Kitabı oxu: «Единственный человек на Земле»
Сергей Федоранич
ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК НА ЗЕМЛЕ
Глава первая
Саша
Россия, Иркутск
Мама не видела, как меня скрутили. Я надеюсь, ей вообще ничего не известно о моем бизнесе и долгах.
Три месяца назад я, как самый гениальный человек на планете, решил открыть свое дело. Отец дать денег отказался и приказал не совать рога туда, где я ни бельмеса не шарю. Я его, конечно же, заверил, что все понял, но не послушал. И раздал всем своим партнерам по моему скромному бизнесу личные гарантии. Кто же знал, что так дела не ведутся?
И вот, когда стало понятно, что бизнес прогорел, все деньги съедены, а позор остался, я не успокоился и нырнул еще глубже – взял в долг у бандита по имени Маруф. Мой друг по кличке Палец настоятельно рекомендовал мне не занимать у Маруфа. Однако и друга своего я слушать не стал.
Я же всех на свете умнее и творю поистине великие дела.
Но хуже дурака только дурак деятельный, как говорится.
«Пятьдесят тысяч долларов сумма не маленькая, но не настолько большая, чтобы убивать человека», – рассуждал тогда я.
Но если верить моим суждениям, то сейчас я должен быть дома, а не с вонючим мешком на голове, связанными руками, ногами и под дулом пистолета ехать в гараж, где меня прицепят к батарее, а отца заставят выплатить мой долг. А может, и вовсе убьют.
В этот момент во мне боролись несколько чувств. Я был так зол на себя, обижен на весь мир, но при этом испытывал невероятную жалость к себе. В одночасье я стал беззащитным, власть надо мной в руках людей с пистолетами. И да, штаны… я, кажется, обмочился. Боже, какой позор.
* * *
А вся эта невероятная история началась с моей гениальной идеи создать комедийно‑эротическое шоу. Сексуальные девушки должны были показывать смешные сценки, танцевать и исполнять каверы на главные хиты эстрады. Так как я был вхож во все известные иркутские клубы и лично знаком со многими арт‑директорами, найти денег на старт не составило труда.
Мой бизнес‑план оценили и на взаимовыгодных условиях заключили сделку. По моим подсчетам, через несколько месяцев я должен был вернуть кредиторам деньги с процентами, а в качестве бонуса предоставить возможность получить бесплатно по одному‑два выступлению. Быстро собрал команду, арендовал помещение для репетиций, нанял танцоров и хореографов, вложился в покупку декораций и костюмов. Работа началась.
На первом выступлении сразу же возникли проблемы. Оказывается, не так просто заставить людей смеяться. Пришлось нанять фокус‑группу. Мы заказали сценарий у известного комедийного автора. Я проводил на сцене по двенадцать часов, репетируя номера. Кое‑как мы все же скомпоновали новую программу, которую назвали «Распутницы», и пригласили всех спонсоров для просмотра.
Шоу провалилось с треском не только в глазах спонсоров, но и в моих. То, что ожидалось от «Распутницы», не получилось даже на десять процентов. Шутки казались избитыми, девушки танцевали так, словно стояли в очереди в туалет, ну а петь просто не всем дано. Неудивительно, что через полчаса ушли практически все спонсоры, остались только друзья и те, кто успел много выпить. Я был готов застрелиться от стыда прямо там, за кулисами. Как отметил один арт‑директор, покидая площадку, шоу «Распутницы» – это «амёбы в купальниках».
На следующий день я отправился переубеждать арт‑директоров. Но ни один из них не захотел даже выслушать меня. Их интересовали лишь деньги, которые я теперь им был должен. Но у меня не было ни копейки, чтобы заплатить за свой позор. И тогда я поехал к Маруфу. Я занял денег, чтобы отдать долги и вложиться в новую программу. Тем же вечером, рассчитавшись с арт‑директорами, я решил собрать свою команду, чтобы обсудить новое шоу.
Но никто не пришел.
Я остался один на один со своими идеями и долгом. Палец, узнав обо всем, испарился, как будто и не было его вовсе. Очень быстро информация о развале команды дошла и до Маруфа. Он потребовал вернуть деньги через три дня. Я пытался договориться с ним, но все усилия были напрасны. Пришлось заверить его, что через три дня деньги будут.
Через три дня – это завтра.
А сегодня я уже с мешком на голове.
Сволочь патлатая. Гад, низкопробный ублюдок! Интересно, о чем думает его дурная башка? Каким образом я теперь смогу раздобыть деньги? Он, скорее всего, рассчитывает шантажировать отца… Не на того нарвался. Мало того, что отец теперь откажется отдавать деньги, так еще и посадит придурка.
– Вам всем конец, – прохрипел я. – Вы разве не понимаете?
В ответ тишина. Только спокойный рев мотора и укачивающая тряска. Мы едем в «Газели», я лежу на полу, лицом вниз. Перед тем как мне натянули черный мешок на голову, внушительных размеров нерусский мужик показал мне пистолет и выразительно приставил его к моему лицу.
– Пикнешь – убью. Все понятно?
С этим парнем явно шутки плохи. Я кивнул, типа да, все понял. В ответ меня запихнули в машину. Несколько пар ног быстро вскочили следом, машина тронулась.
Мы ехали о-о-о-очень долго. У меня затекли руки, казалось, что кисти вот‑вот отвалятся. Я хотел в туалет, но на мои просьбы остановить машину никто не реагировал.
– Мой отец найдет вас всех и посадит, – решил я действовать иначе и стал угрожать. – Вы не знаете, с кем связались. Я уверен, что он уже выслал группу захвата.
После этих слов машина остановилась. Я услышал нерусскую речь. Человек что‑то обсуждал по телефону. Я постарался напрячь слух. Неужели они напугались и отпустят меня? И тогда я решил добавить масла в огонь:
– Если вы меня отпустите, я попрошу отца отпустить вас. Передайте Маруфу, что мы обо всем договоримся. Я отдам деньги…
– Заткнись, – прервали меня, не дав договорить.
Голос был жестким и холодным. Я решил не сдавать позиций: контакт – ведь это уже очень хорошо! И попытался снова начать диалог:
– Хорошо, но подумайте, лучше все решить сейчас, пока вас еще не повязали.
Мне жутко страшно. Еще чуть‑чуть – и в штаны вырвется еще одна позорная струйка. Кто знает этих исполнителей? Какие у них приказы?
В ответ – тишина.
Захрустел гравий, к нам подъехала машина. Меня подняли и выволокли наружу. Ноги заплетались, но я был рад, что мне позволили их размять. И похоже, сейчас все закончится. Скорее всего, это полицейская машина, отец уже нашел меня! Через секунду с головы сорвали мешок. В глаза ударил яркий свет от фар. Я зажмурился и глубоко вздохнул. Боже, как чудесен запах январского леса! После провонявшего бензином и машинным маслом коврика на полу «Газели» чистый лесной воздух опьянял. Я оглянулся – мы стояли на шоссе перед машиной, в которой ехали. По обочинам – деревья с мягкими снежными подушками на плечах. Рядом стоял черный джип-компенсатор мелких членов. Точно такой же у Маруфа. Это точно он, сукин сын! За руки меня держал тот мужик, что показывал пистолет, а рядом с ним курили приятели в тяжелых тулупах и шапках‑ушанках. Они не похожи на выходцев из Персии, скорее на цыган.
Дверь джипа открылась, и оттуда вывалился толстяк в овечьей дубленке нараспашку; голова без шапки, в мясистом ухе – маленькое золотое колечко. Он миролюбиво посмотрел на меня, захлопнул дверцу джипа и подошел, разгоняя мерзлый гравий на обочине дороги темно‑синими мокасинами.
– Здравствуй, красавец, – сказал он все с той же мерзкой улыбкой и сильным акцентом.
– Здравствуйте, – ответил я нарочито вежливо, так, будто все это происходит не со мной, и не я стою со связанными за спиной руками и в обоссанных штанах.
– Я специально попросил парней остановить машину, чтобы объяснить тебе кое‑чё, Саша. – Мое имя он произнес с ударением на последний слог, на французский манер. Может, он другого Сашу имел в виду? Но, помолчав пару секунд, он добавил: – Ты можешь не переживать за Маруфа и деньги.
– Что это значит? – спросил я.
– Маруф получил свое. Я купил его у тебя. Он получил с курьером конверт, где было написано «От Саши Лаврова». Ты очень ценный груз, красавец.
И своим толстым пальцем он провел по моему подбородку. Меня передернуло от отвращения, и я заорал, выпуская клубы пара, как лошадь на морозе:
– Идите к черту! Верните меня домой!
– Нет, дорогой, – ответил цыган, не переставая мерзко улыбаться, – ты теперь принадлежишь мне. Ты поедешь со мной и будешь делать все, что я захочу.
– Я не просил вас отдавать долг за меня! – снова проорал я.
Во мне вдруг заиграла злоба. Какого черта он себе позволяет?!
– О нет, мой дорогой, я заплатил твои долги, но деньги для меня не имеют совершенно никакого значения, мне нужен ты, – проговорил он тихо, практически по слогам и без всякого акцента.
Я сдержал судорогу, но желудок срочно требовал избавиться от завтрака. Сглотнув слюну, задрал лицо и, отрывая фразы, как будто от этого они становились более весомыми, проговорил:
– Мой отец найдет меня. Вас всех посадят. Ты настоящая мразь.
Улыбка на дряблых губах цыгана померкла. Черные как вороново крыло глаза блеснули злобой. Он ударил меня ладонью по лицу с такой силой, что на секунду все вокруг закружилось, а в глазах резко потемнело. До этого дня меня никто и никогда не бил. Откуда‑то изнутри выстрелило унижение, тупым ударом под желудок. Я покачнулся, но меня удержали.
Я сплюнул на сухой гравий слюну (спасибо, без крови), а цыган скомандовал своим:
– Поехали.
– Вы забыли мешок, – сказал я дрожащим голосом, только что вернувшись в этот мир после удара. – Ведь я могу запомнить дорогу.
– Планы изменились, – сказал один из похитителей и приставил пистолет к моей голове. – Те, кто обижает барона, обычно не выживают. Так что можешь запоминать дорогу.
Машина барона тронулась. Мой палач взвел курок и ухмыльнулся.
Только сейчас я понял, как ошибался. Меня уже никто не найдет. Я останусь гнить здесь с пулей в виске. От страха я зажмурил глаза.
Вася
Россия, Москва
Знаете, как обычно показывают в фильмах смерть – боли, хрипы, стоны… Но ничего этого не будет. Правда, ничего. Как всегда, ровно в 23.15 мама почистит зубы, облачится в свою старенькую ночную рубашку, аккуратно счистит нежную кожицу с сочного яблока, съест его и ляжет спать. Я подожду, пока она уснет, чтобы подоткнуть одеяло у вечно стынущих ног. Каждый раз боюсь, что, подойдя к кровати, я не услышу сонного дыхания мамы. Я тихонько позову ее, но не для того, чтобы вырвать из сна, а чтобы увидеть чуть вздрогнувшие веки или слабую натугу спящих голосовых связок.
Спустя мгновение я что есть силы буду трясти бесчувственное плечо мамы, но тело будет лишь послушно колыхаться. Глаза будут прочно закрыты, губы сжаты.
Я боюсь, что мама умрет.
* * *
Ни у меня, ни у мамы больше никого нет. С раннего детства я люблю ее всем своим насквозь больным сердцем. В мире нет больше никого, к кому бы я испытывал хоть каплю такой же любви. Ни к своему без вести пропавшему отцу, ни к покойным ныне дедушкам и бабушкам.
Мы живем очень скромно: на мамину пенсию по старости да на мою по инвалидности. Полученное мы аккуратно складываем в жестяную банку из‑под печенья. В месяц выходит двадцать шесть тысяч семьсот сорок пять рублей. Львиную долю тратим на наш быт – оплату «двушки», покупку лекарств и продуктов. Но мы не унываем – у нас есть все, чтобы радоваться жизни. Главное, что мы есть друг у друга. А в нашем доме тепло и уютно.
Когда я прихожу с рынка домой с полными пакетами продуктов, мама всегда говорит одно и то же:
– Васенька, повесь пальто в шкаф, не бросай где попало. И вообще, чай стынет, я пирожков испекла. Мой руки и к столу, сынок.
Я аккуратно вешаю в шкаф пальто, задвигаю дверцу и только потом приступаю к распаковке сумок. Из того, что мне удается купить на выделенные из жестяной банки деньги, мама всегда умудряется приготовить настоящие шедевры.
Каждую среду и субботу мы делаем генеральную уборку, а после усердной работы мама ставит в печь курник, мы пьем чай у телевизора под передачу Малахова. У нас нет возможности подключить кабельное телевидение, ресурсы в жестяной банке не позволяют. Но главное ведь поставить цель, верно? В этом году у нас их было две – подключить кабельное телевидение и купить маме пальто. Начали мы, конечно же, с самого важного.
Купить маме пальто мы запланировали давно, еще в середине лета. Разумно посчитав, что у меня есть теплая куртка, бобровая шапка, неплохие ботинки на эту зиму, все накопления на покупку одежды посвятили маме. И вот в день получения маминой январской пенсии последняя капля упала в жестяную банку, и мы отправились в магазин, в котором долго и придирчиво выбирали, щурясь на ценники.
– Васенька, я не хочу быть бабулькой. Это пальто безобразно в принципе, а на мне уж тем более, – причитала мама, примеряя одно за другим изделие.
В конечном счете маме понравилось драповое пальто с мехом лисицы. Кирпичного цвета, длинное, с аккуратным поясом на ажурной латунной застежке.
Вот как сейчас помню этот момент. Я нагибаюсь, чтобы посмотреть ценник, да так и остаюсь в полусогнутом состоянии. Пальто, по нашим меркам, стоит безумных денег – 8770 рублей. А на покупку мы отложили лишь 6500 рублей. В дефиците аж 2270 рублей! Нам это пальто не по карману еще целых три месяца! А о кабельном придется забыть как минимум до лета.
– Что там, Васенька? Сколько? – любуясь на себя в зеркале, спрашивает мама.
Я прячу ценник и говорю, что немного дороже. Всего на триста рублей. Но и за ними необходимо идти домой. Мама долго думает, крутится у зеркала, слушает восхищенных продавщиц и, наконец, соглашается. Она снимает пальто, надевает свою старенькую бобровую шубку, не раз латанную и местами весьма истертую, велит мне договориться на кассе, чтобы пальто отложили на пару часов или до завтра, а сама выходит на улицу. Я договорился, что выкуплю пальто утром, и внес задаток в 6500 рублей.
Мама хочет это пальто. Я знаю ее и чувствую, когда она по‑настоящему рада. Примерив пальто с лисицей на воротнике, она расцвела и даже как‑то помолодела.
Но боже, где взять 2270 рублей? В копилке такие деньги есть, но они «продуктовые». Потратив их, покупать еду будет не на что. Это очень большие для нас деньги, поверьте. Я инвалид с детства, у меня больное сердце. Даже поход на рынок дается с трудом. Мой мотор к двадцати четырем годам износился так, как будто мне все шестьдесят! Кардиостимулятор не дает ему остановиться, но примерно раз в день я чувствую острое сопротивление электроники зову природы. С таким диагнозом ни о какой работе и речи быть не может. Утром, пока мама готовит завтрак, я беру деньги из банки, иду в магазин и возвращаюсь домой с пальто наперевес.
– Васенька, протри ботинки тряпочкой, не наследи. Вчера только пол вымыли, – слышу я мамин голос.
Я снимаю ботинки, бросаю их прямо у порога и влетаю счастливый в кухню.
– Посмотри, что я принес! – Улыбка не сходила с моего лица.
Мама помешивает манную кашу. Как всегда, в домашнем костюме, поверх которого старенький, но идеально чистый передник. На ногах мягкие байковые тапочки с отворотом из цигейки.
– Что там, Васенька?
– Это пальто, мама! Пальто! Да положи ты ложку!
– Пальто?.. – удивленно переспросила мама.
– Да! – все с той же улыбкой ответил я.
Мама берет из моих рук пакет и извлекает из него пальто. Именно то, которое мерила вчера. Драповое пальто кирпичного цвета, с лисьим воротником и ажурной латунной застежкой на поясе. Застежка все еще помнит мороз и покрыта инеем.
– Вороти его, сегодня же. – Мама строго посмотрела на меня, нахмурив брови.
Я не верю своим ушам. Мама хочет вернуть пальто, о котором так давно мечтала? В чем дело? У меня уже есть план, как восполнить дефицит. И вот, нате вам!..
– Почему, мама? Оно тебе не нравится? – удивленно интересуюсь я.
– Нравится, даже очень, – смущенно отвечает мама.
– И?..
– Это дорого для нас, Васенька. Я слепая, но не настолько. В магазине это пальто висело в секции с ценником «от 8000 рублей».
– Мама! Не переживай ты из‑за денег! Это не такая уж и проблема в наше время! Люди берут кредиты. И я возьму.
Мама с грустной улыбкой гладит мех на воротнике.
