Kitabı oxu: «Афганистан. Честь имею!»

Всем матерям погибших воинов

спецназа военной разведки в Афганистане

посвящается

Введение

Продолжавшаяся почти десять лет так называемая Афганская война (1979–1989) вошла драматической страницей в современную историю. Не утихает боль тех, чьи родные и близкие, павшие в боях, уже никогда не вернутся домой. И долго еще поколение «афганцев» – людей, прошедших войну, узнавших цену человеческой жизни, – так не похоже будет на своих никогда не воевавших сверстников.

Эхо афганской войны и сейчас тревожит наши умы и сердца. Поток публикаций на эту тему не иссякает. К сожалению, шаги в направлении серьезного, глубокого осмысления уроков афганской войны сопровождаются подчас нечистоплотными попытками некоторых сил спекулировать на проблеме Афганистана, использовать боль и страдания людей в борьбе с политическими оппонентами, что мало имеет общего со стремлением к истине.

Об участии военнослужащих армейского спецназа в афганских событиях простым людям известно очень мало. Находясь на острейших участках борьбы, они первыми вступали в бой, рисковали и жертвовали жизнью, когда того требовала обстановка.

Они были очень молоды. Мечты свои и надежды связывали только с миром. Они остро жаждали счастья. Но вдруг обрушилась на них эта Афганская война. Чужая и непонятная, но они вынуждены были взять ее на свои плечи. Почему? Им объяснили – интернациональный долг. Они всем существом своим поверили в это. Мальчики, посланные «за речку», даже не подозревали, в какую политическую авантюру они втянуты. Какими словами будут их поминать? Кто повинен в безутешном горе солдатских матерей? Кто послал под пули их сыновей?

Никакая политическая конъюнктура не вправе посягать на память о погибших. Пусть по-разному воспринимают люди ту войну: кто-то найдет созвучие с судьбой нашей бывшей великой страны, кто-то почувствует трагедию юных солдат и офицеров, брошенных в пламя партизанской войны в совсем чужом, изуверском мире Востока, кто-то поймет, что «афганцы» – реальность, это люди, пережившие войну, которым есть что сказать о жизни и смерти. Пусть будет по-разному, пусть только не будет равнодушных, ведь от равнодушия начинаются новые войны.

Эта книга – напоминание и наказ всем нам, чтобы мы окружили вниманием и заботой семьи погибших, а также всех воинов-«афганцев», участников двух чеченских кампаний, вернувшихся живыми домой, и в первую очередь тех, кто вернулся оттуда инвалидом. Их раны и увечья и поныне не дают спокойно спать и самим участникам боев, и их близким. Они заслужили особо внимательного, справедливого отношения к себе. К большому сожалению, сегодня не решены еще многие проблемы их медицинской, психологической и социальной адаптации и реабилитации.

Эта книга очень нужна родным и близким погибших, так как является печатным памятником дорогим и любимым сыновьям, братьям и мужьям, и хочется надеяться, что она будет для них некоторым утешением и хоть немного уменьшит сердечную боль и страдания матерей, отцов, вдов, братьев и сестер, всех родных и друзей погибших воинов. Эта книга нужна нам, живущим ныне.

Эта книга и о живых – вмиг поседевших матерях и отцах, о молодых вдовах и сиротах, о боевых побратимах, чья память о погибших – самая сильная.

Идея этой книги пробилась из всей боли воинов армейского спецназа, пережитой и переживаемой, которые в этом году отмечают 65-летие.

Откройте книгу. Здесь судьбы людей, чья жизнь связана со спецназом. Вчитайтесь в письма. В них – святая вера в Родину, в Отчизну.

Они только начинали жить…

Пусть память о них будет вечна!

«Атланты XX века»

Огромный материк под названием «Советский Союз», возникший в начале ХХ века, сыграл существенную роль в истории человечества, причем настолько существенную, что будущие историки, несомненно, весь ХХ век будут рассматривать как век Советского Союза. Ни исследованием причин, ни оценками произошедших явлений мы здесь заниматься не будем – надеемся, что будущие историки в них разберутся. Мы же, возможно, поможем им россыпью богатого фактологического, биографического материала. Эти россыпи – «душ золотые россыпи» – представляют собой оборванные на взлете молодые жизни последних «атлантов», последнего поколения, сформированного советской «Атлантидой».

Автор-составитель этой книги около 11 лет занимался выпуском 12-томной Книги памяти, посвященной солдатам, прапорщикам и офицерам соединений, воинских частей и подразделений специального назначения, погибшим в Афганистане в 1979–1988 годах и в двух чеченских кампаниях. Как бы воскрешая из небытия портреты-характеристики этих «атлантов», склеивая их из сохранившихся биографических и документальных свидетельств, писем, воспоминаний родственников, друзей и сослуживцев, из фотоснимков, стихов и песен, почувствовал, что «воскресшие» всем своим молодцеватым десантным строем, ясным взором и без преувеличения золотым блеском душ «не довольствуются» ритуально-траурной ролью очерков-эпитафий. Они, оставленные на границе эпохи, которая назовется «Перестройкой», в отличие от своих сверстников, ушедших в новые времена и живущих сегодня совсем другой жизнью, являют собой некий феномен чистого продукта эпохи.

Так возник замысел этой книги. Первоначальное, не слишком оригинальное название «Последние из СССР», ассоциативно напоминающее «Последних из могикан», все же близко подходит к нашему замыслу: да, в наших руках находится прямое свидетельство «исчезнувшей цивилизации». Уникальнейшее свидетельство. Со всеми нами, со страной, с миром произошли разительные перемены, в которых Афганская война (официально: «введение в Афганистан ограниченного контингента советских войск») была пусть и не главным (определяющим) эпизодом, тем не менее именно момент ее окончания, снимок последнего бронетранспортера, возвращающегося «из-за речки» по мосту с радостными солдатами и развевающимся красным знаменем, стал неким символом границы эпох.

Возвращающиеся на броне солдаты въехали уже в другую страну, не в ту, которая их направила исполнять «интернациональный долг». Им еще предстояло пройти шок «афганского синдрома» и курс «шоковой терапии», в результате которых (да и в силу возраста) они уже другие, не те «воины-интернационалисты» – уже не «чистый продукт» той эпохи. А те их сверстники, оставшиеся «за речкой» вечно молодыми (вернее, возвратившиеся в свой Союз раньше – в «черных тюльпанах»), застыли перед вечностью, как мамонты, вмерзшие в толщу исторического льда.

Мы их уважительно пакуем в мраморно-гранитные обелиски, экспонируем за стеклами музейных витрин, тиражируем на страницах книг памяти, но остается что-то недоговоренное, недоосмысленное, недочувствованное, недолюбленное… Из-под глянцево-холодных граней памятников, сквозь равнодушную прозрачность музейного стекла глядят на нас изумительной искренности глаза советских мальчиков и словно укоряют в чем-то. Да, трудно принять этот укор, но и не менее трудно избавиться от него. Ведь эти мальчики – наше детство и юность. Большинство взрослого социально и духовно активного населения сегодняшней России и стран СНГ – оттуда родом, из той «Атлантиды». И не то чтобы глаза тех мальчиков корят нас в забывчивости, – нет, не о том они, не о личной памяти.

И не они задают вопросы. Это мы – мальчики, вглядываясь в родные лица остановившихся в вечности друзей, вдруг с беспокойством безвозвратной утраты, с ощущением словно по нашей вине совершенного предательства, начинаем остро чувствовать произошедшие в нас болезненные изменения и как бы виноватиться перед ними, перед их незамутненной праведностью.

* * *

Никуда не уйти от извечного, еще давними предками установленного правила: о мертвых хорошо или ничего. Разумеется, и наш разговор его не нарушит. Но в ответ на возможную, хотя бы и косвенно-молчаливую ссылку на это правило, буде такая возникнет у нашего читателя, скажем со всей определенностью: не мы собирали этот материал. Война сделала такой социологический срез поколения и конкретного времени, какой вряд ли доступен иными методами. Правда, у могил под ружейные залпы прощания часто повторялись слова «Смерть выбирает лучших». Но это, конечно, извинительное преувеличение. Да оно и не мыслится таковым в эмоциональной атмосфере похорон. Перед лицом небытия каждая человеческая жизнь предстает во всем великолепии неисчерпаемо-чудесного творения, что было бы кощунственным сравнивать чьи-то достоинства или недостатки.

Но вот они, наши «атланты», собраны на «плацу» 12-томной Книги памяти. Выстроены шеренгами по годам гибели и географии захоронений. Иных отличий теперь у них нет – что рядовой, что подполковник, что девятнадцатилетний холостяк, что озабоченный отец семейства. И у всех нас, работавших над страницами Книги памяти, возникает дерзновенный по сути, но необходимейший методологический вопрос: как воскресить человека для памяти? Имя, даты прибытия (в этот мир) и убытия (в мир иной), факты биографии, документы, награды, звания – все это не более чем регистрационные отметки в актах гражданского состояния. Они уже запечатлены по коду судьбы живого человека, и их повторение ничего не добавляет ни облику, ни памяти об ушедших из жизни.

Начинается «воскрешение», когда среди вороха мертвых отпечатков мелькнет искра душевного огня, чем жив был человек помимо зарегистрированных важных дат, отметок в аттестате, росписей в ведомости о зарплате, в ходатайствах, заявлениях, разрешениях, отказах… Все эти факты важны и нужны: они, как переплетенные нити координат промелькнувшей жизни, создают канву для портрета воскрешаемого. Но никакой рисунок, никакая цветовая гамма не лягут на эту канву без нетленных искр, незримо, но памятно оставляемых каждым жившим. Они, эти искры, вдруг вспыхивают в самых неожиданных местах: в просьбе прислать семена белорусских цветов (вдруг да приживутся в Афганистане!), в жалости к афганскому крестьянину, пашущему деревянной сохой, в нежном поглаживании ладонью встреченного в далеком краю «земляка» – тепловоза родного Коломенского завода, в нескрываемом мальчишеском бахвальстве перед родителями: «ваш сын Витя, ВДВ», в «святой правде» о «культурной» службе в «Монголии», где на каждом шагу апельсины и персики (охраняемые от волнения родители с холодом в груди догадываются, что в Монголии апельсины не растут, что сын служит в опасном Афганистане), в тысячах тому подобных движениях души. И каждая такая «искорка» выхватывает из тьмы живой образ живого человека.

И вот эти-то «живые советские мальчики» смотрят на нас, сегодняшних, словно узнавая и не узнавая нас среди знакомых и как бы незнакомых улиц. Они слышат наши разговоры, смотрят телефильмы, наблюдают за нашими поступками… и много-много вопросов накапливается в их ясных глазах. Какой молчаливый, невысказываемый диалог происходит между нами?

«Услышав» их голоса, увидев их «живые» душевные порывы, нам захотелось рассказать о них без «хрестоматийного глянца», как говорил поэт, вывести их из мемориальной строгой торжественности и языком повседневности, взятым из их будней, нарисовать портрет поколения. Поколения уникального. Поколения честь имеющего. Оно еще живо, не ушло в мир динозавров и мамонтов, но в силу разительных перемен в мире, стране и народе вдруг превратилось в историческую реликвию.

Да, социологический «срез» поколений, которые сотворила как Афганская война, так и две чеченские кампании, уникален еще и в том смысле, что он, как срез свежеспиленного дерева, не только дает возможность прочитать по концентрическим кругам какие-то содержательные характеристики, но и наглядно являет миру трагический символ «распиленного» надвое единого организма. Да, оставшиеся «вершки» еще живут, цветут и благоухают, производят потомство, пока дозреют до рыночных товарных кондиций, а «корешки» со святой уверенностью в благородстве своей миссии посылают наверх так необходимые организму жизненные почвенные соки, и эти соки недоуменными прозрачными слезами сверкают на свежем спиле теми самыми «искрами»…

Более тридцати тысяч (из них около 1500 спецназовцев) срезанных Афганской войной молодых жизней остались «корешками» того последнего дорыночного поколения, которое своими «вершками» стало и первым рыночным. В своей раздвоенности, роковой половинчатости поколение «афганцев» остро чувствует боль «распила», как чувствует инвалид боль в ампутированных ногах.

* * *

Не мальчики, но мужи продолжают жизнь этих поколений. На их долю досталась судьба похуже, пожалуй, чем всем другим поколениям, проходившим через войну. Их далекие прадеды доносились до них гулом гражданской войны с ее тачанками, «максимами», звоном клинков, «револьверным лаем». Трагизм ожесточенной ярости брата против брата к их рождению уже смягчился грустным лиризмом найденной в шкафу буденовки, песен о пробитом комсомольском сердце, о комиссарах в пыльных шлемах.

А деды их, прошедшие самую кровопролитную Великую Отечественную, трагически и не воспринимались. В блеске орденов и медалей – «наши деды – славные победы!» – героическим ореолом окружено и имя каждого павшего на той войне. Ореолом защитников Родины, павших в борьбе с иноземными захватчиками.

Какими жертвами пали мальчики «афганского» поколения? Во имя чего были отданы их молодые жизни? Вот вопросы, которые оглушили (употребим такой глагол) вернувшихся оттуда на броне радостных, оставшихся в живых «афганцев». Ни в Гражданскую, ни в Отечественную войну такой вопрос не мог возникнуть ни в одном, даже извращенном уме. «Оглушенный» «афганец» встретился с пустым деидеологизированным взглядом чиновника:

– А я тебя туда не посылал!

Страна переключила клеммы, поменяла плюсы на минусы. Тот самый враг, стоявший за спиной моджахедов и подсовывающий им в руки «стингеры», чтобы сбивать наши вертолеты, вдруг оказался «лучшим другом» деидеологизированного чиновника. Что оставалось «афганцу»? На день ВДВ в парке рвать на себе тельняшку, наяривать на гитаре:

 
Афган, твою мать!
Командир, твою мать!
Кандагар, твою мать!
И Кабул, твою мать!
 

Опаленная и пропыленная Афганистаном душа живого «атланта» металась между отчаянием ожесточения, безразличием примирения с действительностью и пронзительной памятью о чистых и светлых глазах ушедших в небытие вместе с «Атлантидой» своих друзей. Ведь там, в их глазах, осталась чистота и незамутненность собственных душ тех, кто продолжает жить. Сегодняшний «афганец» вместе с тем чиновником тоже считает, что напрасно его «туда» посылали. Возможно, были какие-то другие ходы политической истории, да недоставало государственной мудрости. Потому мальчики погибли зря?! Ну нет! Как только доходит до этого заключения современный «афганец», восстает в нем весь его прежний дух, подкрепленный молчаливым согласием застывшего строя друзей-«атлантов».

Нельзя же так беспардонно опрокидывать на прошлое свои сегодняшние страсти! Мальчики служили великой стране, присягали на верность любимой Отчизне (любой пафос уместен для характеристики их морального состояния). Страна вручила им мощное современное отечественное оружие, посадила на могучие свои самолеты и отправила в соседнюю страну по просьбе дружественного правительства для оказания ему помощи в борьбе с контрреволюцией. Названа эта акция была выполнением интернационального долга. И сами они были названы «воинами-интернационалистами». Ничего унизительного, тем более презрительного, как это пытаются навязать обществу некоторые «задним умом крепкие» чиновники и политики, не было в их красивом имени.

Не было ничего позорного и в их поведении в чужой стране. Не они разделили афганский народ на враждующие половины, а логика войны заставляет быть для кого-то другом, для кого-то врагом. В афганском слове «шурави», которым были названы эти воины, нет ничего враждебного, подобного слову «янки» или «самураи». Не оккупантом, наемным солдатом-контрактником ступил на афганскую землю советский мальчик. Ей-же-ей, в голове и душе каждого из них светился теплый огонек «интернационального счастья», которое он нес с собой. Разительная социальная и культурная отсталость страны была так наглядна, что без дополнительной «идеологической обработки» наш солдат убеждался в справедливости официальной версии своей благородной интернациональной миссии – помочь революционной партии НДПА совершить рывок, подтянуть Афганистан из средневековья к современности.

Об этом следует говорить, потому что недобросовестные авторы, негативно освещающие присутствие советских войск в Афганистане, распространяют свое отрицательное отношение к политическому руководству СССР, принявшему, на их взгляд, ошибочное решение, и на морально-политическое состояние рядового и офицерского состава Ограниченного контингента советских войск.

Знакомые с огромным массивом живых свидетельств, документов, писем, воспоминаний, мы с полной уверенностью свидетельствуем, что дух «воина-интернационалиста» в Афгане был здоровым, достойным и даже героическим. Его, этот дух, поддерживало ощущение за спиной великой державы, пославшей сюда солдата не корысти ради, а для оказания помощи, осознание своей военно-профессиональной значимости (славное оружие в надежных руках), особенно в сравнении с действиями афганской народной армии. Враг («душман») напоминал «воину-интернационалисту» басмача из советской революционной истории, и эта определенность придавала уверенности в продолжении дела отцов и дедов.

С какой стороны ни зайди, мнение, что «наши мальчики погибали зря», вызывает не только протест, но и омерзение, как любое кощунство. Что значит «зря»? Бесплатно, что ли?

В армии, которая формируется не по найму (контракту), а по призыву в соответствии с Конституцией государства, в армии, служба в которой идеологически осмысляется как «священный долг гражданина», а офицерское поприще считается профессией «родину защищать», – в такой армии неприемлемы рыночные критерии: а сколько это стоит и что я буду иметь?

Советская армия относилась к этому внерыночному типу, и судить о ней в целом и о каждом воине того времени в отдельности необходимо с учетом ее внутренних законов и уставов, пафоса ее лозунгов, слов присяги, воспитательных героических примеров и верности традициям.

Никто не спорит о наличии в ней недостатков, ошибок и даже преступлений. Мы (авторы-составители Книги памяти) также разделяем мнение, что ввод советских войск в Афганистан был политической ошибкой (не был учтен исламский фактор, вернее, недостаточно было изучено влияние ислама, буквально принизывающее все сферы афганского общества). Но это не значит, что, исходя из признания введения войск ошибкой, мы должны все последующее рассматривать сквозь темные очки. Наоборот, ощущение ошибки (о ней не говорили, но осознавали и наверху, и внизу) придавало дополнительный импульс к компенсации ущерба от нее, к минимизации ее последствий.

Во-первых, ошибка не привела к военному поражению. Сам многолетний характер этой военно-политической акции зависел не от мощи и умения так называемого Ограниченного контингента, а от внутриполитических, социальных и морально-психологических факторов самого афганского общества, решать которые – не дело армии. Политическое решение о выводе войск (окончание войны) не устранило, да и не могло устранить внутриафганских противоречий, о чем свидетельствует дальнейшая история этой несчастной страны.

Во-вторых, сами воинские подразделения, втянутые в эту акцию, сами армейские коллективы показали свою жизнестойкость, умение адаптироваться к неблагоприятным условиям, практически на каждом шагу сталкиваясь с необходимостью действий, не предусмотренных действующими уставами. Не было ни единого фронта, ни единого плана военных действий. Но практически бесперебойно и планово осуществлялось тыловое обеспечение войск. В этом тоже можно усматривать компенсацию за политическую ошибку. Да и трагический пример положения русской армии за пределами своей страны в русско-японскую войну 1904–1905 годов, когда главным фактором поражения стала бездарная организация тылового обеспечения, тоже был учтен. Вся «война» состояла из многочисленных мини-операций, которые к тому же нужно было проводить с мастерством хирурга: уничтожать бандформирования внутри кишлаков с минимальными потерями для мирного населения. Кстати говоря, ни одна из намеченных операций не была проиграна, и военный авторитет советских войск был высок. В этих условиях возрастала роль каждого командира любого уровня, да и каждого рядового. Афганская война стала школой спецназа.

В-третьих, поставленные в условия чрезвычайной осторожности, бдительности, советские солдаты и офицеры стали по-человечески ближе друг к другу. Помимо обычной воинской дисциплины, которая в экстремальных условиях войны соблюдалась беспрекословно, в армейских коллективах, особенно в подразделениях специального назначения, возникала атмосфера особенной, по-семейному любовной заботы друг о друге. По многочисленным свидетельствам участников, в воинских частях Ограниченного контингента практически не наблюдалась такая болезнь армии, как дедовщина. Если даже где-то возникали «вирусы» этой болезни, то они отторгались укрепившимся перед лицом опасности нравственным иммунитетом. Это нашло отражение в повести «Трое из разведбата», которая тоже имеет фактическую основу (вы, уважаемый читатель, прочтете ее в конце книги).

Так что мы категорически и с негодованием отвергаем даже намеки на кощунственное обвинение о зря потерянных жизнях.

«Ничто на земле не проходит бесследно…» В октябре 2003 года в Афганистане снова побывал журналист В. Снегирев, работавший корреспондентом «Комсомольской правды» в годы пребывания там советских войск. Удивительное свидетельство он опубликовал в трех номерах «Российской газеты». Прошло более 20 лет после нашего ухода из Афганистана. Несчастный народ пережил еще распри главарей моджахедов, средневековую инквизицию «Талибана», американские бомбардировки, навязанный оккупантами режим – и вот после всего этого…

– Нас там любят! – в изумлении восклицает журналист, делая такой вывод после многочисленных встреч с афганцами. Перебирая в памяти факты своей новейшей истории, современные афганцы, свидетельствует журналист, считают лучшим своим правителем Наджибуллу, а из мировых лидеров предпочтение отдают Брежневу, при котором хотя и были введены в их страну советские войска, но были и построены плотины, туннели, дороги, заводы. «Шурави» помогали, «янки» разрушали.

Вот какими «зигзагами» движется историческая логика. Попробуй предугадай, как наше слово или дело отзовется. И на какой алтарь легли жизни наших мальчиков.

* * *

«Со щитом или на щите», – говаривали в древности русские воины, уходя на битву. Была такая форма уверения, мол, обязательно вернусь. «Со щитом» – значит, живой. А «на щите» приносили убитых и тяжелораненых. Но изощренная машина войны все совершенствовалась и усложнялась. Рвались снаряды, рвались тела. Закопали бы «в чистом поле под ракитой», чтоб черный ворон очи не выклевал, – и то успокоение родственникам, что их солдат земле предан. А уж вернуться с пустым рукавом или на деревянной ноге – считай, счастье.

Афганская война стала, пожалуй, первой в истории России баталией, откуда тела погибших доставлялись для захоронения ближайшим родственникам. Были, правда, отдельные случаи, когда привозили тела из Кореи, Вьетнама, Мозамбика, Конго, где наших солдат и офицеров официально «не было». Как правило, цинковый гроб приходил с легендой о несчастном случае, и не каждый город, не говоря о селе, знал про это. По инерции «черные тюльпаны» из Афганистана вначале тоже сопровождались секретностью. И первые жертвы этой войны уходили от нас как будто украдкой. Где-то в дальнем уголке кладбища. Без больших процессий, речей и прессы. И только когда на кладбищах стали уже появляться целые «афганские» аллеи могил, когда слухи об официально «отсутствующих» наших потерях стали «секретом Полишинеля», постепенно стала меняться страусиная политика замалчивания жертв.

Государственные похороны… Как правило, они ассоциируются у нас с проводом известных деятелей, чинов, звезд. Рядовые все больше проходили по разряду братских могил – так приучила нас наша история. И вот теперь афганская эпопея заставила выработать целую систему мер организации государственных похорон каждого погибшего на войне.

С одной стороны мы как бы поднялись на ступеньку выше по пути цивилизации и гуманизма. Но, с другой стороны, неповоротливость нашей бюрократии общеизвестна. А в таком деликатном деле необходим тонкий душевный механизм взаимоотношений власти, военкоматов, места работы или учебы погибшего, его семьи. Как эту деликатность соединить с нехваткой средств на все атрибуты и процедуры? Где найти таких «гибких» чиновников, которые бы способны совместить чувство с параграфом инструкции. Вот и получилось: где-то неутешное горе матери смягчалось от деликатного обхождения, а где-то подливалось масло в огонь чиновничьим выговором: «Вы же говорили, что прибудет на панихиду человек 30, а их тут – за сто!». Это, конечно, крайний пример нравственной глухоты, когда даже во время траура наносится ненароком обида. А сколько обид начинается после траура! Сколько их нам приходилось читать в материнских письмах! Про забытые обещания поставить памятник на могиле. Про бесконечную переписку по поводу затерявшейся награды. Про разные версии обстоятельств гибели. Даже про захоронение под чужим именем (не могло обмануться материнское предчувствие: не ее сын был в цинковом гробу, который нельзя было вскрывать).

О, матери погибших «афганцев»! Эта тема также пройдет в нашей книге, являясь частью замысла о «последних из СССР». Можно даже признаться, что именно материнские письма – а они-то и были основным источником изучения и «воскрешения» павших, – подтолкнули к мысли о необходимости сохранения памяти не только каждого отдельного имени, но и всего поколения, как уникального социально-психологического явления, рожденного и выросшего в относительно спокойный и благополучный период истории нашей страны и воспитанного в духе служения высоким идеалам.

Родили это поколение и воспитали матери, в детстве хлебнувшие все «прелести» военного и послевоенного времени середины ХХ века. Уходит время, и меняются на земле люди, вещи, травы и деревья, слова, мысли и песни, названия, конституции и привычки. Уже иному современнику, утром нажимающему кнопку с пьезоэлементом, трудно представить, что рядом с ним живет (еще живой) человек, в детстве добывавший огонь с помощью кресала. Нет, он не ровесник неолита. Просто он выходец из той военной бытовой нищеты, когда даже спички считались роскошью.

