Kitabı oxu: «Путь. Поиск Истины в Мире Лжи»

То, что ты ищешь, тоже ищет тебя…

Джалаладдин Руми

Книга посвящается моим родителям и дочери, которую они так и не увидели, покинув этот мир.

Copyright @ 2015 Сергей Баранов

Все права защищены. Материалы книги запрещено воспроизводить и использовать в печатной или электронной формах без письменного разрешения автора.

Информация не может быть истолкована как путеводитель к употреблению психоактивных лекарственных растений. Ни автор, ни издатель не несут ответственности за возможные последствия, если читатель проигнорирует данную рекомендацию.

Все взгляды являются авторскими и не направлены на оскорбление религиозно-духовных или других чувств.

Автор получил разрешение от физических лиц использовать имена и фотографии при издании книги.

Все имена и события являются настоящими. Читатели могут связаться с автором на сайте www.shamansworld.org

Если не бояться жить…

Мне всегда были интересны люди ищущие… люди, бегущие из так называемой «зоны комфорта», оказывающиеся за ее пределами и делающие то, что по обстоятельствам их рождения делать им никак не было предопределено. Таким я считаю Сережу Баранова.

Но я и сама такая.

Поэтому и оказалась однажды в Латинской Америке. Прожила год в Аргентине, Уругвае, и, путешествуя по Перу, друзья познакомили меня с автором этой книги.

Общаясь с Сергеем, понимаешь, что синоним слова «увлеченный» – это счастье. Счастье искать и находить, бороться и верить, любить и созидать. Счастье жить своей собственной, самолично придуманной жизнью. Об этом его книга.

Иногда на рассвете, всматриваясь в проступающие за окном очертания моего города, мне приятно думать, что рано или поздно я снова окажусь в Перу, вдохну его необыкновенную силу и красоту, выпью чай из листьев коки у подножия Анд, поболтаю о смысле жизни с моим другом Сергеем и, может быть, даже попробую этот его удивительный кактусовый напиток!.. Когда-нибудь… А пока хотя бы подержу в руках эту книгу, в которой для меня есть все: и шелест трав, и запах гор, и ветер, и мечта, и путь. Путь Человека, который никогда не боялся самого себя.

Рекомендую и вам эту книгу.

Оксана Робски

Введение

Уважаемый читатель,

моя книга – это правдивая история жизни, поиска смысла и истины. Я надеюсь, что она сможет послужить вашим отражением, в котором вы найдете подтверждение собственному пониманию своего мировоззрения и, возможно, почерпнете что-то новое для себя.

Благодарность

Хочу выразить глубокую благодарность моей любимой жене Мерседес, которая поддерживала меня на протяжении всего написания книги, в то же время заботясь о нашей новорожденной дочери, обо мне и домашнем очаге. Она доверяла мне безгранично и преданно. Я признателен своим родителям, которые верили в меня и очень ждали выхода книги, однако так и не увидели ее, скончавшись.

Я благодарю священные лекарственные растения-учителя: кактусы Сан-Педро и Пейот, а также листья коки. Они помогли мне в написании книги, придав необходимую для завершения этого проекта ясность. Хочется извиниться перед моим верным псом Ричи, на прогулки с которым совсем не хватало времени.

Посвящение

Моя дорогая дочь, посвящая эту книгу тебе, я надеюсь, что она послужит тебе полезным подспорьем в дальнейшей жизни, когда меня не окажется рядом. Красивая и невинная, ты ходишь вокруг, улыбаясь, когда я пишу эти строки.

Жизнь моя не всегда была легкой, но я ни о чем не жалею. Все произошедшее со мной, будь то хорошее или плохое, привело меня к этому моменту, когда я и твоя мама можем видеть, как ты наслаждаешься первыми шагами и излучаешь любовь.

Мои первые воспоминания уходят в раннее детство, когда мне было немногим больше двух лет. Они начинаются с боли, которая в дальнейшем была моим нежеланным спутником, меняя свой облик на протяжении жизни. Это чувство может выступать стимулом для внутреннего поиска себя, однако я не считаю его необходимым условием на пути к самопознанию.

Твоя жизнь, моя дорогая, началась с любви, и я хочу, чтобы это светлое чувство стало основой твоего миропонимания и сопровождало тебя всегда.

Идея создать книгу возникла давно, но я не знал, о чем конкретно должен писать. Когда я окончательно перебрался в Перу в 2009 году, это желание только усилилось. Мы строили дом, твоя мама была беременна тобой. Жизнь шла своим чередом. Тогда я понял, что это совершенно неминуемый процесс. Помню, как однажды я остро ощутил, что этот проект нельзя откладывать: если я сам не приступлю к работе именно сейчас, то что-то свыше заставит меня это сделать. Я даже перестал ездить на мотоцикле, опасаясь несчастного случая.

Когда стройка была окончена, я смог уединиться со своим основным учителем, пребывающим на земле в нечеловеческой форме, – кактусом Сан-Педро. Он помог мне: внутренний голос подсказал, что нужно писать о жизни, потому что свою историю я мог изложить лучше всего. Я верил, что моя книга станет полезной для тех, кто ищет свой собственный путь к себе.

Я всегда уважал и ценил в окружающих такое редкое качество, как искренность, и понимал, что по-другому писать нет смысла. Она всегда открывает и соединяет людей.

Вскоре мы переехали в наш новый дом, и однажды ночью я проснулся и взялся за работу. Я ощутил легкость, которую сложно передать. Твоя мама взяла все заботы по дому на себя, чтобы мне было спокойнее работать.

Моя история – это история обычного человека, который искал смысл жизни и то, ради чего стоит жить, смысл, который теперь я вижу в тебе.

Я надеюсь, что книга поможет тебе избежать ненужных страданий, на исцеление которых порой уходит вся жизнь.

Детство

Я родился 3 июля 1976 года в СССР. Мои первые туманные воспоминания о раннем детстве застыли в памяти, как снежные морозные узоры на стекле.

Мне было два с половиной года, когда однажды ночью я проснулся от боли. Я лежал в детской кроватке. Между ней и стеной проходила труба отопления, на которую я во сне положил руку. Сильный ожог оставил шрам на правой руке на всю жизнь.

Следующее воспоминание: я стою в зоопарке и плачу. Проходя мимо клетки со львами, своим детским восторгом я разбудил спавшего льва, который, проснувшись, громко зарычал и испугал меня до слез.

Мне было четыре года, когда во время Олимпиады 1980 года, заболев свинкой, я наблюдал за бежавшими спортсменами через окно.

В памяти всплывают отдельные картины моего пятилетнего возраста. Ураган сорвал кусок жестяной крыши театра и сильно ударил о стены нашего балкона. Пожар на крыше от молнии во время грозы. Помню, как ярким заревом осветилась надпись «Миру мир!», после чего в нашем доме начался пожар. Я помню отца, державшего меня на руках, в толпе жителей нашего дома, наблюдавших за горевшей пятиэтажкой.

Мне было немногим больше пяти лет, когда я организовал побег из детского сада, подбив всех на прогулку по улице. Мы стояли на тротуаре и наблюдали за проезжавшими машинами. Родители рассказали мне и об организации побега, и о том, как потом их ругали воспитатели. Конечно, дома я получил хороший нагоняй. Помню, как мы с друзьями бегали на железную дорогу, плавили свинец на костре и отливали из него разные фигуры при помощи песка. А однажды, набегавшись на улице и наигравшись в футбол, я заскочил домой и вместо воды хлебнул уксус, а потом сильно задыхался.

В семь лет я помню себя немного лучше. Мы переехали на новую квартиру, я пошел в другую школу, где и начал заниматься разными видами спорта: ходил на фехтование, плавание, футбол. В девять лет наша группа по фехтованию поехала в Евпаторию, где, заснув на пляже, я сильно обгорел. Обугленные плечи об этом событии напоминали долгие годы.