– Васенька, кредит – это хомут на наши шеи. Я не могу этого допустить. Даже три тысячи на полгода это по пятьсот рублей. Плюс проценты. Выйдет почти семьсот рублей в месяц. У нас нет такой возможности, сынок. Вороти его, пожалуйста, поскорее.
Я расстроенный ушел к себе в комнату вместе с пальто. Разложив его на кровати, долго гладил мягкий мех и плакал. Понимаю, мама права, и нам придется недоедать, чтобы рассчитаться за пальто. Но ведь она так ждала, так мечтала! Мама всю жизнь со мной. Отца же рядом никогда не было. Она воспитывала меня одна. С моего рождения мама изо дня в день во многом отказывала себе, чтобы я ни в чем не нуждался и был как все. Но мои сверстники выросли, возмужали и теперь зарабатывают деньги самостоятельно, помогают матерям и покупают им шубы. Я же не могу купить своей маме даже это чертово пальто! Я инвалид, у меня нет возможности заработать.
Черт! В конце концов, я мужчина. Нездоровый, но мужчина. У меня есть мать, пришло время позаботиться мне о ней. Не может же она тащить меня на своем горбу до самой смерти. У всех проблемы, бывают ситуации и похуже, чем моя. Я обязан не просто купить это пальто маме, я обязан его ей подарить! Что в своей жизни я сделал, чтобы отблагодарить ее за любовь и заботу? Ничего. Я вышел в коридор, решительно открыл шкаф, взял незанятую вешалку и натянул на него пальто.
– Вася, что ты делаешь? – с испуганными глазами спросила мама.
– Мы купили это пальто, и точка.
– Василий!
– Мама, этот вопрос закрыт!
* * *
Павлу Витальевичу я позвонил тем же утром.
– Соедините, пожалуйста, с Павлом Витальевичем, – попросил я администратора.
– Как вас представить? – поинтересовалась она.
– Василий Ковалев.
– Минуту, – сказала она, и в трубке заиграла мелодия.
– Я слушаю вас, – после минутной задержки ответили на том конце провода.
– Здравствуйте, Павел Витальевич! Это Василий Ковалев. Мы созванивались с вами несколько месяцев назад.
– Доброе утро, Василий. Я помню. Как ваше здоровье?
– Все хорошо, спасибо. Я звоню вам по делу. Ваше предложение о работе еще в силе?
– Да, конечно. Но, как я понимаю, противопоказания к работе у вас никуда не делись?
– Изменились обстоятельства, – ответил я, решив не вдаваться в подробности. – Я согласен. Готов приехать в офис сегодня же, чтобы подписать все бумаги.
– Хорошо, мы будем вас ждать.
* * *
Что бы между нами ни происходило, мама всегда приходит мне на помощь. Даже сейчас, когда я, раздираемый чувством вины, собирался с силами, чтобы извиниться перед ней за свою неоправданную резкость, она пришла сама, тихо постучав в дверь.
– Входи, мама.
В комнату она вошла в пальто со слезами на глазах, но при этом гордая и абсолютно счастливая.
– Васенька, пойдем завтракать? – нежно улыбнулась она мне.
Я поцеловал маму и спросил:
– Мама, ты в пальто завтракать будешь?
Она на секунду задумалась, зарывшись в воротник лицом, после согласно кивнула.
* * *
Ровно в четыре часа я уже сидел в офисе, ожидая встречи с Павлом Витальевичем. В издательстве все ходили в дорогих костюмах и модных туфлях. Сидя на диванчике в приемной в своих старых ботинках, чуть белых от уличных реагентов, мокрых и далеко ушедших от моды, я чувствовал себя ущербным. Под курткой, выцветшей от времени, у меня был свитер – предел моей гордости. Я приобрел его на рождественской распродаже с огромной скидкой в одном из бутиков города, в который в обычное время я не рискнул бы зайти. Вышло рублей на семьсот дороже, чем на рынке. Но мы смогли себе его позволить.
– Василий Ковалев? – обратилась ко мне секретарь. Она сидела за большим столом, который был завален бумагами доверху. Даже компьютера из‑за кип видно не было, лишь макушку ее головы.
– Да, это я, – тут же подскочив с дивана, подошел я к столу.
– Проходите, вас ждут, – мило улыбнулась мне девушка.
– Спасибо. – Улыбнуться в ответ вышло плохо, уж слишком я нервничал. А вся окружающая обстановка давила.
Павел Витальевич восседал на троне. Ей‑богу, таких огромных кресел я не видел никогда. Темно‑бордовое кожаное кресло, подкатанное к стеклянному столу на бронзовых ножках – очень экспрессивно. Никаких бумажных завалов – видимо, пройдя через секретаршу, они становятся лаконичными заметками в электронном виде.
Павел Витальевич вскочил с кресла, проводил меня до гостевого трона, малость меньше хозяйского кресла темно‑зеленой расцветки, и усадил в него.
– Чай? Кофе?
– Если можно, чай. Черный и две ложки сахара.
– Сейчас исполним.
Он сделал через селектор заказ и спустя пару минут секретарь с непрошибаемой улыбкой внесла на подносе чашку чая и вазочку с конфетами.
– Я очень рад, Василий, что вы передумали, – сказал Павел Витальевич, когда секретарь удалилась. На столе перед ним лежало мое резюме. – Так, специального образования у вас нет, но переводите вы очень достойно. Кроме того, албанский язык – явление в России редкое, переводчиков сосчитать по пальцам. Мы платим пять тысяч за один авторский лист. Когда будете готовы к переводу, звоните нам, и мы тут же заказываем для вас текст, который необходимо перевести за сутки. Не более, в противном случае мы теряем свежесть идеи и содержания. Если вы согласны, то можете начать уже сегодня.
– Я согласен.
* * *
Текст, который мне необходимо было перевести, был ужасным. Абсолютно бездарный, наспех набросанный, поверхностный и глупый. После ночи мучений, сидя над документом, я уже отчаялся хоть как‑то вникнуть в его суть. О каких‑то заключенных, то ли узниках совести, то ли смертниках. Бред полнейший. Текст надо сделать душещипательным. Чтобы вызвать у читателей сострадание и буквально заставить их сделать взнос в рекламируемый журналом фонд помощи заключенным.
Мама, как и я, не спала всю ночь. Она тихо плакала у себя в комнате, чем безумно отвлекала. Да, мне нельзя не спать по ночам – мое сердце может остановиться. Отдых должен быть полноценным. В противном случае начинались тахикардия и сбой ритма. Кончиться такое может полной остановкой сердца. Но нам нужны деньги, и это мое решение. Не надо плакать, мама!
В десять часов утра текст был готов. Дышать было трудно. Словно вместо сердца в груди образовалась свалка чугуна. Но я продолжал работу. Вычищал текст, скруглял его и старался сделать конфеткой. В конце концов я перевернул последнюю страницу своего труда и невольно загордился работой – еще немного колдовской пыли, и текст станет очень даже хорошим!
Ровно в пять часов я был в офисе издательства. Сергей Андреевич, редактор, с серьезным видом вычитывал какой‑то материал и не мог оторваться ни на минуту. Не поднимая головы от бумаги, он улыбнулся мне и жестом пригласил присесть. Я уселся, сжимая в руках рукопись в обычном пакете из супермаркета. Хотел же еще забежать в канцелярский магазин и купить файл, делов‑то на рубль пятьдесят, но не вышло. Так торопился, что забыл. Да еще и сердце не давало покоя.
– Я закончил, – оповестил меня Сергей Андреевич.
Он собрал бумаги в кучу и сдвинул на край стола. Потом взглянул на меня и протянул руки, чтобы взять текст. Я вытащил из пакета исписанные черными чернилами серые листы и, придерживая подолы куртки, чтобы не снести ноутбук со стола, подал редактору рукопись. Читал он недолго, выборочно.
– Отлично, Василий. Текст принят. Новый возьмете?
* * *
Мама приготовила легкий ужин, и пока мы ели, она то и дело хваталась за стакан с водой и пододвигала мне. Я мужественно терпел недомогание и всячески демонстрировал, что чувствую себя лучше, чем на самом деле. Мама, естественно, не верила. После ужина я принял душ и лег в кровать.
Сердце покалывало и металось.
Проснулся я тревожный, глубокой ночью. Работа, ожидающая меня в портфеле, не давала покоя. Выпив на кухне стакан воды, я сел за свой письменный стол и достал из сумки новую статью. Она была намного меньше той, что я переводил всю прошлую ночь, и намного понятнее, отчего – проще. Приступлю сразу же после приема лекарств.
Я нагреб горсть таблеток из баночек, которые стояли на моей прикроватной тумбочке, и вернулся на кухню. Взял таймер, подготовил жидкости для запивания – стакан теплой воды, стакан молока и стакан холодной воды – и принялся за дело. Сначала идут гипертонические таблетки, их следует запивать теплой водой. Я тщательно разжевал три таблетки и запил их. Потом прополоскал рот и съел булочку с молоком – сердечные таблетки на голодный желудок не принимаются. Запустив таймер, я выпил две капсулы, запил молоком, выждал ровно три минуты и выпил еще две, но уже запил остывшей водой. Спустя пять минут финишировал своим любимым глицином под язык. Когда сладкая и вязкая масса под языком рассосалась, принял витамины и запил их холодной водой. Все.
Я проверил сон мамы. Она мирно посапывала у себя в комнате. Я подоткнул одеяло у стынущих ног, поцеловал ее во вкусно пахнущую ночным кремом щечку и принялся за работу.
* * *
Следующий день я помню плохо, какими‑то обрывками. Помню, что перевод второй статьи лежал в моем портфеле. Портфель – у меня на коленях. Сам же я сидел на скамье. Скамья – в вагоне метро. Вагон мчался по тоннелю. За окном со свистом проносились яркие лампы в темноте. И каждая уверенным кулаком била меня в глаз. Я чувствовал себя плохо. Мне было душно, по лицу стекал пот.
В голове рождались странные мысли. Помню, как думал о том, что будет, если поезд затормозит посреди тоннеля. Смогу ли я найти в стене дверь и выйти к эскалатору? Конечно же, смогу. Мало воздуха, мало…
Потом помню бригаду «Скорой помощи» на станции… Все почему‑то кричат. Я слышу лишь обрывки фраз, плавающие в душном мареве: молодой совсем… ему воздух нужен!.. какое белое лицо… не нужно ему махать перед лицом, женщина… почему врачи тащат его наверх?..
И вдруг резко и отчетливо:
– Марина, адреналин, два кубика. Быстро. Сынок, ты только держись!
Ника
Россия, Москва
Каких сил стоит не разреветься! Но еще больших – не врезать по этой наглой старой морде. Свалить бы ее с ног и растоптать, прыгая всем своим центнером по мясистой харе. В голове вырисовываются детальная картина расправы. Я этого невероятно хочу, и только Уголовный кодекс (дай бог здоровья его создателям) удерживает меня.
В реальности дела обстоят совсем иначе.
Я самая настоящая сопля и размазня. Да и картинки эти воображаемые сворованы у какого‑то писателя, то ли у Дина Кунца, то ли у Чака Паланика, то ли у великого и ужасного Стивена нашего Кинга. Что‑то у них там (или у всех сразу) такое было.
Я не способна даже на кассиршу в магазине наорать, когда она под видом отсутствия мелочи не дает мне сдачу. То, что в моей голове пылает огонь расправы, совсем не означает, что в реальной жизни я могу сконцентрировать свое необъятное тело на причинение страдания другому человеку. Ну почему я такая слабохарактерная?
Начальница цеха, куда я только устроилась, плюет мне на фартук и в очередной раз восклицает:
– Приперлась, сука толстая, теперь обучай тебя!
– Но я впервые у станка, – возражаю я, – я еще не знаю, как работать и что мне делать.
– Да мне насрать, жиробаска ты непутевая! – орет она, брызгая на меня слюной. Уж лучше бы сразу плюнула. – Вы, русские, москвички, хитро сделанные, на нас выживаете! А мы работать должны за пятерых, чтобы вы получали такую же зарплату, как и мы! Убила бы суку!
Такого я выдержать не в силах. На глазах наворачиваются слезы. Несправедливо! Ну почему же так? Почему она так говорит? Боже мой, да она меня старше в два раза, я не могу ей ответить тем же. Хотя кого я обманываю, даже если бы она была моей ровесницей, я бы все равно в ответ даже не тявкнула, потому что я чмыриха! Только и умею реветь.
За что она со мной так? Я всего два часа у станка и сделала всего одну ошибку, карой за которую мне стал ушат помоев и обильно смазанное слюной лицо. Эта смена и три последующие – стажировка на заводе, мне ее не оплатят, зато наверняка руководство выпишет этой хамке премию за стажировку нового сотрудника. Ну почему она считает, что я буду лениться и не работать, а все взвалю на ее плечи?
Мордовка, так ее называют за спиной другие сотрудники, развернулась и ушла, оставив меня одну. Я выхожу за ней следом в общую раздевалку. Женщины громко что‑то обсуждают, сидя где попало – кто‑то облокотился о стену, кто‑то прямо на полу, а кому‑то досталось место на колченогом табурете. Счастливицы. Чувствую, как свело спину, кажется, я не сяду, даже если сильно захочу. Я снимаю маску, наподобие медицинской, только сотканной из более плотного материала, стягиваю фартук и бросаю в утиль.
Есть не хочется, зато хочется курить. Я вынимаю сумку из ячейки, которая не запирается, и в принципе любой может ее забрать или хорошенько в ней пошарить. Где чертова зажигалка? Ну всегда так – пачка толстых сигарет лежит на виду, а маленькая черненькая зажигалка непонятно где. Я усиленно потрошу сумку, а когда наконец нахожу потерю, над головой завывает сирена. Женщины бросают недоеденные бутерброды, закрывают пластиковые контейнеры с домашними салатами и отбивными, прячут все в сумки. У выхода уже собралась очередь за новыми халатами, слышен стрекот скотча, которым надлежит перетягивать заднюю часть перчаток, чтобы они не свалились во время работы.
– Толстуха, ты вообще первой должна быть у станка! – орет мордовка, завязывая фартук. Ее глаза смотрят злобно, без какой‑либо человечности или сочувствия. Я прячу сигареты обратно в сумку и встаю в очередь.
Раздатчица швыряет мне в лицо фартук и пару перчаток. Я натягиваю все на себя.
– Что ты медленная такая! Толстуха! Быстрее давай! Работа не ждет!
Я замотала скотчем сначала одну, затем другую перчатку и покорно поплелась за мордовкой. Ее внушительных размеров ягодицы больше моих. Важно перекатываясь, как валуны в шторм, они сообщают всем, что эта мордовка – важная шишка в цеху мясного комбината. В цеху мордовки мы делаем очень важную и ответственную работу – пакуем сосиски в пачки по полкилограмма, ровно десять штук в упаковку. А есть еще цеха, в которых пакуют по килограмму и по два в пачку. Там женщины убиваются за одну смену полностью, рыдают прямо в намордниках.
Сосиски вываливают на стол справа от меня, а по контейнеру передо мной едут упаковки, в которые мне нужно сначала собрать, а потом уложить десять сосисок. На то, чтобы укомплектовать одну упаковку сосисками, мне отведено не больше десяти секунд. Я не укладываюсь, и мои упаковки едут полупустые к мордовке, она доукомплектовывает их, сопровождая каждую пачку матом в мой адрес. Я пытаюсь ускориться, но все равно не выходит: хоть сосисок в пачку я успеваю всунуть ровно десять, но ссыпаны они у меня соломой, а нужно – аккуратным рядочком.
Мордовка вскоре не выдерживает и швыряет в меня упаковку с сосисками.
– Сука рукожопая! – орет она. – Сколько я могу за тобой все переделывать?
Сосиски прилетают мне в лицо, достаточно сильно, мокро и унизительно. Они распадаются, рассыпаются под ногами. Я пинаю их под конвейер, стараясь держать себя в руках. Женщина напротив меня делает вид, что ничего не происходит. Она уже разрезала сосиску на пять частей и теперь тихонько просовывает кусочки под намордник в рот. Не дай бог охрана увидит, за каждую сосиску вычтут семьсот рублей из зарплаты. А камеры установлены напротив каждой комплектовщицы.
Я беру себя в руки и снова приступаю к работе. Если не буду совершать ошибок, то мордовка перестанет кричать? Все, что мне сейчас нужно, чтобы меня оставили в покое, дали сосредоточиться – и у меня все получится.
Ведь я не глупая дура, не безмозглая! Нет, я сноровистая, терпеливая, и руки у меня пришиты куда нужно. Просто сейчас нелегкий период в моей жизни, и это новая работа, новый опыт. Я никогда не работала руками, и этот навык нужно приобрести, чтобы я могла им пользоваться в рабочих целях. Ну почему не понятно, что человеку нужен опыт? Почему эта женщина орет и кидается сосисками?
Чувствую, как к глазам снова подступают слезы. Ника, Ника! Видела бы тебя сейчас мама! Но ее тут нет, и я никогда не позволю себе рассказать ей о сегодняшнем дне и о последующих, если все так и будет продолжаться. Я не стану волновать маму ни за что на свете. Ничего исправить она не сможет, а переживать будет еще как! Нет, это исключено.