Знающие истинную цену каждому куску хлеба, каждой бумажной игрушке, сделанной своими руками для украшения елки, каждому слову с трибуны, из репродуктора, на странице, эти люди готовили своих детей, рожденных в благополучное время, для хорошей жизни. Уверенность в ней была повсеместная. Во-первых, невозможно было представить, чтобы в обозримое время возникла еще одна такая же война (а только она могла помешать строительству хорошей жизни). Во-вторых, признаки улучшения намечали цены; вот законодательство о приусадебных участках, вот началось панельное строительство, люди стали получать квартиры, покупать холодильники, мотоциклы; многие, спавшие до того на лавках, сундуках, обзаводились гарнитурами; чуть ли не в каждой семье появился свой студент; повсеместно стали появляться и художественные школы, параллельно с общеобразовательными, – возникла «мода» на пианино в квартире.

Не перечислить всех этих признаков. Они отражают круг забот матерей по воспитанию маленьких будущих «афганцев».

Чтобы подчеркнуть значение именно матерей в воспитании (хотя их первенство в этом и не нуждается в подтверждении), мы все-таки объективности ради подчеркнем слабую, почти незаметную роль отцов. В перелопаченном нами огромном массиве документов, воспоминаний, писем очень мало свидетельств отцовского мужского влияния на становление характера и личности. Гораздо чаще встречается гордость дедовскими военными наградами. Прочная связь отцов и сыновей наблюдается в офицерских семьях, где продолжаются или создаются военные династии. Очень много среди погибших молодых лейтенантов – детей кадровых военных.

Но основное содержание писем домой – мама, ее здоровье, ее настроение, ее работа; его тоска, его забота, его любовь. Так и хочется назвать их всех, «афганцев», мамиными сынами. Мешает только устоявшееся выражение с известным негативным оттенком, хотя в данном случае оно никак не относится к этим мужественным и самостоятельным ребятам. Кстати говоря, стремление к самостоятельности, пожалуй, доминирующая черта поколения этих «маминых сынов». Это не значит, что они были под каким-то гнетом и поэтому мечтали о самостоятельности. Нет, в основном у каждого прогладывал вполне закономерный интерес юношеского возраста: испытать себя на прочность, узнать, «чего я стою». Отсюда повсеместная радость, что взяли в десантные войска, в спецназ – ведь туда отбор придирчивый. И летят в письмах восторженные мальчишечьи выкрики: «Мама, когда парашют раскрылся, я от радости закричал на все небо: „Мама!“». «Мама, свой первый прыжок я посвятил тебе» и т. д.

С мамой продолжаются детские диалоги о вкусностях, о бытовых мелочах, но вместе с тем маме же адресуются и жизненные открытия («Командир не может быть плохим мужиком», «Из всей нашей компании только Петька оказался настоящим другом») и тайны сердца («Спроси у Маринки: жива ли она?») и планы после «дембеля».

А какие трогательные открытки – поздравления маме ко дню ее рождения, к Новому Году, к 8 Марта! Тут каждый становится поэтом и художником. Мамины сыны потеют, подбирая нежные слова, рисуя вертолеты и парашютики – свою боевую действительность. И чем страшнее эта действительность, тем нежнее послание.

* * *

Что хочется сказать? Перебирая в руках эти листочки-памятки исчезнувшей Атлантиды, невольно настраиваясь от нежных строчек на лирическую волну, ощущаешь огромный энергетический заряд человечности этого поколения «последних из СССР», комплексов, позднее придуманной так называемой «совковости» или солдафонства! Ни зазнайства, высокомерия или черствости. Сама искренность! Чистота сердечных движений этих парней особенно становится заметной на фоне современного стиля поведения молодежи с его эстетизацией «крутизны», саморекламы, культом секса, философией прагматизма, ведущего к размытости граней многовековых нравственных «табу». Удивительное дело: то «афганское» поколение, воспитанное в советском атеистическом духе, без церквей, мечетей, синагог, выглядит более религиозным, чем нынешнее, демонстрирующее свою религиозную приверженность. В каждой молодой душе, оставшейся в письмах, песнях, документах и фотографиях, твердо и уверенно заявляет о себе ясная идейно-нравственная человеческая суть: мое существование имеет смысл для общего существования семьи, села, города, страны, человечества… отсюда надо быть полезным не только себе, но и другим. Отсюда стремление к совершенствованию, улучшению себя, чтобы быть достойным лучшего общества. Такая общая установка (независимо от ее названия – коммунизм, светлое будущее или «рай на земле») закладывалось в том поколении пионерией, комсомолом, школой, семьей, литературой и искусством. Такая установка продолжалась и в армии.

Причем эта нравственно-психологическая установка, очень близкая к религиозному чувству, ничего общего не имела с тем обвинительным клише, которое тиражировалось во время распада СССР. Клише подразумевало, что идеологически обрабатываемые в коммунистическом духе молодые люди – все на одну колодку, безликие и бездумные исполнители лозунгов партии, тусклые, бесцветные человечки, боящиеся и стыдящиеся показывать свою индивидуальность.

Одна молодая современная журналистка в очерке о погибших в Афганистане земляках выразилась, что «они были слишком скромными». На это возразила мать одного из них: «Скромность не может быть ни большой, ни малой. Ее не может быть „слишком“. Либо она есть, либо ее нет». Тема подобной мини-дискуссии не раз встречалась в наших материалах. Она отражает тенденцию изменения той нравственно-психологической установки в молодежной среде. Скромность: благо или порок?

Наверное, на этом разломе и проверяются качества того, дорыночного поколения и нынешнего, уже рыночного. Наверное, именно изменение отношения к скромности, которое «замечают» в живых сверстниках застывшие в вечности «атланты», и вызывает то недоумение в их взоре, которое подтолкнуло к замыслу книги.

Нравственно-психологическая установка на скромность как личностное достоинство, несомненно, идет от религиозного чувства, которое ставит личность, носителя религиозного сознания, в подчиненное положение по отношению к беспрекословному авторитету. Для верующего в Бога – это Бог, для верующего в идею – это общее дело, связанное с этой идеей, когда личные интересы становятся вторичными по отношению к общественным. Поэтому скромность, не выпячивание своего «Я», своих заслуг при несомненных личных достижениях становится нравственным достоинством, украшением личности. В общем-то, скромность – человеческая моральная категория, отмеченная народным эпосом, пословицами и поговорками вплоть до басен о бочках – тихой, наполненной вином, и громкой – пустой.

Рыночная психология напрочь отвергает такой моральный постулат. Для нее скромность – помеха, препятствие к успеху. Предлагать себя, подавать свои достоинства с высокой степенью самооценки становится в порядке вещей, обычным делом.

Перешагнув через скромность, как через черту, отделяющую истинное достоинство от мнимого (раздутого, разрекламированного, распиаренного), сторонники рыночной психологии, «делу дать хотя законный вид и толк», пытаются нетвердую моральную основу нескромности компенсировать целой системой юридических «сдержек и противовесов», которая, какой ни будь совершенною, все равно останется с лазейками для «нескромных».

По большому счету, скромность – обязательное условие коллективистского общежития. Нескромность, как правило, сопряженная с эгоизмом, – визитная карточка индивидуализма. Противники коллективистских форм сознания и образа жизни вменяют в вину скромности, что она-де затушевывает индивидуальность, мешает раскрываться заложенным в личности качествам. Наше знакомство с целым поколением «скромняг» позволяет резко возразить такому утверждению.

Да, одеты все они в одну униформу (тем более что наш «отбор» и обусловлен спецназом), да, у них у всех почти одинаковые короткие биографии: детский сад, школа, кружки, спортивные секции, летние пионерские лагеря, одинаковые учебники, по которым учились; одни и те же фильмы, которые видели, одни и те же песни пели… Но каждый классный руководитель скажет вам, что не было у него никогда двух похожих характеров. Даже внешнее сходство встречается чаще, чем характеры. Так что противники коллективизма в своей рекламе индивидуализма идут против натуры человека: коллектив – не стадо, а букет индивидуальностей. И, кстати, только там, в коллективе, и проявляются индивидуальные качества каждого в сопоставлении с другими. Не только проявляются, но и проверяются на человечность. Истинную человечность, которая – не только за себя, но и за других. Именно этим и силен спецназ, так же как и многие командные виды спорта: команда (коллектив) тогда хороша, когда она состоит из ярких индивидуальностей.

Вот и наши «атланты». Кого ни возьми, – у каждого «лица необщее выраженье». Один – веселый балагур, умеющий сгладить неловкую ситуацию, другой – тихоня, молчун, но в нужный момент именно его слово становится самым нужным, третий – «запойный» книголюб, четвертый – музыкант, пятый – тонкий лирик, любитель природы, шестой – «в карман за словом не лезет», седьмой – расчетливый педант, восьмой, наоборот, сначала сделает, потом подумает… Не без того, что и «шлифуется» потом коллективом: один заносчив, другой – с хитрецой, себе на уме, третий – падок на лесть, четвертый – ленив, пятый – неуклюж и т. д., нормальный человеческий «материал», как везде. Но что получается, если этот «материал» не держать в коллективистских рамках, наглядно показывает пример российского «разлома» конца ХХ века.

Сегодня с огромной тревогой заговорили учителя, родители, журналисты, офицеры, ученые о некоторых качествах нового «человеческого материала», появившегося в условиях критики коллективизма и всяческого поощрения индивидуализма. Повторим, мы не ведем исследования нравов, не оцениваем, что лучше, что хуже. Мы просто увидели «застывших на бегу» наших мальчиков образца восьмидесятых годов прошедшего века, которые невольно подталкивают к сравнению с современными двадцатилетними. При всем разнообразии заложенных в человеческом материале характеров, которые были и будут генетически, вдруг бросается в глаза именно эта не биологическая, а общественная составляющая.

Нравственной доминантой того «застывшего на бегу» поколения было стремление стать полезным для общества, востребованным обществом, приобрести качества, ценимые обществом, а это, в свою очередь, принесет уровень материального достатка и необходимый для жизни душевный комфорт. Все отклонения от этой нравственной доминанты, связанные с эгоистическими целями прагматического характера, составляли теневую, негативную сторону морального кодекса общества.

Нынешнее молодое поколение живет в условиях перевернутой нравственной доминанты: вектор «от себя к обществу» развернулся ровно на 180° – «от общества к себе». Нацеленность вступающего в жизнь молодого человека только на личную материальную выгоду отодвигает на второй план, «в тень» такие качества, как скромность, подвижничество, бескорыстие, героизм, товарищество, верность, патриотизм.

Читая очерки о погибших спецназовцах времен Афганской войны и чеченских кампаний, вы не раз почувствуете красоту естественного бытования этих высоких качеств в так называемых «простых людях». Красоту, которая придает смысл существованию, которая службу делает служением, работу – творением, истину – правдой и любовь – любовью. Человека – человеком. Наверное, в прикосновении к этой красоте и заключено высшее мистическое предназначенье человека. И, ей-же-ей, почти каждая индивидуальная короткая судьба, прослеженная нами, озарена хотя бы искрой такого прикосновения. То трогательной открыткой ко дню рождения мамы, то напускной строгостью к отцу («батя, не пей!»), то пронзительным признанием в любви к родному краю, то шевельнувшейся в душе поэтической волной, оставившей рифмованные строчки, то благодарным букетом учительнице во время короткого отпуска, то восхищением от услышанной мелодии, то стремительным броском своего тела навстречу опасности, грозящей товарищу…

* * *

Озарен красотой этот застывший строй «атлантов». Устраивая ему поверку, переходя от имени к имени, от лица к лицу, от души к душе, со стиснутым сердцем мы словно прикасаемся к реликвиям, которые могли бы жить среди нас. Да они и живут, безмолвно вглядываясь в нас, продолжающих жить, узнавая в нас своих родных и не узнавая.

На заре русской духовности в древнерусской литературе самым популярным жанром был жанр «жития святых». Авторы, многие из которых из скромности не оставляли имен, считали своим долгом поведать потомкам примеры праведной жизни.

Как продолжение древней традиции пусть пройдут перед глазами современных читателей жития святых наших мальчиков, выполнивших свой долг до конца и не запятнавших чести.

Спецназ – элита вооруженных сил Российской Федерации

Спецназ (специальное назначение) – это собирательный термин, собирательное название сил, средств и органов специальной разведки Российской армии и Военно-морского флота.

Истоки зарождения специальной разведки наглядно просматриваются уже в годы Гражданской войны. В марте 1917 года в ходе подготовки к Октябрьскому вооруженному восстанию при ЦК РСДРП(б) создается революционная военная организация, объединившая различные военно-революционные комитеты. В состав этих комитетов вошли полевые штабы и соответствующие разведывательные органы, на которые возлагались задачи по ведению политической и военной разведки и контрразведки.

В январе 1918 года были созданы Рабоче-крестьянская Красная армия и Рабоче-крестьянский Красный флот, боевые действия которых потребовали усиления разведки. В связи с этим при штабе Народных комиссаров по военным и морским делам было сформировано разведывательное отделение.

В начале марта 1918 года при Народном комиссариате по военным делам (Наркомвоен) был сформирован Оперативный отдел (Оперод). В его состав, кроме других подразделений и служб, входили 2-е (разведывательное) и особое разведывательное отделения. Особое разведывательное отделение занималось в основном вопросами, связанными с организацией разведывательно-диверсионной работы в тылу противника и подготовкой кадров для этой цели. При особом разведывательном отделении находилась специальная школа подрывников, где обучались разведчики и партизаны. Фактически эта школа была первым разведывательным органом по подготовке кадров специальной разведки.

К середине мая 1918 года управление Красной армией осуществлялось Высшим военным советом, Оперативным отделом Наркомвоена и Всероссийским главным штабом. Каждое из этих учреждений имело в своем составе орган военной разведки. Разведка не была объединена единым руководством.

В соответствии с общим мнением руководителей разведывательных органов Наркомвоен в конце июня 1918 года создал «Комиссию по организации разведывательного и контрразведывательного дела», куда входили представители разведывательных и контрразведывательных органов Всероссийского главного штаба, Высшего военного совета и Оперода Наркомвоена. К ее работе были привлечены представители ВЧК, штабов Московского и Ярославского военных округов, а также штаба Северного участка «завесы».

2 августа 1918 года комиссия Наркомвоена утвердила «Общее положение по разведывательной и контрразведывательной службе» и штаты разведывательных отделений.

Осенью 1918 года в ходе реорганизации высшего военного управления был образован Революционный военный совет Республики (РВСР) и его Полевой штаб. 5 ноября 1918 года в составе Полевого штаба было создано Регистрационное управление как центральный орган военной разведки Республики. Этот день принято считать днем основания российской военной разведки.

В ходе Гражданской войны в составе Красной армии были сформированы армейские и фронтовые объединения, которые успешно вели боевые действия против контрреволюционных сил и интервентов.

Опыт Гражданской войны свидетельствует о том, что специальная разведка Вооруженных сил республики относилась и была составной частью агентурной разведки. В разное время ее называли: «диверсионная разведка», «активная разведка» или просто «активка», «особая разведка» и «специальная разведка».

Главной ее задачей было совершение диверсий на военно-промышленных объектах. Однако ставились и задачи специального характера, например ликвидация изменников и предателей нашей Родины и некоторые другие.

Основными организаторами и исполнителями диверсионных актов были специальные агенты или диверсионные группы. Основной метод действий: взрывы, поджоги, механические повреждения. При этом разведывательные задачи носили второстепенный характер и выполнялись попутно с основными (диверсионными).

4 апреля 1921 года Регистрационное управление было преобразовано в Разведывательное управление штаба РККА, которое стало центральным органом управления военной разведкой как в мирное, так и в военное время.

До 1935 года в Красной армии не существовало подразделений специальной разведки в составе оперативной.

Директивой начальника штаба РККА № 1371сс от 25 января 1934 года предусматривалось создание разведывательно-диверсионных подразделений. В целях маскировки Директивой предписывалось эти взводы размещать при саперных батальонах и называть «саперно-маскировочными взводами» дивизии. В них отбирались только военнослужащие второго года службы. Диверсионные взводы численностью по 40 человек дислоцировались вдоль западной границы и подчинялись начальникам разведки приграничных дивизий.

После годичной подготовки в этом взводе разведчики-диверсанты поселялись в населенных пунктах вдоль границы, компактно. Они вступали в колхозы, в органы милиции и т. д. В ближайшей воинской части для них хранилось вооружение и снаряжение. Одновременно были созданы специальные курсы командиров этих взводов.

Задачи этих взводов сводились к следующему: переход через государственную границу; выход в назначенный район; проведение специальных мероприятий (подрыв железных дорог, вывод из строя средств связи, мостов, перехват связных и т. п.), создание в тылу противника паники, срыв отмобилизования, дезорганизация работы ближайшего тыла. При этом разведывательные задачи им ставились как попутные. Способ перехода государственной границы – пеший. Срок пребывания в тылу противника – как можно продолжительнее. Предпочтение отдавалось действиям мелкими (по 6–7 человек) группами. Связь с высланными группами не предусматривалась. Однако в случае крайней необходимости разрешалось ее осуществлять посыльными. Базами питания частично являлись «опорные точки». В последующем предполагалось изыскивать продовольствие, боеприпасы и другие средства материально-технического обеспечения из местных ресурсов. Планировалась также доставка крайне необходимого для групп имущества и снаряжения воздушным путем.

Уже в 1935 году наиболее дальновидные руководители отечественной военной разведки пришли к выводу о необходимости тесного взаимодействия специальной и агентурной разведки («Опорные точки» для подразделений специального назначения, создаваемые силами агентуры РУ Штаба РККА) в интересах эффективного выполнения разведывательно-боевых задач.

В 1936 году во время событий в Испании спецотделение РУ Штаба РККА решает проверить эффективность диверсионных действий и принципы боевого применения диверсионных групп типа «саперно-маскировочных взводов» в боевых условиях на фронтах Испании, куда направляются офицеры специальной разведки РУ Штаба РККА и командиры «саперно-маскировочных взводов».

Опыт борьбы в Испании показал высокую эффективность органов специальной разведки. Десятки взорванных мостов, сотни километров выведенных из строя железных дорог, более трех десятков уничтоженных воинских эшелонов, несколько аэродромов – вот далеко не полный перечень результатов действий органов специальной разведки.

В РУ Штаба РККА были первоначально организованы курсы-сборы, на которых было подготовлено всего 8 офицеров специальной разведки, но и эти курсы вскоре закрылись.

В 1937–1938 годах была не только прекращена работа по совершенствованию специальной разведки, но и ликвидированы те начинания, которые были проведены в 1934–1935 гг. «Саперно-маскировочные взводы» были расформированы, а «опорные точки» – ликвидированы.

Большая ответственность была возложена на военную разведку в условиях непосредственной подготовки к развязыванию Второй мировой войны. В этот период правительство приняло ряд важных мер по укреплению органов разведки. В 1934 году было введено в действие «Положение о прохождении службы в разведке». Разведчики получили ряд льгот, улучшилось их правовое и материальное положение.

В 1939 году началась финская война. Штаб РККА, по достоинству оценив эффективность действий финских диверсионно-разведывательных групп в тылу наших войск, ставит задачу Разведывательному отделу Ленинградского военного округа организовать в тылу у финнов диверсионные действия.

Но в силу субъективных факторов к началу Великой Отечественной войны специальная разведка Красной армии, в отличие от гитлеровского вермахта, оказалась не подготовленной к выполнению диверсионно-разведывательных задач в тылу противника, ее практически не существовало. А зародилась она еще в эпоху Петра I, создавшего специальные отряды (корпуса «корволантов»), громившие тылы и коммуникации шведов в Белоруссии и под Смоленском. Затем еще в более широких масштабах и с высокой эффективностью специальная разведка применялась великим русским полководцем М. И. Кутузовым, посылавшим в тыл наполеоновских войск подвижные воинские отряды и сумевшим правильно оценить их роль в обеспечении разгрома войск Бонапарта.

Начавшаяся Великая Отечественная война внесла существенные изменения в условия работы как в целом военной разведки, так и специальной в частности.

Так, например, разведывательный отдел Северного флота к 31 августа 1941 года сформировал и вывел в тыл противника 78 разведывательно-диверсионных формирований общей численностью до 3800 человек. РО Западного фронта с начала войны и до 15 сентября 1941 года вывел в тыл противника 52 нештатных разведывательно-диверсионных формирования. РО штаба Юго-Западного фронта в период с 22 июня по 1 августа 1941 года вывел в тыл противника 512 разведывательно-диверсионных отрядов и групп.

Условия, в которых приходилось действовать разведчикам на начальном периоде войны, были исключительно сложными. Маломощные радиостанции не перекрывали больших расстояний, которые образовывались в результате отхода наших войск. Связь в основном поддерживалась путем посылки связников через линию фронта.

Прообразом и источником спецназа Советской армии в годы Великой Отечественной войны были: диверсионно-разведывательные формирования советских партизан; оперативные центры разведки, которые действовали, как правило, под видом партизанских формирований (с полным подчинением Главному разведывательному управлению Генерального штаба и разведотделам штабов фронтов); оперативные группы разведки, которые функционировали при некоторых партизанских формированиях и органах руководства партизанским движением и направляли их разведывательно-диверсионную деятельность в интересах регулярных войск; советнический аппарат от регулярных войск (офицеры разведки Советской армии, назначенные на штабные должности в партизанские формирования или представителями в состав руководящих органов партизанского движения).

В 1942 году руководство нештатными разведывательно-диверсионными формированиями было централизовано в масштабе страны. Для этой цели постановлением Государственного комитета обороны от 30 мая 1942 года при Ставке Верховного Главнокомандования был образован Центральный штаб партизанского движения (ЦШПД). Необходимо было упорядочить дело организации и ведения оперативной специальной разведки.

В этой связи приказом Народного комиссара обороны от 23 октября 1942 года № 00222 предусматривалось проведение ряда мероприятий по улучшению работы военной разведки.

В ходе войны способы организации и ведения специальной разведки в тылу противника получили дальнейшее развитие и дополнились новыми, вытекающими из реально складывающейся обстановки, роста всенародной борьбы в тылу противника и в соответствии с потребностями разведывательного обеспечения операций действующих фронтов. Уже к началу 1943 года новой формой организации стало разведывательно-диверсионное соединение, создаваемое непосредственно в тылу противника. При выводе разведывательно-диверсионных формирований в тыл противника использовались наземный, воздушный и морской пути.

Тактика действий разведывательно-диверсионных формирований в годы Великой Отечественной войны отличалась большим разнообразием. Применялись засады, налеты, диверсии, своеобразным способом действий являлся рейд диверсионных формирований.

Важным видом деятельности разведывательно-диверсионных формирований явилось ведение разведки в интересах обеспечения повседневной деятельности самих формирований (разведка «на себя»), так и в интересах войск действующих фронтов.

Самоотверженная работа военных разведчиков была высоко оценена правительством. Более 180 тысяч военных разведчиков было награждено боевыми орденами, 121 из них присвоено высокое звание Героя Советского Союза, а разведчику В. Н. Леонову это звание было присвоено дважды.

В результате обобщения опыта боевых действий разведывательно-диверсионных формирований в годы войны и в целях подготовки кадров для действий в тылу противника в военное время, по ходатайству начальников Главного разведывательного управления и Генерального штаба и в соответствии с директивой Военного Министра Союза ССР за № ОРГ/2/395832 от 24 октября 1950 года при общевойсковых и механизированных армиях, а также при некоторых военных округах (не имеющих армейских объединений) было создано 46 отдельных рот специального назначения по 120 человек каждая. Разведчики готовились к действиям в составе разведывательно-диверсионных групп численностью 8–10 человек.

Этот день, 24 октября 1950 года, принято считать днем основания специальной разведки.

Директивой Генерального штаба № ОРГ/6/395905 от 26 октября 1950 года руководство подготовкой рот специального назначения было возложено на Главное разведывательное управление.

Вслед за этим продолжилось воссоздание формирований спецназа КГБ СССР. И уже в 80-х годах все силовые ведомства имели соединения, части и подразделения специального назначения.

В 1953 году в процессе сокращения Вооруженных сил были оставлены одиннадцать рот, остальные – расформированы. Каждая рота состояла из двух линейных взводов, взвода радиосвязи и учебного взвода. В такой организационно-штатной структуре роты просуществовали до 1957 года.

В соответствии с указаниями Министра обороны директивой начальника Генерального штаба от 9 августа 1957 года было предложено провести следующие организационные мероприятия:

сформировать 20-й отдельный батальон СПЕЦНАЗ (ГСВГ), 27-й (СГВ), 36-й (ПрикВО), 43-й (ЗакВО) и 61-й (ТуркВО) отдельные батальоны специального назначения;

перевести на новую организационно-штатную структуру 75-ю (ПрибВО) и 78-ю (ОдВО) отдельные роты специального назначения, а также роты Уральского и Забайкальского военных округов.

На формирование батальонов специального назначения обращались существующие роты специального назначения. Для укомплектования указанных батальонов и рот отбирались лучшие военнослужащие из числа рабочей молодежи, физически здоровые, годные к службе в воздушно-десантных войсках и имеющие среднее образование, равномерно по годам призыва. На личный состав распространялись льготы, предусмотренные для воздушно-десантных войск. Срок службы устанавливался 3 года.

В результате проведенных оргмероприятий было сокращено количество рот с 11 до 4 и сформировано пять отдельных батальонов специального назначения. Боевая подготовка вновь созданных частей началась 1 декабря 1957 года и проводилась по программам Главного разведывательного управления Генерального штаба. Руководство и контроль подготовки указанных батальонов и рот возлагались на начальника разведки Главного штаба Сухопутных войск.

В конце 40-х годов XX века к руководству разведкой ВМФ СССР пришли люди, в годы войны служившие в разведывательном отделе штаба Балтийского флота и непосредственно занимавшиеся ротой особого назначения. Ими перед начальником Морского Генерального штаба ВМС, Военно-морским министром и ГРУ Генерального штаба Советской армии неоднократно ставился вопрос о воссоздании специальных частей разведки ВМС. На этом же настаивали и командующие флотами.