Тогда же в Крыму произошел первый опыт знакомства с гипнозом. На сеансе было много людей, они подчинились гипнотизеру и сцепили руки, а я смотрел на них с изумлением и был разочарован, потому что на меня он не подействовал. Придя в себя, многие аплодировали. Я вышел из зала на улицу, где меня встретили трое парней явно постарше. Они спросили меня о национальности, и, получив ответ, один из них ударил меня по лицу. Драться с тремя я не решился и очень пожалел, что не могу ввести их в состояние транса и просто пройти мимо.

Я увлекся рукопашным боем. На тренировки ходил, не пропуская ни одного занятия, больным и здоровым. Я любил ходить на речку, кататься на велосипеде, собирать гербарий из кленовых листьев, жечь костры, камыши, стрелять из самодельного лука, играя в индейцев. Мы часто бегали на стройку, а однажды я нашел пробитую каску, вероятно, еще со времен войны.

Очень любил кино. С родителями мы часто ходили на разные сеансы, в том числе на «Спартака», сюжет которого мне очень нравился. Я был в восторге от фильмов «Миллион лет до нашей эры», «Вожди Атлантиды» и «Легенда о динозавре», которые я просматривал по нескольку раз.

Какое-то время увлекался фотографией. Ходил на фотокружок: мне нравилось наблюдать, как на чистых листах проявлялись образы. Помню эту специфическую атмосферу и запах в процессе проявки. Однажды у меня появился негатив с фото рок-группы, фотографии которой мы продавали в школе на перемене. Первый опыт бизнеса был недолгим: старшеклассники негатив у меня отобрали после того, как я с одним из них подрался. Вскоре после этого я начал слушать музыку музыкантов с тех фотографий. В ней ощущалась свобода.

Первая моя книга – «Энциклопедия животного мира», в которой в шесть лет я любил рассматривать иллюстрации животных. Мне интересно было изучать глобус. В школе я любил читать сказку «Старик Хоттабыч». Волшебства не хватало во всем, что меня окружало: особенно остро я ощущал это, глядя на спешивших людей за окнами.

Вскоре я стал посетителем городской библиотеки, в десять лет увлекся научной фантастикой. В домашней библиотеке отца были книги Александра Беляева, которые он часто читал сам. Меня увлек этот автор, особенно рассказы «Вечный хлеб», «Властелин мира», «Продавец воздуха», «Человек-амфибия» и «Ариэль». Над сюжетом этих произведений я часто размышлял на уроках, наблюдая за падавшим за окном снегом. Звонок на перемену приносил радость: я снова мог погрузиться в свой собственный мир.

Кроме научной фантастики мне нравились приключенческие романы «Остров сокровищ», «Копи царя Соломона», «Робинзон Крузо». Частенько утром, когда ночью зачитывался «Войной миров», «Машиной времени», «Человеком-невидимкой» Герберта Уэллса, мне тяжело было подниматься в школу и идти на уроки, где мне рассказывали о Ледовом побоище и баснях Крылова, весь смысл которых открылся мне много позже. В то время ночное чтение, полеты во снах и теплая постель были гораздо приятнее утренних подъемов.

Перебарывая себя, каждое зимнее утро я выходил на еще темную улицу и по чистому, только что выпавшему, хрустевшему снегу, в чем ощущалась некая тайна, шел в школу. Учиться я не хотел: мне было скучно. Тройки с длинными минусами, следы которых оставались на учительском столе, расстраивали родителей, которые частенько вечерами делали со мной уроки. Я не хотел их расстраивать и часто менял дневники. Старые мы с другом сжигали, новые ожидала та же участь. Однажды я спалил себе брови, ресницы и волосы.

Родителей часто вызывали в школу, где им говорили одно и то же, мол, учиться может, но не хочет, присутствует на уроках, отсутствуя. Зато я любил ходить на физкультуру, рисование и труды. В них тоже ощущалась свобода. Ненавидел ездить в колхоз на картошку, но любил сажать деревья.

В новых тетрадках я любил рисовать. Однажды на работе у матери мои карикатуры заняли первое место в конкурсе. Как она говорила, людям понравились простота и узнаваемость моих изображений. Помню, как мне было легко создавать на бумаге образ пьющих людей. Когда на уроках труда я научился выжигать, то целыми днями «рисовал» на фанере и лакировал свои произведения. Одну работу «Ленин у костра» увезли на городскую выставку, однако судьба ее мне неизвестна. Особенно ценной для меня была выжженная овчарка, над которой я трудился очень долго. Она потерялась, а через двадцать лет я узнал старый образ в своей собаке, о которой подробней напишу позже. В пионерских лагерях мне нравились большие костры, бродить по лесу, остальное было скучным. На первом же родительском дне я просился домой, угрожал побегом.

Помню, как часто присутствовал на похоронах соседей. Мы жили в длинной пятиэтажке, многие из жителей которой умерли. Я стоял у стоявших на стульях гробов, смотрел на покойников, размышляя о том, куда девается жизнь после смерти. Потом по ночам я боялся засыпать: меня пугала темная бездна. Возможно, это стало причиной, по которой меня возили к бабке-знахарке, от которой родители и узнали о моем интересе к загробному миру. Посещение похорон заставило меня задуматься и о своей смерти. Тогда еще ребенком лет восьми я боялся мысли о том, что когда-нибудь и мне придется покинуть этот мир. Я стал размышлять о возможности пронести свое сознание через смерть.

Я любил зиму за домашний уют, весну – за таявшие сосульки в руках, в которых сверкало долгожданное лето, лето – за радость, осень – за грусть.

О том, что мы уезжаем в Израиль, я узнал перед самым отъездом. Я учился в пятом классе. Помню, как было грустно, хотя перемены сулили новое и интересное. Я понимал, что светлое детство я оставляю в прошлом, расставаясь с ним навсегда. Тогда я пообещал себе его никогда не забыть, а с ним и себя.

Первая иммиграция

Первая иммиграция в Израиль в 1989 году была трудной. Нам говорили, что мы едем на родину, а оказалось – приехали на чужбину. По приезде в Израиль угнетающее чувство неполноценности, которое присутствовало в детстве из-за своей национальности, не сменилось покоем, a, напротив, усилилось, и в той же презренной обертке теперь я стал «русским».

«Русские, убирайтесь обратно в Россию!» – кричали нам местные жители. Но назад дороги не было: советских паспортов нас лишили перед отъездом, сказав, что путь у нас в один конец.

Мы не знали языка и местных традиций, отчего окружающие постоянно воспринимали нас как неполноценных, и это, естественно, ущемляло наше достоинство. Смотришь вокруг: все чужое, люди совершенно другие, чувствуешь себя не в своей тарелке. Трудности заключались во всем: во враждебном настрое местных по отношению к иммигрантам, в незнании языка и непонимании местного менталитета, обычаев, праздников, в отсутствии денег и возможности их заработка. Скудное существование на пособие и все другие трудности иммиграции может понять только человек, прошедший этот путь хотя бы раз в жизни.

Мне было тяжело, потому что я был практически один русскоязычный на весь класс марокканцев. Они посмеивались надо мной, коверкали мое имя, задирались. Драки на переменах были обычным делом. Естественно, школу я прогуливал, и так продолжалось все годы. Когда однажды пришел за аттестатом об окончании учебного года, охранник не хотел меня пускать на выпускной вечер, объясняя это тем, что никогда меня раньше не видел. Но, если признаться, и я его раньше тоже не видел.

Очень быстро мы стали ощущать нестабильность и вечное военное положение в стране. В Израиле не существует мира: там есть только временные затишья между войнами, к чему привыкаешь, как к смене сезонов. В такой обстановке люди живут, пытаясь построить жизнь. Своего будущего я там не видел – оно, как мне казалось, ждало меня вдалеке.