Но, боже мой, как хочется после смены поехать не домой, а к родителям, зарыться в теплое одеяло, чтобы мама легла рядом, гладила по голове, как в детстве, и тихонько напевала мою любимую колыбельную. Отец будет сидеть в кресле в очках с толстыми стеклами и читать газету с безразличным видом, а в душе рваться к нам. Но он же мужчина, кремень! Все эти нежности не для него!
Я смеюсь про себя. Папа всегда был мужественным и редко проявлял чувства, а когда все же снисходил, то предела этой нежности не было. Мы были счастливой семьей… Но время идет, мне уже двадцать шесть, пора становиться самостоятельной.
Из родительского дома я ушла в двадцать, когда училась на третьем курсе университета международных отношений. Родители жили далеко, в Котельниках, а бабушкина квартира, которая после ее смерти досталась мне, была в десяти минутах пешком от «Водного стадиона». И под предлогом более близкого расстояния к университету я перебралась в бабулину «однушку». Родителям, конечно же, пришлось разориться на ремонт. Квартира получилась уютной. Сделано с любовью.
Пожалуй, это все, что у меня есть. После окончания университета я поняла, какую глупость совершила. Работать по специальности мне противопоказано – с такой внешностью только ворон пугать. Я толстая, некрасивая, совершенно не женственна. Короче, в международных отношениях я никому не нужна. Пару лет я работала переводчиком газетных статей, а потом мне так это надоело, что я забросила работу, и вскоре уволилась. Ну, если по правде, то погнали меня ссаными тряпками.
Пару месяцев повалялась на диване, скатываясь в долги по кредитке. В конце концов, пришлось приступить к поиску работы. Там, где работать я могла по специальности или хотя бы используя свой диплом, меня не брали. А брали меня туда, где мой диплом был не нужен, как и голова. Бери больше – кидай дальше. Я посидела у эскалатора в метро, проспала час пик и была с позором уволена. Ой, вою было! На самом деле, функция человека у эскалатора очень важная: в час пик говорить: «Занимайте левую и правую сторону на подъем», в противном случае скапливается очередь. Сами люди не хотят конфликтовать с «бегунами» и встают только на правую сторону. Моя очередь скопилась настолько, что образовался затор, мешающий выходить людям из вагонов. Разбудил меня град, обрушившийся на мою будку – пассажиры возмущенно барабанили по стеклу с требованием сделать хоть что‑нибудь. Нет, в тот период я еще не думала, что трудиться на любой работе нужно не спустя рукава.
После метрополитена я устроилась продавцом в продуктовый магазин одной крупной торговой сети. В первый же день я сделала недостачу в шесть тысяч рублей. Такого просто быть не могло! Я внимательно следила за кассой и деньгами, но каким‑то непостижимым мне образом наколола себя на шесть тысяч! Я выплатила недостачу, и мне указали на дверь.
После этого ко мне пришло осознание моей никчемности. Депрессия длилась недолго – что‑то надо было жрать. Я порыдала пару дней, а потом в магазине отказала кредитка. Я исчерпала весь лимит! Шестьдесят пять тысяч! Мамочки!
Занимать у родителей не позволяла совесть. У мамы пенсия двадцать тысяч, у отца – восемнадцать. Почти половина уходит на лекарства отцу, остальное родители экономно расходуют на проживание. Так еще нужно учесть, что коммунальные платежи за мою квартиру платят родители – четыре тысячи. Мама настояла, когда поняла, что с работой у меня туго. Так что они сами на мели, хотя мне отдадут последнее. Но я твердо решила, что со своими проблемами справлюсь сама. И скрепя сердце заложила бабушкино кольцо в ломбард, оформила медицинскую книжку и подала документы на мясокомбинат. Вообще‑то у меня была медицинская книжка, но в отделе кадров мне сказали, что чужие медкнижки не подходят, и я должна пройти их медкомиссию, заплатив три тысячи сразу или же их вычтут из зарплаты. Я решила не откладывать это на потом. Еще мне сказали, что каждая смена будет приносить мне две тысячи рублей, но первые четыре придется отработать бесплатно, в счет неоплачиваемой стажировки. Трудовой договор я подписала, но на руки его не выдали.
– Мы не выдаем на руки, – сказала кадровичка, – вы потеряете, потом мы виноваты. Когда вам будет нужно, можете ознакомиться с ним.
Я помню из курса правоведения, что трудовой договор – это именно договор, а не кабальный лист, и составляется в двух экземплярах по одному каждому. У работника должен оставаться документ с условиями работы, подписанный обеими сторонами, чтобы в случае чего он мог обратиться в суд и у него были доказательства, что он работает. Но спорить не стала: мне позарез нужна работа.
– Есть место в упаковочном цеху, – сочувственно посмотрела на меня кадровичка, – работа тяжелая, но оплачивается хорошо. Двенадцать часов на ногах, в морозилке, три перерыва по пятнадцать минут, с восьми утра до восьми вечера, два через два. Смена – две тысячи на руки.
– Согласна, – вздохнув, ответила я.
– Первые четыре смены бесплатные, – предупредила меня женщина.
Я хотела возразить, что бесплатного труда не бывает, но опять‑таки не стала. Два через два – это пятнадцать смен, то есть тридцать тысяч на руки. Пусть в первый месяц я получу двадцать две тысячи, зато у меня будут деньги и работа. Что поделать, такие условия.
И вот я приперлась на работу в хорошем настроении. И сразу попала в ад. Все началось с того, что встречающая меня на пропускном режиме женщина спросила:
– Новенькая? В какой цех выходите?
– В упаковочный.
– В полукилограммовый, поди?
– Вроде да.
– Бедная. Ну ты крепись, – сказала она мне, а потом шепотом добавила: – Там мордовка всем заправляет, мафию создала. У нее там ад кромешный, развела Саранск!
Я не поняла, при чем тут Саранск и жители Республики Мордовия, поэтому молча прошла через турникет и направилась по указателям в сосисочный цех, где и должна была провести ближайшие двенадцать часов. В раздевалке я тут же словила свой первый плевок. В самом прямом смысле – необъятная бабища в цветастом платье, сгущающемся на пожухлой груди, смачно сплюнула на пол мне под ноги, не успела я войти.
– Приперлась‑таки, сука, – сказала она.
– Что, простите? – переспросила я, подумав, что показалось.
Я правда думала, что ослышалась. Ну не может же женщина так знакомиться.
– Я тут главная, – сказала она, – и ты моя раба до конца смены. Снимай свои тряпки, быстро переодевайся в халат и тулуп и бегом к станку. Чтоб не халтурила мне! Работать вместо тебя никто не будет!
И удалилась с важным видом. В комнате было несколько женщин, но они все сделали вид, что ничего не происходит. Одна женщина азиатской внешности подошла ко мне и тихо сказала:
– Не обращай внимания на нее, она больная. Ты спокойно переодевайся, давай я тебе все покажу. Меня зовут Соэль.
– Ника, – представилась я, все еще оторопевшая.
Соэль показала мне шкафчик без дверец, куда следовало ставить обувь, а на нее – сумку. Где брать халаты и перчатки, как надевать ботинки на толстой резиновой подошве, чтобы не мерзли ноги, как повязать фартук и натягивать перчатки. Когда раздался звонок, оповещающий о начале смены, я была укомплектована и чувствовала себя защищенной. Соэль стояла рядом, и мы намеревались всю смену работать вместе, спасая друг друга от мордовки по имени Людмила.
Но не тут‑то было. В раздевалку зашла мордовка, так же упакованная. Выразительно прочистив горло, она сказала:
– Работаем так. Китаеза сегодня пашет в браке, а новенькая на упаковке. Остальные как обычно. Вперед, бабы, не простаиваем, сосиски уже несут!
Соэль помахала мне и побежала куда‑то, а Людмила, сильно сжав мое запястье, потащила за собой к огромному подиуму, по которому толстым слоем ползла резина, а на ней целлофановые упаковки.
– Отпустите, мне больно, – попыталась возмутиться я.
– Заткнись. Тебе слова не давали.
С этими словами «мордовка Людмила» для меня стала просто «мордовкой». Она швырнула мою руку и указала на место у железного стола, абсолютно чистого.
– Сюда свалят сосиски, по контейнеру плывет упаковка. Все просто: бери десять сосисок и клади ровными рядами.
И ушла, встав через десять метров от меня.
– Где сосиски? – заорала она. – Где эти дармоеды ходят?
В помещении было прохладно, но не холодно. Напротив меня стояла женщина, смотрела на проплывающие мимо контейнеры, которые сваливались где‑то далеко с тихим стуком. Наверное, их потом соберут с пола и выкинут, ведь нельзя же взять пакет с пола и упаковать в него сосиски?
Оказалось, именно это и следует сделать! Когда конвейер остановился перед перерывом, мордовка расшвыряла нам пустые упаковки с пола и велела запаковать остатки сосисок в них.
Первый запуск я не успевала даже набрать сосиски и упаковывала каждый третий контейнер, за что мордовка покрывала меня дичайшим матом. Второй запуск я не успевала укладывать, а на третий у меня получилось набрать сосиски и даже запихнуть их в пакет, но не ровно, и мат с оскорблениями не прекратился.
В перерыве я еле добежала до туалета. Из‑за того, что простояла в очереди целую вечность, не успела покурить. Пришлось отложить это до следующего перерыва. Но и в следующий перерыв удалось лишь сходить в туалет. Еле дождавшись третьего перерыва, я решила однозначно, что буду курить, тем более в туалет не хотелось. Захотелось, как только я встала к станку, но отойти было нельзя. Одно заикание об этом вызвало усмешку у женщины напротив и дикий ор мордовки.
– Ты что, дрянь московская, думаешь, мы тут за тебя работать будем? Не поссала – терпи до конца смены! И не смей нассать в штаны, мыть весь цех будешь!
Скажем, мыть весь цех куда проще, чем пописать в штаны, но говорить я ничего не стала. К концу смены у меня буквально сочилось желание сесть и желательно на унитаз.
В раздевалке я с наслаждением села на пол и дала себе минутку отдохнуть, прежде чем начать собираться домой. Да, уработалась. Но ничего, привыкну.
– Девчонки, Соэль на «Скорой» увезли. Говорят, что у нее кровотечение открылось, надорвалась, – сказала одна из женщин.
Я напряглась. Действительно, Соэль в раздевалке не было.
– И правильно, я бы всех узкоглазых поубивала, – ответила мордовка и плюнула в сторону, – видеть их не могу. Что за нация? Убожества, а не люди! С этими словами она покинула раздевалку. За ней потянулись и остальные. Никто даже не вступился за Соэль.
Даже я.
Игорь
Россия, Иркутск
С фотографии на Игоря смотрел красивый молодой человек. Таких принято называть баловнями судьбы. Шикарные волнообразные волосы, пронзительные изумрудные глаза, немного нахальная улыбка. На фото, помимо жертвы, присутствовала еще девушка, которую парень обнимал свободно, без волнующего намерения прикоснуться к чему‑то запретному. Фотография была сделана в одном из ночных клубов Иркутска, вокруг парочки в забавных позах замерли другие посетители заведения. Нарядные и изрядно выпившие, это можно было определить, даже особо не всматриваясь в их лица. Сам же Александр Лавров выглядел трезвым, как и его спутница.
– Саша не любил алкоголь, – рассказала Игорю Валентина Соколова, девушка с фото. – Он и мне не разрешал пить, хотя я считала, что вольна делать все, что угодно моей душе. Но Саше удалось меня переубедить, и я, так сказать, втянулась в трезвый образ жизни. Саша умел веселиться без допинга. Нам было хорошо вместе.
– Насколько мне известно, вы расстались? – спросил Игорь.
– Да, Саша предложил разойтись, я не стала возражать. Вернее, у нас не осталось другого выхода. К тому моменту мы оба этого хотели, поэтому просто мирно друг друга отпустили. Никто ни на кого не в обиде.
Игорю стало очевидно, что девушка его обманывает. Ее мимика и жесты говорили об обратном, она до сих пор таит обиду. В глазах читался не столько страх за парня, сколько разочарование, что все надежды на возможное воссоединение рухнули.
Валентина попыталась задать вопросы, но Игорь отмахнулся от них, встал и вышел из кабинета следователя, оставив девушку в полном недоумении. Он сталкивался уже с подобными особами. Они считают, что если выложили следователю все, что знали, то он должен им рассказать что‑то в ответ. Но они слишком самонадеянные, он ничего никому не должен, кроме этого парня, чье фото по‑прежнему сжимает в руке.
Игорь должен найти его, спасти и задержать похитителей, чтобы они предстали перед судом и ответили за свои действия.
Игорь Романов вот уже без года двадцать лет занимается расследованием особо важных дел, он всю свою жизнь посвятил работе. Игорь не был женат, но у него была дочь – малышка Виктория, его любовь и отрада, единственная женщина на свете, которой разрешается вмешиваться в жизнь Игоря и дробить ее как пожелает. Дочка живет с мамой, которой так и не удалось стать единственной и неповторимой женщиной в судьбе Игоря. Они расстались тихо, без громких скандалов и битья посуды. Катя просто собрала свои вещи и ушла от него. После него она так и не нашла себе никого. Они познакомились еще в университете, когда Игорь был на втором курсе и только‑только стал влюбляться в юриспруденцию и следственную работу. Катя же училась там не по зову сердца, а по велению отца. Их роман продлился шесть лет, за которые Игорь успел защитить с отличием диплом, поступить на работу в прокуратуру и отработать там помощником следователя три года.
Первый раз Катя ушла от него еще будучи беременной. Вика родилась в июне 2000 года. Еще год с небольшим они жили в режиме «ухожу, но возвращаюсь», но когда дочери исполнилось два, в отношениях с Катей была поставлена точка.
– Ты невыносим, Игорь. Я люблю тебя так же сильно, как и ненавижу, – сказала она в тот вечер, собирая чемодан.
После нанесенной душевной раны Игорь еще больше ушел в работу, которая с удовольствием сжирала все его время, и выплевывала на поверхность только чтобы он мог удовлетворить свои биологические потребности, а затем засасывала обратно.
Постепенно из рядовых следователей Следственного комитета при прокуратуре России он вырос в следователя по особо важным делам. Стал заниматься особо тяжкими преступлениями, дежурил сутками, повышая свой рабочий день практически до восемнадцати часов.
Похищения были всегда его главным козырем. Он участвовал в спецоперациях, процент раскрытия дел, которыми он занимался, был очень высокий. Игорь старался быть лучшим в своей области. Постепенно из его работы стали уходить рутина, грабежи, разбои, простые убийства, – руководство не желало тратить время ценного сотрудника на дела, которыми могут заниматься молодые салаги.
В 2011 году следственный комитет вышел из‑под управления прокуратуры, став самостоятельным органом, не относящимся к какой‑либо ветви власти. Вместе с комитетом из прокуратуры ушел и Игорь.
Он получил предложение занять место следователя в следственном комитете и заниматься резонансными делами, львиную долю которых составляли похищения и заказные убийства.
В штате следственного комитета в том самом отделе, где работал Игорь, работало всего сто человек, восемьдесят из которых следователи. Несмотря на то что их отдел был внутри следственного комитета, у него было собственное неофициальное название – Федеральное судебное следствие (ФСС). ФСС работает на территории всей России, по закону каждый следственный орган и суд должны оказывать посильную помощь следователям ФСС, проводящим расследование.
Нельзя сказать, что все дела были одинаково сложными или идентичными. Абсолютно нет. Каждое похищение или заказное убийство отличалось как по мотивам, так и по содержанию.
Последний раз с похищением Игорь работал месяц назад, и тогда дело было совсем легким: похитители требовали выкуп, обещая убить ребенка. Когда в дело вступил Игорь, переговорщики дошли до предъявления требований. Игорь, изучив все материалы дела, пришел к выводу, что, к сожалению, ребенок давно мертв. Он закрыл розыскное дело и возбудил уголовное, которое было передано в следственный комитет. Родители похищенного мальчика долго пытались убедить следователя в обратном, но Игорь был на сто процентов уверен, что ребенка невозможно спасти и теперь преступление необходимо квалифицировать как убийство, сопряженное с похищением человека с целью вымогательства средств. Родители бились в истерике, но сделать было уже ничего нельзя. Они решили проявить самостоятельность и отправились на встречу с похитителями. Деньги они поместили в черный мусорный мешок. Ровно три миллиона рублей. Им пришлось продать квартиру, чтобы собрать необходимую сумму. Как только родители ребенка появились на месте, их убили двумя точными выстрелами. Снайпер сработал чисто. К убитым тут же подбежали люди в масках, схватили мешок с деньгами и скрылись. Правоохранительным органам слишком поздно стало известно о том, что родители пошли на встречу с похитителями.
Наутро тело ребенка было выброшено в один из мусорных баков. По заключению судебно‑медицинской экспертизы, ребенок был мертв уже две недели, то есть его убили еще в день похищения.
Игорь еще несколько недель вспоминал это дело. Как раз тогда он проходил медицинское освидетельствование в связи с повышением звания, и на приеме у психолога выяснилось, что Игорь частично винит себя в смерти семьи.