29 мая 1952 года вопрос о воссоздании спецчастей легких водолазов-разведчиков был рассмотрен Военно-морским министром вице-адмиралом Н. Г. Кузнецовым и решен положительно. 24 января 1953 года на совещании с начальниками управления ГРУ Генерального Морского штаба министр подтвердил решение о создании на флотах отдельных морских разведывательных дивизионов (ОРМД), в первую очередь на Черноморском и Балтийском флотах.

24 июня 1953 года директивой Генерального штаба ВМС СССР был открыт штат морского спецназа Черноморского флота. К 1955 году часть полностью закончила организационную подготовку и приступила к практической подготовке водолазов-разведчиков.

15 октября 1954 года директивой Генерального штаба ВМС СССР открывается штат спецназа Балтийского флота.

18 марта 1955 года начинается формирование спецназа Тихоокеанского флота.

26 ноября 1957 года начато формирование спецназа Северного флота.

В соответствии с решением ЦК КПСС № 338 от 21 июня 1961 года и директивой Генерального штаба № М/2/68390 от 27 марта 1962 года были разработаны схемы организации и проекты штатов бригад специального назначения мирного и военного времени.

На основании приказа Министра обороны СССР № 0088 от 15 августа 1961 года было решено «в целях улучшения специальной разведки сформировать в военных округах дополнительно к существующим спецчастям по одной роте специального назначения в каждом внутреннем военном округе».

Отдельной директивой были созданы при Военно-дипломатической академии годичные курсы, которые функционировали с 1 января 1962 года до сентября 1963 года. Курсы сделали два выпуска офицеров для частей специального назначения и разведорганов штабов военных округов, в общей сложности около 120 человек.

К 1 января 1963 года на основании директив Генерального штаба № 140104 от 5 февраля 1962 года, № М/2/68390 от 27 марта 1962 года и № 140547 от 19 июля 1962 года было сформировано 10 скадрованных бригад специального назначения (в ЛенВО, ПрибВО, БВО, ПрикВО, КВО, ОдВО, ЗакВО, МВО, ТуркВО, ДВО), силами которых и осуществлялась подготовка специальных кадров для действий в тылу противника.

В последующем в соответствии с директивой Генерального штаба № ОРГ/7/110125 от 25 июля 1964 года была проведена реорганизация частей специального назначения, в результате которой усилены скадрованные бригады, расформированы роты и батальоны в тех военных округах, где имелись бригады специального назначения, а высвободившаяся численность личного состава – сокращена.

Таким образом, в результате реорганизации к концу 1964 года насчитывалось 10 скадрованных бригад (во всех приграничных округах, МВО и КВО); два батальона (в ГСВГ и СГВ) и шесть рот СпН (в СкВО, ПриВО, УрВО, СибВО, ЗабВО, ЮГВ).

Учитывая важность языковой подготовки разведчиков, с летнего периода 1970 учебного года все бригады специального назначения приступили к плановому изучению иностранных языков в строгом соответствии с операционным предназначением.

В 1977 году в целях улучшения качества подготовки офицеров частей специального назначения было принято решение организовать подготовку специалистов-разведчиков частей специального назначения в отдельных группах в количестве 10 человек на каждом курсе разведывательного факультета Военной академии имени М. В. Фрунзе, начиная с 1978/79 учебного года.

Специфика боевого применения частей специального назначения заключается в организации и ведении активной разведки, проведении специальных мероприятий в тылу противника, выявлении и уничтожении диверсантов и банд в своем тылу, развертывании и использовании в интересах партизанского повстанческого движения формирований на захваченной противником территории, в борьбе с терроризмом.

К важнейшим традициям оперативной специальной разведки относятся: беспредельная преданность офицеров разведки Родине, их высокая идейность и сознательность, готовность отдать свои силы, а если потребуется, и жизнь для победы над врагом; уверенность в правоте дела, за которое они борются; строгое соблюдение военной и государственной тайны; постоянное стремление как можно лучше выполнить свой долг; товарищество и взаимная выручка; интернационализм; память о героях разведки, отдавших свою жизнь за Родину.

История специальной разведки изобилует многочисленными примерами проявления беспредельной преданности Родине, мужества, героизма и отваги разведчиков. Имена Героев Советского Союза В. В. Колесника, В. В. Арсенова, Я. П. Горошко, Ю. В. Исламова, Н. А. Кузнецова, О. П. Онищука и многих других славных представителей оперативной специальной разведки по праву стоят в одном ряду с именами выдающихся советских военных разведчиков, чья деятельность является примером беззаветного служения Армии и выполнения воинского долга.

Вопрос о необходимости спецназа Вооруженных сил в России поставлен самой жизнью и объективно решается уже сегодня. Спецназ, имеющий богатый боевой опыт и традиции, может и должен возродиться и обрести свою былую мощь в кратчайшие сроки в интересах могущества дружественных государств и их Вооруженных сил. Эта задача не только государственная, но и всенародная. Спецназ станет тем стержнем, вокруг которого цементируются другие профессиональные военные кадры и вооруженные формирования, создаваемые на контрактной основе.

 
Жизнь – отечеству,
Душу – Богу,
Честь – никому!
 

Разные судьбы… и одна война

Привыкайте, живите

без нас,

С именами, что

мы носили.

Мы – разведчики,

проще – спецназ.

Мы награды нигде

не просили.

Ровной строчкой

на камне легли

Наши званья и

скорбная дата,

Чтобы имя

прочесть могли

Заменившие нас ребята.

Рябина красная

Судьба Марса Шабакаева – это, по сути дела, судьба молодого поколения страны. Короткая жизнь этого юноши вместила в себя очень многое. В свои восемнадцать лет Марс мечтал сделать мир красивым, став архитектором или художником.

О Марсе написано много. Трудно написать что-либо новое, необычное. Поэтому мы решили использовать для очерка материал двух журналистов: Татьяны Шпак из газеты «Огни Вычегды» и Н. Майданской из газеты «Советская культура».

Его родители, испытавшие на себе войну и ее последствия, конечно же, мечтали, чтобы их сынишку обошел злой военный рок. Мама Галина Ахияровна заведовала библиотекой и с трехлетнего возраста воспитывала Марса одна. Марс рос в атмосфере сказок Грина, поэзии Блока, Есенина. В его комнате на стене и сейчас «грустит» Ассоль. Картина так и не закончена, хотя Марс начал писать ее еще в восьмом классе, да так и не дописал…

Марс учился и в экспериментальной школе, изучал иностранный язык, ходил в различные кружки, но его любовь к рисованию была беспредельна. Он мог часами, не шелохнувшись, сидеть и рисовать, наблюдать, как рисует мама, оформляя стенгазеты и плакаты. И в шестом классе он поступает в художественную школу. Он был из той породы людей, которые всё делают фундаментально, основательно.

Его способностям не уступало упорство. Так, например, сочинение о лирике Маяковского переписывал четыре раза, пока, наконец, не получилось то, что соответствовало его пониманию поэта. Точка зрения ученика оказалась настолько неожиданной, что учитель оценить сочинение не смог. Принято считать, что мнение учителя безапелляционно, а у него на всё – свое собственное.

«Хоть бы раз что на веру принял, – вспоминала учительница Любовь Алексеевна Истомина и тут же добавила: – Но именно с ним и было интересно. Согласитесь, в школе не так уж часто встретишь вот такую личность».

В худшколе все преподаватели пророчили ему будущее художника-профессионала. Он рисовал пейзажи, портреты… и играл с друзьями в войну, ходил на уборку хлопка. Мог вступить в драку, если надо за справедливость постоять. На ссадины, синяки и царапины внимания не обращал. Марс умел по-настоящему дружить. Всеобщий любимец, признанный лидер в классе, он никогда этим не пользовался ради собственной выгоды.

Зная его художественные способности, учителя, естественно, загружали его: он рисовал плакаты, стенгазеты, оформлял кабинеты, делал наглядные пособия к урокам немецкого и биологии.

Рисунки Марса были отмечены дипломом третьей степени на районном конкурсе «Я вижу мир». Его учитель Анатолий Неверов, преподававший Марсу основы изобразительного искусства, сразу понял, что это талант. Позже, когда Марса не стало, сокрушался, что не сумел его в этом убедить.

Он мог стать художником и творчеством своим утверждать добро. Склонность к рисованию у него от мамы. И то, что после школы он поступил в целлюлозно-бумажный техникум, для всех явилось неожиданностью. «Не сумел убедить в таланте». А на выставке в Сыктывкаре, в художественном музее, у его рисунка стоят люди. Восхищаются игрою цвета, техникой письма «по сырому»…

Среди школьных тетрадок – несколько карандашных набросков. Дискотека. Нарисовано так, что с места «слышно», как надрывается магнитофон. А в углу подпись: «Глухая тишина»… На другом парень с девушкой. Целуются. Невольно вспоминаются слова его классного руководителя Азы Андреевны Ворониной: «Вскоре Марс так вытянулся, что стал самым высоким в классе. И самым красивым. По-моему, все девчонки в школе были в него чуточку влюблены…»

А он? Перед призывом в армию ездил на родину, к бабушке, там и встретил Галю. «Жду тебя», – напишет она на конверте и опустит письмо в почтовый ящик в полной уверенности, что дождется…

А ведь у Марса был выбор. Он сам настоял на службе в Афганистане. До этого пытался поступать в художественное училище имени Сурикова в Ленинграде, в Ухтинский индустриальный институт. Да так ли уж важно, кем бы стал Марс? Очевидно одно: что бы он ни делал, делал по-настоящему. Танцевал – все заглядывались, в самодеятельности играл как профессиональный актер; дом надо было построить – пожалуйста, любуйтесь. Из леса рябинку принес, посадил у калитки, переживал: не примется, слишком хрупкая…

Подошел срок службы, попросился туда, где труднее. В нем был резерв. Тот уникальный потенциал личности, который и срабатывает за пределом возможного.

Закончил «учебку» в Литве. Получил третий разряд по парашютному спорту. Командир подразделения предлагал ему остаться в «учебке» и поступать в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище.

«Что скажут ребята?..» – писал он маме, когда в части уже стояли памятные обелиски ребятам, не вернувшимся из Афганистана. И в начале 1982 года Галина Ахияровна получила письмо: «Наутро нас собрали, и полетели мы в жаркую страну Афганистан. Думал и представлял ее совсем не такой. Охраняем здесь завод, на котором работают советские специалисты. Все полтора года будем ходить в караул, даже не представлял, что в Афганистане буду этим заниматься… Служба не тяжелая, совсем даже не опасная…» Почта, как всегда не спешила. Когда Галина Ахияровна читала эти строки, Марса уже не было…

На войне как на войне.

6 июня 1982 года подразделение специального назначения, в которое входило отделение Марса Шабакаева, приняло бой в районе кишлака Акча. Марс одним из первых занял оборону. Умело руководя боем, обеспечил отход товарищей. Его автомат замолчал последним. Рана оказалась очень тяжелой. Врачи сделали все возможное и даже больше, но вечером 6 июня 1986 года перестало биться сердце героя…

За пределом возможного Марс оставался личностью.

О нем буду помнить всегда. На его могиле на Центральном кладбище Сыктывкара собираются друзья. В музее техникума хранится личное дело. В 22-й школе в комнате Боевой славы экспозиция о Марсе Шабакаеве занимает первое место.

Принялась на даче рябинка, окрепла. Оправившись от удара, Галина Ахияровна от сослуживицы узнала: в глухой таежной деревне остались без родителей десять детей, и самая младшая так слаба и больна, что вряд ли выживет. Ее-то, в два года не умевшую ни ходить, ни говорить, и взяла Галина Ахияровна. Удочерила Катю.

«Мне снова есть о ком заботиться, меня снова зовут мамой…»

«Домашний» Коля

По независящим от нас причинам мы не смогли связаться с родными Николая Синельникова и получить от них необходимую информацию. Поэтому напишем только то, что нам известно из различных печатных источников.

Его жизнь до армии похожа на судьбу большинства его сверстников: беззаботное детство, окруженное любящими родителями, детсадик, учеба в школе, пионерлагеря и становление молодого рабочего. Это до армии. А уж когда надевали ребята военную форму – тут пути их расходились. Кто в Союзе служил, а кто оказывал интернациональную помощь в Афганистане.

Колина мама, Любовь Васильевна, вспоминает о сыне: «Таких, как Коля, называют „домашними“ детьми, улица мало его интересовала. С интересом читал. Любил Толстого, Макаренко, играл в духовом оркестре на трубе. Заботился о младших своих братьях – Владимире и Алексее».

Николай попал служить в отдельный отряд специального назначения. Подготовку прошел в Ашхабаде. В отряде принял отделение. Его афганская война оказалась длиной всего в пару месяцев…

Действуя в составе группы, которая 13 декабря 1983 года вела разведку сил противника в опорном пункте на одной из высот, Николай Синельников прикрывал действия боевых товарищей. Мятежники обнаружили разведчиков и открыли по ним огонь, а затем начали окружать их, стремясь захватить в плен. Отбиваясь гранатами, Николай был тяжело ранен и от полученного ранения скончался на поле боя…

Под Мурманском, где разместился после выхода из Афганистана 177-й отдельный отряд специального назначения, открыли памятник воинам-«афганцам». На одной из плит – фамилия Николая. Потом, к сожалению, отряд был расформирован, памятник демонтирован и вывезен в Псков, где и войдет в состав мемориального комплекса, посвященного всем погибшим соединения специального назначения.

Мы постоянно получаем письма, в которых, почти в каждом, вопрос: что собой представляли батальоны специального назначения, какие задачи выполняли?

Б. В. Громов, Герой Советского Союза, бывший командующий 40-й армией, в своей книге «Ограниченный контингент» пишет: «На мой взгляд, отдельные батальоны специального назначения были если не самыми, то одними из самых боеспособных частей 40-й армии. В состав каждого батальона входило примерно пятьсот офицеров, солдат и сержантов… Собственная разведка позволяла командованию батальонов прекрасно знать обстановку в своих зонах ответственности… особенно трудно пришлось батальонам, которые дислоцировались в Кандагаре, Лашкаргахе, Газни и Гардезе. Напряженная ситуация сложилась в Джелалабаде и сохранялась там на протяжении всех девяти лет».

Х. Эрикссен, норвежский журналист, не раз бывавший в Афганистане и находившийся с моджахедами, свидетельствует: «Вообще же это была война без линии фронта. Противостояние было тотальным, но противники воевали, не видя друг друга, ведя порой огонь наугад. Враг мог оказаться всюду, везде моджахедов ждала засада. Точно в таком же положении были и советские войска.

Вообще, я практически нигде не видел, чтобы боевые действия вели правительственные афганские войска. Такое впечатление, что воевали только русские.

Особым уважением афганских моджахедов обычные русские подразделения не пользовались… Но все же русских опасались. Но больше всего моджахеды боялись десантных войск и спецназа. Вот у них был огромный боевой опыт, и эти люди всегда действовали на основе достоверных разведданных, нанося удары прямо в точку. И это было страшно!..»

А к Синельниковым каждый год 9 мая приезжают боевые друзья Николая.

«Девяносто шесть дней и вся жизнь»

По неясным для нас причинам мы не получили ни одного ответа на наши письма от родных Вани Малюты. Поэтому наш очерк о разведчике Иване Малюте состоит из материалов, ранее напечатанных в различных изданиях Ростова-на-Дону.

Чистый свет пронизывает комнату. Широко разливается по стенам, полу, потолку. Свет льется из больших окон. А за окнами – звенящий мир. До краев наполненный бегущей жизнью. Весна шагает по земле. Странное ощущение, но в этой комнате с большими окнами исчезает восприятие времени. Кажется, время необратимо остановилось.

Огромный портрет на стене. Гитара. Полки с книжками. Много книг. Ванины любимые. Про мужество, армию, подвиг. Он мечтал стать офицером.

На том огромном портрете Ваня еще совсем мальчишка. Удивительно мягкие, правильные черты лица. Улыбка, добрая и чуть застенчивая, едва касается губ. А в глазах навечно застыла просьба: «Мои хорошие, любимые, родные, ну не надо грустить…»

Его комната. Его дом. Он очень любил свой дом. Здесь расцветала юность. Здесь родился сын. Взять его на руки не пришлось. Не успел…

Обо всем остальном расскажут письма.

Из писем жене, Светлане Григорьевне

«25 декабря 1983 года.

Как там поживает наш Димка? Растет? Силенок набирается? Жаль, что увижу его не скоро… Сегодня 25 декабря. Сегодня вечером уезжаю в Афганистан. За меня не волнуйтесь. У меня все будет в полном порядке. Встречайте весной 1985 года. А пока ждите писем из „края чудес“».

Ваня писал много. По слогу чувствуется, обдумывал каждое слово и фразу. Оберегал покой домашних. Старался беречь…

«Без даты.

…Эх, посмотреть бы сейчас на Димку! Какой он, наш малыш? Уже подрос, наверное. Смотрит на мир и воспринимает его таким, как есть. Он не знает еще плохого и хорошего. Мы с тобой вырастим из него человека – мужчину, рядом с которым другим будет хорошо и спокойно. А самое главное, чтоб в будущем наш малыш не увидел войны.

Знаешь, до армии понятие о войне было у меня каким-то неопределенным. Теперь знаю, что это такое. Видел своими глазами и не хочу, чтобы это же увидел когда-нибудь сын.

Я много встречал наших с тобой ровесников, чья жизнь будет уже неполноценной. Молодые ребята, но без рук и без ног. Видел гробы… Но не страх появляется. Желание свести счеты с теми, от чьих рук люди гибнут…»

Он очень любил жизнь. До самозабвения. До гранитной уверенности – в этой жизни с ним ничего не случится. Ничего. Он счастливый. Он богатый на счастье. У него есть дом, любимая, есть сын, мама, отец, сестренка… А уезжая в Афганистан, дал слово себе: «Я вернусь. Обязательно вернусь!». У счастливых людей всегда так бывает…

«21 января 1984 года.

…Была небольшая командировка. Целыми днями и ночами лазили по горам, сопкам и равнинам. По камням и пескам. Каждый день и каждую ночь, пока мы мотались по этим афганским прериям, в мыслях со мной была ты.

Ночью сидишь на камнях – холодина, аж судорога сводит, а как подумаешь, что у меня есть ты, сын, – сразу теплее становится.

Сидишь, вслушиваешься в ночную тишину и все думаешь, думаешь. А звезды падают одна за другой. И за ночь можно загадать кучу желаний. И я загадываю: „Жить, жить…“»

«25 февраля 1984 года.

Не волнуйтесь за меня, ведь я же счастливый. Вы с Димушкой всегда со мной… Так хочется написать тебе много-много нежных слов, а начинаю писать – ничего не выходит. Получаются какие-то обрубки слов.

Извини меня, любимая моя, огрубел я, наверное, совсем».

«1 июня 1983 года.

…О чем я думал перед расставанием? А что думает человек, когда прощается с близкими и любимыми ему людьми? Я думал о том, что не видеть мне тебя целых два года, и я жадно ловил твой взгляд, черты твоего лица. Ты тоже была не очень веселой и, честно говоря, я думал еще о том, что, может быть, тебя никогда не увижу. Я ведь тогда знал, что еду в Афганистан».

Мать Вани, Галина Романовна, до сего дня не может простить себе, что даже попытки не сделала вернуть сына из проклятого «края чудес».

Сын призвал себя в Афганистан сам. Просьбы, рапорты и снова просьбы, просьбы: «Отправьте… Пошлите… Я там нужнее…»

Из писем матери, Галине Романовне

«Без даты.

…Мамочка, хлопотать о том, чтобы перевели служить в Союз, не надо. Мне нравится здесь служить. Нападать, тем более стрелять по нашему батальону душманы не будут. Боятся. Знают, чем для них это может кончиться. А знаешь, как они нас зовут? „Шурави“. А из-за тельняшек – „полосатый шурави“. И говорят: „Это очень плохой шурави“.

Не волнуйтесь за меня. Все будет в порядке. Я же у вас счастливый сын».

«Без даты.

Привет из солнечного Джелалабада!

Можете меня поздравить с повышением в звании – теперь я младший сержант. Прошу, за меня не волнуйтесь. Все у меня будет как надо…»

«Без даты.

… Здесь я нашел много хороших друзей. И в любой город Союза можно ехать в гости.

Эх, а домой-то как хочется!

Служить осталось год с небольшим. И долго это, и не очень. Но летом 1985 года обязательно буду дома».

«25 ноября 1984 года.

…Да, кстати, познакомьтесь. Рядом со мной на фотографии мой друг Эльдар Асанов. Парень отличный!».

В записную книжку Иван Малюта записал свои стихи:

Монолог после года службы

 
Еще остался год, и мало, и немало.
Еще остался год до нашей встречи там,
Куда душа зовет, и по ночам, бывало,
Во сне я шел туда, к родимым мне краям.
Где ждет отец и мать, жена и сын-малышка.
Где тишина и мир, где нет давно войны.
…Чем выжечь ту жестокость,
во мне что зародилась?
Как с рук смыть кровь врагов?
Чем воскресить друзей?
Об этом не забудешь – на сердце зарубились
Два года испытаний для юности моей.
 

1984 год, Джелалабад

Из писем жене, Светлане Григорьевне

«27 января 1984 года.

…Сон приснился, будто послали нас не в Джелалабад, а в Союз. Мы подъехали к Ростову. Узнал, что пару суток здесь побудем, и отпросился у взводного домой. Не иду – бегу через весь город, а мысль одна – вот сейчас увижу тебя и Димку, и вдруг проснулся.

Не знаю, почему проснулся, ведь никто не мешал. Как я жалел, что это был лишь сон. Подумалось: странно, что увижу вас только через год и два месяца.

Да, интересно, а как Димка воспринимает меня? Как скоро привыкнет? А сегодня он даже представить не может, что отец считает где-то дни в Афганистане…»

«3 апреля 1984 года.

…Почти целыми днями летаем на вертолетах, все ищем, ждем крупный караван. Должен тут пройти такой с оружием…»

«6 апреля 1984 года.

…Целыми днями то на выездах, то на облетах. Комбат у нас – мужик мировой…

Извини, Светочка, очень спешу, снова выезжаю с комбатом…»

Это письмо было последним. Через день, 8 апреля 1984 года, младший сержант Иван Малюта погиб.

Девяносто шесть дней прошагал по пыльным дорогам «края чудес» славный, улыбчивый парень. А обещал вернуться. Дому обещал и себе…

А к ночи того дня снова падали звезды. И кто-то снова загадывал желание: «Жить, жить, жи-и-и-ть…»

 
…Нам не хочется верить, что будем забыты.
Нам так хочется верить, что вернемся назад…
 

(Из стихов однополчан, посвященных И. Малюте)

Отряд специального назначения, в который входили Иван Малюта и его друг Эльдар Асанов, вел бой у населенного пункта Бадкаш-Бара-Кала.

Ваня и Эльдар, обеспечивая прикрытие с фланга, оказались отрезанными от основных сил. Десантники, хладнокровно отстреливаясь, перебегали от одного укрытия к другому. Меняли позиции, не давая душманам возможности пристреляться и зайти в тыл.

Сколько это длилось? Пять, десять минут? Может быть, больше? Они не замечали времени, но твердо верили, что в беде их не оставят, и потому понимали лишь одно: надо беречь патроны. Иван лично вывел из строя несколько мятежников, но сам был ранен.

Друзья-десантники не выпускали оружие из рук до тех пор, пока не опустел последний магазин. Оглянувшись назад, они увидели бездонную пропасть каменного каньона. Отступать было некуда.

Подпустив поближе душманов, Иван Малюта и Эльдар Асанов подорвали себя гранатами…

 
Я остался один, в кольцо душманами взятый,
Кровью залит приклад, и обоймы пусты.
Пусть подходят поближе. Я тяжелой гранатой
Разорву тишину этих гор золотых…
 

Взрыв отозвался в глубине каньона, заглушив автоматные очереди спешивших на помощь товарищей. Они не успели совсем чуть-чуть…

В неравном бою 8 апреля 1984 года погибли, проявив мужество и героизм:

старший сержант АСАНОВ Эльдар,

рядовой БОРЕЦ Александр,

младший сержант МАЛЮТА Иван,

лейтенант СКУРИГИН Олег,

рядовой УЧАНИН Андрей.

* * *

 
Звезды над Кабулом неживые,
Кто-то зажигает их в ночи.
Были вы такие молодые…
Вспомним ваши лица, помолчим.
Может быть, ни разу еще в жизни
Не узнали женского тепла.
Надо ехать, позвала Отчизна.
Надо ехать, не нужны слова.
Писем вы отсюда не писали,
Строчки писем матерей не жгли.
Почему вы рано так упали,
Оторвавшись от родной земли?
Звезды над Кабулом неживые,
Кто-то зажинает их в ночи.
Были вы такие молодые…
Вспомним ваши лица. Помолчим…
 

Из письма однополчан В. Сетенсева и М. Мирисманова

«…Когда Ваня еще был здесь, мы с ним говорили о смерти, ведь никто из нас не застрахован. Ваня говорил, что если придется умереть, то он унесет с собой в могилу столько врагов, сколько будет видеть их перед собой, чтобы было не обидно умирать. Он до конца остался верен своему слову, военной присяге, которую мы вместе давали Родине…»

В доме родителей Вани все так, как много лет назад. Как будто он только-только вышел. Память о сыне в сердце его родителей. Не высохли слезы поседевшей матери. Ваня так и остался навсегда юным. А Димка, который никогда не видел своего отца, все чаще замирает у его огромного портрета, что на стене комнаты, пронизанной светом.

«Как все хожу по земле»

Судьбы – как звезды. Одни, зажигаясь, горят ровно и несильно. Не дают они никому ни тепла, ни особого света. Но есть и другие судьбы. В стремительном своем полете они поражают нас своею яркостью. И, сгорая, оставляют немеркнущий свет в наших душах.

