то тихо диктовать. Линн посмотрела на Анну через весь мостик долгим взглядом, и в этом взгляде было много такого, что Линн никогда не сказала бы вслух. Анна чуть заметно пожала плечами.
Прошло полчаса. Никто не стрелял. Четыре флота висели у границы поля, каждый на своей стороне планеты, и смотрели друг на друга, как смотрят друг на друга четыре кота у одной миски, каждый уверенный, что миска его, и каждый не уверенный, что прыгнет первым.
— Капитан, — сказала Хао. — Зинтарии.
— Что?
— От их флагмана отделился челнок. Маленький. Идёт на север, к полюсу. Вдоль поля.
Анна посмотрела на экран. Челнок был крошечный, едва различимый, и шёл он быстро, прижимаясь к самой границе барьера, как ящерица прижимается к стене.
— Что они делают?
— Ищут вход, — сказал Ханн от поста связи. — Или нашли.
И в этот момент на мостике зазвучал голос.
Он пришёл не из динамиков. То есть из динамиков тоже: Анна видела, как дёрнулся связист, срывая наушники. Но голос был везде. В переборках, в полу, в стекле иллюминаторов, в собственных костях Анны. Тихий, усталый, женский. Он пробивался сквозь чудовищный шум, будто кричали из соседней комнаты сквозь рёв водопада, и разобрать удалось только три слова:
— Помощь… требуется… опасность…
Потом ещё раз. Те же три слова. И снова.
Голос был не человеческий. Анна не знала, откуда она это знает, но знала: никакое человеческое горло не могло бы так звучать. И всё же в нём было что-то, от чего у неё сжалось горло. Так звучит голос очень старой женщины, которая очень долго звала кого-нибудь и уже почти не надеялась, что придут.
— Запись! — крикнула Анна. — Связист, пишите всё!
— Пишу, капитан. — Связист дрожащими руками возвращал наушники на место. — Это… Это на всех частотах сразу. На всех, капитан. Даже на тех, которыми мы не пользуемся.
— Источник?
— Не планета. — Линн смотрела на свой экран, не веря ему. — Капитан, сигнал идёт не с планеты. Он идёт откуда-то… оттуда. — Она махнула рукой куда-то в сторону, в темноту за кормой. — Очень издалека. Я не могу даже определить направление.
Голос повторил свои три слова ещё раз, слабее, и замолчал.
На мостике никто не двигался. Анна стояла у капитанского кресла и чувствовала, как у неё дрожат пальцы, и сжала их в кулак, чтобы не дрожали.
— Коммандер, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы что-нибудь понимаете?
Ханн долго не отвечал.
— Нет, — сказал он наконец. И Анна, которая плохо его знала, но уже немного научилась слышать, вдруг поняла, что он сказал правду, и что правда эта ему очень не нравится.
— Капитан! — Хао почти кричала. — Планета!
Анна обернулась к экрану.
Волны света на поверхности планеты больше не шли от полюса к полюсу. Они остановились. Все разом, посреди равнин, будто кто-то задержал дыхание. Свет стоял, неподвижный, яркий, и становился всё ярче, ярче, белее, и барьер вокруг планеты, который до этого был невидимым, начал светиться тоже, тонкой сеткой, похожей на трещины на стекле.
— Челнок Зинтариев у барьера, — доложила Линн. — Он входит в поле. Он… он внутри!
— Все системы на защиту! — скомандовала Анна. — Хао, щиты на полную. Дрейк…
— Знаю, — сказал Дрейк по связи. — Даю всё, что есть. Вместе с кофеваркой.
Планета задержала дыхание ещё на одно мгновение.
Анна смотрела на неё и почему-то думала не о щитах, не о Зинтариях, не о голосе, который звал на помощь из темноты. Она думала о монолите номер шесть на Процион-IV и о том, как мама сказала тогда, глядя на лиловую искру под её пальцем: «Сделай так ещё раз».
Планета выдохнула.
Глава 8. Вспышка
Щель в барьере была там, где говорил Ки'Зарк.