– Что заставляет вас ощущать свою вину? – поинтересовался психолог.
Игорь и сам бы очень хотел знать ответ. Он никак не мог разобраться в своих чувствах, и такое с ним было впервые. Ведь он мог постараться убедить родителей ребенка в том, что уже нельзя ничего исправить и их дитя невозможно спасти, что стоит смириться с потерей и дать следователям сделать свою работу. Обычно ему было плевать на чувства людей, и он не утруждал себя работой, не связанной с расследованием. Из‑за этого его считали заносчивым, жестким и даже бездушным. В свой адрес Игорь неоднократно слышал оскорбления и угрозы, но продолжал поступать так, как считал нужным. Он не думал о людях, которые приходились жертвам преступлений близкими. Они ему были безразличны, как и то, что они чувствуют и думают.
– Я не знаю причин, которые заставляют меня ощущать вину. Обычно меня не заботит кроме дела ничего. Но, наверное, в этот раз я облажался и тут. Дело развалилось благодаря самодеятельности родителей ребенка. Ведь я мог убедить их не идти на поводу у вымогателей. Тогда бы все было как надо.
– Игорь Сергеевич, мне кажется, что вы сейчас нечестны даже с самим собой. Только ли по этой причине, что дело вышло из‑под контроля, вы осуждаете себя?
– Вы ошибаетесь. Я говорю как есть.
– То есть вы хотите сказать, что вам абсолютно безразличны судьбы людей, которые зависят от вас?
– От меня никто не зависит. Но от моей работы зависят жизни жертв. Все остальные сами по себе.
– Возможно, вы правы. Вы испытываете ненависть к людям?
– Нет, но и любить их не за что, – резко ответил Игорь. – Люди убивают друг друга, похищают, грабят, насилуют. При этом, как правило, этими убийцами, мошенниками и насильниками являются самые близкие люди. Преступники – самые добрые и порядочные люди, по утверждению самих жертв! Мне мерзко от понимания этой истины. Именно за это я и не люблю людей.
– В ваших словах есть логика. Но все же, может быть, вы дадите шанс людям доказать вам обратное? Не все видят единственный способ справиться с проблемой совершить преступление? И такие люди достойны того, чтобы проявить заботу об их чувствах. Вы можете со мной не согласиться, но подумайте хотя бы над моими словами. После похода к психологу в душе Игоря появилось некоторое смятение. Он искренне не понимал, почему его жизненная позиция стала вдруг так неприятна психологу? Из‑за того, что он сказал правду? Все люди друг друга ненавидят, это факт. Они делают вид, что любят, испытывают симпатию, но в реальности это не так.
Люди так и говорят чаще всего: «Я думаю, что люблю».
Когда Игорь впервые увидел фото Саши Лаврова со своей девушкой, то сразу понял несколько вещей. Во‑первых, они расстались вскоре после того, как был сделан снимок. По запечатлённому на фото положению руки на плечах девушки Игорь сделал вывод, что у парня отпала необходимость скрывать свое безразличие, а значит, он намерен с ней расстаться. А во‑вторых, девушка без ума от фотографа. Ведь она знала, что это фото увидит ее парень, но тем не менее не смогла сдержать лукавого взгляда на человека, который и сделал этот снимок. Хотя, что в голове у девушек, понять сложно даже тогда, когда все очевидно. Ведь вполне вероятно, что этот лукавый взгляд должен был пробудить в Саше ревность.
Следователь, который возбудил дело по факту похищения Александра Дмитриевича Лаврова, выдвигал одну‑единственную версию и обсуждать какие‑либо иные даже не собирался. Игорю было плевать на мнение следователя, он знал, как нужно делать свою работу.
Игорь запросил у следователя план, изучил его и внес несколько корректировок. С этим планом они отлично доживут до завтрашнего утра. А тем временем ему предстоит отбросить другие версии.
Первая была связана с похищением парня из личных мотивов. Судя по собранной информации, жизнь у Александра била ключом: он занимался спортом, заканчивал обучение в университете по специальности «юриспруденция» и встречался с Валентиной до недавнего времени. В день похищения Саша был свободен от отношений, в ссорах ни с кем не состоял, заклятых врагов не имел. И вообще был душкой и рубахой‑парнем.
Игорь сильно сомневался, что этот парень мог быть «рубахой», ибо с такой внешностью и такими возможностями мало кто остается адекватным человеком без короны на голове. Да и к тому же, если ни мать, ни сестра, ни девушка не знали о возможных проблемах и недоброжелателях парня, это вовсе не значит, что у него их не было. Как правило, родственники большинства убийц никогда даже не могли подумать, что их «хороший парень» может быть душегубом.
Он еще раз вгляделся в фотографию. На заднем плане в экстазе замерли два молодых человека, по их выражению лица было понятно, что они кайфуют. А вот девушка, стоящая прямо за Валентиной, танцевала, не сводя глаз с камеры. И тут два варианта: либо она хотела просто попасть в кадр, либо у нее была конкретная цель.
Игорь вернулся в комнату, в которой допрашивал Валентину. Она все еще находилась там, заполняла какие‑то бумаги. Он сел напротив и указал на фото:
– Вы знаете эту девушку?
– Знаю, ее зовут Алина. А что? – недоумевая, какое это отношение имеет к делу, спросила девушка.
– Саша ее знал? – проигнорировав вопрос Валентины, продолжил Игорь.
– Да, она с нами учится. С соседнего курса, финансист.
– Хорошо. Вы сейчас встречаетесь с кем‑нибудь? – Его вопрос явно заставил Валентину занервничать.
– Нет.
– Хорошо. Вы будете не против, если мы вызовем для допроса человека, который сделал этот снимок? – Игорь внимательно наблюдал за реакцией девушки.
– Мишу? Зачем? – уже не скрывая волнения, спросила Валентина.
– Потому что вы мне лжете, – сказал Игорь.
– Я не лгу, неправда! Я просто еще ни в чем не уверена! – тут же попыталась оправдаться девушка.
– Оставьте следователю все известные вам контакты этой девушки Алины и Михаила. Василий Александрович, доставьте их для допроса как можно скорее.
– Но уже восьмой час вечера! – Следователь был явно недоволен, что ему придется задержаться на работе.
– Я знаю, – сказал Игорь и вышел из комнаты.
Ему выделили небольшой кабинет, поставили стол и разрешили в помещении курить, хотя Игорь не курил. Он выглянул в окно. В январе в Иркутске холоднее, чем в Москве, но днем так же солнечно. Осматривая место преступления, Игорю даже пришлось надеть солнцезащитные очки. Отражающийся от белоснежного снега солнечный свет слепил глаза. По утверждению матери, Александра забрали прямо возле его машины, на которой он собирался поехать в университет.
По словам коллег Игоря, сестра Саши – Лиза Лаврова – бьется в истерике, обвиняет во всем отца, уже не раз пыталась свести счеты с жизнью. Игорю хотелось поговорить с ней, но делать этого было нельзя до тех пор, пока в его руках не окажется очевидная версия произошедшего. У Игоря на руках была копия бумаг с допроса Лизы, но у него имелся еще ряд вопросов к ней.
Игорь был уверен, что парень жив. Он чувствовал, любовные дрязги здесь ни при чем. Все гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд.
Саша
Приближается время кормления. Бесстыжая луна шарит по каменному полу в камере, заливая своим светом засохшие пятна крови и вчерашнего супа.
Я не свожу взгляда с входной двери. До моей камеры долетают отголоски громких мужских голосов, смеха и пения, несколько раз я слышу свое имя. Болит голова, я измучен бессонницей. Тело дрожит. В легких надрывно и болезненно гуляет воздух, вдыхаемый неразборчиво, вне такта.
Я сижу, обхватив колени, и пытаюсь согреться. Раны на теле покрыты корками, болезненными, грязными, они постоянно чешутся. Я стараюсь сконцентрировать все внимание на двери, но боль не дает мне ни малейшего шанса.
Это третий восход луны, который я вижу сквозь маленькое окошко. Значит, я здесь уже трое суток. И до сих пор жив. Я слаб, избит, голоден, болен, но жив.
Глазами больно шевелить, словно у меня высокая температура. Ноги, обутые в кроссовки, прилипли к полу, но мне не хватает сил их переставить. Затекшая спина требует разогнуться. Но я не шевелюсь, экономлю силы. Я слышу шаги в коридоре, сердце начинает биться чаще, трепещет как мотылек у светильника. Внутри разливается горячая кровь, словно кто‑то открыл кран, и она бурлящим потоком бередит меня, заставляет подняться на ноги, занять уверенную позицию. Мне страшно. Я голоден, но каждый раз не могу заставить себя съесть хоть что‑то из рук этого извращенца, который навещает меня в камере.
В комнату входит человек в тяжелых берцах и камуфляже. В руках у него поднос с тарелкой, на которой что‑то навалено горой.
– Еда, – говорит мужчина. У него дикий акцент, и получается что‑то вроде «ита». Этот голос мне не знаком, значит, это не тот человек, что приходил ко мне предыдущие дни. Совершенно новая личность в моей погребной яме.
Я чувствую запах жареной курицы. Желудок тут же сводит, в глазах мутнеет. Боже, как же я голоден. Рот наполняется слюной.
Мужчина делает несколько шагов ко мне навстречу, куски жареной курицы подрагивают в лунном свете, над ними поднимается ароматный пар. Я осторожно делаю несколько маленьких шагов. Приблизившись к человеку, я протягиваю руку к еде. Ничего не происходит, он не пытается ударить меня или отнять еду. Я нетерпеливо хватаю горячий кусок мяса и сую в рот. Божественно вкусно. Курица приготовлена отлично, сочная, немного смочена лимоном, идеально посоленная. Хотя сейчас мне не до гастрономических изысков, едва ли я отличу вкусного цыпленка от непроваренного супового. Жадно проглотив кусок, я протягиваю руку за следующим, но брать не осмеливаюсь.
– Еда, есть, не бойся, – миролюбиво говорит человек.
В отличие от предыдущего надсмотрщика, этот без маски. Не переставая есть, я поднимаю на него глаза, чтобы внимательно рассмотреть. Пытаюсь поглубже впечатать снимок его лица в память. Когда освобожусь, я буду должен максимально точно описать его. Хотя уже сейчас мне кажется, что я опознаю его из миллиона таких же, как и он.
Я плохо разбираюсь в национальностях и не могу точно определить, к какой относится этот охранник. Он смугловат, с большими темными глазами, острым носом и толстыми губами. Зачесанные назад волосы напоминают вареную китайскую лапшу.
Вожу носом, пытаясь учуять запах чего‑либо, кроме курицы, но не могу.
Доедая второй кусок курицы, я понимаю, что сыт.
– Пить… Я хочу пить, – говорю я.
– Пять минут идти в душ, – отвечает человек. – Еда все?
Я киваю. Человек разворачивается и уходит.
– Спасибо, – говорю ему вслед.
Мужчина молча запирает за собой дверь. Я облизываю остатки жира с губ. Меня клонит в сон, но нужно сделать над собой усилие, потому что охранник сейчас вернется, чтобы сопроводить меня в душ.
Через пару минут, за которые я несколько раз чуть не рухнул на пол, не в силах побороть сонливость, он вернулся. Еда умиротворяла, и теперь мне хотелось одного – лечь на каменный пол и заснуть.
Но в душ хотелось сильнее.
Дверь открывается с громким лязгом.
– Выходить, – сказал охранник.
На ватных ногах я плетусь к двери, осторожно выхожу за порог камеры и замираю возле охранника. Наверное, он наденет на меня наручники, но ничего подобного предложено не было. По темному коридору, подталкиваемый в спину, я, спотыкаясь, бреду до комнаты, откуда несет канализацией. Света в ней нет.
Душевая комната похожа на мою камеру, с тем исключением, что в одном углу унитаз, а в другом – неуклюже торчащая палка с лейкой на конце, табурет у входной двери.
– Полчаса, – говорит охранник и запирает дверь снаружи.
* * *
Горячая вода льется тонкими струйками, стекая по дрожащему телу. Я не нахожу мыла и мочалки, поэтому просто стою под водой и наслаждаюсь каждой отведенной минутой. Я обтираюсь своим свитером, так как полотенца тоже не нахожу. Когда дверь в комнату открывается, я уже полностью одет, в руках мокрый свитер. Мне намного лучше. Чистое тело, горячая вода и еда вернули меня к жизни.
Когда мужчина выводит меня в коридор, я поворачиваюсь по направлению к камере, но охранник, неожиданным мягким прикосновением, поворачивает меня в другую сторону, туда, где вдалеке горит свет, пахнет вкусной едой, слышатся голоса и смех людей.
– Другая камера, – говорит он.
Мне тут же становится не по себе. Я помню, как отец рассказывал о смертной казни в СССР. Дату казни заранее никто не знает: ни родственники, ни сам заключенный. В день, когда все должно произойти, заключенного кормят, выводят в душ, после чего сообщают, что его переводят в другую тюрьму, и во время конвоирования казнят, пуская пулю в затылок. Ничего не подозревающий заключенный засыпает мирным сном со свинцом в мозгах.
Дрожащими ногами измеряя каждый метр длинного коридора, приближаясь к свету и голосам, я думаю, дойду ли я до вон той трещины в каменном полу или упаду на нее лицом, получив пулю в затылок? Будет ли больно? Услышу ли я звук выстрела? Почувствую ли, как горячий свинец дробит затылочную кость и впивается в мягкую ткань мозга? Увижу ли, как стремительно приближается каменный пол? Или все закончится в один миг? Отец рассказывал, как расстрельная команда извращалась над приговоренными к казни, специально выстраивая траекторию выстрела таким образом, чтобы пуля прошла по касательной, раздробила часть черепа, но оставила человека в живых мучиться до тех пор, пока он не истечет кровью.
Я напуган настолько, что хочется просто упасть замертво и все это прекратить. Чувствую, как желудок сжимается, в глазах мутнеет.
Темнота.
Вася
Россия, Москва
«Парализация нижних конечностей на фоне инфаркта миокарда и тяжелого течения сопутствующих заболеваний». Такой диагноз мне написали в эпикризе. Федор Петрович вручил листок с синей печатью, его закорючкой внизу и потрепал меня сочувственно по плечу.
Восемь лет Федор Петрович Михайлов является моим лечащим врачом. Никогда в жизни я не позволял себе усомниться в его профессионализме. Я чрезмерно благодарен Федору Петровичу за его работу. Как и всем врачам, во всех больницах, во всем мире. Но сегодня мне было тяжело даже смотреть на него. И дело не в моей болезни и даже не в том, что теперь я прикован к инвалидному креслу.
Мое сердце разорвала совсем другая боль. Нет, не от перенесенного сердечного приступа, не от осознания необратимой парализации ног. Я больше не чувствовал себя целым, потому что мир, где есть мама и я, перестал существовать. Я аккуратно сложил заключение врача в папку с остальными медицинскими документами и уже собирался разворачивать свои новые ноги‑колеса в сторону двери, но вдруг Федор Петрович меня остановил:
– Вася, подожди.
Он обогнул мое кресло и запер дверь. Подошел ко мне и положил руку на плечо.
– Я сожалею о твоей маме, сынок, – сочувственно произнес он.
– Спасибо, Федор Петрович. – На глазах наворачивались слезы, но я сдерживал их.
– Послушай меня, сынок. Ты доверяешь мне свою жизнь вот уже восемь лет, запомни то, что я сейчас скажу. Ты не виноват в смерти мамы. Когда приехала бригада «Скорой помощи», она еще была в сознании. Ее схватил приступ прямо на остановке, возле метро. Она везла тебе яблоки и теплые носки. Помнишь, я передал их тебе? Твоя мама ехала к тебе не для того, чтобы обвинить тебя в безответственности, а чтобы заглянуть в твои глаза и сказать, что любит. Гордится твоей силой воли. Она просила непременно передать тебе ее слова.
В его речи я как будто слышал мамин голос. Я до сих пор не могу прийти в себя после ее ухода. В день смерти мамы мне приснился странный сон. Будто она умерла ровно так, как я себе это представлял. В своей постели, скушав очищенное яблоко на ночь. Мирно и безболезненно. А не на улице, брошенная и никому не нужная.
– И вот еще что, – сказал Федор Петрович, – я принес тебе его. Пальто, в котором твоя мама… оно у меня… здесь.
Доктор открыл шкаф и достал пакет, а из него извлек и положил мне на колени пальто. Оно было чистым. Я понюхал лисий воротник. Мамой пахнет. Моей мамой.
– Разве это случилось не на улице? – переспросил я, заметив, что пальто абсолютно не испачкано.
– Лариса почистила его, – сказал Федор Петрович.
Лариса – это жена Федора Петровича, добрая женщина, страдающая астмой.
– Спасибо, – сказал с благодарностью я.
– Досталось тебе, сынок. Твой инфаркт, ноги, еще и мама. Это самое малое, что мы можем для тебя сделать.