Саша рос в обычной семье. С детства привыкший к труду, рос, как тысячи его сверстников, впитывая в себя музыку только-только зарождающейся свободы.

«Саша рос послушным, трудолюбивым, добрым, – пишет мама Раиса Валентиновна. – Хорошо закончил 10 классов школы № 15. В школе занимался пулевой стрельбой, имел 2-й взрослый разряд. Грамот много осталось. А еще был классным фотографом, много читал, а шахматы всегда носил с собой в кармане, они сейчас в музее молодежи Афганистана.

Мечтал стать летчиком, поступал в военное училище, но медкомиссию не прошел – зрение подвело. Расстроился, конечно, но быстро взял себя в руки. Поступил в ПТУ, окончил его с отличием, получил специальность фрезеровщика и пошел работать на приборостроительный завод „Красное Знамя“.

Когда призвали и попал служить в учебный полк в г. Печоры Псковской области, где готовили десантников-разведчиков, понял, что впереди его ждет Афганистан.

В то время, в 1984 году, об Афганистане еще не говорили в полный голос.

После Печор был Чирчик, а потом – Афганистан.

Нам он писал: „Служу в Монголии. Обо мне не беспокойтесь, с парашютом не прыгаю, как все хожу по земле“».

В 14 боевых операциях пришлось участвовать Александру Аверьянову. 27 октября 1985 года разведчики выполняли боевую задачу в горах. Когда миновали перевал, командир заметил четырех вооруженных афганцев, внезапно появившихся из-за склона. Они несли мины. Выйдя на дорогу и осмотревшись, афганцы стали копать землю. Видно, завершали организацию засады. В это время у разведчиков заговорила радиостанция – подошло время установленного сеанса связи. В мертвой тишине эти звуки душманы услышали. Опешив, один из них выпустил наугад очередь из автомата. В ответ обрушилась лавина огня на головы моджахедов. В считанные минуты противник был буквально сметен шквальным огнем разведчиков. Схватка была короткой, но ожесточенной, как любой ближний бой. Разведчики подорвали накладным зарядом мины и, продолжая движение, вошли в «зеленку». И тут прозвучал тот выстрел. Резкий, колючий выстрел из снайперской винтовки.

3 ноября 1985 года Александр Аверьянов вернулся домой, в Рязань. Вернулся в цинке…

Дважды суворовец

Суворовец по месту рождения – в городе Суворове. Суворовец – потому что закончил Суворовское военное училище. Причем с медалью. Впрочем, и до училища все восемь классов общеобразовательной школы проходил на «пятерки».

Вообще все, за что брался Юрий Макаров, делал на «отлично». Рязанское воздушно-десантное училище закончил с «красным» дипломом. Следы его жизни – похвальные листы, почетные грамоты, дипломы, благодарственные письма, золотые медали и, наконец, орден. Посмертный.

Простой советский человек, как принято было говорить в его время, Юрий родился и вырос в простой рабочей семье. Отец, Макаров Павел Михайлович, был шофером, мать Юлия Васильевна – рабочая шамотного завода. Жили скромно, но праведно. И детей выучили. Старшая дочь стала химиком-технологом, сын – офицером.

Из письма матери: «Он с детства был приучен к труду. У нас был земельный участок и небольшое хозяйство. Копал огород и кормил кур, поросенка. Когда был еще небольшой, не мог донести ведро с кормом. Мы, уходя на работу, выносили ведро в сарай, а там он уже сам кормил свое хозяйство.

Он очень любил свой город Суворов. Однажды я шутя ему сказала: „Если я останусь одна, то уеду к дочке“. Он мне ответил: „Нет, мама, ты будешь жить только здесь. Когда пойду работать, ты бросишь работу и будешь сидеть дома, а я буду тебе помогать во всем“».

Золотое сердце сына было пробито…

А как он любил жизнь! Как любил друзей!

Его любимым праздником был Новый Год. В доме всегда наряжалась елка. Он хотя бы на одну новогоднюю ночь приезжал домой, где бы ни был. Дом наполнялся веселыми голосами многочисленных друзей. Радостно и покойно было в душах родителей.

Собирался он встретить дома и 1986 год… «Отпуск я свой хочу оттянуть до Нового Года, но не знаю, получится ли», – писал он родителям.

Не получилось. 19 октября 1985 года лейтенант Макаров повел свою группу на прочесывание «зеленки» у кишлака Бенисанг. В завязавшейся перестрелке с душманами погибли двое солдат из его группы. Сам Юрий тоже был ранен. Он принял решение не оставлять противнику тела погибших. Превозмогая боль, он с товарищами пытался вынести тела. Тут и настигла его та самая пуля…

В городе Суворове есть площадь имени Юрия Макарова. К воинской славе русского генералиссимуса он добавил свое имя лейтенанта-спецназовца.

Годы проходят. И много лет спустя ему посвящают стихи.

Из городской газеты «Светлый путь» за 22 февраля 1997 года:

Ю. Макарову

 
Любить девчат своих в России,
Пахать поля, ковать металл —
Все силы в годы молодые
Тебе б он, Родина, отдал.
 
 
Вдали туман, там видны горы,
За перевалом – перевал.
Свистят там пули, рвутся мины —
Вот это есть Афганистан!
 
 
Солдатам дали снаряженье —
Идти им в бой – душманов бить,
А сердце парня молодое,
Оно должно людей любить.
 
 
Вдали опять синеют горы,
За перевалом – перевал.
И в той стране, нам незнакомой,
Наш Юрий жизнь свою отдал.
Отдал за что – не знаем сами —
Не за российские поля,
Пробил твой час, но нет победы,
Там лишь судьба, судьба твоя.
 

Н. Винокурова, г. Суворов

Жизнелюб

Учительница Мичуринской средней школы № 4, где учился Сергей Маркитанов, Н. Ралдугина подчеркивает его открытость, широту души, веселый характер. «Хорошо помню, как широко он улыбался, раскатисто и заразительно смеялся. Мне кажется, что этот его искренний смех до сих пор звучит в ушах».

Есть такие жизнелюбы, на которых только посмотреть – и умирать не надо. Они сами бурно радуются жизни и других заражают радостью бытия. Сергей был из таких. У него особый талант в любом деле, в любой ситуации видеть прежде всего жизненную сторону. Не вышло сейчас – выйдет потом, потерял здесь – найдешь там. Не унывай!

«Его веселость, светлая улыбка часто помогали нам в нелегкой службе. Без Сергея у нас стало как-то пусто», – писали сослуживцы его родителям Михаилу Ивановичу и Марии Николаевне после его гибели.

А родителям ли не знать характер своего сына! И в школе, и в техникуме он как бы не обременял ни себя, ни родителей особыми заботами и стараниями. Тройка? Или даже двойка? Какая малость на фоне радостного лучезарного дня! Неужели омрачать его какой-то там неприятностью?

Армия? Ну и что?! Посмотрите, родители, как мне здесь хорошо среди друзей-десантников! И мама с папой видят на присланной из Печор фотографии живописную группу жизнерадостных, даже чуть форсистых парней, бравирующих десантными беретами, тельняшками и камуфляжем. Да каждый, кто видит этих полных энергии и уверенности в себе ребят, залюбуется ими.

«Ну что ты, папа, беспокоишься обо мне? – как бы говорит сын приехавшему навестить его Михаилу Ивановичу. – Все у меня идет как надо. Кстати, познакомься с моей невестой», – и зимнюю шапку-ушанку сдвинул набекрень. Так и зафиксировался на фотографии с отцом и прильнувшей к нему невестой. Радовался жизни. А ведь это было перед Афганом. Все это понимали, но держали при себе.

Потом он будет писать письма родителям по рабочему адресу отца с вложенным конвертом, на котором будет стоять московский адрес, чтобы мама, которая готовилась к операции, думала, что он служит в Москве, не волновалась за него.

Казалось, такого жизнелюба и смерть сторонилась. За восемь месяцев, проведенных им в Афганистане, много раз он сталкивался с опасностью, но когда разведчик рассчитывает на свои силы, ситуация у него под контролем. А вот когда разведгруппа, успешно выполнив боевое задание, будет возвращаться на вертолетах в место дислокации, когда схлынет напряжение и расслабленные разведчики будут хохотать по причине и без причины, – вот тогда-то смерть может «достать» неуязвимых десантников. Так и случилось 6 декабря 1985 года в районе населенного пункта Котолак провинции Нимроз. Вертолет, где летели веселые разведчики вместе с жизнелюбом Сергеем Маркитановым, был подбит, загорелся и разбился.

В живых никого не осталось.

 
Ты прочти про меня в газете,
Если писем подолгу нет.
То, что жив и здоров на свете
Ограниченный контингент.
 
 
Друг последней взорвался гранатой,
Прокричав, что смерти нет…
Навсегда запомнят ребята
Ограниченный контингент.
 
 
Нас свинцовые бьют многоточья,
В жизни точку поставив в момент.
Ты поверь, нам всем жить так хочется —
Ограниченный контингент.
 
 
Пусть нас дети по письмам знают
И целуют старый конверт,
И хранят пусть твои медали,
Ограниченный контингент.
 

Адский цветок

Об Алексее Туркове привыкли судить как об очень скромном, даже по-девичьи застенчивом пареньке. Никто не мог его представить военным, командиром, тем более десантником. Даже директор шестой школы, где он учился, Зоя Павловна Винокурова перед выпуском спросила, действительно ли он собирается в военное училище.

В ответ он только зарделся.

Мама его, Ангелина Алексеевна, хорошо зная мягкий характер своего сына, советовалась с отцом, не повлиять ли им на выбор профессии. На что отец мудро рассудил: в этом деле нельзя становиться поперек, чтобы потом он не упрекнул. Отец видел, что он берет пример со старшего брата Владимира, который служил в десантных войсках.

Даже жене Наталье Ивановне показались «книжными», немного выспренними его слова перед отправкой в Афганистан («Я за Родину жизнь отдам»), но, как оказалось, он жил этим. Так он мыслил, так чувствовал.

Обыкновенно такие «мягкие» характеры склонны к лирике, к излиянию своих чувств в дневниках и письмах. Но Алексей, наоборот, был по-мужски скуп и по-военному краток в письмах.

Только потом, после его смерти, в многочисленных откликах, письмах сослуживцев и друзей, в просьбах горожан о переименовании улицы его именем открывались некоторые детали, дополнительные краски, рисующие его образ.

В августе 1984 года счастливая семья советского офицера, получившая квартиру по месту службы в Кировограде, приехала в Богородск, к родителям в отпуск. Не успели мать с отцом наглядеться на возмужалого сына, красавицу-невестку, ненаглядную внученьку Машеньку, как Алексей был телеграммой отозван в часть: командировка в Афганистан. Через пять месяцев, в январе 1985 года он снова навестит родителей, скажет: «Вот приехал догуливать прерванный отпуск». Гораздо позже отец узнает, что отпуск-то был вынужденный, из-за контузии.

Это был первый звонок. Второй звонок прозвучал еще через полгода: вертолет, в котором он летел, разбился. Алексей остался жив. Вылечился в госпитале в городе Калининграде – и снова в бой. Туда же, в сою роту.

Вернулся в начале сентября 1985 года, а 19 сентября погиб. С третьего захода подобралась к нему смерть.

И опять же не сразу, много позже в журнале «Молодая гвардия» в очерке о прапорщике Юрии Дурневе будет описан тот бой, и мы узнаем вместе с тем прапорщиком, что «на месте Туркова должен был стоять он. Офицер пошел вместо него, неопытного бойца. Дурнев побежал в санчасть, выпросил пулю с развороченной оболочкой. Этот адский цветок стал его талисманом».

Нежный лакомка

Когда заходит речь о Володе Березкине, его мама Зинаида Михайловна плачет. «Отобрали у меня самое дорогое, вырвали из сердца…»

Материнское сердце. Его невозможно исследовать, понять. Это сердце Матери. Это громкое имя женщины, дающей Жизнь. Что может быть дороже?

Вот и ему, своему первенцу Володеньке, дала она жизнь, первый глоток которой он сделал 22 апреля 1966 года. Она его боготворила, лелеяла. Все лучшее – ему, кровинушке ненаглядной. Он платил ей такой же преданной любовью, был нежен с матерью, жалел и всячески помогал. А она старалась выкроить из семейного бюджета лишнюю копейку и купить ему что-нибудь сладенькое. Любил он полакомиться.

Учился как все. Ничем особенно не выделялся. Занимался легкой атлетикой, играл в футбол. Потом в СПТУ № 22 получил специальность сварщика-арматурщика и начал работать на комбинате строительных конструкций г. Северодвинска в цехе № 12. Работал недолго. Пришла пора встать в строй защитников Отечества.

Едва успел отпраздновать свое 19-летие. В то время начали звучать первые робкие теле- и радиопередачи об Афганистане. Появилась первая правдивая информация о необъявленной войне. Володя находился в Нахабинском учебном центре под Москвой, где осваивал редкую армейскую специальность: радиоминер. О своей новой профессии, диаметрально противоположной гражданской, он домой не писал. Да и нельзя было. Военная тайна.

Закончив «учебку», получив сержантские лычки, прибыл Володя Березкин в Афганистан, на юг, в Кандагар, в отдельный отряд специального назначения.

Началась боевая работа. Засады, выходы, досмотры караванов. Десять боевых выходов было на его счету. Одиннадцатый – был последним…

18 апреля 1986 года разведывательная группа специального назначения под командованием старшего лейтенанта И. А. Тупика получила задачу выдвинуться в район населенного пункта Суруби, на помощь ведущим тяжелый бой сослуживцам.

На подходе к району боевых действий услышали ожесточенную стрельбу. Группа заняла огневые позиции. Моджахеды сосредоточивались для последнего броска. Их нельзя было упустить.

Младший сержант Березкин получил приказ заминировать выход из ущелья. Ждать больше было нельзя. Володя пополз. Он успел установить несколько мин, когда пуля снайпера нашла его… Победа далась дорогой ценой. Погибло семь разведчиков группы. Шестым был Володя, седьмым – командир, ст. лейтенант И. А. Тупик, умер от полученных ран в госпитале.

В Северодвинске их всего пять, пятеро ребят, погибших в Афганистане. Память о них свято хранят земляки. И о Володе Березкине память будет вечной. И в его имени, которое присвоено учебному цеху, и в том, что он навечно занесен в списки рабочего коллектива комбината, на котором работал.

Деньги, заработанные цехом, носящим его имя, перечисляются в Центр реабилитации больных, потерявших здоровье в Афганистане.

Ежегодно 22 апреля, в день рождения Володи, для первокурсников ГПТУ № 22 проводится линейка его памяти.

А с портрета на них, молодых, с улыбкой смотрит 19-летний герой, с истинно русской фамилией – Березкин…

«Чтобы ты мною гордилась…»

О своем муже Сергее Владимировиче Куба рассказывает его вдова, Марина.

«По натуре – гусар, мог на последнюю десятку купить мне цветы или истратить ее на такси. На год раньше своих сверстников пошел в школу и, опасаясь, что его, 16-летнего, могут не принять в училище, написал письмо Министру обороны СССР. Тот дал добро на поступление… Тяжело ему приходилось на первом курсе рядом с теми, кто отслужил уже в армии. Но нужно знать его характер: привык быть первым – через пару лет китайский язык знал лучше других курсантов, на конкурсах бальных танцев ему не было равных – „вот мы какие“. Физически очень развитый парень… Глаза у него были очень выразительные. Глазами разговаривал… С любым человеком находил общий язык. И он, и я – из семей военных, ракетчиков, вместе с родителями кочевали по военным гарнизонам, и так получилось, что дважды после переездов вновь оказывались в одном классе. В 8-м влюбились…

Сережа нарушил семейную традицию и пошел учиться не в ракетное, а в десантное училище.

Настя родилась, так он каким-то образом на сутки сбежал из училища в Воронеж: открываю дверь – Сережа стоит на пороге в гражданской одежде. Дочь повидал и обратно…

После училища нас ждала Чита: глухой гарнизон, дома, насквозь промерзающие зимой. Ребенок болел, и Сережа сильно переживал, думал, как выбраться из глухомани. И Афганистан, очевидно, в его мыслях возник как вариант, хотя и опасный. А меня при слове „Афганистан“ трясло. Из ДРА приезжал в отпуск, вместе встретили 1986 год. Его отец, в ту пору занимавший достаточно высокий военный пост, настоял, чтобы сын прошел обследование – у Сережи были боли в спине, сказывалась давняя травма. Врач посмотрел и сказал, что с десантными войсками придется расстаться. Об этом знал только отец.

6 января я провожала его, и на перроне почему-то пришла мысль, что вижу в последний раз, хотелось бежать за поездом. Отец мог оставить его в Союзе, но не стал. „Мой сын офицер и коммунист“. После гибели Сережи он прожил недолго – не перенес…»

Строки из писем: «Здравствуй, любимая! Те минуты, когда я был рядом с тобой и Настенькой, были для меня подлинным счастьем. Это как пища для голодного, как сон для уставшего. Любимая жена, милая дочь, что еще надо человеку?

Но знаешь, родная, мне еще надо, чтобы ты могла мною гордиться. Чтобы ты любила человека, достойного такой прекрасной, умной женщины, как ты…» Это – письмо курсантской поры…

Лучше любящего сердца никто не скажет. Марина замечательно передала прекрасный образ Сергея.

* * *

 
Не верьте похоронкам – врут!
Не верьте сводкам – сводки брешут!
Вновь зацветут весной черешни —
Солдата ждут, солдата ждут,
солдата ждут!
Не верьте вычурным речам,
Не верьте гнусным борзописцам —
История писалась в лицах
И здесь и там, и здесь и там,
и здесь и там!
 
 
Не верьте сплетням – все не так.
Не верьте слухам – все иначе,
Но почему тогда все плачут?
Последний шаг, последний шаг,
последний шаг…
 

«А у десантника судьба порой…»

Можно прожить долгую жизнь и ничего выдающегося не сделать. Можно прожить короткую жизнь, но яркую, и оставить о себе немеркнущую память в сердцах всех знавших тебя. Такую жизнь и прожил Николай Муравчук. 20 лет и 4 месяца.

В родной станице Краснодонецкой прошло его детство, пролетели школьные годы. Здесь началась его трудовая биография. И первые робкие чувства любви он познал здесь же. Начиная с третьего класса он вместе со сверстниками в свободное от уроков время работал в колхозе. Примером ему служили его родители: отец Алексей Иосифович и мама Валентина Васильевна. Он равнялся на них и старался везде быть первым.

Служба началась на южной границе. Затем был Афганистан. Чтобы не волновать родных, в письмах домой больше писал о погоде:

«…Загораем, отдыхаем – готовимся, короче, к „дембелю“. Жара уже невыносимая. Скорее бы домой – второе лето здесь проводить нет желания. Ну, в общем, все отлично».

О том, как Николай «загорал», рассказал его друг Александр Сарапкин, воевавший вместе с ним: «18 апреля наш батальон вступил в местечко Суруби в провинции Кабул. Нас послали сюда как самых подготовленных. Первая схватка с „духами“ была успешной. Николай с отделением захватил у противника ДШК (зенитный пулемет). Тогда его представили к ордену Красной Звезды. До этого была еще одна операция, по результатам которой Николай за мужество и героизм был награжден медалью „За отвагу“. Это была первая боевая награда. После этого коммунисты части приняли его кандидатом в члены КПСС».

Потом была та, последняя, операция. Вспоминает А. Сарапкин: «Нам поставили задачу провести рейд по «духовским» кишлакам с целью уничтожить находящиеся в них банды. Обложили мы один кишлак. Выследили и захватили нескольких полевых командиров. А главарь всей группировки в Суруби ушел.

С рассветом 23 апреля «духи» предприняли попытку уничтожить батальон и освободить своих. Но их атаки отбила одна из наших рот, которая находилась в прикрытии на вершине горы. Целый день «духи» атаковали наши позиции, обстреливали нас из гранатометов, забрасывали гранатами».

Одним словом, было так, как в стихах из записной книжки Николая:

 
В нас бросали ножи
И стреляли со скал.
Крепко челюсти сжав,
Кто-то кровь проливал,
Кто-то просто упал,
Но позиций не сдал…
 

Есть в солдатском фольклоре ВДВ такие слова: «Если смерть глядит в глаза товарищу, переведи этот взгляд на себя».

Тогда, в апреле 1986 года, под Суруби в Мараварском ущелье многие из десантников переводили взгляд смерти с товарища на себя.

Вспоминает А. Сарапкин: «С наступлением темноты мы выдвинулись на высоту забрать убитых и раненых. Один из подходов к ней, место возможного прорыва противника, был заминирован нашими саперами. Но сообщить нам об этом они не успели, так как во время работы один был убит, а другой тяжело ранен. Коля шел впереди, он всегда и везде был первым. Почти у самой вершины он и Лысов Владимир наскочили на мину…»

 
…Подрыв, огонь и боль в глазах,
Вокруг друзья стоят в слезах
И на руках несут назад.
Дойти нам надо до рассвета,
Чтоб не остаться в скалах этих…
 

Они были еще живы, когда их донесли до врача. Врач сказал, что через месяц Коля будет ходить. Но никто не заметил дырочку от осколка в груди. Через 10 минут Коля стал задыхаться, остановилось сердце. Не помогло и искусственное дыхание. Он умер.

 
…Дошли. И солнце над горами
Ласкает остров наш лучами.
Но не увидят его те,
Кто в «цинках», в полной тишине…
Тоска и боль приходят сразу
Держишь, браток, ты из спецназа.
В Афганистане слабых нет.
Здесь жизнь, как сон. А сон – как бред.
 

Вспоминает бывший командир роты Игорь Семенов: «Я пытаюсь порой восстановить в памяти имена тех ребят, которые погибли. Тяжело все это вспоминать, ведь все они, эти ребята, герои стоят перед глазами; имена иногда стираются из памяти, но лица и глаза – никогда.

Стоит перед глазами Коля Муравчук – сержант, награжденный медалью „За отвагу“. Потом орден Красной Звезды. И… была у нас такая операция в районе Чемшай-Мета. До увольнения в запас оставалось пять дней. Коля вытаскивал раненых из-под огня. Случайная растяжка, и пятьдесят осколков вошли в его тело… Последние слова его были: „Ну, все, ребята“. Посмертно – орден Красного Знамени. Я плакал тогда, как ребенок, думая о том, как все-таки несправедлива судьба. Золотой был парень, с которым можно было идти хоть к черту на рога. Забыть это невозможно…

Меня самого постоянно преследует мысль о том, что все, что было с нами, не должно остаться неизвестным. Ведь память о ребятах – это, пожалуй, единственный долг, который остается у каждого из нас перед ними».

Об этом, одном из трагических эпизодов афганской войны – гибели в бою роты спецназа, рассказывается в книге Петра Ткаченко «Слово о Мараварской роте».

Всего тогда погибло 6, были ранены 25 человек.

Но потери не были напрасными. Как потом стало известно, в этом бою «духи» потеряли убитыми около 200 человек. А ведь ими руководил пакистанский военный советник. Всего же роте спецназа противостояли 500 человек, а банда в 300 человек была на подходе. Но никто не прошел. На пути банды стали ребята в голубых беретах, 35 против 500.

Закончить этот очерк хочется стихотворением из блокнота Николая Муравчука.

 
Афганскую землю топча сапогами,
Пришли мы сюда и долгу верны.
Пришли мы сюда густыми рядами,
Простые солдаты Советской земли.
И снова упрямо мы лезем в гору,
И снова взахлеб строчит пулемет.
А парня уж нет, ты не жди его, мама,
Его уже больше никто не вернет.
О, черные скалы и рыжие сопки!
О, сколько погибло здесь наших ребят!
Вы видели, камни, как дружны ребята,
На что он способен, советский солдат.
Афганскую землю топча сапогами,
Пришли мы сюда, и мы не уйдем,
Пока не покончим навек с басмачами,
Может, живыми вернемся домой.
 

Не вернулись… Осталась память.

Последний бой…

Прежде чем начать читать этот очерк, еще раз посмотрите внимательно на фотографию Вадима. Здесь нет ретуши. Это любительская фотография. Десантник при полном параде, лихо сдвинут на бок берет, тельник выглядывает из-под расстегнутого воротника кителя, на груди знаки воинской доблести. Но нет лихой бесшабашности бравого вояки, что-то облагораживает, оттесняет на второй план внешние его атрибуты…

Глаза… Посмотрите на его глаза. Они серьезные. На всех, даже детских фотографиях – серьезные. У него и отношение к жизни было иное, чем у всех его одноклассников, – более серьезное, основательное.

Мама Вадима Елена Львовна растила его одна. Так уж сложилась личная ее жизнь. Да бабушка, Любовь Петровна Абкина, помогала, заражая внука своим оптимизмом, передавала свою любовь к Родине, большую жизненную энергию.

Рос Вадим послушным, но далеко не идеальным, как все его сверстники… Как все пацаны, играл в «войнушки» и в «костры». Мог и на уроки не пойти. Правда, всегда признавался в этом и утешал мать: «Мама, я ведь способный, все равно „пятерку“ получу». И смеялся. Ну как на него сердиться…

А учился он действительно хорошо. За первые три класса в школе № 64 получил похвальные листы за отличные успехи. У него было три страсти: спорт, чтение книг и музыка.

Занимался плаванием в бассейне стадиона «Динамо», потом в школе № 2 Олимпийского резерва – легкой атлетикой, а позже увлекся прыжками с шестом. У него была заветная мечта: взять четыре метра. Три девяносто он брал. Даже три девяносто пять. Четыре метра были как заколдованные.

– Вернешься из армии – перепрыгнешь, – сказал Вадиму его тренер Юрий Яковлевич Викторов. Ему нравилась настойчивость и упорство юного прыгуна.