Храхс'Тха видел её на экране флагмана: тонкая дрожащая полоса в северной части поля, похожая на морщину на воде. Челнок Старых нор подошёл к ней вплотную и висел, выжидая, и Храхс'Тха слушал его переговоры по открытому каналу, не вмешиваясь. Ки'Зарк говорил со своими бойцами коротко, спокойно, как говорят на охоте, когда зверь близко.
— Дрожит. Ждём. — Пауза. — Ещё ждём. — Пауза. — Сейчас.
Челнок рванулся вперёд и вошёл в поле.
Храхс'Тха почувствовал это всем телом, хотя между ним и челноком было двадцать тысяч километров пустоты. Поле вздрогнуло. По всей его поверхности, от полюса до полюса, пробежала тонкая сетка света, будто трескается стекло, и сетка не исчезла, а осталась, яркая, белая.
— Прошли, — доложил Ки'Зарк. Голос у него был довольный, как у Зинтария, который первым добрался до самой жирной личинки в норе. — Мы внутри. Снижаемся. Источники видны. Шесть столбов на равнине, светятся. Иду к первому.
— Ки'Зарк, — сказал Храхс'Тха. — Поле изменилось. Ты видишь?
— Вижу, вождь. Это потому, что мы внутри. Оно знает, что мы здесь. Пусть знает.
— Планета перестала дышать.
На экране это было хорошо видно. Волны света, которые с самого прихода флота катились по поверхности планеты от полюса к полюсу, остановились. Застыли посреди равнин яркими полосами, неподвижные, и полосы эти разгорались, белели, будто где-то внизу кто-то раздувал огромный горн.
— Пусть не дышит, — сказал Ки'Зарк. — Мы сейчас погасим её фонари, и ей будет не до дыхания. Первый столб, триста шагов. Бойцы, к выходу.
Храхс'Тха молчал. Он слушал брюхом корабль под собой и чувствовал, как корабль дрожит. Мелко, часто, будто испуганная личинка. Корабль не мог бояться. Корабли не живые. И всё же корабль дрожал, и вместе с ним дрожали все двадцать кораблей флота, и Храхс'Тха чувствовал эту дрожь через пустоту, как чувствуют, что вот-вот обвалится свод норы.
— Вождь, — сказал Тш'Ка у него за спиной. — Мне это не нравится.
— Мне тоже.
— Тогда скажи ему, чтобы возвращался.
— Он не вернётся. — Храхс'Тха смотрел на экран, где крошечная точка челнока опускалась на белую равнину рядом с одним из шести светящихся столбов. — Он слишком близко. Если он вернётся сейчас, Старые норы скажут, что вождь испугался за него. А он не простит мне этого никогда.
— Пусть лучше не простит живым.
Храхс'Тха обернулся. Тш'Ка смотрел на него всеми глазами, и в его глазах было то, чего вождь никогда у него не видел. Старик боялся.
— Ки'Зарк, — сказал Храхс'Тха в передатчик. — Возвращайся.
Тишина.
— Ки'Зарк. Это приказ вождя. Возвращайся на корабль.
— Вождь, — ответил наконец Ки'Зарк, и в голосе его было что-то, похожее на насмешку. — Я у столба. Он гудит. Как те машины в старых ходах на Наг'Таре, только громче. Мои бойцы ставят заряд. Через две минуты всё кончится, и барьер упадёт перед твоим флотом. Ты сам отдал мне источники, помнишь?
— Помню. Возвращайся.
— Две минуты, вождь.
Храхс'Тха хотел сказать что-то ещё. Он потом много лет думал, что именно мог бы сказать, и не находил слов, которые остановили бы Ки'Зарка. Таких слов, наверное, не было. Ки'Зарк был из Старых нор, а Старые норы не возвращаются с половины пути. Это все знали.
Планета выдохнула.
Это было похоже на то, как будто открылась дверь в печь. Белый свет ударил из глубины, сквозь все застывшие полосы разом, и поднялся над планетой столбом, и столб этот прошёл сквозь барьер, сквозь сетку трещин, и разошёлся во все стороны, как разбегается волна от камня, брошенного в воду. Только волна эта была из огня.