* * *
Когда я вернулся домой, мне предстояло сделать много дел. Самое главное – похоронить маму. А все, что у меня есть – это семнадцать тысяч рублей. Остатки от нашей последней пенсии плюс гонорар за вторую статью. Мама успела отвезти материал в редакцию вместо меня, предупредив Павла Витальевича, что я заболел.
Чтобы не дать себе умереть от тоски и страха, я запретил себе плакать. Сердце щемило постоянно, но так теперь будет всегда – единственная, кто могла его успокоить, ушла навсегда. Я обзвонил несколько похоронных агентств. Никогда не думал, что для того, чтобы достойно проводить человека в последний путь, необходимо так много денег. Недолго думая я решил взять кредит. Агент должен был приехать в шесть вечера. А до этого времени у меня есть два часа, чтоб обзвонить всех маминых подруг и знакомых. Дядя Яков, хоть и неформальный родственник, придет к семи, чтобы помочь всем, чем сможет.
Без пятнадцати шесть в дверь позвонили. Открывал я долго. Пока докатился до двери, пока примостился, чтобы открыть замок, пока отъехал, да пока палкой зацепился за ручку, чтобы потянуть на себя… Целая вечность.
На пороге стоял Павел Витальевич.
– Здравствуйте, Василий, – удивленно посмотрел он на меня.
– Здравствуйте, Павел Витальевич. Проходите, пожалуйста.
– Спасибо.
Павел Витальевич разулся и прошел на кухню. Я предложил чаю, но он отказался и сразу перешел к делу.
– Прошу прощения за вторжение, Василий, но обстоятельства выше нас и наших манер. Я пришел, чтобы сообщить вам неприятную новость. Вы неверно перевели статью. Дело не в тонких мелочах, а в принципиальных различиях – вы не смогли достоверно донести мысли. В то время как в оригинале статьи указано, что заключенные все еще содержатся под стражей в колонии, вы пишете, что смертные приговоры приведены в исполнение и деньги нужны для организации похорон. Разумеется, наши спонсоры жертвовали деньги людям живым, а не мертвым.
– Простите, Павел Витальевич, но я не понимаю. Это невозможно.
Сказать, что я расстроился, услышав это, не сказать ничего. Меня затошнило от накатившей головной боли. Стальной горячий обруч стянул голову, казалось, из ушей сейчас польются мозги.
– Тем не менее это так. Все переводы подписаны вами. Мы сравнили, что напечатано в журнале и что приносили вы.
– Павел Витальевич, не могли бы вы принести мне папку на моем столе в комнате? Она там одна, вы не перепутаете. Я буду делать это очень долго и задержу вас.
– Конечно. Я еще хочу сказать кое‑что. Мой визит – это не стремление вас унизить или оскорбить. Единственная цель – разобраться в ситуации.
Пока Павел Витальевич отсутствовал, я вспоминал свой перевод. Я не мог перепутать время и додумать то, чего в материале не было! Больше того, я отчетливо помню тот текст. Однозначно, речь в нем шла не о похоронах!
Когда редактор вернулся и вручил мне папку, зазвонил телефон в кармашке моей коляски, которую мне выделило государство бесплатно. Громоздкий, неповоротливый сундук на колесах. Но спасибо и за это, ведь без него я бы не смог передвигаться вообще.
Звонила подруга мамы, которая получила сообщение на автоответчик.
– Клавдия Степановна, это правда. Я не стал бы вас разыгрывать, поверьте мне. Похороны мамы послезавтра, в час дня. В похоронном зале около кладбища. Да, в котором мы прощались с вашим мужем. Спасибо, мне тоже очень жаль.
Я повесил трубку и положил ее под плед, на колени. Звонков еще будет много, а тянуться несподручно.
– Василий, у вас умерла мама? – недоумевая, спросил Павел Витальевич.
– Да, вчера.
– Мои соболезнования, Василий, самые искренние!
Я поднял глаза, чтобы увидеть его реакцию. Он ведь пришел разобраться в серьезной ошибке переводчика, которому доверился из жалости, и вовсе такого не ожидал. Мне стало интересно, искренне ли он мне сочувствует или это просто из вежливости? По лицу Павла Витальивеча читалось, что он шокирован.
– Спасибо.
Он залез в карман пиджака и достал бумажник.
– Пожалуйста, не сочтите за грубость, но мне не нужны ваши деньги, – сказал я. – Более того, если вы правы и в моем переводе такая грубая ошибка, я верну вам гонорар.
– Нет, я пришел не за тем, чтобы потребовать с вас деньги.
– Тут не о чем дискутировать. Вы не против, я проверю?
– Конечно.
Я раскрыл папку и достал черновики статьи и распечатку текста, который напечатан в журнале. Нашел то место, о котором говорил редактор и прочитал.
Рукопись:
Фонд помощи призывает всех неравнодушных ознакомиться с подробным отчетом на сайте фонда о делах Г. и П. и попытаться помочь им, внеся небольшое пожертвование, которое пойдет на открытие судебного процесса по проверке приговоров в Европейском суде по правам человека.
Журнал:
Фонд помощи призывает всех неравнодушных ознакомиться с подробным отчетом на сайте фонда о делах Г. и П. и попытаться помочь им, внеся небольшое пожертвование, которое пойдет на похороны казненных и открытие судебного процесса по проверке приговоров в Европейском суде по правам человека.
– Это не мой перевод, Павел Витальевич, – сказал я.
– Как не ваш? – Он явно был удивлен таким заявление.
– Вот так, не мой.
– Но в журнале точная копия вашего перевода. Смотрите, он у меня с собой, здесь даже есть ваша подпись.
Павел Витальевич указал на правый нижний угол страницы. Там действительно стояла моя подпись. И тут я вспомнил тот день, когда оказался в больнице. Мама тогда вместо меня отвезла рукопись в редакцию, а потом заехала ко мне и сказала, что Сергей Андреевич, редактор, просит подписать чистые листы, на которых будет набран текст, потому что я пишу от руки.
– Почему у вас рукописный текст? Вы сначала переводите на бумаге, а потом перепечатываете? – прервал мои воспоминания Павел Витальевич.
– Нет, я сдаю перевод в рукописном варианте. У меня, к сожалению, нет компьютера.
– Но Сергей Андреевич сказал, что эта рукопись‑оригинал, – настаивал Павел Витальевич.
– Нет, это перепечатка с оригинала. Мой текст был написан моей рукой на серых листах. Черными чернилами. Пара клякс, простите за них.
Редактор читал текст черновика и сравнивал с «оригиналом». Когда он закончил, то сказал:
– Я разберусь в этом. Очень сожалею о вашей потере и еще раз предлагаю свою искреннюю помощь.
– Спасибо, я справлюсь. Если вам не сложно, сообщите мне, когда все станет известно. Можно просто позвонить, не обязательно тратить время на визит.
* * *
Похороны прошли тихо. Было много приятных слов, греющих душу. Я в последний раз посмотрел на маму и поцеловал ее в щечку. Она выглядела умиротворенной. Я знал, что скоро мы с ней увидимся – она обязательно навестит меня в моих снах. Надеюсь, она поймет меня, и мне не придется объяснять ей свой следующий поступок.
* * *
Дядя Яков ездит чрезвычайно неаккуратно. Может быть, от того, что он слеп, как курица ночью, или от того, что страдает от расстройства желудка, из‑за которого теряется пространственная ориентация, или еще черт знает от чего, но когда его старенький фургон подъехал к магазину, где я купил маме пальто, я готов был выбежать сам, без коляски.
Он помог мне выбраться из машины и вкатил в магазин. Мы подъехали к прилавку, и я сказал:
– Три недели назад я покупал у вас пальто для своей мамы. Я бы хотел его вернуть.
– Почему? Оно пришло в негодность? – поинтересовалась продавец.
– Нет, с пальто все в порядке. Но я хочу его вернуть. – Мне не хотелось объяснять истинную причину своего поступка.
Продавец сдула темный локон со смуглой щеки и посмотрела на меня со смесью раздражения и жалости. Мне надо привыкать к этому взгляду – другого уже не будет никогда.
– То есть изделие качественное? – возмущенно спросила она.
– Верно.
– Почему же вы хотите вернуть его? – непонимающе посмотрела на меня девушка.
Потому что мне нужны деньги. У меня их нет даже на хлеб. Решение вернуть мамино пальто далось мне тяжело. До пенсии ждать еще полмесяца, а, из нее еще половину выдернет похоронное агентство. А маме это пальто уже никогда не пригодится. Но я не мог сказать об этом продавцу. Поэтому молчал.
– Так нельзя, мы не можем принять пальто. Вы могли вернуть его только в течение двух недель с момента продажи. Но прошло больше. Извините.
– Правда? – Я вдруг растерялся.
– Да.
– Ну что же, простите за беспокойство. Дядя Яков, мы можем уезжать.
Дядя Яков мужчина крупных размеров. Проблемы с сердцем заставили его тело стать больше, хотя и природой ему дарован рост под метр девяносто. Весит он более ста килограммов. Лицо всегда красное, как будто бы в нем постоянно закипает ярость. Откатив меня подальше от кассы и поставив мою телегу на «тормоз», он подошел в упор к продавщице, отчего та прогнулась в страхе, и гневно зашептал ей в лицо, но я все равно все услышал:
– Послушайте, леди, у этого парня две недели назад случился инфаркт. У него отнялись ноги – и это навсегда. А неделю назад его мать умерла, когда ехала к нему в больницу с теплыми носками. Позавчера он ее похоронил, влез в кредит. Знаете, сколько стоит сейчас упокоить человека? Я скажу вам – самая скромная церемония обойдется в пятьдесят тысяч. Работать он не может, у него небольшая пенсия. Деньги за пальто ему жизненно необходимы. Попробуйте что‑нибудь решить, я оставлю номер его телефона. Вы еще слишком молоды, чтобы понять это, но вы дочь. У вас есть мама. От нас двоих – здоровья ей и вам благополучия, чтобы вы не оказались в его положении. До свидания!
* * *
Я махал всеми подвижными частями своего тела, когда дядя Яков привез мне продукты. Я возражал, говорил, что не собираюсь быть нахлебником, что придумаю что‑нибудь. В конце концов сяду на диету до пенсии. Но он просто разгрузил продукты в холодильник и, собираясь уходить, потрепал меня по голове. Я подъехал к холодильнику, открыл его и стал швырять в дядю яблоками, требуя, чтобы он все немедленно забрал. Дядя Яков велел мне съесть все, потому что послезавтра привезет еще. После этого он захлопнул за собой входную дверь, и я остался один на один с полным холодильником еды.
Я кинул последнее яблоко. Оно попало в дверь, после чего вернулось мне в лицо. Наверное, будет шишка. Я схватил яблоко и разгрыз его прямо в прихожей.
Неожиданно в квартире раздался телефонный звонок, выдернув меня из раздумий о том, что же мне теперь делать.
– Алло!
– Василий? Это Павел Витальевич. Я не вовремя? – поинтересовался он.
– Здравствуйте. Я слушаю вас.
– Мы выяснили, что случилось с вашим переводом.
– Расскажите скорее, – попросил я Павла Витальевича.
– Открывайте.
В этот момент раздался звонок в дверь. Я повесил трубку и подъехал к двери. Проделал все манипуляции, расчистил дорогу от яблок и потянул тростью дверь на себя.
– Вы просили позвонить, – улыбнулся Павел Витальевич, – вот я и позвонил. Но все же заехал, если вы не против.
– Проходите, – улыбнулся я в ответ. – Извините за яблоки.
– Варенье варили? – поинтересовался он.
– Нет, прогонял кое‑кого. Угощайтесь, если не брезгуете. Пол чистый.
– С удовольствием.
Павел Витальевич нагнулся, выбрал самое вкусное, по его мнению, яблоко, собрал и положил на тумбочку другие. Выбранное яблоко он все же потер о джинсы, отполировал лацканом пиджака и с хрустом откусил.
– Вкусно! Чаю не предлагаете? – спросил Павел Витальевич.
– Отчего же, проходите, я сейчас.
Редактор разделся и прошел на кухню. Я залез в холодильник. Достал конфеты, которые купил дядя Яков, цикорий вместо кофе и молоко. Когда приехал в кухню, чайник уже вскипел, а редактор доедал яблоко. На столе лежали три больших конверта формата А4.
– У меня только цикорий. – Мне было неловко, но выбора не было.
– Устроит.
Павел Витальевич залез в портфель и достал бутылку коньяка.
– Мне нельзя…
Редактор выбросил огрызок в мусорное ведро под раковиной, достал кофейные чашки и за процессом разведения цикория, игнорируя мои попытки стать гостеприимным хозяином, начал рассказывать:
– Знаете, Василий, жизнь действительно полосатая. Кажется, что полоса темного цвета длится вечность, а светлая пролетает вмиг. Все хорошее мимолетно. Но если бы не было темного, как бы мы узнали, что существует белое? Банально вышло, не так это у меня в голове звучало. Мы каждый день видим смерть и стараемся сократить эти зрелища. – Тут он резко перевел тему разговора. – Василий, ваш текст перепечатывала девушка, имеющая диплом престижного лингвистического вуза, но я не взял ее на работу, потому что у нее был только диплом. Знаний не было. С вами все наоборот. Она даже не удосужилась прочитать ваш перевод до конца. Сергей Андреевич поручил ей тоже переводить текст, потому что не был уверен, что вы уложитесь в сроки. Когда вы сдали перевод, она заменила его на свой и выдала за ваш. После того как вышел номер, она пришла ко мне и показала результат в журнале, надеясь, что я вышвырну вас и повышу ее в должности. Выяснил все Сергей Андреевич. Он очень извиняется перед вами за произошедшее. Пейте цикорий, конфеты очень вкусные.
Павел Витальевич капнул в свою чашку коньяку, и уже было собирался продолжить разговор, как телефон зазвонил вновь. Я извинился и ответил:
– Алло.
– Добрый день, моя фамилия Шемантье. Я бы хотела услышать Василия Ковалева.
– Я слушаю.
– Василий, я управляющая магазином, в котором вы приобрели пальто. Наш продавец рассказала мне о вашей ситуации. Прошу принять наши искренние соболезнования по поводу скоропостижной смерти вашей мамы, а также извинения за доставленные неприятности в магазине. И еще хочу сообщить вам, что мы ждем вас в любое удобное время, чтобы вы могли вернуть пальто.
– Спасибо.
– Всего доброго, – сказала женщина.
Я положил трубку и посмотрел на Павла Витальевича, давая понять, что готов продолжить разговор.
– Хочу предложить вам работу, Василий. Ситуация с вашим переводом навела меня на мысль, что нам необходим эксперт, который бы проверял переводы наших авторов и давал бы заключения о проделанной работе. Если захотите, то сможете брать переводы сами. Что скажете? В этих конвертах статьи, которые необходимо отредактировать.
В этот момент я подумал, что жаль, мама меня не видит.
Я немного помолчал и отпил цикорий с коньяком вкуса светлой полосы.
– Все‑таки оставлю его у себя, – многозначительно произнес я.
– Оставите? – переспросил Павел Витальевич. На его лице отразилось недоумение. – Что оставите, Василий?
– Мамино пальто.
Игорь
Россия, Иркутск
– Сын начальника госнаркоконтроля, похищенный два дня назад, до сих пор не найден. В полиции говорят, что на поиски Александра Лаврова направлены все силы, но результатов пока нет. Сегодня утром стало известно, что начальник госнаркоконтроля Дмитрий Лавров ушел в отставку. Ему и его семье выделена охрана.
Игорь выключил телевизор. Утренние новости его раздражали. Там всегда показывали то, что хотели видеть зрители. Но если этого хотят люди, то понятно, почему совершаются преступления. По телевизору показывали идеальную инструкцию для потенциальных преступников. Никакая передача о природе или культуре не может сравниться с рейтингом передачи о тяжких убийствах, жестоких изнасилованиях или изощренных мошенничествах. Люди любят чернуху, нуждаются в ней ежедневно, прикрывая свой неутолимый голод смерти любопытством или необходимостью знать, в каком мире живут. Это не добавляет людям привлекательности, в который раз подумал Игорь.
Вчера вечером он позвонил в Москву и доложил своему начальству о ходе расследования. Инструкций ему никто не давал, это понятно, но он очень хотел получить хотя бы рекомендации. Шеф не выразил уверенности, что похищение Александра Лаврова связано с деятельностью отца, поэтому посоветовал не отметать пока другие версии.
Игорь внимательно изучил документы по делу, прежде чем звонить в Москву, и обнаружил, что некоторые протоколы допросов из материалов изъяты.
– Я думаю, есть засекреченные сведения, – сказал он боссу. – Мне нужно разрешение на ознакомление с ними.
– Выясни, какой там режим секретности. Ты знаешь свои пределы, если будет нужно больше, позвонишь, – ответил босс.
Следующим утром Игорь первым делом заехал в прокуратуру, чтобы уточнить насчет режима секретности. Прокурорша, молодая энергичная женщина, провела процедуру ознакомления с порядком предоставления доступа к сведениям, содержащим государственную тайну, и запросила разрешение. Бумаги ожидались к вечеру. У Игоря не было на это времени.
– Доставьте меня к семье жертвы, – приказным тоном попросил он.