– Перепрыгну, можете не сомневаться, – сквозь зубы бросил, зачехляя шест, Вадим.

У него были любимые писатели – Цвейг, Хемингуэй, Ильф и Петров.

Елена Львовна вспоминает: «Если в соседней комнате раздавался время от времени звонкий смех, все знали: Вадим перечитывает – в десятый или двадцатый раз – „Золотого теленка“ или „Двенадцать стульев“. Он заражал своим стремлением читать все подряд всех одноклассников».

Наташа Литвиненко: «Я читаю Ильфа и Петрова – мне, честно говоря, не очень смешно, а он прямо-таки заливается. И рассказы Цвейга мне не нравятся. А вот Хемингуэя он для меня открыл. Посоветовал однажды: прочти „Прощай, оружие“. Это произведение потрясло меня. Он у нас был вообще самый начитанный в группе. Учился на „отлично“. Память у него была феноменальная».

И, наконец, третья его страсть – музыка. Рок-музыка. По части музыкальных групп он был ходячая энциклопедия. Но что интересно: любимыми песнями были, в отличие от рок-песенников, наши, спокойные, задушевные: «Есть только миг» и «Девять граммов в сердце» из кинофильма «Белое солнце пустыни». Он здорово играл на гитаре, и ребята всегда просили его исполнить любимые песни под гитару.

Как-то в группе зашел разговор о том, как, кто и почему решил поступать в институт физкультуры. Оказалось, что не из-за спорта, не из-за любимых прыжков пошел в институт Вадим Миронов. Из-за детей. Он так и сказал: «Из-за детей, хочу, чтобы всегда рядом со мной были дети». И во дворе все своих малышей на него оставляли, знали, что с ними ничего не случиться, если они с Вадимом.

Видно, эти прыжки с шестом и сыграли свою роль в выборе воинской профессии. Полет при прыжке с шестом длится несколько мгновений. За это время прыгун переживает целую гамму противоречивых по своей сути чувств. Он идет в атаку на высоту, планка – его враг…

Глядя на подтянутую, спортивную фигуру призывника, члены комиссии райвоенкомата были единодушны: в команду 33 – воздушно-десантные войска.

Учеба в учебном подразделении в городе Печоры Псковской области пролетела быстро. Перед выпуском из «учебки» он написал второй рапорт на имя командира учебного подразделения, в котором просил направить его в Афганистан. В первой просьбе ему категорически отказали. В его личном деле было записано, что он один у матери. Но он все-таки настоял на своем.

Невыносимой пыткой для него было учить молодых солдат и отправлять их в Афганистан, а самому оставаться.

Уже потом, получив боевое крещение, он писал двоюродной сестре Ирине:

«…не знаю, поймешь ли ты меня, но все пути назад закрыты. Я пошел добровольцем. Пойми, трудно быть подонком и подлецом по долгу службы. А кем я был полгода, когда учил своих курсантов, которые должны были идти „за речку“? И как смотреть в глаза – беспокойные, полные упрека – их матерей, приезжавших провожать своих сыновей? Я не мог, не мог остаться в Союзе. Я корил бы потом себя всю оставшуюся жизнь. Помнишь, тот мальчишка, о котором я тебе писал, погиб. Это было уже слишком…

Зато теперь моя совесть чиста.

Главное, матери не говори об этом. Я ей пишу, что езжу по командировкам, как художник…»

Писал и другие письма:

«У меня все в порядке, из подразделения не выхожу. Заделался писарем – так что теперь штабной человек. Тебе обо мне нечего беспокоиться. Похудел, правда, на 15 килограммов, но ничего, приеду, ты меня откормишь».

Елена Львовна, конечно, не верила в его штабную жизнь. О своей другой жизни, полной смертельной опасности, он писал друзьям, двоюродным сестрам. С обязательным постскриптумом в конце: «Без права передачи маме».

Матери все же пришлось написать правду: «Подумаешь – Афганистан. Да что тут страшного… Сижу целыми днями, магнитофон слушаю – у нас тут общий „Шарп“. А бои… Так это дело добровольное…»

Лишь много позже она узнала, что вместе с отрядом Вадим по несколько раз в месяц отбивал атаки душманов, что по возвращении на базу валился с ног от усталости, но отдохнуть как следует не успевал – нужно было готовиться к новому выходу, а значит, и к бою.

Письма, письма, письма… Он писал много и многим. Разные по стилю и содержанию. Но всегда искренние, теплые, заботливые – любимой маме. Такие же нежные, но более суровые – двоюродной сестре, огромные, по пять и больше страниц – Наташе Литвиненко, однокурснице. Нет, она не была девушкой Вадима. Просто хороший, добрый товарищ. Они переписывались. Он так и не успел познать светлое и таинственное чувство любви. Это страшно – умереть, не познав любви…

Идти в тот последний бой его отговаривали все друзья и товарищи: «Вадим, ты домой готовься, молодых полно. Ты свое отвоевал». Но он пошел.

В одном из последних писем сестре он писал:

«Ты помнишь „По ком звонит колокол“ Хемингуэя? Мне кажется, что если он по ком-то звучит, то еще не значит, что не по тебе…»

Наташе Литвиненко:

«Завтра рано утром я ухожу. Я очень долго ждал этого дня. Целый месяц страдал от безделья. Тут такая тоска… Парни, с которыми вместе служили в Союзе, прислали письмо с „Севера“. Страшное письмо. Некоторых из тех, с кем договорились встретиться после службы, нет в живых…»

Он уходил в последний бой, твердо веря в свою звезду. Какая смерть? Этот бой последний. А там – домой.

Через неделю ожидали выхода приказа об увольнении в запас воинов его призыва. Он уже приготовил парадный китель с боевыми наградами.

«Дембельский мундир» вместе с документами и личными вещами передал матери лейтенант, привезший тело Вадима домой. Пряча глаза, стараясь избегать материнского взгляда, он рассказал о его гибели:

«Пуля попала ему в голову. Уже кончен был бой, уже сложили оружие бандиты, уже облегченно вздохнули наши парни… И тут – автоматная очередь… Через мгновение перестало биться большое, чистое и доброе сердце. Через полтора месяца ему исполнилось бы двадцать лет.

Это была единственная потеря нашего подразделения в том бою».

Произошло это у высоты с отметкой 729, на юге Афгана.

Спустя девять дней после гибели Вадима домой пришло письмо оттуда… Его письмо. Письмо сына, которого уже не было в живых. Письмо медлительнее пули…

В 64-й школе, где учился Вадим, третьи классы соревнуются за право носить имя Вадима Миронова. На фасаде школы – памятная доска. Возле установленного в школе портрета – всегда цветы. Его имя увековечено на памятнике студентам института физкультуры, погибшим в Афганистане.

На броне одного из бронетранспортеров подразделения, где служил Вадим, было начертано его имя. Его автомат вручался лучшему воину подразделения. Так решили его боевые друзья и командиры.

«Уважаемая Елена Львовна. Пишет Вам замполит подразделения, лейтенант Эльданиз Ибадов. Я понимаю, Елена Львовна, Вашу скорбь и разделяю ее вместе с Вами. Для всех нас, знавших Вадима, это огромная потеря. Ощущение, будто самого близкого человека лишился.

А ведь так оно и есть. Вадим был всем нам братом – кому старшим, кому младшим… Мы с ним сдружились, сблизились, как братья. Человек он был большой души. И специалист высочайшего класса – второго такого нет в подразделении. Командиры ссорились из-за него – каждому хотелось, чтобы Вадим на выходе был в его группе. Вот такой наш Вадим».

Начиная с 1988 года на стадионе или в манеже института проходят ежегодные соревнования по легкой атлетике среди спортивных школ Краснодарского края на приз памяти Вадима Миронова. Он мечтал вернуться, доучиться и стать тренером.

В 1987 году режиссером-документалистом В. А. Домбровским был создан фильм «До свидания, целую. Вадим», который получил на смотре главный приз.

Грамоты, боевые награды, письма. Его, ему… о нем. Невозможно повернуть вспять время. Не могут принять его смерть ни мать, ни сестра, ни Наташа, ни бывшие одноклассники, однокурсники Вадима – все, кто его знал.

Остается одно – память.

Третьего мая 2010 года ему исполнилось бы 43 года.

Мама, Елена Львовна, будет ждать гостей. Накроет стол и будет ждать. И они придут, приедут, прилетят, друзья Вадима.

Этот день рождения – день памяти Вадима Миронова.

А Елена Львовна постоянно носит на руке часы Вадима, те самые, которые были на руке сына в том, последнем бою…

Прости, солдат!

Вся трудовая деятельность Алексея Федоровича и Клавдии Дмитриевны Обручевых связана с сельским хозяйством. Они работают в животноводстве со дня образования совхоза. Воспитали четверых детей, одним из них был Николай. Как вспоминает его сестра, «он не доставлял особых хлопот, рос не хулиганистым. Любил играть в машинки на песке, был не драчливым, у него всегда были друзья».

Николай рос трудолюбивым и любознательным, любил музыку. Еще любил Коля рыбалку, в отличие от брата, и часто приносил домой улов. Внешне это был высокий, стройный, светловолосый юноша. Очень любил бродить по лесу.

Летом, не отставая от взрослых, работал на сенокосе. И на практику приезжал в свой совхоз. Ему нравилась выбранная профессия, и в планах было возвращение после армии в родные края и работа в совхозе. Об этом он писал и в письмах из Афганистана. Служил честно, о чем говорят письма командования части, в которых родителей благодарят за воспитание сына. В одном из писем из Афганистана, в частности, говорится:

«Ваш сын служит в здоровом, сплоченном воинском коллективе, где преобладает чувство дружбы, уважения друг друга, помощь и товарищеская взаимовыручка. С первых дней службы Ваш сын показал себя исполнительным, дисциплинированным воином, добросовестным, политически грамотным. Самоотверженно выполняет интернациональный долг. Хороший товарищ, постоянно оказывает помощь командирам и начальникам. За образцовое выполнение воинского и интернационального долга имеет ряд поощрений от командования».

В своих письмах домой Николай больше интересовался Димкой, своим племянником, которого так мечтал увидеть:

«…быстрей бы служба кончилась, а то я Димку так хочу увидеть!». И в каждом письме сообщал: «Осталось 119 дней», «А до моего приказа осталось всего 96 дней».

О войне писал очень скупо и в общих чертах. Больше о будущем, о друзьях:

«Здесь служат парни, которые понимают, что такое настоящая дружба. Это уже не те пацаны, которые слонялись по подворотням. Нас мама правильно воспитала, не давала бездельничать. Мне это сейчас так пригодилось, я маме очень благодарен. И мои товарищи тоже знают цену труду».

Письма приходили часто. Короткие, но спокойные, никаких жалоб на трудности, даже намека, что служить непросто, не было.

Когда Коли уже не было в живых, Клавдия Дмитриевна получила письмо, которое так долго шло «из-за речки». В нем Николай сообщал: «Не пиши. Скоро буду…» Два года службы подходили к концу. Все готовились к его приезду. Родители присматривали «гражданку» в сельсовете, чтоб приехал – и во все новое. Сестра: «Мы ждали Колю со дня на день, ведь он уже прислал домой письмо, что служба окончена и скоро будет дома. Но все случилось иначе…»

 
Тишина – она звонка
и непривычна,
Как минута молчания
Погибшим на этой земле.
В смерти их нет
Ничего необычного,
Просто как-то нелепо
Умирать на 20-й весне.
А в родимом краю,
Где матери ждут,
не поверив,
Может, цинковый гроб
По ошибке пришел
в ее дом…
 

Но ошибки – увы! – не было. Это случилось 17 апреля 1987 года…

В эту последнюю операцию Николай вызвался идти сам. Жалко стало совсем еще зеленых угловатых «салаг», ничего не умевших и пороха настоящего не нюхавших. Куда их… Из боя Николай не вернулся.

На фотографиях у Николая всегда мягкие черты лица: доверчивые светлые глаза, полные добродушные губы…

Трудно поверить, что его уже нет.

* * *

 
Прости, солдат, что отчий дом
Тебя согреть не может в холод.
Прости за то, что мы живем.
Тебе бы жить! Ты был так молод.
 
 
Прости, что все изведал сам,
Не ожил, возвратясь оттуда,
Что мать, припав к твоим ногам,
Еще надеется на чудо.
 

Военная косточка

Как только маленький Алешка стал осознавать окружающий мир, он видел военные городки, гарнизоны. Географию, как и саму военную службу, он начал познавать еще задолго до того, как начал ходить и говорить. Перед ним были живые примеры. Он и родился в военном городке, в немецком городе Лейпциг, где служил его отец. Старший брат Анатолий тоже пошел по стопам отца. Стал вторым поколением военной династии Трофимовых. Когда Алексей учился в 9-м классе, брат воевал в Афганистане. Сама атмосфера Алешкиного окружения и стала преддверием третьего поколения Трофимовых.

По рассказам мамы Тамары Ивановны и отца Василия Кирилловича, Алексей с детства был очень любознательным. Он буквально до сумасшествия доводил родных и близких своими «почемучками». Старался докопаться до истины. Школу закончил отличником. Что дальше? Надо выбирать: куда идти дальше. Учиться? Работать?

А оказалось все проще. Решение уже было выстрадано и принято. Он поехал учиться в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. Несмотря на высокую температуру, успешно сдал экзамены и стал курсантом прославленного училища. И закружила Алексея круговерть учебного процесса.

Несмотря на колоссальные моральные и физические нагрузки – изучение одного китайского языка отнимало уйму времени, – он много внимания уделял своим личным, душевным тайнам. Еще в 7-м классе приглянулась ему одна дивчина. Она – Оленька, Аленушка, – занимала все его помыслы. Расстоянием и временем проверена была эта дружба, переросшая в любовь, чистую и светлую, как родниковая вода. И как результат – счастливая курсантская свадьба в 1985 году.

В 1986 году, окончив училище, факультет спецназа, молодой лейтенант, получивший диплом переводчика-референта китайского языка, вместе с красавицей женой убыл для дальнейшего прохождения службы в Белоруссию, в город Марьина Горка. И пошло-поехало… Занятия, тренировки, учения…

Трое его друзей, с которыми выпустился из училища, писали ему из Афганистана. Алексей рвался к ним, писал рапорты. Его просьбу наконец удовлетворили, и с апреля 1987 года он приступил к подготовке.

В Костроме 8 апреля родился наследник, сын Михаил. Алексей видел сына всего три раза. Сразу после рождения – помчался посмотреть на своего первенца, на свою кровинушку. Потом в два месяца, когда был в отпуске в июне, и в 4 месяца, перед командировкой в Афганистан, когда его провожали из Москвы в Ташкент.

Писал Алеша часто. Письма приходили и по одному, и сразу пачкой. Очень интересовался сыном. О себе: все хорошо «кормят

…отлично, молоко дают за вредность и чеснок». Очень скучал: «…если хоть на полчаса остался без дел или один – сразу тоска появляется по вам, по Аленке и Мишке. Но, слава Богу, время идет быстро. Так что все в порядке. Вы, главное, не волнуйтесь, и все будет нормально. Через годик ждите в отпуск…

Крепко-крепко целую вас. Ваш Алексей.

6.9.87 г.».

Провоевал лейтенант Трофимов всего чуть больше трех месяцев.

Потом родным пришла похоронка. Вернулся Алексей раньше, чем планировал.

Об обстоятельствах гибели сообщил брату сослуживец Алексея, Козлов Аркадий Николаевич, который был с ним в том, последнем бою.

«8 декабря 1987 года одна из боевых групп батальона совершала воздушную разведку в нашей зоне ответственности. При посадке вертолетов в кишлачной зоне группа была встречена интенсивным огнем мятежников. В результате боя мятежники сожгли два вертолета Ми-8, погиб рядовой Сущ. На помощь из пункта постоянной дислокации вылетела еще одна группа, в которой и находился Алексей. К месту боя мы летели с ним в одном вертолете. После высадки из вертолета группа рассредоточилась на местности и сразу же попала под огонь бандитов, которые находились в 50–70 метрах от нас. Через 10 минут боя мы имели уже двух тяжелораненых. Алексей с двумя бойцами продвинулся чуть вперед, и я не видел его до посадки в вертолет. Лишь в момент посадки я обратил на него внимание. С расстояния 20–30 метров он шел к вертолету, прижимая рукой к груди карту местности. Сесть в вертолет сам он уже не смог, и мы втащили его за руки. Сразу же обратили внимание, что Алексей имеет две огнестрельные раны: проникающие в плечо и в спину. Ему была оказана первая медицинская помощь, однако состояние его постепенно ухудшалось из-за продолжавшегося кровотечения. Через 40–45 минут полета мы были на базе. Алексей попытался выйти из вертолета сам, но мы помогли ему и уложили на носилки. Не могу утверждать, что его состояние было критическим, – до операционного стола он находился в сознании.

Смерть наступила в момент операции в результате большой кровопотери и продолжавшегося кровотечения в грудной полости, остановить которое так и не удалось».

Сын Мишка уже большой. И вполне возможно, что он пойдет по стопам деда, отца, дяди. Может быть, мы увидим фамилию лейтенанта Трофимова Михаила Алексеевича в списках одного из соединений специального назначения.

Жизнь продолжается…

«Человек с большой буквы»

Этот очерк мы решили построить на воспоминаниях двух однополчан Владимира Михайловича Удовиченко. Вот что они рассказывают о своем боевом товарище и командире.

Из воспоминаний Василия Тропина

«Вспоминая Владимира Удовиченко, заместителя командира батальона, можно сказать, что он – Человек с большой буквы. Как солдаты срочной службы мы его очень уважали. Смерть всегда выбирает лучших из нас. 24 октября 1987 года стал черным днем для нашего батальона.

В тот день на ЦБУ поступило сообщение о том, что группа под командованием Владимира Удовиченко, заместителем которого в этот день был Анвар Хамзин, попала в засаду и ей необходима помощь. Группе Удовиченко и Хамзина было приказано прорываться самостоятельно. Посланные в район боя вертолеты не смогли поддержать их огнем из-за того, что ребята находились в эпицентре „духовских“ атак. Только расположенная по соседству группа лейтенанта Тура своим огнем оттягивала на себя часть душманов. Позже на помощь была послана тяжелая броня, но время было потеряно. Даже объединенными усилиями двух групп не удалось пробиться к дувалу, в котором находилась группа Удовиченко и Хамзина. Они, имея только стрелковое оружие, не могли противостоять превосходящей по численности банде мятежников, на помощь которой постоянно стягивались дополнительные силы из близлежащих кишлаков…»

Из воспоминаний старшего лейтенанта

Анвара Хамзина

«В начале октября 1987 года „хадовцы“ обратились к нашему командованию за помощью в уничтожении этой группировки. Выбор комбата остановился на моей роте, и на следующий день для полусотни разведчиков началась предметная подготовка. Общее командование было поручено майору Удовиченко, а меня назначили его заместителем.

Изучив карту и местность, мы решили встретить „духов“ в 4–5 км от Кандагара, в заброшенном кишлаке. Пройти мимо него они никак не могли – дорога была единственной.

23 октября, ближе к концу дня, через Кандагар прошла внешне самая обычная колонна: два затянутых тентами „Урала“ в сопровождении двух „бэтээров“.

Едва успевшие проскочить по светлому времени машины остановились, как бы на ночь, на первом под Кандагаром посту советских воинов. „Духовские“ наблюдатели, если они сидели на окрестных горочках, вряд ли могли что-нибудь заподозрить – таковы были общие правила для всех наших колонн.

Лишь с наступлением кромешной темноты начались превращения. Из кузовов машин один за другим повылезали разведчики. Размяли затекшие ноги. После короткого ужина еще раз проверили оружие, подтянули снаряжение.

Несмотря на небольшое расстояние до места засады, 7–8 км, шли почти четыре часа. Земля в этом районе буквально нашпигована минами – и своими, и чужими. Двигаться приходилось, руководствуясь каким-то особым чутьем, по крутым склонам, по неудобным участкам, где минировать никому в голову не придет. К полуночи вышли на последнюю горку. За ней, весь в разбитых дувалах и заброшенных садах, лежал кишлак Кобай.

Еще два часа ушло на прочесывание. И только потом лейтенант Саша Тура с группой в 20 человек остался прикрывать нас на этой горке. А мы с майором Удовиченко и 18 разведчиками спустились в кишлак и заняли два дома на окраине, между которыми шла дорога. План казался нам неплохим: бесшумно снять „духовские“ дозоры, огнем из всего оружия уничтожить основные силы моджахедов, а затем уйти под прикрытием группы Саши Тура.

Рассвело в начале шестого, прошло еще около полутора часов, прежде чем мы увидели первых людей. Если бы не автоматы за их плечами… Я подтолкнул Бахадыра: „Давай, Наимов, действуй!“.

Он и наводчик из ХАДа вышли из укрытия, приблизились к „духам“ и заговорили по-афгански, приглашая подойти поближе к нашему домику. В мгновение эти двое были сбиты с ног, обезоружены и связаны.

То же самое было проделано и со второй парой „духовских“ разведчиков. Не оказала сопротивления и третья пара. Но при обезоруживании следующего дозора один из „духов“ остался на месте; заподозрив неладное, он успел сорвать с плеча автомат и дать очередь.

В считанные секунды „зеленка“ ощетинилась яркими вспышками. Еще не зная точного расположения разведчиков, „духи“ били из оружия наугад, на звук только что прогремевшей очереди. Оказалось, что и „духи“ охотились за нами.

Наимов вместе с наводчиком из ХАДа кинулись к проезжавшему трактору с прицепом, чтобы подогнать к группе и увезти ее под спасительную защиту горочки. Там, замаскировавшись и не вступая в бой, находилась группа Саши Тура.

– Уходим! Быстрее! Все за мной! Пленных с собой. Подтягиваемся к трактору…

Но считанные метры оказались непреодолимыми. Перед разведчиками встала сплошная стена свинца. Первым упал Бахадыр. Я понял, что дальше бежать бессмысленно. И группа, едва выскочив из домов, прижалась к глинобитным дувалам.

„Духи“, обозлившись, что группа ушла с открытого места под прикрытием дувалов, сосредоточили массу огня на телах Наимова и наводчика, которые уже не ползли и лишь часто вздрагивали: их подбрасывало попавшими пулями, рвавшими плоть и одежду.

Бой развивался стремительно. Огонь оставшихся 18 стволов был страшен. В этой мясорубке невозможно было прицелиться. Спецназовцы просто водили прыгающими в руках автоматами по беснующемуся в двух метрах людскому месиву. Прямо внутри этого клубка звонко рванули две Ф-1, поднимая пыль и какие-то ошметки. Через несколько минут атака „духов“ захлебнулась.

Воспользовавшись передышкой, мы выяснили, что один из домов, где расположилась наша группа, прилепился к глинобитному дувалу, по другую сторону которого рос сад. В этом доме находились Володя Удовиченко, врач Вася Чекин, радист Ваня Ошомок и еще восемь разведчиков. Через извилистую проселочную дорогу стоял наш домик, в котором укрылась моя группа в семь человек. Только мы успели переброситься парой фраз с майором Удовиченко, как после какой-то гортанной команды „духи“ открыли по нам бешеный огонь из автоматов.

Мы образовали круговую оборону. Сквозь треск автоматных очередей раздался еще один гортанный выкрик, по которому „духи“ снова бросились в атаку, на этот раз охватывая нас полукругом. Но „карманная артиллерия“ сработала четко: разрывы ручных гранат следовали один за другим, каждый раз укладывая на землю по 3–4 человека из атакующей цепи.

К нашему дому удалось подобраться только троим, которые затаились за стеной вне зоны видимости. Остальные „духи“, потеряв человек тридцать, откатились за ограду сада. „Саня, за мной!“ – крикнул я и рванул по коридору. В проеме показался „душара“ и бросил гранату. Я тут же срезал его короткой очередью, и мы с Саней упали на пол. Не успела осесть пыль, как оглушенный взрывом Серендеев подбежал к двери и, высунув руку, бросил наружу свою „эфку“. Выждав, мы перепрыгнули через труп и одновременно ударили из автоматов в противоположные стороны, стоя спиной к спине. С двумя оставшимися „духами“ тоже было покончено. Вернувшись в дом, я услышал, что ранен Колесников. Валера Лобов, наш санинструктор, перевязал рану, вколол промедол и хотел оттащить подальше от окна, где Колесников устроил небольшую амбразуру. Но Витя отказался и залег у своего пулемета.

У соседей дела обстояли хуже. Был убит Слава Горобец – пуля попала ему в голову, двумя пулями в грудь тяжело ранило Володю Удовиченко – он уже умирал на руках у ребят.

Уже после боя оставшиеся в живых ребята из группы Удовиченко говорили, что ясно слышали за дувалом английскую речь, тотчас дублировавшуюся на афганском. Участие американских советников было подтверждено позднее и агентурными данными наших комитетчиков, работавших с МГБ Афганистана.

Наше спасение пришло с мощным танком, который быстро заставил замолчать пулемет и безоткатки „духов“. Под его прикрытием за нами подъехали бронетранспортеры. Так закончился этот бой, в котором мы воевали против более чем 200 душманов – только перед нашими домиками их лежало около сотни. „Духи“ лишний раз убедились, что спецназ умеет воевать и предпочитает смерть плену».

Навсегда девятнадцатилетний

Горячий песок, раскаленные камни в горах. Жарко! Мучает нестерпимая жажда. Да, лето в Афганистане не похоже на наше. Когда у нас дурманяще ароматно пахнут травы под ласковым солнцем, под вечер приятная прохлада делает тебя невесомым, а сверчки и лягушки заводят свою привычную симфонию, – здесь солнце палит безжалостно и нестерпимо. Руки помимо воли тянутся к фляжке.