Мы жили на севере страны, на холмистой местности. Я любил бродить по нескончаемым просторам, охотиться на змей и скорпионов, скрывавшихся от знойного солнца в тени под камнями. Мне было лет четырнадцать, когда я выловил и поселил парочку черных скорпионов у себя в комнате, в банке из-под шоколадного масла. Кормил я их кузнечиками, которых собирал в траве. Отца моя живая коллекция ядовитых друзей нервировала, и мне пришлось их отпустить. Любил сидеть на камнях, смотреть вдаль и размышлять о жизни, вспоминая свое прошлое и представляя будущее.

Родители делали все, что могли, стараясь сделать нашу жизнь легче и лучше. Но возможности их были ограничены незнанием языка и состоянием здоровья. Отец уже тогда был болен сахарным диабетом, который усложнился стрессом, связанным с иммиграцией. Физический труд уже давался ему трудно. Позже и я стал искать подработки. Зарабатывал где мог: был развозчиком пиццы, потом пересел за руль грузовиков, в которых отсутствовали зеркала, гидроусилитель руля и через раз срабатывали тормоза. Когда я возвращался однажды из поездки в Иерусалим, по дороге домой между Тель-Авивом и Хайфой, в месте, где нет ничего, кроме песков, камней и берега Средиземного моря, грузовик просто встал. Дело было к вечеру, и, когда я позвонил хозяину и сообщил ему о поломке, он сказал, что уже поздно и пришлет ко мне людей утром, а ночь я могу провести в грузовике. Я сказал, что если в течение часа за мной не приедут, я оставлю грузовик на дороге и на попутках уеду домой. Людей он прислал в тот же вечер, но на следующее утро меня выгнал. Бесконечные штрафы за превышение скорости, ограничение которой, как мне казалось, для того и существовало, чтобы ее превышать, запрещенные парковки в удобных местах для разгрузки, штрафы за неисправность грузовиков – душили, забирая практически все заработанное. Работодатели оплачивать квитанции не хотели, ругались, я увольнялся, или меня увольняли. Потом работал на заводах, где видел, как люди превращались в рабов, вынужденных кормить свои семьи. Однако чувство жалости к ним исчезало, когда они доносили начальству о моем недовольстве условиями работы. Я ненавидел их и работу. Встречались мне и хорошие люди, но я снова уходил с нового места, и общение с ними сходило на нет.

Между этими муками я занимался боевыми искусствами, читал восточную философию, мечтал о шаолиньском монастыре, в чем находил свой покой. В шаолиньских монахах, мастерах кунг-фу, кроме подвижности, легкости и физической выносливости, меня привлекала духовная сторона. Мне тогда казалось, что дисциплина в мире монахов-бойцов была основана на понимании каких-то принципов, о которых мне очень хотелось узнать.

В семнадцать лет в мою жизнь вошел великий персидский мудрец Омар Хайям, чьи рубаи манили глубиной понимания человеческой жизни. Осмысление произведений философа было похоже на вдохи чистого воздуха посреди духовного вакуума повседневной жизни. Детское чувство, что чудесное рядом, сохранялось во мне и продолжало расти и крепнуть на почве философии восточных мудрецов, стихотворений и притч. Я искал знания в книгах, проводя свободное от тренировок время в городских библиотеках. Помню, как впечатлили меня «Кентерберийские рассказы» Джеффера Чосера, в которых легко узнавалась наша современная жизнь. Написанное им семьсот лет назад было весьма актуально и сегодня: в людях с тех пор мало что изменилось, другим стал только внешний облик.

Но, несмотря на то что понимание новых для меня вещей было отдушиной, я также сознавал, что даже самые умные книги не могут привести человека к себе. В лучшем случае они способны только вдохновить и направить, как суфийская музыка или дудук Дживана Гаспаряна, в котором слышна тоска по чему-то далекому и неизвестному, но в то же время знакомому до боли души.

На Четвертом Пути: первые прозрения

Мне было девятнадцать, когда один мой приятель подарил мне первый том Карлоса Кастанеды «Учение дона Хуана: Путь знания индейцев яки». С первых страниц я ощутил нечто знакомое, преследовавшее меня с детства. Истории о загадочном кактусе Пейоте и шаманах Мексики только усилили во мне огонь, который давно пылал внутри. Я проводил ночи, глядя на звездное небо, молил о встрече, но поиски дона Хуана в далекой Мексике для меня на тот момент были такими же неосуществимыми, как и полет на Луну. Только спустя пять лет судьба забросила меня в Америку, откуда и начался реальный поиск пути.

Мне исполнилось двадцать четыре года. Я уехал в Калифорнию после того, как присоединился к некой эзотерической школе, центры которой были разбросаны по многим странам мира, в том числе и России. Это была школа Четвертого Пути, основанная на учении Г. И. Гурджиева, П. Д. Успенского, русских философов-мистиков 20-го века. О ее существовании я узнал еще за несколько лет до того, как вступил в нее, от того же человека, который и подарил мне первый том Кастанеды. Но меня туда не тянуло до того момента, пока я не познакомился с некоторыми трудами П. Успенского. Особенно меня затронула его маленькая повесть «Странная жизнь Ивана Осокина», которая буквально упала мне в руки с полки в книжном магазине, а также «В поисках чудесного». Ее я прочел залпом, ощущая всю искренность и глубину поиска автором пути. Прочитав обе книги, я захотел посмотреть на людей и узнать подробнее о «работе», как ее называли «четверопутчики».

После прослушивания трех вступительных лекций в Тель-Авивском центре Содружества Друзей международной школы Четвертого Пути мы с другом решили стать учениками «просветленного» учителя, о котором нам говорили на вступительных лекциях, который якобы достиг духовного совершенства по системе Г. Гурджиева, став человеком «номер 7», живя в Калифорнии. Студенты считали его полубогом и годами ждали с ним встречи.

Шли месяцы. Формальные встречи проходили два раза в неделю, их вели «старые студенты» (так называли тех, кто провел в школе более 10–15 лет). Здесь рассматривались идеи Четвертого Пути, основателями которого были Г. Гурджиев и П. Успенский. Помимо этого общения, мы собирались и в другие дни в домах единомышленников для дальнейшего обсуждения «рабочих идей». Это называлось «школьной жизнью».

Такие мероприятия я старался посещать как можно чаще, чтобы глубже проникнуться «работой», и месяца через три после вступления переехал жить в Тель-Авив, где тогда находился центр. Снимал комнату у одного из студентов. Все было бы ничего, если бы только не возникшее ощущение несоответствия между тем, что я сам понимал, читая «рабочие» книги, и тем, как трактовались эти идеи в центре. Тогда я подумал, что, возможно, все это связано с большим расстоянием между «сердцем школы», находившимся в Калифорнии, и Тель-Авивским центром. Вероятно, влияние учителя не доходило до центра в полном объеме, что и отражалось на общем уровне понимания студентами эзотерических идей. С такими мыслями я решил ехать в Аполо (одно из вечно меняющихся названий поместья «учителя» в Калифорнии) для более глубокого осмысления учения и погружения в «работу». Для того чтобы разобраться во всем, требовалось время.

От поездки в Калифорнию меня отговаривали старые студенты, которые уже имели опыт пребывания там. Они утверждали, что мне будет очень трудно. Кроме того, в школе существовало правило, запрещавшее посещать Аполо, где жил учитель, не проучившись как минимум год. Несмотря на все препятствия и отговорки, как только я получил визу в Америку (что само по себе было чудом), тут же купил билет и пришел попрощаться с людьми в израильском центре, которых тогда еще уважал.