Прокурорша согласовала данную встречу с начальством, и уже через пять минут за Игорем приехали.
– У входа вас ждет автомобиль, водитель знает дорогу.
Игорь встал и вышел. Около здания прокуратуры его ждала черная «Волга» с государственными номерами, за рулем которой ожидал спокойного вида мужчина. Машина была заведена, выпуская клубы пара на морозный воздух. Игорь сел на заднее сиденье и скомандовал:
– Поехали.
Не задавая вопросов, водитель тронулся с места. Погода была солнечной, Игорь все никак не мог привыкнуть к тому, что в Сибири такая морозная, но солнечная зима. Он всегда считал, что Сибирь живет в ледяном холоде и мраке. Они проезжали по центральным улицам Иркутска, города‑музея, сплошь состоящего из памятников старой архитектуры. По бокам узких центральных проспектов какой век подряд доживали старинные деревянные дома, вросшие в землю по самые окна. Некогда величественные усадьбы, а сейчас откровенные развалины соседствовали с недавно выстроенными торговыми центрами, создавая коллапс архитектурного вида. Это было странно и пугающе. Как будто город не желал упокоить своих мертвецов, оставляя их у всех на виду, безжалостно заставляя людей смотреть на гниющую историю. Никто не реставрировал старые дома, они просто рассыпались на глазах. Но что самое страшное: внутри по‑прежнему жили люди.
Когда в очередной раз подобное сооружение сгорит или обвалится, похоронив под своими обломками маленьких детей или целые семьи, власти начнут бить себя кулаком в грудь и кричать, что никто не мог даже представить себе, что подобная трагедия может случиться.
В цивилизованных странах старые сооружения спасают в единичных экземплярах, реставрируя и перемещая из центра города в удаленные районы, организовывают там музеи. Таким образом все находится на своих местах: город свободен от зловонных и опасных мертвецов, а музеи полны экспонатами. Но, видимо, у старожилов Иркутска несколько другие задачи.
Игорь отвернулся от окна, раскрыл портфель и извлек материалы дела. Ему необходимо еще раз убедиться, что он ничего не упустил.
Итак, согласно показаниям сестры жертвы, Саша проснулся в тот день очень рано. Это не свойственно для него в последнее время, потому что он учился на пятом курсе и проходил преддипломную практику в одном коммерческом предприятии, которое не требовало приезжать к девяти утра. Практиканты собирались к часу или двум и занимались давно определенными делами. В тот день молодой человек быстро позавтракал, собрался и около одиннадцати утра попрощался с семьей и вышел из дома. Он не был взволнован, не говорил о неприятностях. Саша вообще был весьма позитивным человеком, мало когда грустил, чаще улыбался. В то утро он был в самом обычном своем расположении духа. Возле дома семьи Лавровых было четыре парковочных места. Машины отца уже не было, он в отличие от сына работал с раннего утра, и в восемь уже был на работе. Мать Саши была на больничном, а у сестры в этот день не было занятий. Женщины вышли на балкон второго этажа дома, чтобы помахать Саше. Они видели, как он подошел к своей машине, поднял голову и помахал им в ответ. А потом на территорию, открыв ворота, ворвалась «Газель» с тонированными стеклами, оттуда выбежали трое, схватили Сашу и погрузили в машину.
Никто не успел ничего даже сообразить, как след автомобиля уже остыл. Мама и сестра Саши Лаврова, сначала опешив, просто кричали в голос, а потом ринулись в дом, чтобы выбежать на улицу. Когда они обе выбежали, на расчищенном асфальте в клубах вонючих выхлопов валялась Сашина шапка.
Внятно описать автомобиль женщины не смогли; похитителей – тоже. Самые обычные фразы – черный автомобиль с тонированными стеклами. Сзади двустворчатая дверь, через которую в салон забросили Сашу и запрыгнули сами. Номеров у авто не было.
Похитители – трое мужчин, крепкие, высокие, в черных куртках, синих джинсах и шапках на головах, натянутых до подбородков. Других свидетелей похищения – охранника, соседку – допрашивали следователи, но ничего нового они не сообщили.
Первичный допрос не дал никаких результатов. В деле появилось еще больше вопросов. Игорь открыл протокол повторного допроса и стал внимательно читать. Здесь следователь выяснял детали личной жизни Саши Лаврова. Никаких новых сведений ни мать, ни сестра дать не смогли. Показаний отца, Дмитрия Анатольевича Лаврова, в материалах дела не было; но это понятно, наверняка его показания касались работы, а это в большей части – государственная тайна.
По словам матери, Саша был прекрасным молодым человеком, джентльменом. Он всегда знакомил семью со своими девушками, и на памяти Елены Сергеевны их было пять, последняя – Валентина. Друзей у него много, но близких – всего двое. Один парень, Владик, из простой семьи, работает официантом. Владик часто приходил в гости и всегда приносил какой‑нибудь вкусный кофе, чем завоевал расположение Елены Сергеевны, но чем безумно раздражал Лизу. Девушка из состоятельной семьи, ей были присущи циничные нотки, но в целом, насколько мог судить Игорь, основываясь на словах следователей, Лиза неплохая, просто избалованна. Второй товарищ жертвы – Максим, сын ректора одного из иркутских университетов, мальчик богатый и заносчивый, по утверждению Елены Сергеевны, и невероятно обаятельный, по словам Лизы. Увы, третьего варианта не было: показаний Александра в деле, естественно, не было, а сам Максим Владимирович сейчас находился за границей на стажировке. Владика допрашивал следователь‑первогодка, поэтому показания собраны скудные, из них практически ничего не усматривалось. Владик, видимо, парень сообразительный и секретов друга не выдал. Из его показаний выходило, что Саша практически постоянно находился в состоянии активного поиска новой пассии, поскольку со своей прежней собирался расстаться и в конце концов сделал это.
Елена Сергеевна на втором допросе подтвердила, что Максим не особо интересовался личной жизнью друга, и она часто слышала от Саши слова упрека о том, что ему не с кем, кроме Пальца (прозвище Владика Пальцева), поделиться своими проблемами. Но и Палец, человек занятой, не всегда мог уделить Саше столько времени, сколько ему было нужно.
То есть либо проблемы личной жизни, из которой вполне могло вырасти похищение, остались при Саше, либо о них знает Влад, но по какой‑то причине молчит. Игорь сильно сомневался, что Лиза была доверенным лицом брата, что она знает о существовании девушки по имени Алина. А вот с Владом нужно побеседовать.
Игорь позвонил следователю и велел доставить Пальцева на повторный допрос.
После чего сложил материалы дела обратно в портфель и спросил у водителя, долго ли им еще ехать. Тот ответил, что не больше трех минут. Семья находилась в своей резиденции за городом. Возле большого двухэтажного кирпичного коттеджа, огороженного мощным кирпичным забором со стальными шпиками, водитель и остановился.
– Вас подождать? – осведомился водитель.
– Конечно.
Игорь вылез из машины и вошел на территорию коттеджа. К нему тут же подоспел охранник, а с ним – сотрудник в форме полицейского.
– Добрый день, – вежливо сказал полицейский, – вы Игорь Сергеевич?
– Да.
– Покажите, пожалуйста, ваше удостоверение.
Из внутреннего кармана пальто Игорь извлек документы, раскрыл их перед носом у полицейского.
– Все в порядке, Леша, проводи Игоря Сергеевича.
– Минуту, я бы хотел осмотреться, – сказал Игорь.
Дом семьи Лавровых располагался не на территории коттеджного поселка, а стоял в небольшом углублении на Байкальском тракте, шоссе, соединяющем Иркутск и побережье Байкала. Парковочные места находились внутри ограды дома, а не рядом – выезд из углубления сразу же на тракт. Сейчас на парковке всего четыре автомобиля – голубой «Мерседес» (наверное, принадлежит матери Саши Лаврова), розовый «Мини‑купер», очевидно, что это машина Лизы. Черный джип «Лендкрузер» начальника госнаркоконтроля и белая «Тойота Премио».
Игорь помнил из схемы похищения, составленной следователем, что автомобиль Саши Лаврова – белая «Тойота Премио», стояла крайней, у самого выезда.
Он представил то утро. Вот Саша подходит к своей машине и оборачивается, чтобы помахать маме и сестре. Где‑то вдалеке шумит оживленное шоссе. На часах одиннадцать утра. Вдруг неожиданно открываются автоматические ворота и к дому на большой скорости подъезжает машина, из которой выбегают трое. Никто не понимает, что происходит. Мать с дочерью на балконе охвачены тревогой, но еще не паникой. Саша даже не делает попыток убежать.
Мужчины в масках подбегают к Саше, хватают за ноги и руки и очень быстро грузят в «Газель». Двери захлопываются, автомобиль, выпустив облако сизого дыма, резко стартует с места.
– Я закончил здесь, – сказал Игорь, – ведите в дом.
Охранник понимающе кивнул и попросил следовать за ним.
– Мы входим не через парадный вход? – поинтересовался Игорь.
– Там все заблокировано. Вход теперь через дверь со двора.
Дмитрий Анатольевич Лавров, видимо, был очень хорошим работником, если смог построить на бюджетную зарплату такой коттедж. Или же, наоборот, плохим, и построил такой дом на деньги из бюджета и взятки. Так или иначе, здание было добротным. Игорь мало что понимал в профессии строителей, но в домах разбирался очень хорошо. Он до сих пор выплачивал ипотеку за дачный дом в Подмосковье, который построил в прошлом году. Он тоже хотел выложить кладку дома из красного кирпича подобного качества, но стройматериалы оказались безумно дорогими, и пришлось купить более дешевый кирпич. А вот на окнах сэкономили – обычные пластиковые, не деревянные, современные и безопасные, а токсичные и откровенно безобразные. Себе в дом Игорь купил более дорогие, но надежные и экологичные.
Дорожка была расчищена от снега, выложена хорошим булыжником. Приятно идти. Игорь поднялся вслед за охранником по ступеням и вошел в дом. Он сразу попал на кухню. Интерьер был традиционно американский – большой стол посреди, по левую стену под окном кухонный гарнитур, по правую стену – углубление в небольшой зал‑столовую. Семья из трех человек сидела за столом, о чем‑то тихо переговариваясь.
Не разуваясь и больше не осматриваясь, Игорь прошел в столовую, поймал неодобрительный взгляд хозяйки дома (наверное, потому что проигнорировал тапочки у входа и прошел в ботинках), уселся напротив троицы, раскрыл портфель, извлек рабочий блокнот, ручку, скинул пальто и сказал:
– Меня зовут Игорь Сергеевич Романов. Я буду задавать неприятные вопросы, возможно, потребуется беседа с каждым по отдельности.
Лавровы во главе с Дмитрием Анатольевичем любезно поздоровались. Они не привыкли к такому тону общения. Едва ли кого‑то из женщин до этого случая допрашивал следователь или кто‑то из правоохранительных органов. Несмотря на то что Дмитрий Лавров был начальником регионального госнаркоконтроля, женщины в этом доме были далеки от системы правосудия и понятия не имели, какую должность занимает Игорь, а разъяснять им он ничего не хотел.
Его правила были приняты главой семейства, поэтому женщины помалкивали.
– Вы сами ушли в отставку или вас попросили? – начал беседу Игорь.
– Сам ушел.
– Причина?
– Об этом поговорим отдельно. У членов моей семьи нет доступа к государственной тайне, а эти сведения ее содержат.
– Не продолжайте, – ответил Игорь и обратился к Лизе: – У вас есть что добавить к своим показаниям? – Игорь внимательно следил за реакцией девушки.
– Нет, – ответила Лиза и зачем‑то посмотрела в сторону родителей.
– У меня несколько вопросов по поводу личной жизни вашего брата. Вы знаете, кто такая Марина?
Игорь достал фотографию и показал Лизе девушку на фото с безразличным видом, которую звали, конечно же, Алиной. Этот способ он позаимствовал у своего босса. Сделай намеренную ошибку, и, если человек знает правду, его будет грызть это чувство и рано или поздно, как бы ни хотел он скрыть правду, из него вылезет превосходство.
– Нет, я ее не знаю, – едва взглянув на фото ответила Лиза.
– Когда вы последний раз видели Валентину?
– Ну, в участке, когда нас допрашивали всех…
– А до этого?
– Недели две назад, когда они еще встречались с Сашей, она приезжала с ним сюда. Они тогда повздорили еще.
– Из‑за чего? – спросил Игорь.
– Ну, она выпендривалась все время, то ей не то, это не так… Не знаю точно, в чем у них там дело было, мне как‑то по фигу их отношения, у меня своих проблем хватает.
– Почему же вы не занимаетесь своими проблемами сейчас? – поинтересовался следователь.
– Что вы имеете в виду? – Девушка явно разозлилась. – У меня брата похитили!
– Ну так это его проблемы, не ваши, – подлил масла в огонь Игорь.
– Простите, – не сдержалась Елена Сергеевна, – почему вы так разговариваете с моей дочерью? Кто вам позволил?
– Лена, не вмешивайся, – велел Дмитрий Анатольевич, – это его работа.
– Пап! – возмутилась Лиза. – Что это вообще такое?!
– Лиза, вы лжете, это очевидно. Говорите правду, из‑за чего поссорились ваш брат и Валентина?
– Да не знаю я! – Девушка перешла на крик.
– Кто‑нибудь знает? – спросил Игорь и обвел семейство безразличным взглядом.
– Игорь Сергеевич, я не думаю, что Лиза в курсе происходящих в личной жизни Саши событий. А до недавнего времени у нас у каждого были больше свои дела и заботы, чтобы вмешиваться и контролировать личную жизнь Саши, – ответила Елена Сергеевна.
– Он не делился с нами своими проблемами с девушками, – ответил Дмитрий Анатольевич, – но из того, что я слышал в обрывках фраз, к моменту расставания и у Саши, и у Вали уже кто‑то был на примете. Когда они здесь выясняли отношения, Валентина никак не могла смириться с тем, что Саша так быстро нашел себе новую девушку. Сашу же возмущало то, что она уже встречается с другим парнем. В общем, самая обычная ситуация у молодежи. Я не понимаю, почему вы эту версию вообще рассматриваете. Очевидно же, что дело в другом.
Для женщин семейства Лавровых это было новостью, и Игорю стало немного не по себе. Зря он наехал на Лизу, она не обладала такой информацией. Лиза и Елена Сергеевна многозначительно переглянулись, округлив глаза.
– Я попрошу вас оставить нас наедине с Дмитрием Анатольевичем, – обратился Игорь к женщинам.
– Девочки, пожалуйста, оставьте нас, – попросил отец семейства.
Мать и дочь поднялись и вышли. Игорь остался наедине с полковником Лавровым.
– Вернемся к вашей отставке, причины? – спросил Игорь.
– Вероятнее всего, моего сына похитили, чтобы оказать давление на меня, – сказал Дмитрий Анатольевич. Лицо у него было напряженное, но руки спокойные. Он был уверен в своих словах, скрывать ему было нечего. Но что он чувствовал по отношению к своему поступку, оставалось непонятным, и Игорь должен обязательно это узнать. Тем временем бывший начальник продолжил: – Мы разрабатывали операцию по устранению перевалочной базы в Ангарске, это город недалеко от Иркутска. По оперативной информации, там происходит приемка и расфасовка сыпучего сильнодействующего наркотика, которым снабжают всю область. Это одна из крупных точек. Есть еще две, одна в Братске, вторая в Усть‑Куте, это все у нас в регионе. Когда Сашу забрали, я сложил с себя полномочия, чтобы не иметь возможности повлиять на операцию.
– Вы пожертвовали своим сыном? – безжалостно спросил Игорь.
– Я сделал его похищение бесполезным. Я никак не могу повлиять на операцию. Он больше им не нужен, – ответил Дмитрий Анатольевич спокойно, но руки сжались. Значит, чувствует вину.
– И вы думаете, что они его отпустят? Нет, Дмитрий Анатольевич, они его убьют.
– Нет, вы не понимаете…
– Это вы не понимаете, – оборвал его Игорь. Его бесило, что этот человек, проработав в органах столько лет, говорит глупость. – Похищение по таким мотивам предполагает справедливый обмен. Теперь у вас нет козырей, чтобы выманить похитителей на переговоры, понимаете? Это объясняет, почему до сих пор нет требований.
– Я думаю, они его отпустят! – ответил полковник.
– Как они это сделают? Извинятся и отпустят вашего сына, а вместо этого захватят в заложники семью нового начальника? И будут так делать до бесконечности, пока наконец‑то не удастся под всю эту возню реорганизовать базу? Я думал, что вас попросили сложить полномочия, но я и представить себе не мог, что вы сделали это сами!
Дмитрий Анатольевич держался достойно. Он считал, что принял верное решение. Игорю не было его жаль. Это еще раз подкрепило его уверенность в том, что любить людей не за что. Если отец так легко может предать сына, ради спасения операции. Но Лавров, видимо, считал иначе.
– У нас очень мало шансов, Дмитрий Анатольевич, – сказал Игорь. – И мне жаль. Перевалочная база, снабжающая наркотиками регион, приоритетнее жизни вашего сына.