Тогда, 24 июня 1981 года, идя с товарищами в очередной раз на «боевые», Гера, естественно, о смерти не думал. Моджахеды появились перед разведчиками неожиданно. Против небольшой разведывательной группы их было многовато. Но разведчики смело приняли навязанный бой. Прицельным огнем из автомата Гера заставил духов залечь и тем самым дал возможность своим боевым товарищам развернуться для боя.

Этот бой, в котором душманская пуля остановила сердце Германа Горяинова, навсегда оставил его девятнадцатилетним.

Судьба. Какое емкое слово. Многие верят в нее. Ибо она преподносит радости и невзгоды, счастье и горе. За судьбой Германа – бессмертие.

Мама Германа, Людмила Андреевна, пишет, что с детства сын был окружен любовью и заботой ее родителей, братьев и сестер. Он очень любил всех и все его любили, но самым обожаемым человеком у него была, конечно, бабушка Панна Николаевна.

В школу Гера пошел уже когда семья жила в Казахстане, в городе Талды-Курган. Потом, в 1973 году, семья вернулась в Новосибирск, и Гера продолжил учебу в школе № 119. С ребятами он сходился очень быстро, «потому что был с юмором, никогда никого не обижал».

«Во всех делах Герман был спокоен и решителен, – вспоминает классный руководитель Милодора Федоровна Николаева. – Душевный, чуткий, отзывчивый товарищ. Честный, вежливый человек».

Таким он и остался в памяти друзей и одноклассников. Любили его в классе не только за смелость. Как никто другой, Герман умел находить общий язык с совершенно разными по характеру людьми. Ни под кого не подстраивался, мог любому в глаза сказать то, что о нем думает. И это не обижало, друзей от этого не становилось меньше.

В любой группке, на которые обычно разбивается по интересам класс, он был своим. Часто ли встретишь парня, которому доверяются девичьи тайны? А ему доверялись. Девчата советовались с ним, зная: поймет, никому не расскажет. Была ли у него самого тайна – первая любовь? Никто не знает.

Гера серьезно увлекался борьбой: самбо и дзюдо. В спортзале он становился удивительно хладнокровным и расчетливым, резким, быстрым в обдуманном риске, а если проигрывал, то долго не мог успокоить свое самолюбие. Изматывал на тренировках и себя, и своего друга, соперника и напарника Сашу Кашеутова. Звание кандидата в мастера спорта по дзюдо обязывало.

Там же, в спортзале, на тренировках и соревнованиях Герман познакомился с курсантами Новосибирского высшего военно-политического общевойскового училища. Много расспрашивал, узнавал новые интересные для себя подробности армейской жизни. Возможно, уже тогда он и сделал свой выбор: учиться после окончания десятилетки нелегкой, но такой необходимой профессии – Родину защищать.

Неудача на вступительных экзаменах сначала обескуражила его, а потом заставила искать другой путь к заветной цели. Герман поступает в топографический техникум. Может, с отчаяния, может, хотел что-то самому себе доказать. Мечта о военной службе, офицерской карьере завладела им настолько, что, проучившись полгода, он оставляет техникум, поступает на работу на Новосибирский завод конденсаторов, ждет призыва в армию, чтобы потом из армии, испытав тяжесть солдатской службы на собственном опыте, вновь поступать в военное училище вне конкурса.

Из армии писал мало. Больше писал о зеленой весне в Афганистане, о том, какой бедный и забитый народ живет там. О себе вскользь: «Занимаюсь спортом. Есть временный спортзал и ковер». Как бы извиняясь за сухость и краткость письма, в конце дописывал: «Здесь ничего страшного нет. Переживать за меня нечего…» Потом был тот бой, последний, письмо замполита отряда: «…погиб при выполнении своего солдатского и служебного долга при оказании интернациональной помощи народу Афганистана… Спасибо за воспитание сына… Вы можете по праву гордиться Германом…»

Директор школы № 80, в которой Герман закончил 10-й класс, Александр Валентинович Гладилин, говоря о Германе, вспомнил одну восточную мудрость: «Хочешь жить годы – сей просо, хочешь жить десятилетия – сади деревья, хочешь жить вечно – учи детей». Эта мудрость своим крылом коснулась и Германа, который подолгу возился с мальчишками в секции спортивной борьбы, обучая их премудростям борьбы.

Удивительное чувство гармонии исходило от Германа Горяинова. Всем он запомнился своей простотой, чуткостью, как малышам, так и взрослым.

Об особом отношении к нему говорит «Неотправленное письмо другу», написанное его одноклассниками. Вот этими, взрослыми уже, девочками и мальчиками. Мы приводим его полностью, в нем человеческая мудрость и любовь к другу.

Неотправленное письмо другу

Посвящается Герману Горяинову

«…Как быстро летит время! Нам уже за 40. Нашим детям уже по 18. По 18, как и тебе тогда.

Чаще и чаще мы оборачиваемся назад, туда, где осталась наша юность, туда, где навсегда остался ты. И только сейчас, став родителями взрослых детей, стало понятно, сколько боли принесла твоя смерть близким.

Смерть… Это сейчас, Гера, когда многих уже нет рядом, стало ясно, какая она – безжалостная, нежданная, неутомимая. Всегда, как охотник, настороже. Берет лучших из лучших. Любит полакомиться.

Но это сейчас, а тогда!? Гера, тогда, помнишь?

Весна… Весна! Хотелось орать во все горло! Потому что небо синее, потому что воздух пьяный, потому что мы молодые! Ты вспомни, Гера! Буйство зелени, запахи, будоражащие кровь, смутные желания, безудержные, еще не осознаваемые в пелене будущего. Позади школа, а впереди – новое, непознанное, но точно прекрасное! Там любовь, там счастье, там – целая жизнь. И ничего в голове, Герка, ничего! Ветер, только весенний ветер. Ты помнишь? Мы же мчались как бешеные, подхваченные этим весенним вихрем, кружились в хороводе танцев, первых влюбленностей, робких поцелуев, ни о чем не думали. Жизнь, смерть, будущее – все это отступало куда-то. Успеем еще! Важным было только сейчас, и всё…

Знали ли мы, юнцы, что именно тебе, самому славному, доброму мальчишке, достанется этот страшный жребий – война… Мы еще помнили ту войну, 45-го, но она так давно закончилась, что мы перестали бояться умереть на войне. И снова была весна. Все дышало счастьем. И мы мечтали об институтах, любви, женитьбе, детях. И никому не приходило в голову, что все это может оборваться выстрелом.

Как вмиг все изменилось! Ты ушел не в армию, а на фронт! Мы тут встречались, влюблялись, целовались, строили планы, а твоей заботой было выжить, выдержать еще один переход, остаться жить после очередного боя. Ты взрослел быстрее, чем мы. И жизнь твоя пошла как при ускоренной съемке: повзрослел, возмужал, погиб. Тогда они забыли, что ты еще не любил, не родил ребенка, не посадил дерево. Они забыли, что тебе 18…

Они… Кто виноват, Гера? Кто ответит за твою смерть? Бог, судьба, генералы?

А знаешь, потом было 15 февраля – День вывода войск из Афганистана. А сколько еще погибло, Гера… Сколько еще вернулось под кодовым названием „груз 200“… А война затянулась, Гера! И снова мы в ответе за погибших, за тех, кому так и не исполнилось двадцати.

Герман Горяинов. Кто он? Мальчишка из соседнего двора, одноклассник, отличный парень, „груз 200“. Не укладывается в голове. Затопляет душу горячая боль, рвет сердце. Не утихает, болит, ноет. И это навсегда.

Нет вам забвения. Мы помним о вас и любим вас, навсегда оставшихся восемнадцатилетними.

Неотправленное письмо. Кто адресат? Все те, перед кем мы навсегда в долгу».

Имя Германа продолжает жить. Живет в сердцах тогдашних мальчишек, которых он учил бороться, живет в Германе, сыне Саши Кашеутова, друга Горяинова.

Что это – роковая судьба?

Рассказать о Дмитрии Балыбине решилась сама его мама, Нина Васильевна. Кто может лучше знать его? Конечно, она. Не каждой матери дается такой рассказ. Нина Васильевна решилась. И мы благоговейно предоставляем ей слово.

«Совсем маленьким он был тихим и спокойным. А когда достиг возраста „почемучек“, то вопросам не было конца.

В детском садике его сильно толкнули, сломали ключицу, но в садик ходить разрешили. Так он встретил Новый год. Год в костюме Петрушки и с гипсом. А летом еще несчастье. Шли они с другом вдвоем по двору, а третий мальчик из кустов сказал: „Сейчас стрельну в глаз“. Как сказал, так и сделал. Попал из лука стрелой, на конце которой был пластилин, нашему сыну в глаз. Лечили в больнице. Болел он и инфекционными болезнями. Сколько было бессонных ночей и слез!

В 1970 году он пошел в школу. После работы, как только захожу во двор, начинаются жалобы: „А ваш Дима дернул меня за косу… А ваш Дима меня толкнул… А ваш Дима собаку привел…“ и т. д. На летние каникулы очень любил ездить в пионерский лагерь.

Учеба давалась ему легко. В 1978 году он кончил 8 классов и поступил в Машиностроительный техникум.

Мы начали строить дачу. Не только соседи, но и мы сами были очень приятно удивлены: наш сын работал, как добрый молодец из сказки – много, быстро, ловко. Землю под фундамент копал, стены возводил, пол настилал, крышу крыл. Мы днем на работе, а у него каникулы, и он строил один. Приезжаем на дачу, соседи рассказывают: ну и сын у вас, как старик – стучит и стучит, стучит и стучит, а когда делаем перерыв, идет в огород и приводит в порядок викторию (очень любил эту ягоду).

О его курении в семье не было разговоров, сигареты мы ему не покупали. Но он курил. Но курил так, чтобы мы никогда не видели. Ему было стыдно курить на глазах у родителей.

Днем он занимался стройкой, а вечерами любил ходить к соседу. У нашего сына масса вопросов: как на производстве работать? Беседы были длинные и содержательные. Он очень сильно тянулся к старшим, стремясь обогнать свой возраст. Очень любил людей.

У Димы был большой интерес ко всему новому.

Когда от техникума в первый раз попал на производственную практику в цех на заводе „Сибсельмаш“, то он был в восторге. Он так рассказывал о практике, о цехе, о людях, там работающих, с таким подъемом!

Дима был аккуратным, чистоплотным, отличался вкусом. Редко обременял других просьбами, старался сделать все сам для себя. Чистил и гладил свою одежду сам. Заботился о младшей сестре. Любил животных, ухаживал за ними, защищал их. В коллективе сверстников он чувствовал себя свободно. Был справедлив.

Перед окончанием техникума Дима делал чертежи к дипломному проекту. Сколько было старания, упорства, усидчивости!..

В конце февраля 1982 года Дима защитил диплом. В марте был отпуск. Я предложила ему съездить в Москву. И они втроем – друзья по учебе – съездили в отпуск в столицу.

Дима мечтал поступить учиться в институт. Увы, мечта не осуществилась. 31 марта 1982 года он поступил по распределению на завод „Сибсельмаш“, а 2 апреля 1982 года Дима был призван в армию.

Служил в Афганистане. Получили мы от него 13 писем. О себе он писал мало. Подробно описал только первый прыжок с парашютом.

В каждом письме спрашивал: как машина? (У нас был старый „Москвич“.) Каждый раз просил отца не отделывать до конца дачу: мол, вернусь и сам все сделаю.

Последняя фраза в последнем письме: „Ужас, как сладкого хочется!“.

Погиб он в возрасте 19 лет.

Боль утраты не проходит, а наоборот, делается еще сильнее.

О службе сына в армии мы ничего не знаем. Это был 1982 год, тогда все было засекречено. Даже на могильном камне нам было продиктовано написать: „Погиб при исполнении служебных обязанностей“ (и не более). Правда, хоронили со всеми воинскими почестями.

Гроб с телом нашего сына сопровождал Сальников Сергей Николаевич из Красноозерского района. Наедине ни с ним, ни с гробом нам оставаться не позволили. Гроб был закрыт, без окошечка.

Монумент Славы воинам-сибирякам, погибшим в годы Великой Отечественной войны, у нас в городе Новосибирске был открыт в 1967 году.

По сторонам от Вечного огня – огромные пилоны с фамилиями погибших. А чуть впереди (метров на 30) напротив этих больших пилонов теперь установлены небольшие (два – справа и слева от Вечного огня). На одном фамилии погибших в Афганистане, на другом фамилии погибших в Чечне.

Мы довольны, что имена наших сыновей увековечены именно здесь. Здесь Вечный огонь, чисто, сухо, море солнца, венки, цветы. И живем мы рядом. И раньше рядом жили, только переехали в соседний квартал. И всегда ходили в этот сквер гулять. Посылаю вам детскую фотографию нашего сына, где ему 6 лет; через 13 лет он погибнет. А ровно через 30 лет его имя увековечат чуть ли не на этом месте, где он стоит на фотографии (буквально в нескольких метрах). Что это? Роковая судьба?»

Что же в нас главное?

19 ноября 1987 года, в пятилетнюю годовщину со дня смерти Александра Кононова, в поселок Вараксино близ Ижевска съехались его однополчане из Свердловской, Пермской, Челябинской областей, из Сыктывкара и Москвы. В квартиру, где живут отец и мать Саши, входили молчаливой процессией. Вначале внесли человека без руки и обеих ног, который обратился к Борису Николаевичу и Таисии Михайловне:

– Папа! Мама!

Это был капитан Радчиков Валерий Григорьевич, бывший командир роты, в которой их сын служил санинструктором; Саша вынес его, истекающего кровью, во время боя с минного поля, а потом подорвался сам.

Родители Саши уже знали о ротном Валерии Радчикове. Из устных рассказов о том, как он велел солдатам стоять, а сам пошел проверять, не заминирована ли тропа, и подорвался, как он кричал: «Не сметь подходить ко мне!» и как Саша Кононов ослушался на сей раз командира… Из газеты «Красная Звезда», где был о нем очерк «Мужество», – о том, что Радчикову помогала осваивать протезы тот же врач, Анна Васильевна Бобылева, что ставила на ноги знаменитого Алексея Маресьева. От совершенно незнакомого и как бы «постороннего» человека – слушателя подготовительного отделения Киевского пединститута Николая Щербакова, который случайно услышал от самого Радчикова эту историю и прислал в Ижевский горком комсомола письмо с просьбой не оставлять без внимания Сашиных родителей. «Сашей должны гордиться. Саша должен жить в памяти людей!»

Есть какие-то человеческие качества, которые не измеряются всеми привычными словесными мерками, что-то заставляет людей проникаться особой любовью к малознакомому, а то и вовсе незнакомому, даже случайно задетому краем сознания имени. Саша Кононов из этой породы.

Не случайно памятную встречу за столом у Кононовых Валерий Радчиков начал так: «Почему мы собрались здесь? Да потому, что Саша – это че-ло-век!».

И всю ночь шли разговоры, какой он был человек.

Из высказываний знавших его людей, из его писем, из свидетельств журналистов (благодарно назовем И. Мерзлякову из «Комсомольца Удмуртии» и Н. Хохрякову из Ижевского «Машиностроителя») складывается портрет действительно человека, ничем, казалось бы, не отличающегося от других, но в то же время созданного как бы из некоей чисто человеческой сущности, без посторонних «примесей».

Где, в какой колыбели он выпестован? В простой рабочей семье, которая долгое время (почти всю Сашину жизнь) ютилась вшестером на семнадцати квадратных метрах однокомнатной квартиры. В тесноте, да не в обиде здесь царила истинно человеческая атмосфера любви, совета и труда.

Младший в семье Саша не был избалован ни мамой, ни папой, ни любящими сестрами. Доминантой его характера с малолетнего возраста все называют стремление помочь другому.

Мама, Таисия Михайловна: «Саша очень любил людей. Именно любил. Он готов был принять на себя чужую боль, чужое страдание».

Папа, Борис Николаевич: «Играл во дворе, вдруг бежит: „Папочка, что же мы наделали?!“. Оказалось – повалилась поленница, на которой играли малыши. Саша бросился помогать падающему Ильясу, и ему бревном придавило руку. Ни по дороге в больницу, ни потом, когда гипс накладывали на перелом, ни разу не заплакал, не застонал.

Ходим по лесу, грибы собираем, я только что из больницы. Он мне говорит: „Папа, ты за грибами не наклоняйся. Увидишь гриб – мне скажи, я сорву“».

Слава Громов, сослуживец, видевший его последним, перед Кабульским госпиталем: «Он будто меня же успокоить хочет, на носилках уже без ноги лежит и шутит: „Ничего! Вот только как с девчонками теперь ходить буду?“».

О масштабах дружеских связей Саши Кононова говорит такой факт. В одном из писем он обращается к отцу с просьбой отпечатать в фотоателье 40 его фотокарточек (в Афганистане это затруднительно) – столько надо разослать друзьям. «Сегодня вот получил 11 писем – все просят…»

Еще одна красноречивая приписка к письму: «Если на ваше имя придет посылка из Таджикистана, не удивляйтесь: это от парнишки, который служил со мной».

Какая-то пронзительная виноватость слышится и в письмах от начальства. Официальные сообщения-соболезнования приходили, как правило, в одном письме от командования. В случае с Сашей письма прислали лично от себя командир части Керимбаев, заместитель командира по политической части Муратов, врач-хирург Утеев Асылхан Алпыспаевич, у которого Саша был санинструктором и который делал ему первую операцию в Баграме.

Через несколько лет, когда часть вышла из Афганистана, когда сменилось несколько призывов, от личного состава части пришло письмо с приглашением родителям Саши на открытие памятника.

Саша живет в памяти людей.

А на том памятном сборе в квартире Кононовых, уже под утро, сидя на расстеленном на кухне одеяле в кругу своих «афганцев», ротный Радчиков, как бы подводя итог ночи воспоминаний, спросил: «Что же в нас главное?». И сам ответил: «Справедливость. Правильно?». И все с ним согласились.

* * *

 
Капает, капает, капает дождь.
Хочется, каждому хочется землю умыть,
Выстрадать, выстирать краски березовых рощ,
Душу по капле собравши, слезой напоить.
 
 
Только вот рощи от слез этих самых черны.
Сушит огонь мою душу, и боль не унять.
Сколько уж дома, а мама афганские сны
Видит и в каждом от пуль закрывает меня.
 

«Пойду бить душманов»

Эти парни воевали в чужих горах в то время, когда их сверстники жили спокойной мирной жизнью. Наверное, этот контраст и оглушал их первое время после возвращения, заставлял пристальнее вглядываться в окружающий мир, которому, в свою очередь, также непривычны были их седые пряди, боевые награды и нашивки за ранения на модных пиджаках. Вы не видели, как человек, еще полчаса назад веселый, улыбающийся, может сразу постареть на десять лет? Такими становятся «афганцы», рассказывая матери погибшего однополчанина о том, что было там, «за речкой». Кто, кроме нас, расскажет о наших мальчишках-воинах, об их горячих сердцах, пробитых чужими пулями? Память о них должна жить в наших душах всегда, как пример доблести и отваги, как завещание грядущим поколениям любить Родину, на верность которой солдат присягает один раз и на всю оставшуюся жизнь.

7 февраля 1964 года произошло событие, не оставившее равнодушным никого. В семье Лидии Сергеевны и Константина Матвеевича Шемелиных родились «двойняшки» – Виктор и Ольга. Ольга была на 15 минут старше брата. Это было действительно дивное событие. Все, кто только мог, приходили посмотреть на новорожденных. Они глядели на всех удивленными глазками-бусинками и улыбались. Они просто купались во внимании окружающих, недостатка в котором не испытывали. Папа, мама, две старшие сестры и брат охраняли и лелеяли малышей и… А дальше пусть рассказывает Ольга, старшая «двойняшка».

«Семья у нас была большая, рабочая. Папа работал в ПТО (пункте технического осмотра вагонов) на железной дороге – старшим мастером. Мама была домохозяйкой. Сказать, что Витя рос примерным мальчиком, значит погрешить против истины. Был он обыкновенным поселковым мальчишкой: и драться ему случалось, и спорить с учителями. В начальных классах мы с Витей сидели за одной партой, были у нас общие учебники. Вместе вступали в пионеры в третьем классе, 22 апреля. В учебе братишка был сильнее меня, я все списывала у него, и учительница в конце концов была вынуждена пересадить меня на другое место. Мы с ним проучились все 10 лет в одной школе. Меня никто никогда не обижал, потому что все знали – у меня надежная защита. В поселке у нас было три школы, и везде у Вити были друзья. Мы с ним занимались баскетболом, вместе ходили в походы. Наш школьный физрук Литвинцев Виктор Александрович организовывал походы и велопробеги по местам Боевой Славы.

Наш папа был охотником, и Витя часто бывал с ним в лесу, где научился ориентироваться, „читать“ следы зверей. Уже в 9-м классе самостоятельно ходил на охоту. Возвращался уставший и счастливый, с добычей – зайцами. По дому помогал очень много. Мама за нас не переживала – мы всегда и везде были вдвоем.

Закончили мы школу. Витя всегда мечтал водить поезда. И после школы он пошел на курсы помощников машинистов, которые были организованы при локомотивном депо, а я поехала учиться в Читинский железнодорожный техникум. Витя всегда мне говорил: „Вот, сестренка, закончим учебу и будем работать на железной дороге. Я буду водить поезда – встречать рассвет, а ты мне будешь махать рукой“. Я приезжала домой каждую неделю, он меня встречал, и мы бежали на танцы. Все девчонки мне завидовали, что у меня такой мировой братишка.

И вот пришло время служить. У нас в семье никто не служил, не считая старшего брата, который был офицером и служил в ВВС. Виктор все шутил: „Пойду бить душманов“…

Проводили мы его в армию, и наступила такая тоска и пустота. С нетерпением ждали писем. Мама по несколько раз в день заглядывала в почтовый ящик. Витя очень любил маму. Всегда дарил ей букет цветов на 8 Марта. По вечерам любил подолгу разговаривать с ней о своих делах, о просмотренном фильме, о прочитанной книге. И когда писал письма из армии, всегда интересовался ее здоровьем и наказывал нам беречь ее.

Служить Виктор попал в отборные войска – воздушно-десантные. В учебном подразделении в городе Чирчик он пробыл всего два месяца и попал в Афганистан, в Кандагар. В августе он получил ранение в правую руку. Целый месяц не писал писем домой, боялся расстроить маму, лежал в медсанчасти. Когда его подлечили, вернулся в роту. Я узнала об этом сначала от его друзей, переживала очень, а потом уж он сам мне написал».

3 ноября 1982 года был последний бой Виктора… Бой в горах на высоте 3500 метров. Об этом уже рассказывали ребята, которые служили с Витей и после демобилизации приехали к родителям. Ребята из Дарасуна – Володя Самсонов и Вадим Курбатов. Долго длилась беседа поседевшей от горя мамы и уцелевших на войне, постаревших мальчишек…

«С Витей познакомились мы еще до призыва, на приписной комиссии в райвоенкомате, – вспоминает однополчанин Виктора Шемелина Владимир Самсонов. – А потом вместе с ним и еще несколькими карымскими парнями оказались в одной „учебке“. Окончили ее, пересекли на вертолете государственную границу – и разбросали нас по подразделениям нашей десантной части, ведущей непрерывные бои с душманами. С Виктором мы попали вместе, чему, конечно, очень были рады – земляк на чужбине, да еще на войне, роднее брата.

Обстрелялись мы быстро, обстановка такой была. Сначала, конечно, было страшно, но потом пришла уверенность в себе, опыт. Витя никогда за чужие спины не прятался на операциях, и за это ребята любили его. В одном из боев он получил пулевое ранение, но после лечения в госпитале снова вернулся к нам. Тот день, 3 ноября, мне никогда не забыть. Наше подразделение действовало в горах. Высота – три с половиной тысячи метров, кислорода не хватает, дышать трудно. Нам была поставлена задача – уничтожить базу душманов. Прошли мы около двух десятков километров с полной выкладкой. Время – осень по-нашему, а тут солнце в полдень дает за сорок градусов тепла. Вышли мы, не отдыхая, в район расположения банды и продолжали карабкаться по склонам, готовые в любой миг вступить в бой. Когда заняли исходную позицию для решающего броска, командир скомандовал: „Привал!“. Выставили охранение, перевели дух. Радист наш связался с командованием, доложил, что мы и как, передал командиру группы данные. На связи был сам командир части, он пожелал нам удачи и попросил поздравить Шемелина с награждением его медалью „За боевые заслуги“. Коротким был привал, мы снова поднялись – и в путь.

Двигались медленно – из-за каждого камня могла прозвучать очередь. Судя по карте, все „свои“ минные поля мы уже прошли, но теперь была опасность нарваться на вражеские. Духи всегда минировали подходы к своим базам и делали это очень умело – мину совершенно не видно. А тут еще не столько в землю, сколько по сторонам смотришь – палец на спусковом крючке, маскироваться по возможности надо.

Взрыв мины прозвучал внезапно и оглушительно. Все увидели, как упал Витя и шедший с ним рядом десантник. Я с товарищами бросился к ним: оба в крови. У Виктора была оторвана правая нога немного ниже колена. Кровь хлестала ручьем, а сам Витя был в шоковом состоянии и смог прошептать только: „Помогите“, когда я склонился над ним. Пока оказывали ему первую помощь, обнаружили, что осколки поразили вторую ногу и попали в живот. Вызвали мы по рации помощь. Группа пошла в бой, а мы подхватили Витю на плащ-палатку и понесли вниз. Надежды на его спасение было мало, от недостатка кислорода даже мы задыхались, а уж ему… Пронесли мы его где-то километров пятнадцать по горным склонам, а до помощи еще далеко было. Остановились мы дух перевести, сами чуть с ног не валимся, нагнулся к Вите – а дыхания не слышно, взял за холодную руку – пульса нет! Не донесли…»

Вот так оборвалась жизнь восемнадцатилетнего парня.