Мой отъезд стал неожиданностью для многих, ведь получить десятилетнюю визу в Америку, не имея в Израиле ничего, что гарантировало бы мое возвращение, было практически невозможно. Я помню, как пришел в американское посольство в Тель-Авиве, где, поговорив с консулом, который, как мне показалось, во время нашего недолгого разговора пребывал в состоянии транса, я получил то, за чем пришел. Я впервые почувствовал незримую помощь свыше, которой старые студенты нашли объяснение как «помощь богов, напрямую работающих со школой». Воодушевленный встречей с учителем, я собирал свои вещи, в душе понимая, что навсегда покидаю родительский дом, родные места, друзей и безнадежное будущее, которое сулил мне Израиль. Отъезд в Америку родители поддержали, собрали в дорогу все, что могли. Через девять месяцев после вступления в школу я уехал.

Как стирали личности и опустошали кошельки

В Калифорнийском центре моему приезду никто не обрадовался. Встретили меня без особых почестей, более того, сказали, что рано, мол, приехал, нужно было бы больше времени на прежнем месте побыть, но раз приехал, то вот тебе лопата – будешь ямы копать. Учитель наш, мол, эстет, любит в саду погулять, вот ты и такие, как ты, ему красоту создавайте. Идея рыть ямы меня огорчила, но вспомнилось прочитанное некогда в литературе Востока о необходимости дисциплины и подчинения своей воли учителю на духовном пути: избегая их, человек обнажает свою слабость и демонстрирует неготовность быть учеником. Я успокоил себя мыслью, что это проверка, и решил, что мое ученичество началось.

Вскоре после приезда у меня начались конфликты с коллегами, а затем и с самой администрацией. Я увидел здесь то же самое, с чем уже сталкивался в Израиле на разной работе, на которой долго не задерживался: уходил сам или меня выгоняли. Но в школе, кроме скотского отношения к людям, я наблюдал некую «пустоту» в самих студентах, которую они пытались заполнить «формой школьной жизни», состоявшей из постоянных «событий» – встреч и обедов. Причем за участие во всем этом студенты должны были вносить отдельную плату, помимо ежемесячной за обучение, составлявшей десять процентов от зарплаты или минимум четыреста долларов для тех, кто работал в жизни, то есть за пределами Аполо.

«События» вел учитель, и состояли они из встреч, завтраков, обедов и ужинов, за которые студенты платили отдельно: пятьдесят долларов за стоячие и сто пятьдесят за сидячие места. Желающие могли пригласить учителя домой. Это считалось самым престижным событием. Дом студентов буквально «вылизывали», накрывали богатый стол. Приезжал учитель и также заводил свою шарманку на час, только в этот раз за восемь тысяч долларов. Хозяин пира (студент, в чьем доме это происходило) очень важно потом себя чувствовал, хотя, вероятно, в душе сожалел о потраченных деньгах.

Тем, у кого денег не было, предлагались учительские ваучеры, которые студент мог заработать за день физической работы: рытьем траншей, канав и ям, посадкой пальм разных размеров, обработкой камня в «каменоломне». Так мы называли место, где изготавливался белый камень для строительства несанкционированного местными властями амфитеатра, на представления в котором еще в недостроенном состоянии уже приглашались танцоры из Большого театра. Билеты на их выступление продавались по разным ценам. Танцоры были единственными «людьми из жизни» (так презрительно в школе называли не студентов), которые не только имели право появиться на территории Аполо, но и лично пообщаться с учителем, разделив с ним трапезу. Такую расстановку событий объясняли любовью учителя к балету.

Когда в процессе работы студенты получали травмы, вместо медицинской помощи им говорили, что их тела – это всего лишь машины, заботиться они должны о душе.

Однажды нам объявили о назначенной проверке в Аполо инспекторов из местного графства. В срочном порядке все силы были брошены на заставку амфитеатра горшками с пальмами. После двух дней безостановочной работы, начинавшейся с раннего утра и продолжавшейся до поздней ночи, весь амфитеатр был полностью заставлен растительностью. Когда на следующий день в Аполо приехала государственная проверка, единственную дорогу, ведшую к амфитеатру, перекрыли, обозначив дорожно-ремонтными знаками. Инспекторов же проводили вокруг по холмам, откуда здание выглядело, как скопление небольших деревьев. Поездив вокруг, инспектора уехали ни с чем. После мы привели здание в прежний вид и продолжили строительство. Когда я поделился с одним из студентов своим мнением по поводу произошедшего, он пренебрежительно сказал, что обмануть «спящих» людей негрешно, ведь они все равно спят и жизнь их им только снится, в подтверждение процитировав высказывание учителя о высшей правде, под которой всегда подразумевалось предпочтение школе, учителю и высшим силам. К сожалению, сказанные слова не являлись только его мнением – такими были общие навязанные взгляды сектантов на жизнь.

Кроме того, постоянно на что-то собирали деньги: на новый фонтан, на картины, которые потом продавались на аукционах, на дороги. Я помню, как еще в Израиле пожертвовал практически последние деньги на новую дорогу, которую учитель пожелал построить в Аполо. Со всех центров вышло сто сорок тысяч долларов. Когда я приехал в Аполо, строительство дороги уже подходило к концу, но потом учителю не понравился угол, который она приняла. Дорогу разрушили, и денежные сборы начались заново. Людей тут же успокоили, объяснив произошедшее тем, что учитель учит не «отождествляться» с вещами, т. е. не привязываться к ним. Кому-то этих объяснений хватило, кому-то нет. Кроме этого, постоянно проводились розыгрыши лотереи: учитель «жертвовал» что-то из своей коллекции, например, дорогое кольцо или часы, и это становилось главным призом. Студентов подталкивали купить лотерейные билеты. Собранные средства, как нам говорили, шли на нужды школы. Однако, как ни странно, главные призы частенько выигрывали приближенные.

На встречах люди внимали учителю, будто перед ними свершалось чудо, после чего выходили из зала со скорбным видом, как с похорон. Я смотрел на них и думал о том, как далеки их серьезные лица от той легкости и радости, возникающих в человеке в высших состояниях сознания, о которых они столько говорят, но никогда не испытывают. Ведь если знание не освобождает человека, если оно не наполняет его радостью и не умиротворяет душу, то чему тогда оно служит? Разве возможно продвигаться к духовной свободе, будучи скованным кандалами слепой веры и страхом?

Все эти монологи учителя записывались на видео и демонстрировались потом за меньшую плату тем, кто был победнее. Внимание и присутствие учителя считались благословением, и люди залезали в долги, чтобы с ним позавтракать, пообедать, поужинать или помолчать на встречах, где он повторял, как правило, одно и то же. На мой вопрос, почему учитель говорит каждый раз, как заезженная пластинка, один старый студент мне однажды ответил, что это наш «непробудный сон» вынуждает его повторяться, ибо не способны мы понимать «пробужденного» иначе.

О методах обучения учителя можно сказать следующее. Он верил, что только от шока и его трансформаций человек пробуждался. На практике это выглядело так: на формальных встречах, например, в гробовой тишине, в процессе своего монолога он снимал одну туфлю и бросал ее в толпу внимавших каждому слову студентов, или же за ужином брал салфетку и клал себе на голову, продолжая говорить с серьезным лицом. Еще учитель любил опрокидывать стакан с водой на белую скатерть. Таким образом, как он говорил, создавал «маленькие шоки» студентам, давая возможность их трансформировать и, так сказать, пробуждаться.

Однако его методы были невинными только на первый взгляд. Кроме швыряний туфель и подобных глупостей он любил «давать советы» личного характера. Как результат – напряжение в отношениях у одних или же конец отношений у других. Все это делалось ради создания трения и шоков для горячо любимых студентов.

Но и это не все. Когда он гулял однажды в сопровождении своей свиты по окрестностям Санкт-Петербурга, кто-то, возможно, садовник упал с дерева. Реакция учителя была следующей: «Это Влияния С (боги) устроили шок для студентов». А когда на их глазах человека сбила машина, его реакция была такой же. Другими словами, живые люди, у которых наверняка были семьи, оставшиеся без отца или мужа, учителя не интересовали. Для него они были просто объектами воздействия «высших влияний», которые боги использовали в качестве тренинга для его студентов.