— Ки'Зарк! — крикнул Храхс'Тха.
Передатчик зашипел. Потом сквозь шипение прорвались голоса. Много голосов, все разом, щёлканье, скрежет, крик, и Храхс'Тха не сразу понял, что это кричат бойцы Ки'Зарка.
— Огонь! Огонь кругом!
— Где мы? Это не равнина! Где столбы?
— Горит! Небо горит!
— Ки'Зарк! Ки'Зарк, лапа! Твоя лапа!
И голос самого Ки'Зарка, сквозь все остальные, хриплый, сорванный, но всё ещё приказывающий:
— Ко мне! Все ко мне! В скалы! Держитесь…
Потом ничего. Только шипение. Только треск. Только тишина там, где только что было двенадцать голосов.
Волна света дошла до флота.
Храхс'Тха видел, как она идёт. Белая стена, тонкая и бесконечная, катилась через пустоту, и пустота перед ней вспыхивала, как вспыхивает сухая трава перед лесным пожаром. Он видел, как стена накрыла каркозанский флот по ту сторону планеты, и хрустальные корабли засветились изнутри, все разом, как лампы. Он видел, как она накрыла маленький тёмный кораблик Мягких у южного полюса, и кораблик исчез в белом. Он видел, как дрогнул и пошёл рябью почти невидимый пузырь Пустых.
— Щиты! — щёлкнул он. — Все щиты!
— Нет щитов, вождь, — сказал кто-то из рубки. — Ничего нет. Всё погасло.
Экраны гасли. Один за другим, как гаснут грибы на стенах, когда в нору врывается сквозняк. Красноватый свет в рубке мигнул и пропал. Храхс'Тха стоял в полной темноте, той самой, в которой Зинтарии видят лучше всего, и в этой темноте он видел, как приближается белое.
Он не боялся. Он удивился потом, что не боялся. Он стоял, вцепившись опорными лапами в пол, и думал о Ки'Зарке, о двенадцати голосах, которые кричали «огонь», и о том, что сам отдал Ки'Зарку источники, и о том, что старый Тш'Ка сказал ему перед вылетом: первые всегда платят.
Белое вошло в рубку.
Это не было больно. Это было похоже на то, как будто тебя вынули из норы. Не вытащили, а именно вынули, бережно, целиком, вместе с лапами, клешнями, хвостом и всеми глазами, и понесли куда-то, и камень под брюхом исчез, и Храхс'Тха впервые в жизни не слышал камня, вообще никакого, и это было страшнее огня.
Последнее, что он услышал, был голос. Не голос Ки'Зарка и не голос Тш'Ка. Чужой голос, без интонаций, ровный, как стук капли о камень в пустом ходу. Голос сказал что-то на языке, которого Храхс'Тха не знал, и почему-то он понял.
«Четверо. Начали».
---
Тш'Ка очнулся на полу рубки через девять минут.
Он потом рассказывал это много раз: как открыл глаза, и экраны горели, и свет был красноватый, как положено, и корабль гудел, как положено, будто ничего не случилось. Как он поднялся, проверил, целы ли лапы, и обернулся к месту, где стоял вождь.
Вождя не было.
Не было его и на других кораблях. Не было нигде. На Наг'Таре потом говорили, что в эти девять минут со всех четырёх флотов пропало ровно по одному существу. У Мягких пропала капитан корабля, женщина. У Камней пропал молодой воин, сын старика, который летел позади. У Пустых пропал один из Пустых, и остальные Пустые, говорили, впервые за свою историю перестали петь. А у Зинтариев пропал вождь.
И ещё пропал челнок Старых нор с двенадцатью бойцами и Ки'Зарком. Его искали двое суток и не нашли ни обломка. На том месте, где он сел, у светящегося столба на белой равнине, не было ничего. Только на камне, говорили те, кто потом смотрел записи, остался тёмный след, похожий на отпечаток обожжённой лапы.