– Убирайтесь, – вскочил со стула Лавров и указал на дверь.
– Обязательно, когда закончу. На какой стадии операция была, когда вы подали в отставку?
– Уже были выписаны ордера на аресты, выемку, прослушку. Шел сбор доказательств. В банду внедрили людей, – выдохнув, сел на стул полковник.
– У вас есть доступ к списку внедренцев?
– Уже нет, – ответил мужчина.
– У вас есть хоть какая‑то информация, которая сможет нам помочь? Планы, списки, имена людей, которые могут что‑то рассказать?
– Есть.
– Отправьте мне все, что сможете раздобыть.
– Хорошо.
– Займитесь этим сразу же, как только за мной закроется дверь. Когда я приеду в город, все необходимое у меня должно быть на почте.
– Что вы будете делать?
– Я попытаюсь связаться с возможными внедренными лицами в банду, чтобы постараться спасти вашего сына.
– Но это может подорвать всю операцию!
– Это вас сейчас должно волновать меньше всего. Вы должны только дать информацию, ничего не говорите бывшему начальству, я сам займусь этим.
С этими словами Игорь встал, накинул пальто, сложил свои вещи в портфель и вышел.
* * *
За окном падал мокрый снег. Игорю было хорошо и тепло в машине, а главное – спокойно. Он мог подумать над делом в тишине, не отвлекаемый бесчисленными просьбами и разговорами.
Если отбросить версию с похищением из мести бывшему руководителю госнаркоконтроля, то вариантов не остается никаких. Следователи изучили круг общения Саши и установили лиц, с которыми парень общался чаще всего. Из их показаний не выходило ровным счетом ничего.
Отработали и версию о долгах. Лавров‑старший почему‑то не сказал, что Саша попросил у него денег на открытие собственного бизнеса. Видимо, потому что отказал сыну и решил, что тот послушал совета отца и забросил эту глупую затею. Но отец Саши даже не мог предположить, что его сын пойдет и займет денег у бандита. Маруф, услышав в «Новостях» о похищении Саши, испугался, что его заподозрят, и быстро прибежал в полицию сам. Он сказал, что Лавров‑младший действительно занял у него деньги, но все вернул. Утром в день похищения к нему приехал курьер, передал ему ровно пятьдесят тысяч долларов в конверте, на котором было написано «От Саши Лаврова». Конверт Маруф не сохранил, человека в лицо не запомнил. Камеры видеонаблюдения у подъезда дома, где проживает Маруф, не установлено. Купюры, на которых могли быть следы отпечатков пальцев, давно розданы.
Даже если бы Маруф сам не пришел бы в полицию, ситуация с долгом рано или поздно всплыла бы. Да и не похищают сейчас людей ради таких денег, максимум – пугают и бьют. Если бы похищение было спланировано и исполнено Маруфом, он бы не прибежал в полицию с испуганными глазами. Едва ли дело в долге Саши.
Здесь замешаны более серьезные люди.
Автомобиль затормозил возле входа в Главное региональное следственное управление, где Игорь разместил штаб. Следователи были далеко не рады покидать свои рабочие кабинеты в здании следственного комитета, но Игорь наотрез отказался работать в старом прокуренном помещении, и им пришлось подчиниться и переехать вместе с ним. К тому же он надеялся, что ему могут пригодиться силовики следственного управления, а также их ресурсы.
Игорь вышел из машины, даже не поблагодарив водителя. Человек выполняет свою работу, за которую ему платят. За что его благодарить?
У входа в управление стояли трое полицейских. Одного из них Игорь знал – невысокого пузатого мужичка лет сорока пяти. Он работал в дежурной части, был приветливым и вежливым. Игорь поздоровался с ним за руку, проигнорировав протянутые руки остальных. Ему в принципе не нравилась процедура рукопожатия, а уж тем более с людьми, которых он не знает.
Возле дежурного поста на проходной маялся бомж. Заискивающе, словно что‑то выпрашивая, он сгорбился, чтобы упереть лицо в окошко. Игоря всегда возмущали окошки, расположенные на уровне пояса визитера. Понятное дело, что дежурному это удобно, он ведь сидит, а вот остальным…
– Господин полицейский, – лебезил бомж, – ну очень нужно поговорить с господином Лавровым, поймите.
– Или ты сам отсюда сейчас уйдешь, или я тебе помогу! – рявкнул дежурный.
Игорь остановился.
– Я Лавров, что вы хотели? – сказал он.
Бомж резко обернулся. Он был одет в старое пальто, видавшее лучшие годы на чужих плечах. Под пальто у него была спортивная куртка, когда‑то она была ярко‑красной, а теперь покрытая бурыми пятнами, местами засаленная и залитая чем‑то темным. Спортивные брюки в цвет куртки, явно неподходящая одежда в морозном январе, обвисали на тощих ногах, обутых в тяжелые пыльные раскуроченные ботинки. В опухших от мороза и алкоголя руках он сжимал чистый бумажный конверт синего цвета. Конверт никак не подходил его образу, и поэтому Игорь протянул руку, чтобы выхватить конверт у бомжа, но тот вдруг юрко спрятал его в недра своей куртки.
Игорь посмотрел ему прямо в глаза своим самым строгим и тяжелым взглядом, от которого подозреваемые сразу начинали просить воды и адвоката. Но в глазах этого человека читалось превосходство. В них не было страха, сейчас он был выше всех, кого считал небожителями.
– Сначала покажите документы, – попросил бомж.
Игорь поставил портфель на пол, извлек удостоверение из нагрудного кармана, раскрыл его перед лицом бомжа. Шевеля губами совершенно беззвучно, тот внимательно изучил раскрытое удостоверение.
– Но вы не господин Лавров, – сказал мужчина и посмотрел на Игоря строго, как на провинившегося первоклассника.
– Именно, – ответил Игорь. – А теперь давайте конверт.
– Не могу, мне поручено вручить исключительно в руки Лаврову!
– Кем поручено? – поинтересовался Игорь.
– Я не вправе раскрывать личность моего работодателя, – хмыкнув, заявил бомж.
Игорь за весь день устал от разговоров и объяснений, поэтому он просто схватил бомжа за руку, завел сначала одну, потом другую за спину, впечатал его лицом в стену и сказал дежурному:
– Давай наручники!
Дежурный с перепуганным лицом выскочил из каморки с наручниками наперевес, быстро щелкнул им по запястьям бомжа, взял его под локоть и спросил:
– Оформлять?
Игорь не ответил. Он запустил руку бомжу за пазуху, где было жарко и липко. Он нащупал карман, а в нем что‑то, что ему совершенно не понравилось. Это были какие‑то проводки. Осторожно потрогав их, Игорь спросил:
– Что это?
– Это мое сердце, – ответил бомж. – А теперь не двигайся.
Произнеся это, мужчина вдруг резко подался вперед, и рука Игоря уперлась ладонью во что‑то твердое. Раздался щелчок – ладонью Игорь нажал на кнопку на коробочке, которая оказалась зажатой между грудью бомжа и рукой Игоря.
Он попытался отвести руку, но кнопка пошла вместе с ним.
– Эта пружина взорвет нас, – сказал бомж. – Не убирай руку.
– Эвакуировать всех, быстро, – закричал Игорь дежурному.
Застывший от неожиданного поворота событий дежурный активизировался и испарился. По зданию раздалась сирена, после чего тут же послышался грохот хлопающих дверей и топот сотен ног. Сотрудники выбегали через запасной вход, в проходную никто не входил.
Игорь по‑прежнему стоял, держа руку на кнопке у сердца бомжа.
– Ну и что дальше? – спросил Игорь. – Что будем делать?
– Сюда должен приехать Лавров, как можно скорее. Иначе мы взлетим на воздух. Вокруг моего тела обвязан тротил, можете сами проверить.
Свободной рукой Игорь ощупал живот и спину бомжа. Под пальто прощупывались небольшие тубусы, из которых торчали проводки. Игорь задрал пальто бомжа, расстегнул куртку и поднял грязную футболку. На скотч были намотаны красные тубусы тротила, соединенные между собой разноцветными проводками. Они были аккуратно заправлены за резинку спортивных штанов. Игорь насчитал десять тубусов, прикрепленных к голому торсу бомжа.
– Как тебя зовут? – спросил Игорь.
– Валера.
– Валера, зачем ты пришел в следственное управление, обвязанный тротилом?
– У меня есть дочка, – ответил мужчинка. – Она живет в детском приюте, ее туда поместили, когда нас с ее матерью лишили родительских прав. Я живу в подвале возле Цирка, но холодными ночами я прихожу в приют для бездомных. Это возле усадьбы Кузнеца, – объяснил он. – Ночью туда ворвались люди с оружием и повязали нас всех. Человек десять нас было. Сотрудники приюта не ночуют в здании, кроме нас там никого не было, а больше мы никому и не нужны. Нас всех схватили и увезли на «Газели» за город. Там нас вывели из машины и повели в лес, где была вырыта яма. Всех из приюта поставили на краю этой могилы. Когда мы выстроились, кое‑кто из наших начал задавать вопросы. Прозвучал выстрел, и человек упал в яму. Я был уверен, что скоро тоже стану покойником, но они вдруг спросили, у кого из нас есть родственники. Кто‑то подходил сзади, упирал дуло пистолета в затылок и спрашивал. Три ответа, три выстрела, три падения. Глухие такие, знаете, как мешки с землей. Я ответил, что у меня есть дочь. Меня и еще троих посадили в автобус, что с остальными, кого при мне не расстреляли, я не знаю.
Валера замолчал. Игорь пошевелил пальцами затекшей руки. К ним вернулся дежурный.
– Все эвакуированы, приехали саперы. Мы заводим их?
– Нет, не надо! Они ничего не смогут сделать! – закричал Валера. – Приведите сюда Лаврова!
– Игорь Сергеевич, что делать?
– Вызовите Лаврова, кто‑нибудь из саперов пусть зайдет.
– Я сказал нет! – занервничал бомж.
– Подожди, ты хочешь, чтобы мы взорвались втроем? Ты, я и Лавров? Это твоя цель? – поинтересовался Игорь.
– Нет! Я должен передать ему письмо!
– Ну хорошо, передашь. А дальше что? Мы будем вечно жить с моей рукой у тебя на груди?
Валера замолчал.
– Сними наручники с Валеры и выполняй мой приказ, – велел Игорь дежурному. – Продолжай, Валера. Что было дальше?
– Мы поехали к приюту, где живет моя дочь. Они оставили там человека, который убьет ее, если я не передам этот конверт Лаврову.
– Ты мог просто сказать нам, где твоя дочь, и мы бы ее защитили!
– Я так и хотел, но ведь ты полез в карман! Я понял, что тебе ничего объяснить невозможно, что ты упертый, как баран, и теперь мы в этой ситуации! А они наблюдают за входом! Если бы все было тихо, они бы заподозрили и убили мою дочь! Мне все предельно ясно сказали! Лавров должен прибыть сюда!
Игорю захотелось отпустить кнопку и быстро скрыться за металлической дверью. Но судя по количеству тротила, которым был обвешан Валера, дверь его не спасет.
– Ты не знаешь, детонатор на радиоуправлении или нет?
– Я не знаю, – ответил Валера.
В здание вошел сапер в специальном скафандре.
– Постарайтесь не двигаться, – сказал он. – Детонатор со временем?
– Нет, – ответил Валера. – Он придет в действие, если мы отпустим кнопку.
– Понятно. Кнопка зажата между рукой и грудью? – поинтересовался сапер.
– Да, – ответил Игорь. – Посмотрите на тротиловые шашки, может быть, это муляж?
– Сомневаюсь: разве вы не чувствуете запах? – поинтересовался сапер.
Игорь не чувствовал запаха тротила. Вонь, исходящая от бомжа, перебивала все другие запахи. Он потянул носом, пытаясь уловить нотки пороха, но безрезультатно. Только запахи пота, немытых волос и грязного тела.
Сапер приподнял на бомже пальто и маленькой стальной палочкой легонько коснулся тротиловых шашек. Палочка издала тихий писк и залилась красным цветом.
– Устройство активировано, – сказал сапер, – и да, это тротил. Я скажу больше: здесь обратная цепь, и разминировать ее очень сложно, но возможно. Главное понять, где точка отсчета, где источник питания…
Руками в защитных перчатках он аккуратно ощупал туловище бомжа, нащупал коробочку, к которой была прижата рука Игоря, потрогал ее и спросил:
– Какова возвратная сила пружины?
– Как я должен вам это объяснить? – возмутился Игорь. – Я не умею руками измерять ньютоны!
– Плавно идет или туго? – спросил сапер.
– Плавно, сразу же за рукой.
– Я сейчас вернусь, – сказал сапер и быстро вышел из здания.
Игорю стало страшно. Он знал, что в случаях, когда сапер убеждается в отсутствии возможности разминировать устройство, он говорит «Скоро вернусь» и уходит, чтобы больше не вернуться никогда. Неужели это все? Он даже не успел подумать о своей дочери, о своем неудавшемся браке, о своем безобразном отношении к людям. Но вот вернулся сапер в сопровождении своего коллеги.
– Я так понимаю, никто не против, чтобы мы разминировали устройство? – спросил один из саперов.
– Пока в здание не войдет Лавров, никто ничего не делает, – сказал Валера грозно.
– Валера, Лавров уже едет. Он в любом случае зайдет сюда. Но если устройство на радиоуправлении? Как только он сюда попадет, мы взлетим на воздух. Ты понимаешь? – спросил Игорь.
– Я боюсь за свою дочь. – В глазах мужчины читалась тревога. Игорю было знакомо это чувство, ведь у него самого есть дочь.
– В каком она приюте? – спросил Игорь.
Валера назвал номер и адрес приюта, Игорь велел дежурному организовать защиту девочки. Саперы приступили к разминированию бомбы.
– Валера, Лавров получит конверт и передаст его мне. Сам он ничего читать не будет. Поэтому ты можешь отдать его мне.
– Я не советовал бы вам его смотреть, – ответил Валера. – Я не могу сказать точно, что там, но ничего хорошего. Они сказали, что, если я хочу жить, я должен быть в другом помещении, когда конверт откроют.
Саперы, тихо переговариваясь между собой на каком‑то странном языке аббревиатур, ощупывали проводки на тубусах тротила, подключали к ним какие‑то устройства. Пищали приборы, мигали разноцветными огоньками.
– Все серьезно? – спросил Игорь.
– Насколько это возможно, – ответил один из саперов. – Но вы не волнуйтесь, ничего сверхсложного, мы справимся. Главное, постарайтесь не двигаться.
– Хорошо. Но моя рука уже начинает дрожать.
– Придется потерпеть.
Игорь это и сам знал. Что может находиться в конверте? Он вспомнил, как выглядит конверт. Обычный бумажный конверт синего цвета, без надписей. Значит, внутри может оказаться биологически активный порошок, но явно не жидкость и не газ. Что? Сибирская язва?
Лавров приехал через сорок минут. Саперы продолжали возиться с тубусами, приборы все пищали. Бывший начальник госнаркоконтроля вошел в дежурную часть в сопровождении двоих полицейских.
– Лавров пришел, – сказал Игорь бомжу.
– Документы… покажите документы.
Лавров показал паспорт. Валера все так же беззвучно прочел данные паспорта и сказал:
– Мне несколько неудобно сейчас передать вам конверт, поэтому скажу на словах. Но это не та информация, которая находится в конверте. Те люди сказали, что убьют вашего сына ровно через трое суток. Больше мне ничего не известно.
– Ты сможешь описать тех людей? – оживился Игорь.
– Смогу.
– Ребята, как у нас дела? – спросил следователь у саперов.
– Ничего не получается. Нам нужно еще оборудование. Все лишние уйдите.
В голосе сапера Игорь уловил беспокойство, но не стал заводить себя. А Валера, облокотившись о стену, вдруг часто‑часто задышал.
– Только не это… аура…
– Что? Какая аура? – Игорь забеспокоился.
– Скажите, им чтобы поторопились. У меня сейчас начнется припадок. Эпилепсия.
– Нам нужен врач! – закричал Игорь. – Срочно позовите врача!
Лавров поспешил позвать на помощь.
Валера глубоко и часто дышал. Он закрыл глаза, его лоб покрылся испариной. Игорь почувствовал, как тело бомжа слабеет. Он начал оседать. Игорь следовал за Валерой, сначала на колени, потом тот лег на спину, закинув голову назад из‑за топырящихся тубусов с тротилом на спине.
– Как купировать припадок? – спросил Игорь.
– Никак, – ответил Валера. – Разгон долгий, минуты три‑четыре. Но припадок неизбежен. Ты не успеешь убежать.
– А если придет врач? Как‑нибудь можно купировать припадок? Валера? Ты слышишь меня?
– Да… никак. Никак нельзя. Если бы было можно, неужели бы люди во всем мире мучились бы? Купировали бы…
Его глаза затуманились, тело лихорадило. Пот на лбу превратился в ровную влажную пленку. В дежурку влетели двое медицинских работников. Один совсем молоденький рыжеволосый паренек с оранжевым чемоданчиком в руках и в синей робе с надписью «Скорая помощь» и серьезного вида женщина примерно возраста Игоря. Она внимательно осмотрела Валеру, проверила зрачки и вопросительно глянула на Игоря.