О денежных сборах и отдельной плате практически за все «события» в школе на вступительных лекциях не говорили, как, впрочем, и о том, что, придя в школу, человек должен был отказаться от своего прошлого. Это включало и отношения с родными и близкими. «Теперь у тебя есть новая семья и новые друзья», – внушали нам. Жизнь до школы рассматривалась как бессмысленное механическое существование во «сне», ведущее к погибели, а, следовательно, все, что в этом «сне» было пройдено, найдено и понято, значения не имело, так как в этом состоянии невозможно понять что-либо вообще. «Никакая работа не может быть сделана во сне», – неверно трактовали П. Успенскoгo.

Кроме того, ту же концепцию человек должен был применить и к себе. На его личности ставилось клеймо «ложная». Эту «ложную» личность стирали, а вместе с ней и моральные ценности, усыпляя при этом совесть человека. Многие получали другое имя, а с новым именем в них формировали новые мысли и личность.

Всю эту гнусную концепцию поддерживали дзеновской притчей о полной чаше чая, в которой рассказывалось, как один профессор пришел к дзен-мастеру поговорить о дзен-буддизме. Пока они делились своими знаниями, тот наливал ему чай. Когда чай стал переливаться через края чаши, профессор спросил мастера, разве не видит он, что делает? На что мастер ответил, что он (профессор) и является этой чашей, не опустошив которую, мастер не сможет показать ему дзен.

Смысл притчи мне был понятен, и логика ясна. Однако если перевести ее на «школьный» язык, то она означала, что любые знания человека, полученные до его вступления в школу, недействительны и он не способен понять истинное учение, не опустошив «свою чашу», т. е. выплеснув оттуда все, включая себя. Такой подход имел бы смысл в самом начале, при ознакомлении человека с новыми взглядами, но превращать его в постоянный образ мышления я считал ошибочным. Подобный подход атрофировал в человеке способность критически мыслить, не позволяя ему сопоставлять новое знание со знанием и опытом прожитых лет, а так как «чаша человека уже была пуста», то сопоставлять было не с чем и ученику оставалось только верить, что то, чему его учат, верно. И если эта притча в рамках разумного могла быть полезной, то в данном случае она становилась оружием против самого человека, постепенно погружая его в психологическое рабство, которое также являлось физическим.

Я стал замечать, что невероятное приветливое отношение ко мне, как к новому человеку, начало угасать, а вместе с ним и то мое ощущение, когда казалось, что чудесное рядом и к нему можно прикоснуться.

Взаимная антипатия

Через три месяца по приезде я получил официальное письмо от Питера Бишопа, тогдашнего президента Аполо, второго человека после учителя. Меня деликатно просили покинуть Аполо. Прочитав послание, я мысленно отправил написавшего его подальше, разорвал бумагу в клочья и выбросил в мусор. «Не для того я пересек Атлантический океан, чтобы возвращаться назад», – подумал я. После этого события мои отношения с администрацией стали еще более напряженными, и я понимал, что дни мои здесь сочтены.

Мысленно я готов был ко всему, хотя перспектива уехать назад меня не радовала. Тогда вера в учителя во мне еще жила, невзирая на противоречия, фальшивую улыбку, шелковые костюмы, рубашки и галстуки из Беверли-Хиллз, золотые перстни и медальоны, заграничные путешествия по несколько раз в год в сопровождении свиты своих секретарей, еженедельные поездки в Лос-Анджелес с понедельника по четверг в собственном «мерседесе» на закупку нового барахла и все остальное, что мало напоминало мне о том, для чего я присоединился к школе.

В таком состоянии сама по себе нелегкая работа становилась невыносимой. Чего-то хорошего ожидать, казалось, было неоткуда, и порадовать душу было тоже нечем. Но у судьбы были свои планы, о которых мне предстояло узнать.

На одном из школьных событий я обратил внимание на одну женщину, которая появлялась там редко, так как работала за пределами Аполо. Обменявшись приветствиями, мы завязали разговор. Мне понравились ее зрелость, дружелюбие и внешний вид. Разыскав ее телефон, я позвонил и на ломаном английском предложил встретиться. Она согласилась, и мы увиделись через несколько дней у фонтана в розовом саду, где я трудился с утра до ночи, практикуя «свой дзен». Наши встречи были легкими. Ее не только не смущало мое плохое знание языка и русско-английский словарь на свиданиях, но даже веселило. Я рассказывал ей о своей жизни, о том, как нашел школу, о своей тяге к знаниям, и всем, что мог выразить. Через какое-то время она предложила переехать к ней в дом, а спустя несколько месяцев я сделал ей предложение. Она была в шоке, но согласилась подумать.

Прошло еще какое-то время, и мы поженились. Она нравилась мне как женщина и как человек. Началась новая жизнь, на сей раз уже по-американски. Я учил язык, подрабатывал, где мог, не выезжая в город. Моя жена к моменту нашей встречи провела в школе гораздо больше времени, чем я, поэтому я надеялся, что смогу лучше и глубже понять учение. Но по мере того, как мой английский совершенствовался, я больше узнавал не только об учении, но и обо всем остальном, что происходит в организации, умело завуалированной под школу Четвертого Пути.

Вскоре у нас начались проблемы, причиной которых была ее фанатичная вера в учителя, которую я невольно подрывал своими сомнениями и вопросами. Это создавало непреодолимый барьер между нами. Учитель считался фигурой неприкосновенной, и любые вопросы, касавшиеся школы или его самого, были запрещены. Любые негативные разговоры об учителе рассматривались как сплетни – здесь существовали свои строгие негласные правила поведения. Информация, указывавшая на степень злоупотребления им властью, редко достигала студентов. Она строго контролировалась, a любая критика учителя быстро и эффективно подавлялась. Запрещены были контакты и с бывшими членами школы. Проступки учителя всегда интерпретировались в наиболее выгодном для него свете под лозунгом «все, что он делает, это на благо нашего духовного развития».

Сектантская идея «они против нас» была главной составляющей школьной доктрины. Тех, кто не был членом группы, уничижительно называли «люди из жизни» – они считались «спящими машинами» и «пищей для Луны». Идею об органической жизни на земле как о пище для Луны высказал некогда Г. Гурджиев, проверить которую возможным не представлялось, оставалось только верить в нее.

В учении о Четвертом Пути существует постулат о том, что, выражая негативные эмоции, мы якобы теряем энергию, которая необходима для работы над собой. В школе этой идеей злоупотребляли: любая критика учителя рассматривалась как выражение негативных эмоций, а статус «хорошего студента», приобрести который стремился каждый, был несовместим с какой-либо критикой учителя и его учения. «Хорошие» студенты были той группой, которая выражала «правильные» мысли и поддерживала установленный порядок вещей, удобный учителю. Несмотря на то что пробуждение совести человека в школе было неким идеалом, к которому должен стремиться каждый, ведь, согласно теории Гурджиева, совесть – некая движущая сила, которая ведет человека к осознанности и самосовершенствованию, – на самом же деле здесь ее подавляли, потому что это препятствовало продолжительному «промыванию» мозгов.

В школе же та личность, с которой человек приходил, считалась ложной, а личность студента – истинной. Так было во всем. Умным в пример ставили дураков, назначали их на руководящие должности. Сошедших с ума возводили в ранг «людей в сущности», при этом напоминая слова Христа: «ЕСЛИ НЕ БУДЕТЕ, КАК ДЕТИ, НЕ ВОЙДЕТЕ В ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ». Буквальные интерпретации слов Христа приводили к тому, что пятидесяти- и шестидесятилетние женщины заплетали косички, одевались в нелепые платьица и бегали вокруг, всем улыбаясь. Они становились «детьми», так и не поняв эзотерический смысл.