Барьер вокруг планеты не упал. Он стал прозрачнее, тише, и планета снова начала дышать, медленно, ровно, от полюса к полюсу, как будто ничего не случилось. Вдох. Выдох.
Четыре флота висели вокруг неё, потерянные, без вожаков. Никто не стрелял. Стрелять было не в кого.
Тш'Ка стоял в рубке флагмана и смотрел на планету. Потом, сам не зная зачем, прижался брюхом к полу и долго слушал камень корабля.
Камень молчал. Но где-то очень далеко, на самом краю слуха, старику показалось, что внизу, под барьером, под белыми равнинами, кто-то идёт. Тяжело, неровно, на четырёх лапах.
Он так никому об этом и не сказал. Вслух.
Часть вторая. Лабиринт
Глава 9. Пустыня

Первым вернулся звук. Тихий, сухой, шелестящий, будто кто-то медленно сыпал крупу на бумагу. Потом жар. Потом боль в левой руке, такая резкая, что Анна открыла глаза раньше, чем решила их открыть.
Над ней было небо. Бледное, выгоревшее до белизны, без единого облака, и посреди него — солнце, маленькое и злое. Не то солнце. Анна поняла это сразу, ещё не успев ничего подумать: солнце, под которым она выросла, было больше и добрее, солнце Проциона было белее, а это было жёлтое, жёсткое и висело так высоко, будто его прибили к небу гвоздём.
Шелест не прекращался. Анна повернула голову и увидела песок. Он тёк. Тонкая струйка сползала с гребня бархана в двух шагах от её лица, и шелест был от неё.
— Так, — сказала Анна вслух. Голос был хриплый и чужой. — Так.
Она лежала на спине, наполовину засыпанная песком, в форме капитана Федерации, которая выглядела так, будто её неделю таскали за грузовиком. Правый рукав был порван до плеча. Левый был цел, но то, что было под ним, Анна видеть не хотела.
Пришлось.
Запястье распухло и посинело, и кисть висела под углом, под которым кисти не висят. Анна осторожно пошевелила пальцами. Пальцы шевелились. Каждое шевеление отдавалось в локте белой вспышкой.
— Перелом, — сказала она. — Закрытый. Смещение небольшое. Хорошо.
«Хорошо» было неправдой, но в Академии её учили, что в первые минуты после катастрофы надо говорить вслух, ровным голосом, короткими фразами, как будто докладываешь. Это помогает. Голова слушает собственный доклад и перестаёт паниковать, потому что докладывать и паниковать одновременно трудно.
— Капитан Маркессо, крейсер «Горизонт». Местонахождение неизвестно. Время неизвестно. Корабль отсутствует. Экипаж отсутствует. — Она посмотрела на песок вокруг, на бесконечные барханы до самого горизонта, дрожащего от жара. — Связь…
Коммуникатор висел на поясе. Анна вынула его здоровой рукой и нажала вызов. Экран мигнул, показал логотип Федерации и погас. Она нажала ещё раз. Экран мигнул и погас.
— Связь отсутствует, — доложила она песку.
Песок не ответил.
Она вспомнила. Мостик. Планета, которая перестала дышать. Голос, тихий, усталый, звавший на помощь. Белое, которое шло через пустоту, как стена. Потом ничего. Потом песок.
Значит, вот куда пропала разведгруппа. Двадцать шесть человек. Значит, они тоже лежали где-то на песке, или на чём там лежат, и тоже докладывали пустоте ровными голосами. Или не докладывали.
Анна закрыла глаза на секунду, а потом открыла и села.
Сначала рука. Рука была важнее всего остального, потому что с такой рукой она не пройдёт и километра: каждый шаг будет отдаваться в кости, и через час она начнёт делать глупости. Нужна шина. Шину делают из чего-нибудь прямого и чего-нибудь, чем можно привязать.
Чем привязать, было понятно: правый рукав всё равно уже болтался лоскутами. Анна оторвала его зубами и здоровой рукой, и это заняло пять минут и потребовало нескольких слов, которые в рапортах не пишут. С прямым было хуже. Вокруг был только песок. Ни палки, ни камня, ни обломка.