Дни похорон Виктора Шемелина совпали с днями, когда страна прощалась с генсеком Брежневым, благословившим афганскую войну и посылавшим туда наших ребят. О нем карымчане поминали только вскользь и со злобой, гибель Виктора заслонила собой «национальное горе».

Все друзья, одноклассники и однополчане, когда вернулись домой, пришли в родительский дом Виктора. Сейчас у них растут сыновья, которые носят имя Виктор.

В школе № 4 есть стенд «Подвиг Виктора Шемелина». Одна из улиц поселка Карымское носит имя Виктора Шемелина. В школе пишут о нем сочинения. Его унесла война. Война, которой вроде бы и не было, потому что все эти годы нам твердили, что над нами чистое небо и ясное солнце. Боялись сказать правду. А мальчишки гибли. Лучшие наши ребята.

* * *

 
Уголок России, отчий дом,
Где туманы синие за окном.
Где твои немного грустные
Голоса и песни русские.
 
 
Пускай кому-то повезет,
А кому-то нет.
Мы выполняем долг святой,
Военный свой обет.
 
 
Пусть душманы день за днем
Встречают нас огнем.
У нас Россия позади
Мы через все пройдем.
 
 
Уголок России, отчий дом,
Где туманы синие за окном.
Где твои немного грустные
Голоса и песни русские.
 

Идеальный герой

Мария Константиновна Савченко, мать Юрия, в своем письме коснулась одной очень тонкой сферы человеческих отношений, которая подчас не замечается людьми, скажем так, с притупленными нервными окончаниями.

Объясняя свое долгое молчание на запрос редакции, она пишет, что много раз садилась за письмо и не могла его продолжать, потому что боялась необъективности. Вспоминая день за днем жизнь своего сына, она не находила ни одной отрицательной черточки («Для меня он светоч был. Я его не могу ни с кем сравнить»). И вдруг поняла, что сравнивает его с сегодняшними подростками, молодыми людьми («Ребята все грубые, почти все испорченные, нервные»). Ее материнское сердце страдает теперь за сегодняшних внуков, среди которых подрастает новый Юрий Савченко (Геннадьевич), сын брата, названный в честь погибшего («Мне так хочется, чтобы все они были хорошими, чтобы матери ими гордились и любовались»).

Как гордилась и любовалась она Юрием: как он красиво катался на коньках, как хорошо ходил на лыжах, как искренне говорил! «Я видела по его глазам: он что-то хочет спросить. И если у меня не было времени, он ожидал и обязательно просил: „Пойдем, мама, что-то хочу тебе сказать“. Он очень любил сидеть подолгу со мной. Всегда знал, что это будет совершенно секретно».

Под таким же секретом он, шестилетний, попросил ее родить ему брата. «Как он его любил! Он был как наседка. Юра у нас уже в шесть лет был взрослым. Он помогал мне по дому, нянчил братишку, пока я готовила кушать.

Ребята, которые приходили с ним поиграть, стояли в ожидании, пока он не уложит спать своего младшего брата».

Кстати, об этом же пишет ребятам пионерского отряда имени Юрия Савченко его бывшая одноклассница Лена Воликова: «Ребята, вы знаете, я даже не могу написать вам, что это был за человек – замечательный, в детстве мы не могли жить друг без друга. А какой Юра был в семье! Если честно сказать, я никогда не встречала такого мальчишку. Юра очень любил своих родителей, братишку. Он помогал маме мыть посуду, стирать, мыть полы, был очень ласковым, вежливым».

Ни мама, Мария Константиновна, ни Лена Воликова, перечисляя множество обыденных поступков Юрия, не могут передать, чем же действительно был так он замечателен, так притягателен. Почему они не находят в нем ничего отрицательного. Мама даже делает предположение, что, может быть, потом, уже вне поля ее зрения, «война его переделала». А здесь на ее глазах происходило это массовое обожание Юрия его сверстниками. И в школе, и во дворе, и потом в техникуме. В армии продолжилось то же. В тот же пионерский отряд прислал письмо его бывший сослуживец сержант Лукьянов. Перечисляя «все свои маленькие солдатские радости и горести», он отмечает Юрины качества: решительность, настойчивость, честность, отзывчивость, – но сам чувствует, что не хватает слов для чего-то главного. И, кажется, находит их: «Я восхищался благородством его души».

Да вот же он, простой ключик к тайне его идеальности: и семья, и школа, и вся воспитательная система эпохи пестовали юную душу в духе примеров благородства и честности. И человек с открытой душой и любовью тянулся, как цветок, к свету.

«Смерть выбирает лучших»

Об этой фразе («Смерть выбирает лучших») одного из героев повести Виля Липатова «И это все о нем» велась письменная дискуссия между Юрой Зайко, к тому времени уже воевавшим в Афганистане, и его бывшим классным руководителем Мусориной Тамарой Петровной. Юрий не соглашался с такой несправедливостью, чтобы лучшие гибли первыми. Себя он, разумеется, лучшим не считал. Но мы сейчас, по прошествии времени, понимаем, как много мудрости заключено в известном афоризме: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Серьезный, вдумчивый педагог Тамара Петровна уже в пятикласснике Юре Зайко разглядела недюжинную натуру. Она отметила его честность и принципиальность, умение говорить и воспринимать правду.

«В 9-м классе у него уже был другой классный руководитель, – вспоминает Тамара Петровна, – но дружба наша продолжалась. Мы часто встречались после уроков, пили чай у нас дома и много говорили о жизни».

Вообще эта дружба учителя и ученика заслуживает особого уважения. Ведь только так достигается настоящее воспитание. О роли Тамары Петровны в формировании личности Юрия Зайко говорит уже сам факт их длительной переписки. Поэтому приведем здесь письмо учительницы своему бывшему ученику туда, в Афганистан:

«Юра, здравствуй!

Извини, что долго не писала. В школе все хорошо. 10-й класс закончило 13 человек. Девчата поступают, а мальчишки все остались в колхозе, работают.

В селе все по-прежнему. Построили новый детский сад. Очень красиво в нем. Все новое, яркое. Рады за малышню. Прекрасный сад, у вас такого не было. Вашим детям жить будет лучше.

Мой хороший Юра! Я даже по письмам чувствую, как ты взрослеешь. Да, Юра, в жизни все очень сложно. Все ты будешь постигать. Постоянно бороться сам с собой, пока не сформируешься в настоящего человека. Тебе трудно, потому что ты человек со своими взглядами, убеждениями – со своими!!! А людям с такой натурой всегда сложнее. Помнишь, я тебе говорила, что у тебя все будет сложно. Все! И, несомненно, уже сейчас ты будешь пересматривать всю свою короткую жизнь и, самое главное, все взвесишь, все поймешь, сделаешь правильный вывод. Ничего! Скоро ты будешь на Родине. А это – главное. Скорее бы!!! Я скорблю вместе с тобой (по поводу гибели друга). Потому что я знаю, ты не каждого называешь другом. Помнишь, у В. Липатова, когда погибает Женька Столетов (в книге „Это все о нем“), дед говорит: „Смерть ищет лучших“. Помнишь?!

Крепко целую тебя, как сына! Передавай привет своим друзьям! Жду твою весточку. Всегда приятно получить письмо от вас, а от тебя – тем более. До свидания!».

Простой человеческий документ! Рядовое письмо из обычной переписки. Но это ведь акт сотворения Человека в человеке! Юрию Зайко «везло» на встречу с хорошими людьми.

Вся атмосфера села Могойтуй, где он прожил свою короткую жизнь, пронизана нравственностью и заботливым отношением жителей друг к другу. Об этом косвенно свидетельствует рассказ Августы Николаевны Нижегородцевой, ныне председателя совета ветеранов села, о том, как встретили в Могойтуе весть о гибели Юрия.

«24 сентября в обеденный перерыв мне на квартиру позвонили из райвоенкомата (я работала тогда председателем сельского Совета), что надо сообщить родителя Юрия Зайко, что он погиб и что к вечеру родным доставят гроб с телом сына.

Страшная беда! Как сказать родителям?! Позвонила дяде Юрия Борису Андреевичу Зайко, попросила его придти в сельсовет. Ему, первому из родственников, и сообщила эту печальную весть. Мама Юрия Нина Андреевна Зайко работала на зерноскладе колхоза (шла уборка урожая). С Борисом Андреевичем приехали на зерносклад, позвали в проходную маму Юры. Увидев нас, расстроенных, она сразу почувствовала неладное.

– Что с Юрой? Что-то случилось?

– Нина, родная моя, держись. Юра погиб. К вечеру доставят гроб, – рыдая сказала я.

Что тут было! Горе матери словами не передать… Плакали все, кто оказался рядом.

Поехали домой. Отец Юрия Яков Андреевич Бутылкин был на работе (он работал в колхозе трактористом), узнал о гибели сына вечером, когда приехал домой».

«Смерть выбирает лучших…»

Юрий не соглашался с этой мыслью, потому что не считал себя лучшим и не хотел, чтобы так думали после его смерти. Это есть высшая концентрация нравственности в человеке.

«Юра рос спокойным, не хулиганистым, – пишет его мама, Нина Андреевна, – все годы в школе был на Доске почета. За свою жизнь никого не оскорбил, со мной никогда не спорил. Никогда ни на что не жаловался».

По старой русской поговорке, не живет село без праведника. Юрий Зайко стал таким праведником для родного Могойтуя.

Фатальный выстрел

Чувство людской пригодности воспитывалось у Андрея с раннего детства его родителями, которые считали это качество самым главным. А еще захватил паренька удивительный мир книги. Его всегда волновали герои художественных произведений, которые посвящали свою жизнь службе народу.

Тихим, скромным, очень чутким к людям рос этот парнишка. Он не отличался красноречием, но, когда на уроках литературы рассказывал о любимом герое, то одноклассники и учителя удивлялись, как он мог глубоко заглянуть ему в душу, подметить то, что другие не замечали.

«Андрей восхищался мужеством, хотя сам был очень нежным, – вспоминала его мама. – Он мог подолгу рассматривать распустившийся цветок, ходить в лес, любоваться природой».

Сын с такой лиричной душой был особенно дорог матери, хотя, по ее словам, где-то в душе таилась жалость и страх за то, что будет тяжело ему в жизни с такой чуткой, впечатлительной натурой. Не заметили, как вырос, закончил школу. Когда пришло время решать, куда идти дальше, Андрей, к удивлению родителей, решил: «В армию, а там приму окончательное решение».

После десятилетки Андрею довелось несколько месяцев поработать слесарем на заводе «Кинап», а осенью 1983 года он получил повестку в армию. Несмотря на всю лиричность души, Андрей, еще учась в старших классах, занимался в ДОСААФ, прыгал с парашютом. Потому и призвали парня в воздушно-десантные войска.

После короткой подготовки в «учебке» Чирчика рядовой Андрей Казанев попадает в Афганистан вместе с такими же, как и он, необстрелянными солдатами.

«Мамочка, родная, береги себя. За меня не беспокойся, я живой и здоровый. Я даже рад, что мне выпала такая честь. Тут я по-настоящему познал цену жизни, цену дружбы и коллективизма», – писал сын родителям.

…Афганистан. Уже начало темнеть, когда подразделение, в котором служил Андрей, подняли по тревоге. Это произошло спустя четыре месяца после прибытия в Афганистан, в ночь на 23 марта 1984 года. Разведчиков бросили на боевую операцию в районе населенного пункта Хувази. Ветром отнесло купола парашютов, бойцы оказались в ущелье за несколько сотен метров от предполагаемой площадки приземления. И вдруг – яростная пальба, взрывы гранат. Засада. Десантники дрались яростно…

В оптическом прицеле снайперской винтовки возникло лицо советского солдата. Какое-то время чернобородый бандит в замусоленной чалме колючими глазами разглядывал бойца, а палец лежал на курке. Выстрел. И жизнь Андрея оборвалась, как натянутая струна. Вражеская пуля попала прямо в сердце молодого солдата, которому не исполнилось и девятнадцати…

Андрей Казанев не стал героем, не прославился особенным мужеством, но он приумножил великий подвиг советского воина.

Память об Андрее Казаневе навсегда останется в сердцах учеников и учителей школы. Он будет жить среди нас, потому что живет его имя.

Доброе слово

В одном из последних писем он писал маме: «В начале октября или в конце сентября должен быть дома… А приеду – у меня будут льготы и характеристика в любое высшее заведение… Так что, мама, все будет нормально».

В конце сентября, в этот заветный срок, с которым он связывал столько планов, в тот черный день 29 сентября все оборвалось.

Памяти Юры Каменскова посвящено прочувствованное доброе слово его учительницы Зинаиды Яковлевны Денисовой, которое заменит очерк о нем.

Мы помним тебя, Юра!

 
Чтобы быть мужчиной,
Мало им родиться.
Чтобы стать железом,
Мало быть рудой.
Надо переплавиться, разбиться
И, как руда, пожертвовать собой…
 

А. Жаров

Пожертвовать собой. Так в свое время поступил Павел Корчагин. Так миллионы людей поступали в годы Великой Отечественной войны.

А зачем сейчас жертвовать собой? Человек должен жить долго и счастливо, излучая свет и доброту, порядочность и благородство. Он должен создавать свою судьбу.

Судьба… По-разному она складывается у людей. Говорят, можно управлять своей судьбой. Но иногда бывают такие мгновения, когда не думаешь ни о судьбе, ни о жизни, а только колоколом стучит в голове: спасти, спасти человека…

Так и поступил наш выпускник, когда служил в Афганистане. Это Юра Каменсков, мальчик, ничем не отличавшийся от своих сверстников.

Я помню его хорошо, его лицо всегда перед моими глазами. Кажется, это было недавно.

Солнечный апрельский день… Школа выглядела особенно нарядно…

Вдоль дорожки к крыльцу школы, как на параде, выстроились стройные маленькие елочки, посаженные моими учениками.

Суетятся дети, волнуются родители, торжественно выглядят учителя. Под звуки горна и барабана выходят на линейку ученики 2-го класса, держа перед собой красные галстуки. Среди них небольшого роста веснушчатый мальчик Юра Каменсков. Глаза широко раскрыты, а губы твердо повторяют: «Я, юный пионер Советского Союза…»

Обыкновенный парнишка, как все. Играл в войну, гонял на велосипеде, любил технику, мечтал стать хлеборобом. И очень хотел служить в армии.

Прошли годы… Вот он уже комсомолец, с нежностью и особым трепетом держит в руках комсомольский билет и думает, думает…

Лето… Раннее утро. Солнце, боясь нарушить тишину, робко бросает свои первые лучи на землю. Жаворонок застыл в воздухе над хлебным полем, а Юра бежит по росистой траве на работу. Сегодня он вместе с отцом занял место на большом степном лайнере – комбайне. Вечером, радостный и счастливый, он спрашивает отца:

– Папа, а сколько мы сегодня заработали?

– О, сынок, наш заработок ты завтра увидишь в хлебном магазине на прилавке.

Однажды, возвращаясь из школы, мальчик увидел, что около его дома какие-то люди.

– А мама, где мама? А вот она… Почему она в черном платке?

«Отец… отец», – подумал Юра. Ноги стали ватными, в горле все разом пересохло.

В этот день Юра почувствовал себя совсем взрослым, старшим в семье. После окончания восьми классов пошел учиться в ПТУ, чтобы скорее помочь маме.

Сразу как-то забылись беспечные игры, катания на самодельном мопеде. Окончил училище и сразу получил повестку из военкомата. По-детски наивно и искренне он радовался и кричал:

– Мама, меня призывают в армию, завтра явиться с вещами!

Сын писал маме добрые и хорошие письма.

«Дорогая мамочка! За меня не беспокойся, старайся беречь свое здоровье, ведь тебе еще надо воспитать Володьку. А я очень скоро приеду. Читала приказ? Он уже вышел. Целую тебя, моя родная. Помни, мама, каждую минуту жизни я с тобой…»

Не пришлось ему обнять маму, погладить ее рано поседевшие волосы, теплые с морщинками щеки, поцеловать ее добрые руки.

Душманы подстерегли колонну машин в горах. Загорелась первая машина, вторая… Сквозь огонь и дым Юра увидел своего друга Сережу, истекающего кровью. Не раздумывая бросился к нему сквозь свист пуль, вынес, положил на огромный камень-валун.

– Держись, Сергей, – сказал он и снова вернулся к машинам. Бой продолжался. Он был для Юры последним… Тяжела утрата, нет слов для утешения, но мы гордимся подвигом своего выпускника.

Молча стоим в школьном музее Боевой славы у стенда, который называется «Выполняя интернациональный долг». Именно дядя Юры, Ковляр Валерий Иванович, был инициатором создания музея еще при жизни Юры, а теперь он возглавляет центр «Поиск» в городе Энгельсе.

С фотографии на нас смотрят грустные глаза Юры. Вот его личные вещи, письма маме, орден Красной Звезды, медаль от афганского правительства, которой он награжден посмертно.

А в школу приезжал друг Юры, которого он вынес из огня. Сережа живет в Йошкар-Оле, уже несколько раз навещал Марию Ивановну Каменскову, маму Юры.

Замерли школьники в тревожном ожидании, а Сережа горячо и с любовью говорил о своем друге, об их священной солдатской дружбе. «Юра никогда не унывал. В короткие минуты отдыха играл на гитаре, сам сочинял песни, часто писал теплые письма маме, с любовью и нежностью рассказывал о своем селе, о школе, о создании в школе музея Боевой Славы, о друзьях, о любимых учителях».

Сережа в конце встречи сказал, что своего сына назвал в честь Юры, дав ему имя друга.

Такие люди не умирают, они живут в названиях улиц, школ, Дворцов культуры.

Этапы короткой жизни

Отбирая фотографии Валерия Кацова к очерку о нем, мы хотели, как принято, проиллюстрировать разные этапы его жизни. Но даже простое сравнение двух портретов – взрослого десантника, которого вы видите над его биографической справкой, и вот этого юного пионера – вдруг подтолкнуло к мысли: о каких «этапах» может идти речь, если между этими портретами промежуток в девять-десять лет, который и составляет всю его жизнь!

На одном мы видим только вступившего в жизнь человечка, смешливого «чертенка», пытающегося перед фотокамерой спрятать распирающий его смех, переполняющую его радость жизни, которая все равно выплескивается искорками в глазах чуть приподнятыми в полуулыбке уголками губ. На другом – язык не поворачивается назвать «финальным» – снимке на нас смотрит молодцеватый красавец, которому бы только пользоваться всеми восторгами молодости, но взгляд его слишком серьезен и отрешен; он как бы предчувствует скорый «финал»…

К такому же невольному сравнению приводит и следующая пара фотографий. Деревенский мальчишка, не то водовоз, не то молоковоз, обнимает морду запряженного в телегу коня. Сколько же простого, природного, крестьянского счастья в этой бесхитростной картинке! Наверное, можно было бы сотни и тысячи таких фотоснимков сделать, если бы это было технически возможно, и с отцом Валерия – Василием Андреевичем в его детстве, и с дедом Андреем… И с прадедом. Все они здесь крестьянствовали, жили-любили, строили-пахали, запрягали-ездили, пели-хороводили. И жили до ста лет, как бабушка Валеры Прасковья Михайловна.

А с другого снимка на нас смотрит тот же «мальчишка», в руках которого не ласковая морда коня, а угрюмый металл автомата, который и сам сеет смерть, и на себя притягивает ответные пули. Потому так устало-насторожено лицо разведчика.

Правда, меж этими парами фотографий был в жизни Валерия Кацова один не отраженный на снимках «этап» – важный, переломный, судьбоносный; он был связан с выбором жизненного пути. Крестьянский мальчик из Чувашской деревни пошел в рабочий класс. Головокружительный «этап»!

После выхода из школы с аттестатом зрелости голова в буквальном смысле «идет кругом». Во всех газетах печатаются зазывные объявления, приглашающие в институты, техникумы, училища, по радио и телевидению звучит призыв: «Алло, мы ищем таланты!». Три друга, окончившие Убеевскую среднюю школу: Валерий Кацов, Альберт Лукин и Николай Федоров – «открыли» в себе таланты шахтеров и поехали учиться на «подземных электрослесарей» аж на Украину. Как вспоминает Альберт Лукин, они и в общежитии жили втроем, также вместе успели поработать под землей на шахте «Свердловская», пока Валерию не пришла повестка из военкомата.

С этой-то повестки и начинается последний, «угрюмый» этап его жизни. Он символически ознаменовался и природной хмарью. Нелетная погода не позволила Валерию слетать на родину, хотя бы проститься с родственниками. Дорога в Афганистан из Ворошиловграда не пролегала через родной Новый Игитт. Елизавета Петровна, мама Валерия, утешала себя тем, что, по народной примете, если не успел проститься, то обязательно встретишься. Оказывается, не все приметы сбываются…

И наконец, последняя фотография. Фотография похоронной процессии. К ней уже не подберешь параллель из другого «этапа» жизни. Все село вышло хоронить Валерия. А многолюдные похороны – это уже не примета. Это проявление общественного признания и долгой памяти.

А память действительно не только не умирает, но и растет. Колхоз присвоил его имя одной из молочно-товарных ферм. Село Новый Игитт одну из своих улиц назвало именем Валерия Кацова.

Сразу после похорон Валерия Кацова военрук Убеевской школы Владимир Флоров организовал районные соревнования по вольной борьбе среди школьников. Назвали турнир именем погибшего воина. Сколько разрядников, кандидатов и мастеров возмужали на этих соревнованиях! С середины 90-х годов турнир стал республиканским, а с 1997 года – Всероссийским, имени Валерия Кацова.

Обнялись навек

Этот бой 15 августа 1984 года у горы Маркох в провинции Нангархар хорошо известен, описан во многих воспоминаниях.

Вот «сюжет» этого боя.

Группе из одиннадцати человек во главе с лейтенантом Нафиковым, куда входили сержант Сергей Глушко, младший сержант Усман Магомедов и восемь рядовых, было приказано выдвинуться восточнее кишлака Гирбад, занять удобную позицию на горе и задержать ночующую в кишлаке банду до прихода наших основных сил. Лейтенант Нафиков удобно расположил группу, а сам выдвинулся вперед, ниже по склону горы.

Утром душманы вышли из кишлака и двинулись вдоль реки Кабул как раз на засаду группы Нафикова. Их было много, больше сотни, по десять на каждого.

Нафиков первым принял бой. Как потом оказалось, его позиция была наиболее уязвимой, так как простреливалась из ближайшей пещеры, которую он не учел.

Увидев, что лейтенант упал, Усман Магомедов бросился к нему, во время перебежек получив ранение в руку. Превозмогая боль, он пытался одной рукой перенести тело погибшего командира ближе к своим. Но пулеметная очередь прервала его усилия.

Сержант Глушко принял командование на себя, и группа в конце концов выполнила задание. После боя бойцы увидели Нафикова и Магомедова как бы обнявшимися навек.

В суровом молчании оставшихся товарищей расстанутся смертные побратимы: одного увезут в Свердловскую область, другого – в Дагестан. И там, и там, оплаканные родственниками, в сопровождении скорбных процессий лягут они на вечный покой.

Но есть, очевидно, какие-то мистические силы, которые как бы воскрешают к дальнейшей, может быть, вечной жизни добрые порывы безвременно ушедших. Бросок Усмана на помощь Хамиту был «напрасным» практически: Хамит был уже мертв, но он, этот бросок, не был уже напрасным хотя бы потому, что явил еще раз миру, как прекрасна душа человека, спешащего на помощь другому, рискуя собственной жизнью, забывая в этот миг про риск.

Воскрешением этой доброты стало письмо, пришедшее в Ленинаул из Свердловской области от Фазили, старшей сестры Хамита: «Простите нас, что мы беспокоим вашу незаживающую рану. Но не писать мы не могли. Как нам сообщили из части, наши ребята служили бок о бок с первого дня пребывания на афганской земле… Ваш сын – отличный солдат и хороший парень. Он до последнего вздоха защищал своего командира. Их разлучила только смерть. Вот что мы узнали об Усмане».

Это письмо стало «первой ласточкой» большой доброй дружбы двух далеких друг от друга семей – аварской и татарской. Приезд матери и родственников Хамита Нафикова в гости к родителям и родственникам Усмана Магомедова стал событием для всего Казбековского района.

Теперь и в семье Нафиковых в далеком зауральском Михайловске знают об Усмане все в деталях, как и в семье Магомедовых.

И о том, что после его рождения мать Усмана, Исаймат, долго болела, и присматривала за малышом сестра его отца, Таибат, у которой не было своих детей. Мальчик очень привязался к ней и ее мужу, звал ее «ага», а мужа – «аци», как дети у аварцев называют родных мать и отца. Так и вышло у Усмана две родных матери, два родных отца.

И о том узнали Нафиковы, что Усман, как и их Хамит, любил спорт, бегал по утрам, обливался холодной водой, крутился на турнике. Оба ухаживали за скотиной, помогали по хозяйству.

И еще узнали, что Усман в шестнадцать лет ходил в военкомат, просился отправить его в Афганистан, чтобы отомстить за односельчанина Низамутдина.

Узнали и о том, что дело шло к свадьбе. Часто приводил Усман в дом свою одноклассницу, хорошую девушку. Родители уже собирались дом им ставить, купили лес, шифер…

Таибат по секрету поведала своей татарской подруге Мунире, как она однажды увидела на могиле Усмана ту девушку, обнимающую с рыданием памятник… Вышла замуж, приезжала проститься с Усманом.

И еще поведала Мунире Таибат, что все-таки настоящая мать сердцем чувствует беду. Припомнила, как 15 августа к ней прибежала бледная Исаймат, вся не своя: «Не случилось ли что с Усманом?». «Когда пришла похоронка, я так и ахнула, – говорит Таибат. – Усман погиб именно тогда – 15 августа».