Сначала я смотрел на все это с удивлением, потом с отвращением, а затем и с состраданием. Но сочувствовал я несчастным, наивным, обманутым людям, при этом все больше и больше ненавидя мракобесие, которое называлось «учением». Таким образом, Содружество по сути своей являлось сказочным королевством кривых зеркал, в котором «просветленный» богач и продажные прислуги разделяли и властвовали.

О подавлении негативных эмоций скажу только, что именно с этим я связывал психические заболевания, нервные срывы, депрессии и самоубийства в Аполо. Здоровая психика человека подвергалась насилию, при этом нарушая естественный баланс и гармонию человеческого существа, основанного на здравом смысле, морали и совести. Это приводило его к психическим расстройствам, смятению, страху и чувству вины. Человек начинал бояться проявлений в себе критической мысли, а, следовательно, и самой правды. Вместо того чтобы адекватно и естественно реагировать на ситуации, он пытался всегда оставаться позитивным, чем наносил своей психике еще больший вред.

Развитие сущности человека, или же его индивидуальности, на мой взгляд, – это совокупность мышления, чувств и действий. Ее формирование происходит в процессе духовного созревания человека, опирающегося на моральный кодекс, состоящий из нравственных принципов, постоянное соблюдение которых укрепляет его характер. Следовательно, развить в себе индивидуальность означает просто быть собой и следовать своей совести и пониманию.

О самом учении учителя, которого в случае профессиональной диагностики без труда определили бы и непременно увезли в «палату номер шесть», говорить можно долго, но в целях экономии внимания и времени читателя приведу только один пример «непревзойденного сознательного существа». Он скажет о многом.

Невероятные интерпретации учителя одних людей поражали, других очаровывали своей абсурдностью. Одной из таких было объяснение рисунка на стене древней пещеры во Франции. Бык с шестью кусочками фекалий, в которых учитель каким-то образом увидел неоспоримое подтверждение своего псевдоэзотерического, бредового учения. Принять его на веру мог только сумасшедший, ведь единственное, что можно сказать о подобном «художестве», – «бычье дерьмо» в прямом и переносном смысле. Конечно, «пиджачники» в древних пещерах никогда сами не были, видимо, боялись запачкаться, но, тем не менее, не побрезговали использовать иллюстрации, сделанные другими людьми, на поборах (так я называл школьные встречи). От человека, который называет себя «самым ярким светом после Христа за последние две тысячи лет», я ожидал большего.

Помимо суррогатного учения, предложенного учителем, где не было ни логики, ни мысли, он также предсказывал будущее.

Например, предчувствие землетрясения, которое, по его мнению, неминуемо должно было произойти в Калифорнии в 1998 году и привести к затоплению штата. Вооружившись таким пророчеством, студенты понакупали новых машин, понабирали займов, позалезали в долги – ведь отдавать все равно будет некому. Когда «боги помиловали Калифорнию», волна банкротства захлестнула «сознательное» сообщество.

Второе пророчество было о грядущем ядерном Армагеддоне, который учитель запланировал на 2006-й год. После этого кошмара только члены школы должны были выжить и положить начало новой цивилизации. Остальное человечество, согласно пророчествам лжепророка, ждала печальная участь.

Людей, публично задававших вопросы по поводу высказываний учителя и пытавшихся искренне разобраться в его учении, исключали из школы немедленно. Такова была участь моего друга из Санкт-Петербурга. На формальной встрече во время очередного визита учителя в Россию он спросил: «Учитель, вы часто говорите о вещах, которые невозможно проверить, например, о влиянии С (высших сил). Я не являюсь человеком религиозным и не могу просто верить и верить годами. Эти непроверяемые идеи, которые вы нам даете, становятся дополнительным препятствием для меня, не позволяющим мне оставаться в школе и доверять вам как учителю. Мой вопрос: что мне делать?». Ответ учителя был следующим: «Вопрос неверный».

После окончания мероприятия видеозапись изъяли, а моего друга «отлучили» от школы на год, после чего он туда не вернулся. Вот так «великий учитель» отвечал на неудобные ему вопросы.

Вернувшись в Аполо, он объявил ученикам о том, что в Санкт-Петербурге на встрече произошел «процесс преступления», и навсегда запретил задавать ему вопросы. На каждой последующей встрече часами нес околесицу студентам, которые слушали его с сонным видом.

Отказавшемуся от своего прошлого, отдававшему практически все свое время и деньги школе, возложившему на нее все надежды и поверившему учителю человеку было очень трудно покинуть это место: ему было просто некуда идти. Его социальная жизнь ограничивалась рамками школы. И терять ее люди боялись. Понимая это, учитель держал людей в страхе, заставлял их молчать, закрывать глаза на многие вещи. Индоктринированные студенты боялись также потерять свои шансы на духовное развитие и обретение бессмертия, ведь, согласно словам учителя, оно останавливалось, так как не могло протекать вне школы. Те, кто покидал организацию, утрачивали единственную возможность духовной эволюции. Он утверждал: «Когда студенты покидают школу, свет, который был доступен для них, навсегда исчезает в черной дыре. Только пребывание в школе и связь с богами через нее гарантировали вечную жизнь».

Потеря школы и утрата связи с учителем приравнивались к духовной смерти, и люди готовы были идти против своей совести, лишь бы в ней оставаться. Учитель говорил так: «Совесть – это группа "я", т. е. чувства и мысли, накопление которых уводит человека из школы». В этом он был прав, сам того не сознавая. Совесть действительно уводила человека из школы, поэтому основной целью и было ее подавление путем стирания личности человека и ее истории.

Существовало строгое правило: в случае если человек покидал школу, с ним должны были прервать отношения все, включая жену, мужа, детей, братьев, сестер и друзей. Он оставался один. Семейные узы держали многих внутри. Когда я получил бумаги на легальное проживание и работу в Америке и мог оставить все позади, чувства к жене удерживали меня в школе. И так продолжалось еще четыре года.

Мои глаза окончательно открылись

Наблюдая за происходящим, я начал искать материалы о сектах и был просто шокирован, узнав, какое их количество действует в Америке. Изучая современные их догмы, принципы и механизмы работы, я проводил все больше и больше параллелей между ними и нашим «содружеством друзей», в котором, по сути, не было ни содружества, ни друзей, ибо дружба неизбежно заканчивалась для того, кто покидал школу.

Глаза мне открыла книга Тимоти Лири «Технологии изменения сознания в деструктивных сектах». После знакомства с ней у меня не осталось ни малейших сомнений, что наша школа – это классический вариант именно такой секты, а «просветленный учитель» – обычный харизматичный социопат, который умело очаровывает людей, ловко манипулирует ими и безжалостно устраняет все препятствия на своем пути, оставляя после себя разбитые сердца, попранные надежды и пустые кошельки. Таких людей в «Рассказах Вельзевула своему внуку» Г. Гурджиев называл «Хаснамусами», у которых целиком отсутствуют совесть и сочувствие к людям. Они эгоистично расчищают себе дорогу, шагая по трупам.