Потом она вспомнила про пояс. Форменный пояс капитана, с тяжёлой латунной пряжкой и двумя жёсткими пластинами по бокам, в которые полагалось вставлять кобуру. Кобуры не было, но пластины были. Узкие, плоские, длиной в ладонь.
— Спасибо, интендантская служба, — сказала Анна. — Шестнадцать лет я думала, что вы делаете их только для красоты.
Вправлять кость самой себе ей до этого не приходилось. В Академии показывали на манекене. Манекен, насколько Анна помнила, не кричал.
Она сосчитала до трёх. Потом до пяти, потому что на трёх не смогла. Потом потянула.
Когда в глазах перестало белеть, кисть лежала почти ровно. Анна прижала к ней пластины с двух сторон и долго, неумело, одной рукой и зубами, обматывала лоскутами рукава, пока запястье не оказалось в тугом, кривом, грязном коконе. Потом подвязала руку к груди остатками второго лоскута. Получилось некрасиво. Работало.
Она посидела ещё немного, тяжело дыша, и только тогда огляделась по-настоящему.
Пустыня была настоящая. Не мираж, не галлюцинация. Песок был горячий, мелкий, жёлто-серый, и он набивался в ботинки, в волосы, в царапины на руках. Барханы шли до горизонта во все стороны, одинаковые, как волны в штиль, и над каждым дрожал раскалённый воздух. Ни следа, ни звука, кроме шелеста. Ни тени, кроме её собственной, короткой, потому что солнце стояло почти в зените.
— Вода, — сказала Анна. — Тень. Направление. В таком порядке.
Воды не было. Тени не было. Направления не было тоже: все стороны выглядели одинаково.
Анна выбрала ту, куда смотрела, когда очнулась. Не потому что это имело смысл, а потому что надо было выбрать хоть что-нибудь, и пошла.
Через час она поняла, что идти днём было ошибкой. Через два поняла, что ошибку надо исправлять. Солнце висело над головой и не двигалось. Совсем не двигалось. Анна смотрела на свою тень каждые десять минут, и тень не сдвигалась ни на сантиметр, как будто кто-то остановил часы этого мира и забыл их завести.
— Отлично, — сказала она. — Планета без вращения. Или солнце на верёвочке.
Она нашла ложбину между двумя барханами, где песок был чуть прохладнее, вырыла в нём здоровой рукой яму поглубже, как учили на курсах выживания, и легла в неё, накрыв голову остатками кителя. Внизу, в двадцати сантиметрах от поверхности, песок был почти холодным. Анна лежала и считала вдохи, чтобы не думать о воде.
На трёхсотом вдохе она услышала шорох.
Не тот, сыпучий, от песка. Другой. Лёгкий, частый, как будто кто-то маленький бежал по бархану, подпрыгивая. Шорох приблизился, остановился у самого края ямы, и Анна почувствовала, как кто-то обнюхивает китель у неё на голове.
Она медленно отодвинула край кителя.
На краю ямы сидел зверёк. Размером с лису, тонкий, с бирюзовой шерстью, такой яркой, что на фоне жёлтого песка она казалась нарисованной. Огромные уши, почти с голову, торчали над ним, как два паруса, и поворачивались то туда, то сюда, ловя что-то, чего Анна не слышала. Глаза были чёрные, блестящие и очень умные. А лап у него было шесть. Анна пересчитала дважды. Шесть: две пары передних, тонких, и одна пара задних, мощных, как у тушканчика.
— Привет, — сказала Анна шёпотом.
Зверёк склонил голову набок. Уши повернулись к ней, оба сразу.
— Ты местный? — спросила она. — Ты знаешь, где вода?
Зверёк подумал. Потом шагнул в яму, прямо к ней, ткнулся носом ей в живот, туда, где висела латунная пряжка пояса, и аккуратно, деловито, будто делал это каждый день, начал её грызть.
Pulsuz fraqment bitdi.