Такие вот они, матери. И они обнялись втроем: три матери двух сыновей.

А приемный отец Усмана (он же – его родной дядя) Иса Мутачев прислал в редакцию письмо, в котором высказал неожиданную мысль, оправдывающую Афганскую войну. «Сегодня, – пишет он, – когда в Чеченской республике льется кровь и погибают наши сыновья, наше горе вроде бы в прошлом. Закончена война в Афганистане. Но осталась память и могила, где похоронен наш сын. Но сердце ноет, и слезы накатываются на глаза, когда вижу его ручку, которой он писал уроки, его книги и тетради и многое другое, что я храню и берегу.

Я теперь понимаю, что мой сын погиб не зря, а за будущее Афганистана, чтоб такой участи, как у Чечни, не было…»

Сложная, и, возможно, спорная мысль, но именно из таких мыслей складывается бесспорная народная мудрость.

Молчаливый по натуре

Яблоневая ветка над забором впускает в небольшой дворик аккуратного дома. Здесь он вырос. Отсюда бегал купаться с друзьями к ближайшему водоему. Ходил в школу. Яблоня эта помнит его, восемнадцатилетнего парнишку, который ушел из села, чтобы возвратиться к землякам в благодарной памяти людской.

В двери этого дома постучала необъявленная война в Афганистане. «Сообщаем, что Ваш сын, Макаров Александр Евгеньевич, проходил службу в нашей части. За это время зарекомендовал себя с положительной стороны.

Выполняя интернациональный долг при оказании помощи афганскому народу, верный присяге, Ваш сын героически погиб, проявив при этом мужество и героизм. Будучи раненным, продолжал выполнять поставленное задание. За совершенный подвиг представлен к награждению орденом Красной Звезды. Его имя и описание подвига занесено в книгу летописи славных боевых дел части».

Это случилось 22 января 1984 года. Подробности боя собирались долго. Сам бой длился 8 часов. Необходимо было освободить захваченный мятежниками кишлак. Группа, в которой находился Саша, наткнулась на засаду. В группе оставалось все меньше способных держать оружие. Помощь запаздывала. Саша отстреливался до конца. Захлебнулся, сухо щелкнув затвором, его верный друг – пулемет. Он встал в полный рост и оставшимися гранатами вывел из строя несколько мятежников, бегущих к нему. Очередь из автомата оборвала его жизнь… Поставила точку за несколько месяцев до приказа об увольнении.

Скупые факты жизни, которая так рано оборвалась. Он был обыкновенным парнем. Как и у нынешних восемнадцатилетних, его биография вместится в несколько строк. Родился в деревне Васильевка Рязанской области. Потом семья переехала в село Песочня той же области. Потом школа, училище в Рязани, увлечение парашютным спортом, «учебка» в Чирчике и служба под Кабулом.

Последнее письмо Клавдия Алексеевна получила тогда, когда уже два дня в списке части против фамилии Саши стояло: «Погиб при выполнении боевого задания, верный воинскому долгу…»

В одном из последних писем Саша писал: «Дорогие мои. Вы не можете представить, как я соскучился по дому. Нужно только побывать так далеко от родной земли, чтобы понять, что такое Родина и как дороги человеку родной воздух, родная земля».

Из воспоминаний Сашиных одноклассников: «Зачитывался художественной литературой. Чутким был к чужой беде. Молчаливый по натуре, на выпускном вечере был как никогда веселым, всех приглашал к танцу, поздравлял с окончанием школы. Словно навсегда прощался с нами».

«Письма его читали в нашей Песочнинской школе, где Саша учился, – пишет нам в редакцию Клавдия Алексеевна. – Был отведен уголок, где хранились письма, а кто отличник – сажали за Сашину парту. Даже нашу улицу хотели назвать именем Саши Макарова. А потом перестройка, все завертелось, закружилось, и все пропало, а сейчас даже никто не вспоминает…»

Но добрая людская память нетленна. На жизни и подвиге своего земляка сельские мальчишки и девчонки по-настоящему учатся любить и ценить все то, что любил и ценил Саша.

Последнее письмо

Он написал его родным 9 марта 1984 года:

«Мама, папа, брат Алексей, Марина и Сергей (Марина – жена Алексея, Сергей – его сын)… Немного о себе. Служба идет отлично, здоровье хорошее, настроение на высшем уровне. Вот сегодня 8 Марта, все в Союзе отдыхают, а мы, вымокшие до нитки, прилетели с гор. Сейчас все отдыхают после бессонной ночи. У меня все хорошо, за меня не беспокойтесь. Вот моя служба подходит к концу, сейчас оформляют документы на увольняющихся, значит, скоро буду дома. До приказа осталось 18 дней!!!».

И всего одна неделя оставалась до долгожданного приказа, когда он ушел из жизни.

Его биография только начиналась. И не о таких ли, как Саша Мокров, говорил в свое время русский критик В. Г. Белинский: «У всякого человека есть своя история, а в истории свои критические моменты, и о человеке можно безошибочно судить только смотря по тому, как он действовал и каким он является в эти моменты, когда на весах судьбы лежали бы его и жизнь, и честь, и счастье…»

Прожил Саша 21 год, оставшись навсегда молодым. А началось все 13 февраля 1963 года в рабочей семье Юлия Матвеевна и Михаил Акимович работали на тонкосуконной фабрике. Жизнь родителей проходила на глазах детей, двух братьев, которые видели, какие золотые руки у отца, и ощущали теплоту и нежность матери.

В 1970 году Саша пошел в первый класс школы № 49, где проучился до 1978 года; окончив 8 классов, поступил в лесотехникум.

«Он был нормальным парнем, – говорит о Саше Валентина Савельевна Старинова, преподаватель техникума, в котором он учился. – От сверстников ничем не отличался. Отличником не был. Иной и учится блестяще, а на поверку может мерзавцем оказаться. Саша был своим парнем, любил жизнь. Хлопот с ним не было никаких, это да. Спокойный был. Где-то незаметный даже. Но у меня к Саше пристрастное отношение, мы все годы были дружны с его родителями. Отцы наши вместе воевали.

Многое может о сыне рассказать мать. И не только словами – своим отношением. Она так переживала за него. Помню, он уже готовый дипломный проект потерял. Вот побегали все! В итоге нашли, а волнений сколько было. Все о здоровье его беспокоилась. Постоянно звонила, заходила: „Как Саша?“. Будто чувствовала…»

Да, одной из составляющих материнской любви являются предчувствия, порой фантастические… И как часто мы связываем со случившимся любую мелочь.

В детстве Саша часто теребил деда: «Как там было, на войне, расскажи! Воевать – это страшно?». Как будто готовил себя к Афганистану… Александр был человеком храбрым, мужественным, многое умел. Он перенял немало хорошего от своих родных. Дедушка научил метко стрелять, вместе с внуком Матвей Иванович Герасимов ходил на охоту. Отец Михаил Акимович передал сыну увлечение фотографией. Уже после случившегося найдут альбом – все памятники Бурятии запечатлел на снимках Саша. Как будто знал, что через несколько лет сам станет памятью города Улан-Удэ – его именем назовут улицу.

В апреле 1982 года Саша получил диплом, но никуда его не предъявил, не успел – получил повестку из военкомата. И мечта Саши, как и любого призывника, – служить в воздушно-десантных войсках – сбылась. Физически здорового, его и направили в спецназ. В учебном подразделении освоил воинскую специальность пулеметчика.

«Забрали его очень рано, – вспоминает Юлия Матвеевна, – в апреле. В Бурятии был спецнабор в армию, куда ребят отправят, нам, конечно, не говорили. Он попал в одну из частей ВДВ. Война в Афганистане в то время уже шла…»

Со временем письма домой стали приходить с описанием чужого края: «Служу там, где плавится песок, где нет воды и море солнца». В письмах был немногословен. «Привет из Афгани! У меня все хорошо. Служба идет отлично. До приказа осталось 63 дня». Чуть больше написал незадолго до боя, последнего для него.

До этого Саша уже встречался с душманами. В одном из боев спас командира, имел ранение. Родители знали, что он лежал в госпитале, но поверили, что «экзема трудно поддается лечению». И только однополчанин, навестивший родителей, сказал правду: Саша залечивал рану.

Оставалась всего одна неделя до приказа об окончании службы, когда разведчики ушли на очередное боевое задание.

О том бое сведений мало. «23 марта 1984 года группа, в составе которой находился Саша, вышла на выполнение боевой задачи. Подразделение успешно ее выполнило, разгромило банду мятежников. Саша уничтожил несколько душманов, участвовал в захвате главаря банды. Преследуя противника, при переправе через реку Кабул Саша погиб». Потом боевые друзья сказали Юлии Матвеевне, что они попали в засаду, их здорово обстреляли. Саша до последней минуты помогал товарищам. Больше ничего…

В доме Мокровых бережно хранится все, что напоминает о сыне: письма из Афганистана, боевые награды – медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды, записная книжка с самыми сокровенными мыслями, солдатские стихи.

«Я не могу поверить, что сына нет. Я его жду», – пишет Юлия Матвеевна.

Какая мать согласится со страшной несправедливостью – отдавать смерти самое дорогое, бесценное. Мамы ждут даже тогда, когда уже никто не ждет. Они ждут всегда, до конца…

Время берет свое. И родители все больше жалеют, что от Саши нет внуков. Погиб молодым, о девушках только мечтал. В его записной книжке осталось такое обращение к девушке-невесте:

 
Побудь недотрогой всего лишь два года,
А если не можешь, тогда не пиши.
 

На одной из фотографий из Афганистана, хранящихся у родителей, Саша и его командир Юрий Оленников. Они оба не вернулись из последнего боя. Их нет в живых, но память живет. Люди чтут память.

Вместе с другими важными документами в семейном архиве Мокровых хранится письмо:

«Мы, бойцы первого путинного студенческого отряда „Бургузин“, уезжая на Камчатку, выбрали почетным бойцом своего отряда Александра Мокрова».

«Приходим на его могилу, а там часто лежат цветы, – пишет Михаил Акимович. – Люди помнят нашего сына».

«Героическое совершить нелегко, – пишет нам в редакцию преподаватель истории В. И. Шурыгин. – Не все становятся героями, только человеку долга под силу совершить героический поступок. За полтора года службы в Афганистане Саше не раз приходилось бывать в бою, получать не только ранения, но и приобретать опыт, получить первую боевую награду. Саша совершил свой подвиг за несколько дней до демобилизации. Погиб в двадцать один год.

Двадцать один год – много это или мало? Скорее всего, дело не в прожитых годах, а в том, что ты успел сделать доброго, как оправдал звание защитника Родины».

Погибший разведчик Саша Мокров не сделал ничего из того, что оставляет след в жизни, – не воспитал детей, не вырастил дерева, не построил дом. Не успел. Он, «верный военной присяге, проявив стойкость и мужество», погиб, выполняя приказ Родины.

Лидер

Да, начиная с детского садика он уже выделялся среди своих сверстников развитием, статью.

«Весна 1970 года. Мама привела меня в детский сад, в младшую группу. Дети готовились к празднику. Они разучивали танец. Я была высокого роста, поэтому воспитатель подвела меня к самому высокому мальчику в группе и сказала: „Его зовут Юра, это твой партнер по танцу“. Таким образом мы и познакомились», – вспоминает Людмила Купряшова. С этого первого танца и началась их дружба. Практически на всех торжествах в саду Люда и Юра были бессменными ведущими. Исполняли роли Деда Мороза и Снегурочки.

Потом они встретились на пороге школы № 26, на торжественной линейке 1 сентября 1973 года, и учились в одном классе.

В своем письме Людмила пишет: «Юрий был не по возрасту серьезным, самостоятельным мальчиком. Учился хорошо. До шестого класса был отличником. Много читал, прекрасно рассказывал стихи, исполнял песни и танцевал. Был одним из лучших баскетболистов школы, прекрасным гимнастом».

Этот веселый, жизнерадостный парень, обладавший чувством юмора, был в классе положительным лидером. Он был душой любой компании. Что бы ни делали ребята: собирали металлолом, макулатуру или работали на уборке картофеля, – Юра всегда успевал первым и первым предлагал свою помощь другим.

Он и остался в памяти друзей-одноклассников таким добрым и улыбчивым. Он мало успел сделать, но то, что делал, с теплом вспоминается живущими.

Не успел закончить техникум – приказ: встать в строй. Надел военную форму и старался быть в числе первых. Только закончил Чирчикскую «учебку» – и в Афганистан.

«Пишу вам из Афганистана. Попал служить в Газни… Улетели из Ташкента вечером, часов в шесть. В Кабуле на пересыльном пункте жили два дня, а потом вылетели вертолетом на Газни. Часть стоит не в самом Газни, а в нескольких километрах от него. С одной стороны горы, с другой – степь. Здесь пройдут десятидневные сборы, а потом нас распределят по ротам. Газни находится на высоте 2200 метров, поэтому здесь самое прохладное место в Афганистане. Зимой снег выпадает и мороз бывает до 30 градусов.

Это самое тихое место в Афганистане, так что не расстраивайтесь. Сейчас живем в палатках. Комбат приказал до зимы выстроить казармы…»

Так написал в одном из трех своих писем из Афганистана Юрий Воронин.

Только три письма успел написать с августа до 19 октября, дня, когда он пошел на свое последнее боевое задание…

Об этом бое и обстоятельствах гибели Юры написал Валентине Максимовне командир роты, капитан Бекоев Павел Викторович, который погиб спустя шесть месяцев: «…Произошло это на моих глазах, я непосредственно участвовал в том бою, где погиб Ваш сын Юрий Воронин. Наша группа в составе восьми человек, выполнив задание, выходила к своей бронегруппе. По стечению обстоятельств в зеленой зоне, через которую мы шли, на похороны своего главаря собралась банда. Группа численностью около 120 человек. Об этом мы узнали несколько дней спустя. На открытом месте группа попала в засаду. Мы приняли бой. Через 20 минут четверо из нас были ранены. Я и радист группы стали оттаскивать раненых из-под обстрела. Мы успели вытащить и укрыть в сухом русле двоих, прежде чем ранили радиста.

Прикрывая нас, погиб мой заместитель, командир взвода лейтенант Юрий Макаров. Вскоре подоспела бронегруппа. Мы смогли эвакуировать раненых с поля боя. Однако ранения, нанесенные Вашему сыну разрывными пулями китайского производства, были очень тяжелыми. Он скончался от ран во время эвакуации…»

Осталась добрая память. Остался диплом Сызранского нефтяного техникума, который лежит рядом с боевой наградой Юрия. Все это бережно хранит его мама Валентина Максимовна.

Юра мечтал работать на Севере, добывать нефть. Его мечтам так и не суждено было сбыться…

* * *

 
Мелькает солнца диск сквозь пылевую мглу,
А взвод идет на риск, не бросив высоту.
У каждого в душе счастливая звезда,
Но вот одна на всех над трактом высота.
 
 
Сжимает грусть-тоска, и вспоминать начнешь,
Начнешь стихи читать про то, что дома ждешь.
Патроны поберечь, чтобы не стать чужим,
Сумеешь ли не сжечь ты для себя один.
 
 
Пока отряд живет, противник не пройдет,
Уже на взлет идет поддержки вертолет.
И падает чалма, Аллах ей не помог.
Закурим, старина, пока что с нами Бог.
 

Геройский санинструктор

Рос Саша Гонышев жизнерадостным, энергичным мальчишкой. Пролетело беззаботное детство, школьные годы. Здесь же, в родном колхозе, познал азы нелегкого крестьянского труда. Но пришла пора прощаться с родным Черноречьем.

Осенью 1983 года проводили Александра Гонышева в армию. Провожали всем селом, как положено, с гармошками и песнями. Наказы односельчан Саша выполнял честно, к службе относился добросовестно. В течение пяти месяцев обучался по программе санинструктора в учебном подразделении, а затем был направлен в Афганистан.

Со дня проводов Александра в армию прошло 18 лет. Столько же было тогда и ему.

Постороннему человеку, тем более не связанному с войной и не потерявшему на ней никого из близких, кажется, что у матери понемногу притупляется чувство невосполнимой утраты. Восемнадцать лет минуло с тех пор, как пришло в дом Гонышевых это страшное известие: «…Выполняя боевое задание, верный военной присяге, проявив стойкость и мужество, сержант Александр Гонышев погиб 30 января 1985 года».

Нет, навсегда поселилось в материнских глазах горе. Только спрятала Анна Ивановна его подальше от людей. Вы посмотрите внимательно на матерей, когда они плачут. Всмотритесь. Они плачут кровью своих сыновей…

В своем письме, датированном 18 ноября 1984 года, Саша писал: «Здравствуй, мама! С огромным приветом к тебе твой сын, Саша. Получил твое письмо, за которое большое спасибо. Служба у меня идет нормально. Мама, что, у Вити Карапотина родилась дочь? Он где живет? У матери? Или ему квартиру дали? Мама, как у тебя идут дела? Не болеешь? Передавай привет Сережке Лавренову. Напиши, как он живет. Пиши, что нового в деревне. Привет Сашке Гончарову и остальным».

…Друзей Саша вспоминает в каждом письме домой. Их у него было много: Сережа Лапин, Саша Спасенкин, Саша Вотинцев, Геннадий Комаров. Разлетелись в разные стороны, обзавелись своими семьями, навалились заботы… Но к матери друга, к Анне Ивановне, наведываются, спрашивают: что надо?

Мы посчитали уместным обратиться к статье корреспондента местной оренбургской газеты А. Тлегенова, которому удалось взять интервью у бывшего директора Чернореченской средней школы Андрея Никитовича Шалкина, в котором он говорит о Саше Гонышеве:

– У нашего Саши характер не сахарный, свой он у него был, особенный.

И делает паузу, как бы подчеркивая значимость сказанного. Многие судьбы прошли перед его глазами за 38 лет педагогической работы.

– Не подумайте, что высказываю дежурное. Но он был трудолюбивый, исполнительный. Помню, как страстно любил животных. Закончится учебный год – идет сразу на ферму. До первого сентября ухаживает за колхозными телятами. Рано повзрослел поэтому… А характер у него свой был. Мог, конечно, в горячке нагрубить.

Долго и заинтересованно он рассказывал о своем ученике. Запомнилось главное, что несколько раз повторил: «Если пообещает, то сделает во что бы то ни стало». Больше всего поражала в рассказе старого учителя одна деталь. 12 декабря 1984 года умер Сашин отец, Иван Николаевич. Сын приехал со службы на его похороны. И сразу, в первую очередь, пошел в родную школу.

Если придерживаться традиционных представлений, то Саша был не самый прилежный ученик, но вот в школу пришел прежде всего. Здесь состоялась его судьба: окончил 8 классов, до службы сумел завершить образование. Получил аттестат. Тут, в родном селе, изведал впервые высокое чувство любви.

Из письма от 14 декабря 1984 года:

«Здравствуй, любимая…

С огромным приветом к тебе Саша. Получил от тебя письмо и сразу пишу ответ. Я так ждал от тебя весточки и наконец дождался. Служба идет нормально. Хоть бы раз выпал снег. Я так давно его не видел. У нас погода стоит нормальная, а летом, говорят, тут жара поднимается до 60 градусов. Высылаю тебе фотографию. Как получишь, напиши…

Я так соскучился, так охота увидеть тебя… Скоро и Новый год. Последний, который буду встречать в армии. Так уже все надоело… Тянет домой. Остался год, и мы встретимся с тобой. Так хочу тебя увидеть, скорей бы встретиться. Сейчас я дежурный по роте. Время четыре часа… Люблю тебя. Очень жду ответа…»

Из наградного листа:

«…Небольшая группа советских солдат, в которой находился сержант А. И. Гонышев, попала в засаду, устроенную душманами в одном из ущелий. В завязавшемся неравном бою двое солдат были тяжело ранены. Сержант Гонышев, оказав им первую медицинскую помощь, приказал остальным товарищам эвакуировать их в безопасное место и сообщить о случившемся командованию. Сам же остался на месте и огнем из автомата прикрывал отход своих в тыл.

Когда подоспела помощь и душманы были выбиты, на месте боя товарищи нашли сержанта Гонышева мертвым. Ценой собственной жизни сержант А. И. Гонышев спас жизнь своих боевых товарищей, проявив при этом несгибаемую стойкость и мужество».

Саши не стало через сорок девять дней после смерти отца. Знать, не напрасно в народе говорят: «Беда одна не ходит»…

Так и алеют на одной могиле две звездочки: отца и сына. Они встретились вновь и уже навсегда…

Из письма домой от 17 января 1985:

«Здравствуй, мама!

С огромным приветом к тебе твой сын Саша. Служба у меня идет нормально. Мама, как у тебя идут дела? Как работа? Не болей! Мне уже охота домой. Пошел второй год службы. Ты напиши, мама, как там бабушка поживает? Что нового в деревне? Привет тете Шуре…»

В каждом солдатском письме, написанном на скорую руку, святая ложь, адресованная матери – Анне Ивановне: «у меня все нормально». А на деле яростные, смертельные схватки с «духами».

Говорят, каков сам человек, так и чтят его. Больше полутора лет ходила на его скромную могилу та девушка, с которой ему не довелось больше встретиться. Оставляла цветы.

Его голубей после ухода в армию разобрали его друзья, сельские мальчишки. А очередное поколение тех его голубей кружит над его селом, над крышей его дома, над его школой, над улицей, названной его именем…

Улица имени Жукова

«Ничего не осталось от сыночка у меня. Только памятник, да горка одна.

 
Трудно матери твоей писать,
А тебе еще труднее бой
с врагом держать.
Ты не смог мне рассказать
о нем, сынок
Мой родной любимый голубок.
Ох, Афганская война
Много, много наших деток отняла,
Слезы, горе и страданья матерей.
Нет войны – теряем сыновей», —
 

вот такими словами заканчивается письмо Раисы Васильевны Жуковой, мамы Андрея.

Трудно ей было, долго собиралась, много раз садилась писать нам письмо, но слезы не давали. О размерах горя матери, о глубине раны, нанесенной ей, говорит письмо на четырех тетрадных страничках, написанное за полтора года. Это такая боль… да еще когда осознаешь, что никому ты не нужна со своими проблемами.

Помочь матери вызвалась только Тамара Федоровна Лукьянова, бывшая классная руководительница Андрея с 4-го по 8-й класс. Она и описала школьные будни Андрея, наполненные своими обязанностями, тайнами и курьезами.

«Андрей пришел учиться в 4-й «Б» в 1975 году в составе 33 одноклассников. Чуть выше своих сверстников, русоволосый, с большими ясно-голубыми глазами, Андрей сразу привлек внимание учителей открытой душой, непосредственностью, непоседливостью, живостью характера. В меру озорной, он мог быть сосредоточенным, серьезным. Имел свое мнение и мог его защищать. Сразу же сел за третью парту в среднем ряду с Сидоровой Людой (отличницей) и повторял в следующих классах: „Я от Люды – никуда“. Люда снисходительно-уважительно относилась к Андрею и, конечно, помогала ему в учебе. Учился Андрей, как и все мальчишки. В отличники не лез, но и к двоечникам не скатился. Усердия большого в учебе не проявлял, хотя и безучастным не оставался. Любил поспорить, порассуждать на уроках истории, литературы, географии. Охотно участвовал во всех мероприятиях класса и школы. А школьная жизнь тех лет кипела пионерскими зарницами, сборами, строевыми смотрами, праздниками песни и строя, пионерскими поверками, сбором металлолома, макулатуры, березовых почек, участием в трудовых десантах, работой в школьной производственной бригаде. И во всех этих мероприятиях принимал участие Андрей. Участвовал с удовольствием. Более того, был душою этих праздников и сборов.

Я помню его в зажигательном танце кавалеристов с саблями наголо. А за музыку на классных вечерах можно было не беспокоиться, за нее всегда беспокоился Андрей.

Андрея любили и уважали. И он платил людям тем же. Когда, бывало, осенью на уборке колхозного картофеля кто-то из ребят отставал, Андрей первым приходил на помощь.

В доверительных отношениях был с классным руководителем, с трепетной любовью относился к матери».

После окончания восьмого класса, Андрей продолжил учебу в СПТУ. «Учился, как и в школе – неплохо, способности были – мог учиться хорошо, – пишет Раиса Васильевна. – В 1979 году ездил на месяц в „Артек“. Нам помогать стал рано. С 12 лет стал косить, хорошо водил мотоцикл, машину, трактор, так как отец работал механизатором – он всегда был с ним. Был живой, делал все быстро. Ребята и девчата его уважали. Я даже не думала, что у него будет короткая жизнь. Все пел. Остался после него музыкальный инструмент: гармоника, гитара, балалайка. 17 ноября 1983 года забрали его в армию. Служить стал в Забайкалье, на станции Ясная, десантник. 26 декабря 1984 года увезли в Белоруссию, в город Марьина Горка. Там формировался спецбатальон для отправки в Афганистан, о чем мы долгое время ничего не знали.

Погиб 21 апреля 1985 года, в Мараварском ущелье. Какие адреса знала ребят, писала, ответ никто не дал.

Около лицея назвали улицу именем Андрея. В газетах раньше не писали и вообще старались умолчать. А сейчас вообще не вспоминают.

В 1986 году, 4 марта, к нам приехал военком и из кармана полушубка достал коробочку с орденом Красной Звезды и сказал: „Возьмите на память. Говорите спасибо, что его вам привезли бесплатно и похоронили“. А после захоронения я вскоре получаю перевод на 17 рублей и приписка: „отправляем вам деньги за вашего убитого сына“. Это разве не кощунство?

Время, говорят, лечит. Но… сердце сжимается и влагой покрываются глаза. И вновь руки тянутся к фотографиям, на которых Андрей живой и улыбается…»