Как правило, во всех сектах присутствует особый диктаторский микроклимат: главная роль в его формировании принадлежит, конечно же, самому «гуру», которому в организации сектантской мысли и работе помогает ближайшее окружение, или, как называли его в школе, «внутренний круг», состоящий из приближенной прислуги и доноров, богатых людей, которые не жалели крупных сумм за уважаемый статус. Объектом воздействия оказывается внешний круг, состоящий из «новобранцев», наивных последователей и рабочей силы, которых обрабатывали, индоктринировали в целях приобщения к «общему делу», строительству ковчега, где, по утверждениям «учителя», от ядерного Армагеддона спасутся студенты, проживающие в Аполо. Таким строителем светлого будущего был и я. Структуры всех сект практически идентичны, как будто создавались «под копирку». Несущественная разница между ними может быть только в доктрине или предлагаемой форме спасения: кто-то ожидает спасателей-инопланетян, кто-то Мессию, другие же возлагали надежды на гуру. Психологическое насилие, сексуальные домогательства со стороны лидеров и рабский труд в той или иной форме часто практикуются, и все это во имя Бога, который якобы тестирует на преданность учеников. Вспоминаю, как в школе нам часто приводили в пример картину Рембрандта «Жертвоприношение Исаака», сюжет которой демонстрировал непоколебимую готовность Авраама пожертвовать своим единственным сыном по повелению Бога, доказывая таким образом свою преданность. В секте, к счастью, никого не убивали, но некоторые своих детей бросали, что в таком контексте было равносильно смерти. Одной из таких «героинь», пожертвовавшей ребенком ради «духовного просветления», была немка, которая была одной из первых студенток. О ней говорили чуть ли не с трепетом. Я редко ее видел, но каждый раз при встрече с ней ее вид вызывал во мне странное чувство. Мне казалось, что от нее самой веяло смертью. Таким образом, людей принуждали к жертвам, и всегда в пользу секты, ведь не потраченные на детей время и деньги отдавали школе.

Идея жертвоприношения не нова, и люди в обычной жизни ее понимают. Всегда нужно чем-то жертвовать. Жертвуем калорийной пищей ради поддержания фигуры, своим временем – ради работы. Жертвуем своей жизнью ради детей, но не жертвуем детьми ради жизни, да еще и такой жизни в секте! Ведь в шахматах есть концепция жертвы, но обычно жертвуют пешкой, а не ферзем. Если уступить его, игра будет проиграна. Человек целиком отдавал себя идеологии. Ради чего ему еще было жить?

Откровенно говоря, моя книга – не конспект по сектантству, а всего лишь описание моей жизни. Из тех восьми лет, что я прожил в Америке, шесть я провел в содружестве, изучая сектантство на практике.

Например, моя стипендия была четыреста долларов в месяц, за которые я работал шесть дней в неделю по десять часов в день, т. е. меньше, чем за два доллара в час. В то же время установленный государством минимальный уровень зарплаты составлял семь долларов в час. Следует заметить, что заработка в семь долларов в час простым американцам на жизнь не хватало: они вынуждены были ежемесячно залезать в долги, прибегая к кредитам, а последствия этого были печальны: суммы задолженности росли, далее следовало банкротство и конфискация имущества. Таким образом, «американская мечта» становилась кошмаром.

Мы трудились за два доллара в час – этого хватало лишь на аренду комнаты, плата за которую составляла половину стипендии, и на один обед в день. Приходилось подрабатывать по воскресеньям, чтобы где-то еще раз поесть. Постоянное чувство голода и физическая усталость одобрялись доктриной секты – это называлось «необходимым внутренним фоном» для «работы над собой». Так казуистически истолковывалась и часто повторялась нам одна из идей Г. Гурджиева о том, что препятствия очень полезны для человека, и если бы они не существовали, то их следовало бы создать намеренно, потому что, только преодолевая препятствия, человек мог развить в себе волю. В общем, в этом присутствует смысл, но в нашем случае идея использовалась для обычной эксплуатации рабского труда.

Работа на износ была направлена именно на подавление воли, благодаря которой человек мог сопротивляться установленному режиму, и то, что якобы волю должно было создавать, ее же и разрушало. Мы настолько уставали, что все, чего хотелось, – это уединения и покоя, разбираться же с чем-либо сил уже не было, а в целях пресечения внутреннего конфликта ученики старались избегать любой негативной информации об учителе.

Провал с вербовкой единомышленников

Если у меня за первый год пребывания в школе возникли сомнения и со временем они только возрастали, то старые студенты, которые пребывали там уже по 20–30 лет и являлись успешными адвокатами, докторами, психологами и психиатрами, крепко держались за школу. Этот факт меня озадачивал. Я не понимал, почему образованные и вроде не глупые люди столько лет не замечают того, что для меня довольно быстро стало очевидным.

Я пытался со многими из них открыто поговорить о своих наблюдениях, но в ответ всегда слышал одно и то же, что я еще слишком молод и недостаточно времени провел в «работе над собой». Меня уверяли, что если я чего-то не понимаю, то вина только на мне, ведь «спящая машина объективного мнения иметь не может». Таким образом, как множеству низших «я» мне запрещено было осуждать одно неделимое, пробужденное и высшее «я» учителя. «Низшее не может видеть высшее», – гласил удобный для них постулат, заимствованный из идей Четвертого Пути.

Правда, некоторые признавались, что и им тоже не всегда все было понятно, но добавляли, что осуждение учителя всегда неправильно, ибо исходит из самых низких частей нашей «машины», которая пробуждаться не хочет.

Мои попытки поговорить с этими людьми обычно приводили меня к новым разочарованиям и ощущению какой-то безысходности, при этом вновь и вновь возникали мысли о том, что, может быть, я действительно чего-то не понимаю. Ведь не могут же все эти адвокаты, доктора и психологи заблуждаться после стольких лет, проведенных в школе?

Идти против давления группы, с которой сливались умы и сердца людей, променявших здравый смысл и совесть на групповое мышление, напоминало плаванье против течения бурной реки. Не достучавшись до них, я залечивал душевные раны в одиночестве. Однако сомнения в собственной правоте, вызванные и подпитанные «авторитетными» студентами школы, исчезали, а каждое новое наблюдение вновь свидетельствовало о моих догадках. Я видел нелогичность учения и аморальность учителя и, когда бывалые студенты уверяли, что «божественный уровень его бытия» освобождает от морали обычного «спящего» человека, не мог с этим согласиться. Одному из них я однажды ответил, что предпочитаю оставаться обычным «спящим» человеком, чем становиться пробужденной свиньей.

Обо всех ужасах, творившихся в секте, писать не буду, но, чтобы картина стала более ясна, расскажу о двух случаях.

Много лет назад в школе умирала от рака одна студентка. Многочисленные попытки ее вылечить «высосали» из нее и ее семьи все деньги. Когда учителю доложили, что она не вносила учительскую плату последние несколько месяцев, он распорядился передать ей послание, где объявил, что если она не погасит свой долг перед школой, то ее ждет прямая дорога в ад.

Такими были последние слова учителя перед смертью верившей ему всю жизнь студентке, отдавшей школе все деньги и время. Об этом стало известно из найденного матерью письма покойной дочери.

Второй случай был таким. Однажды по поручению учителя парочка студентов за свой счет отправилась в Египет для сбора материала о Древнем Египте. Учитель часто интерпретировал полученную информацию перед слушателями по-своему за отдельную плату. Обычно он приглашал нескольких приближенных, которые чувствовали себя рядом с ним так гордо, что порой от их глупого вида меня начинало подташнивать. Иногда на встречах меня посещало чувство, будто я нахожусь в цирке и наблюдаю шоу тренированных павлинов, важно демонстрирующих свои перья и надменно взирающих на толпу зрителей.

Просьбы учителя студентами воспринимались как особые знаки внимания и выполнялись беспрекословно, однако все должно было происходить за их счет. Например, продолжительное посещение центров в других странах старыми студентами из Аполо для поддержки сектантской догмы (и других, личных, мало относящихся к духовности целей) либо переезд в другую страну с целью открытия новых.

Так, фотографируя один из обелисков, пара студентов попала в аварию, в которой жена погибла на месте, а ее муж попал в больницу с тяжелейшими травмами и какое-то время пролежал в коме. Немного придя в себя, у своей больничной койки он не увидел своего учителя, скорбящего рядом. В палате был адвокат с пачкой бумаг, а целью его было убедить пострадавшего переписать все свое имущество в пользу школы. К счастью, здравый смысл все же присутствовал в мутном сознании больного: он понимал, что после выздоровления кроме него некому будет оплачивать счета. Таким было соболезнование любящего учителя выжившему человеку, потерявшему жену в автокатастрофе. Они на протяжении многих лет отдавали все свои деньги и время школе. Таким образом, учитель частенько напоминал студентам о своей безграничной к ним любви. Он говорил так: «Я люблю вас сейчас и буду любить вас в вечности».

Через несколько лет адвокат покончил жизнь самоубийством в Аполо, оставив больную раком жену и детей по уши в долгах. Истинный факт кончины в местной прессе скрыли, написав, что он скончался естественной смертью. Когда же студенты поинтересовались в редакции, почему не написали правду, то получили ответ, что так попросили родственники покойного. Видимо, ложь неразлучна с человеком и после смерти, если сопровождала его всю жизнь. Говорить плохо о покойном не буду. Бог ему судья! Скажу только, что я с состраданием отношусь к тем, кто против своей воли на протяжении многих лет становился объектом морального, физического и идеологического принуждения учителя. Вышеупомянутый адвокат же яростно его защищал. Oбо всем

этом любопытный читатель может прочитать здесь: robertearlburton.blogspot.com.

Хотелось бы вспомнить о пренебрежительном отношении учителя к детям, которые позже становились беспризорниками, росли без родительской опеки и считались «людьми из жизни» до тех пор, пока не становились студентами. В секте было негласное правило: не заводить детей раньше, чем после пяти прожитых в браке лет, и рекомендовалось делать аборты, если беременность все-таки случалась. Те, у кого дети уже были, их просто бросали. Потомство учителем рассматривалось как трата высшей энергии человека, обуза и бремя. У него, конечно, их не было. Вероятно, любить кого-то еще, кроме себя, он не мог.

Еще в школе пропагандировалась уникальная идея о девяти жизнях. Согласно словам учителя, человек пробуждается только на девятой жизни, а чтобы дойти до нее, надо пребывать в школе всю жизнь и умереть студентом – только это давало гарантию правильного перевоплощения (снова студентом) в следующей жизни. Если же кто-то покидал школу до своей смерти, то, естественно, терял все им накопленное. Таким образом, людей в секте держали пожизненно. Кроме того, учитель утверждал, что, кроме него, никого на девятой жизни в школе нет, следовательно, о пробуждении можно было забыть как минимум до следующего перевоплощения. Номера жизней он раздавал, как награды. Своим приверженцам из внутреннего круга, во всем ему потакавшим, он давал седьмую и восьмую жизни, а несогласным – не выше пятой. Мне, скорее всего, приписал бы статус новорожденного. Быть на ранней жизни считалось позорным, и многие пытались выслуживаться перед ним, чтоб не попасть в этот список. Идея девяти жизней позволяла учителю безбедно существовать и ни в чем себе не отказывать, гарантировала стабильный доход.

Если присмотреться к разным гуру современного мира, то окажется, что методы их воздействия на паству очень похожи: они создают некий идеал, подконтрольный только им, а люди, желающие достичь его, становятся в очередь, чтобы отдать им деньги.

Однажды у меня был неприятный разговор с одним старым студентом, который безуспешно пытался меня перевоспитывать. В процессе беседы он стал терять самообладание и сказал мне, что я просто еще на ранней жизни и поэтому учителя не понимаю. Тогда я ответил ему, что учителя не понимаю, потому что понимать там нечего и, наверное, еще и потому, что я все еще «жив», а не «умер», как некоторые.

Своими сомнениями я делился с женой, однако она их никоим образом не разделяла. Мои попытки поговорить с ней вызывали напряжение в наших отношениях, на улаживание которого порой уходили дни. Интерпретация идей Четвертого Пути содружеством в значительной мере расходилась с идеями Четвертого Пути, выраженными Г. Гурджиевым и П. Успенским в их работах. Это объясняли тем, что своим недостижимым уровнем сознания учитель усовершенствовал идеи Четвертого Пути, трансформировал их в собственном понимании, превосходящем понимание Г. Гурджиева и П. Успенского. При этом наш гуру продолжал паразитировать, рекламируя Содружество как школу Четвертого Пути, активно используя знаковые фигуры мыслителей на книжных закладках, которые студенты должны были тайно вкладывать в издания эзотерической литературы в книжных магазинах разных стран, таким образом вербуя новых студентов. Его нерушимый авторитет просветленного человека, отчаянно защищаемый старшими студентами, оказывал сильное давление на сознание, а беспрекословное их послушание ставилось в пример младшим.

Согласно теории Г. Гурджиева препятствия и трудности на пути способствуют духовному росту, так как развивают в человеке те качества, в которых он нуждается. С этой точкой зрения я согласен при условии, что мы проходим через трудности, ниспосланные судьбой, оставаясь при этом людьми. Причинение же кому-то страдания и боли осознанно, с разрушительными последствиями для человека, с целью помочь ему в его духовном развитии, казалось мне просто кощунством и глупостью, подобным попытке вылечить насморк, сломав человеку нос. И если в гурджиевской идее был определенный смысл, то в школе ей злоупотребляли (как, впрочем, и всем остальным) в целях порабощения людей. Страдания в школе возводили в идеал и объясняли их как особые знаки внимания, проявленные Высшими Силами. Поэтому банкротство, развод, болезнь, потеря близких и даже собственная смерть рассматривались как положительные факторы или, как называл их учитель, «необходимыe шоки», предоставляющие человеку возможность работы над собой. В случае смерти студента учитель говорил так: «Он(а) закончил(а) свою роль как студент, и теперь боги продержат его/ее незавершенную душу в Лимбо (место в преддверии Рая, или райская область в фантасмагории учителя) до следующего воплощения снова студентом».

Шло время. Я практически перестал посещать школьные встречи и обеды и объяснял это необходимостью работать «в жизни», т. е. за пределами Аполо. «Жизнь» и люди, не являвшиеся студентами школы, презирались учителем – он называл их «спящими машинами», их ждала участь быть сожранными кровожадной Луной, в то время как самые преданные ему студенты должны были обрести бессмертие. И хотя в эти бредни я не верил, вера окружающих и близких мне людей в эти наивные идеи вызывала у меня душевную боль. Сейчас даже писать обо всем этом тошно. Вопрос о том, продолжать ли жить с женой, обманывая себя и ее, делая вид, что все хорошо, или покинуть школу, что определенно означало развод и потерю женщины, которая на тот момент была мне дорога, несмотря на ее слепую веру в лжеучителя, требовал ответа.

О сектантстве в общем можно сказать, что это эпидемия, вирус духовной пустоты, носителями которого являются современные самозванцы с нарциссическим расстройством личности, вокруг которых собираются толпы наивных обожателей, с нетерпением ожидающих надменных приветствий из проезжающих «мерседесов» и восседающих на троне в шелковом барахле «просветленных» учителей.

Исключения есть, и реальные учителя существуют, но их не найти за прилавками духовных ларьков. Их простой вид не заметен искателям истины, для которых громкие слова звучат убедительней тихой и скромной улыбки.

Одним из таких был Шри Ним Кароли Баба, к которому Ричард Альперт (Рам Дасс) приезжал в Индию. Рам Дасс преподавал в Департаменте психологии социальных отношений в Гарвардском университете, откуда его на пару с Тимоти Лири, лектором в том же университете по клинической психологии, выгнали за эксперименты с псилоцибином в рамках «псилоцибинового проекта». Так, однажды Рам Дасс с целью проверки учительского сана дал индийскому гуру шестикратную дозу ЛСД. Приняв все, Ним Кароли Баба продолжал так же спокойно сидеть на земле, завернутым в покрывало, по-прежнему улыбался и говорил о любви как о главном. Рам Дасс был впечатлен и стал его учеником. Наслушавшись такого рода историй, я очень хотел повстречать людей, знакомство с которыми не сулило бы мне разочарований.