– У него начинается эпилептический припадок, – сказал Игорь. – Но нельзя, чтобы он дергался. Вы можете купировать это?
– Конечно.
– Но он сказал, что это невозможно.
– Это давно можно купировать, – ответила она и обратилась к своему коллеге: – Леша, три кубика фенобарбитала, я сама поставлю. И два кубика брома в отдельный шприц.
Леша кивнул и стал торопливо натягивать перчатки и брякать ампулами в чемоданчике. Женщина между тем задрала штанину на Валере и громко сказала:
– Мужчина, я поставлю вам укол фенобарбитала, это поможет купировать ваш припадок.
Валера не отвечал. Его глаза закатились, дышал он прерывисто.
– Доктор, ситуация опасная. Сейчас начнутся судороги? – спросил Игорь.
– Необязательно. Припадок может быть и без судорог. Леша, препараты готовы?
– Да, Марина.
– Давай, – скомандовала она.
Марина схватила шприцы в одну руку, другой смочила на ноге ваткой со спиртом небольшую область. После этого сняла колпачки со шприцев и поочередно и точными ударами поставила два укола. Игорь перевел взгляд на лицо Валеры, надеясь увидеть улучшение тут же. Ничего не менялось.
Саперы тем временем подключали какие‑то устройства к тубусам.
– Доктор, вы сделали все, что могли? – поинтересовался Игорь.
– Практически.
– Вам нужно уйти, – сказал Игорь.
– Я не могу. А вдруг у него начнутся судороги? Я должна оказать помощь.
– Что нужно делать? – спросил Игорь.
– Держать голову набок, следить за дыханием, траекторией судорог.
– Я справлюсь.
– Нет, я останусь, – запротестовала Марина.
– Вы понимаете, что ваш пациент заминирован? Если начнутся судороги, все здесь взлетит на воздух. Поэтому уходите, вы сделали все, что могли, – сказал Игорь.
– А вы? – обеспокоенно посмотрела на Игоря женщина.
– А я держу руку на детонаторе, – нервно улыбнулся Игорь.
Марина встала, посмотрела на Игоря, у которого на лбу выступил пот. Он не отказался бы снять пальто и принять более удобную позу, чем в полусогнутом положении готовый побежать в любую секунду.
Кивнув своим мыслям, она обошла лежащего Валеру, подтянула чемоданчик поближе к его голове и сказала своему коллеге:
– Леша, иди отсюда.
Парень особо не сопротивлялся и смылся, словно его и не было. Только морозный заснеженный ветерок ворвался в жаркую дежурку. Марина тем временем села возле головы Валеры, подложила под голову свою куртку, после чего смочила марлевую тряпочку жутко пахучим веществом – наверняка нашатырный спирт – и приблизила к носу пациента.
– Марина, уходите! – велел Игорь.
– Не командуйте, – ответила она. – Мужчина, вы слышите меня?
– Слышу… – тихо ответил Валера совершенно другим голосом, словно язык его не слушался.
– Есть признаки ауры?
– Да, она повсюду… Зеленые круги, они повсюду…
– Концентрируйтесь на моем голосе. Вы чувствуете запах хлороформа?
– Нет…
Она практически прижала марлю к его носу.
– А так?
– Да.
– Постарайтесь прогнать ауру. Слушайте мой голос. Чувствуйте запах, концентрируйтесь на нем. Все хорошо, у вас не будет припадка. Вы слышите меня? Говорите со мной.
– Меня тошнит, – сказал Валера.
– Это вам кажется. Все в порядке. Чувствуете запах? Мужчина?
– Его зовут Валера, – сказал Игорь.
– Валерий! – громко сказала Марина. – Ответьте мне!
– Да.
– Говорите со мной. Зеленые круги все еще здесь?
– Да. Мне плохо.
– Валерий, потерпите немного, скоро все пройдет. Вы чувствуете запах? – продолжала спрашивать женщина.
– Он же сказал, что чувствует, что вы спрашиваете его раз за разом? – взбесился Игорь.
– Если он перестанет чувствовать запах, значит, начался припадок. То есть сознание изменилось. Поэтому я спрашиваю его постоянно. Вы можете массировать его мизинец? Сильно, но не травмировать. Его нужно постоянно держать на связи с реальностью.
Игорь схватил мизинец Валеры. Он был грязным и горячим. Он стал массировать его.
– Не массажировать, а массировать. Сильнее нажимайте, это должно быть неприятно.
Игорь усилил движения, Валера стал легонько вытягивать руку из тисков.
– Он вытягивает руку, – сказал Игорь.
– Это хорошо! Валера, слышите меня?
– Да.
– Вам лучше? – спросила Марина.
– Немного…
– Вам нужно пройти курс лечения. Вы не наблюдаетесь у врача?
– Я бомж.
– Какая разница? Ваши припадки можно купировать совсем, главное – вовремя принимать лекарства. Это очень опасно. Чувствуете запах?
– Да. Можете убрать его немного подальше, меня уже тошнит от этого.
Марина немного отвела в сторону марлю.
– Можете отпускать кнопку, – сказал один из саперов и снял цилиндр с головы. – Мы обезвредили механизм.
– Вы уверены? – подозрительно спросил Игорь.
– На сто процентов. Устройство деактивировано, смотрите сами.
Все той же палочкой, что и в прошлый раз, он прикоснулся к каждому тубусу с тротилом, и она не среагировала ни разу.
– Хорошо, Марина, уходите отсюда.
– Я не могу. Человек в опасности, – ответила она.
– Вам жить надоело? Игорь посмотрел на женщину со всей серьезностью. Он не привык, что его кто‑то может ослушаться. Если в первый раз он оставил это, то теперь был настроен довести дело до конца.
Марина смело выдерживала взгляд. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Игорь вдруг поймал себя на мысли, что не злится на эту женщину. Ему было интересно, кто победит в этой битве.
– Вам же сказали, что бомбу обезвредили, – ответила она ледяным тоном.
– Может быть, они ошиблись.
– Не только вы не ошибаетесь, – почти язвительно сказала Марина. – Ребята профессионалы, я им верю.
– Так и напишут на вашем памятнике, – в том же тоне парировал Игорь.
– Обязательно проследите за этим, – улыбнулась женщина.
Саперы, освободившись от тяжелых спецодежд, недовольно смотрели на Игоря, но ему было плевать. Как эта женщина смеет перечить ему? Что в ней такого, что она позволяет себе так с ним разговаривать? Он, и только он мог решать, что и кому делать в пределах своей юрисдикции.
Но Марина считала по‑другому. Она смотрела в упор на Игоря, практически не моргая, держа в ладонях изможденное лицо бомжа Валеры. Пахучая марля лежала у нее на руке, недалеко от его носа.
Игорь чувствовал запах нашатырного спирта, видел Марину, которая была тверже камня, и вдруг понял, что ему все равно. Хочет упираться – пусть. Она вольна делать, что хочет. Пусть хоть на воздух взлетит, упертая дура.
Он убрал руку и отпустил мизинец Валеры.
Бомж издал громкий вздох, полный ужаса. Игорь отпрянул.
Ничего не произошло. Секунды длились вечность. Никто не двигался и не дышал.
Через мгновение раздался оглушительный взрыв, а затем крик, полный боли и ужаса.
Саша
В голове тихо играет мелодия. Все, что сейчас мне нужно, – музыка.
Упорная луна находит меня повсюду, куда бы я ни пристроился своим ноющим от побоев телом, она находит меня, заливая глаза желтоватым светом, заставляя пульсирующую боль в голове взрываться с новой силой.
Я чувствую, что это мои последние минуты перед ужасом.
За окном давно ночь. Наступает время моего кормления. Я пытаюсь не заснуть, чтобы не оказаться перед врагом беззащитным.
Тело болит, ссадины на спине и животе кровоточат, оставляя на футболке липкие пятна. Периодически я отрываю ткань от ран, испытывая при этом жгучую боль. Она возвращает меня в реальность, не позволяя окунуться в беспробудный сон.
Спать мне приходится на холодном бетонном полу. Это, конечно, не моя шикарная домашняя двуспальная кровать с мягким матрасом. Я переворачиваюсь со спины на бок, поджимаю к груди колени, но быстро выпрямляюсь обратно с тихим воем. Боль сковывает мое тело.
Я слышу, как по коридору раздаются шаги. Пытаюсь сесть, но тут же теряю сознание. Резкая боль в ребрах отдается эхом в голове. Я широко распахиваю глаза и встаю сначала на четвереньки, а потом – на ноги. Прижимаюсь сухими кровяными корками на спине к стене и не свожу взгляда с маленького окошка для глаз на двери.
Моя новая камера ничем не отличается от той, в которой я провел первые трое суток. В окошке я никого не вижу, но знаю, что там, за дверью, стоит человек, который смотрит прямо на меня.
Через секунду дверь открывается. В камеру входит человек. Лунный свет отражается на его кожаных берцах, мягко ощупывает заправленные в сапоги брюки цвета хаки, пропитывает толстый серый свитер грубой вязки. Лишь голова остается вне света. На ней у мужчины надета вязаная шапка до носа с прорезями для глаз. Его исламскую улыбку, чуть желтоватые зубы и синюю щетину на подбородке и скулах я запомню на всю жизнь.
– Ужин, – говорит надзиратель.
– Я не хочу есть, – морщусь я.
– Подойди ко мне и жри, – приказывает он.
Я отлипаю от стены. Помню, что, если не повиноваться, будет только хуже. Он снова станет меня бить, не реагируя ни на какие мои крики: прямо этими берцами по лицу, телу, голове, без сожаления и сострадания.
Делаю шаг к нему навстречу. В нос ударяет запах немытых волос и пота. Меня мутит, я заглядываю в кастрюлю, которую он принес, и еле сдерживаю рвотный рефлекс. Там плавают какие‑то порубленные куски, запах еды я не чувствую, только смрад охранника и затхлый запах человеческих испражнений, оставленных в камере. Я опускаю руку в кастрюлю, нащупываю кусок чего‑то большого, средней твердости, похожего на вареный овощ. По рукам течет жидкость, овощ распадается в пальцах, но я доношу его до рта и откусываю. Это свекла, безвкусная, словно вата. Я проглатываю ее и кусаю снова.
– Давай, жри, – с ухмылкой на лице говорит мужчина.
Меня тошнит, знобит, больше нет сил все это терпеть. Я на грани. Ненавижу… Ненавижу этого садиста. Сколько еще издевательств мне надо пережить, прежде чем все это закончится? Стоит, тварь, ухмыляется… Чувствует свое превосходство.
Надзиратель делает резкий выпад, чтобы напугать меня, я инстинктивно вздрагиваю. Кастрюля наклоняется и из нее выливается ледяной бульон, прямо мне на ноги. Охранник ржет и опрокидывает остатки мне на голову. Меня трясет от отвращения и злости. Во мне вдруг просыпается невероятная сила. Я вырываю из его сальных пальцев кастрюлю и со всего маху ударяю ею по его извращенной голове. Кастрюля отлетает в сторону, а надзиратель остается стоять как ни в чем не бывало.
Я опираюсь о стену, выплевываю недожеванную свеклу, которая скатывается по футболке как сгнившая плоть.
Он трясет головой, приходит в себя, а потом достает из кармана пистолет. «Вот он, конец», – проносится у меня в голове. Я закрываю глаза. Не хочу видеть, как он нажмет на курок и довольно улыбнется. Ну же! Стреляй, сука! Раздается выстрел.
Я замер. Жду. Боль все не приходит. Тогда я напрягаю слух, по‑прежнему боясь открыть глаза. Раздается глухой стук, словно кто‑то кинул на пол мешок с картошкой.
Я осторожно открываю сначала один, а затем и другой глаза.
Садист лежит на полу, вокруг его головы растекается черная жижа. На входе в камеру стоит охранник, который водил меня помыться.
– Гнида, – говорит он.
Мужчина прячет пистолет в карман штанов, нагибается, хватает за берцы убитого и тянет на себя. Тело Садиста, размазывая жижу по каменному полу, медленно уезжает сквозь проем двери, а потом, повернувшись, исчезает.
* * *
Новый охранник по имени Магди говорит по‑русски и просто бесценная находка для шпиона. Ему не больше двадцати пяти лет, но выглядит он намного старше. Высокий, черноволосый, с зализанными назад курчавыми волосами, худой, но сильный. Он сам рассказал, что родился в Хургаде, долине туристических курортов, но горбатиться на богатых иностранцев не хотел, и в двадцать лет уехал в Эмираты, где познакомился с большими и серьезными людьми, занимающимися торговлей наркотическими средствами по всему миру. Эти люди для него боги, как и его босс – Наркобарон. Несколько раз я закинул удочку с целью узнать, до каких глубин я смогу добраться доброжелательной беседой. Оказалось, что практически до любых.
Я выяснил наконец, почему я здесь. Все дело в отце, вернее, в его работе. Оказывается, отдел, который он возглавляет, собрался накрыть бизнес Наркобарона. Поэтому босс Магди и его помощники ищут пути отхода: позволить порушить многомиллионный бизнес они не дадут.
Один из способов – захват заложника. Сына начальника госнаркоконтроля.
После того как Магди убил предыдущего надзирателя, жить стало легче. Магди кормил меня, выводил в душ, даже прибрался в камере и кинул на бетонный пол матрац. Но в его поведении две вещи меня настораживали.
Во‑первых, Магди не скрывал своего лица. Во‑вторых, рассказывал мне обо всем, что я спрашивал, и даже не переживал, что выболтал лишнего. Не явный ли это признак того, что в конце концов меня убьют?
Хотя если бы хотели, то давно убили бы. Но и тут есть нюанс. Им может потребоваться, чтобы я подтвердил, что жив, здоров по телефону. Пока все требования не будут удовлетворены, я точно не умру. А дальше по ситуации.
Меня волнует вот еще какой момент. Магди сказал, что сейчас они в довольно затруднительном положении, что ситуация выходит из‑под контроля, и вероятнее всего, нужно будет принимать иные меры. Как это скажется на мне, я пока не понял. И это пугало еще больше. Из фильмов о заложниках я помнил, что стимулировали к выполнению требований захватчики частями тела заложника. Эта мысль не дает мне покоя. Возможно, что в скором времени Магди вернется, чтобы отрезать у меня палец, ухо или целую кисть.
* * *
Кровоточащие раны на теле затянулись и больше не оставляют следов на одежде. Меня перестали бить и вполне приемлемо стали кормить. А может, я просто привык ко вкусу пищи, которую мне дают. По крайней мере, аппетит не отбивают отловленные из жидкого супа волоски, семечная скорлупа в каше, недоваренная курица и черствый хлеб. Я ем все быстро и без разбору. Магди держит поднос с едой в руках, пока я обычно подчищаю все, что на нем находится. Как‑то раз я просил Магди поставить поднос на пол и оставить меня наедине с едой, но получил категорический, но обоснованный отказ: заложник должен есть с рук врага.
Я давно потерял счет дней. Не могу вспомнить, сколько я уже нахожусь здесь. Наверное, дней семь или восемь.
Магди заменил матрац на узкий топчан с подушкой и тонким пледом, который не согревал совершенно, но позволял ощущать легкое тепло. Лежа на кровати, на которой даже перевернуться нельзя без упора ногой в пол, я со слезами вспоминал домашний уют. Свою шикарную двуспальную кровать с мягким матрацем, теплым пушистым одеялом и воздушными подушками. Дни невыносимо тянутся один за другим, ничего не меняя в жизни. Я очень скучаю по матери, отцу и Лизе. Мне страшно не только за свою жизнь, но и за жизнь своей семьи. Эти люди способны на все. Но я благодарен Магди хотя бы за то, что он меня не бьет, позволяет периодически ходить в душ и туалет. В знак благодарности я выполняю все его требования и никогда не перечу ему.
В какой‑то момент я заподозрил, что схожу с ума. За стеной я стал слышать до боли знакомый тихий плач. На самом ли деле это происходит или же мое сознание разыгралось? Я тихо позвал человека за стеной, но тут же появился Магди и приказал замолчать.
Таким строгим я его еще не видел, поэтому не стал злить Магди и повиновался.
Пока не понял, что он лжет.
Когда Магди в очередной раз повел меня в туалет, я заметил, что в отсеке, где находится моя камера, есть еще две. Моя камера посередине, две другие с точно такой же дверью и окошком для глаз по краям.
Когда мы проходили мимо, я уловил мающуюся тень в одной из камер. Там кто‑то был и явно против своей воли. Значит, я здесь не один. В голове тут же созрел вопрос. А может, я всегда был не один?
Озарение пришло утром следующего дня. Когда Магди принес завтрак, я неожиданно для него сказал:
– Передай, пожалуйста, моей маме и сестре, что я их люблю. Магди растерялся, но быстро взял себя в руки. На его лицо налегла неприятная тень, а в голосе зазвучало раздражение:
– Если ты с ними не общался, то откуда знаешь, кто там? – подозрительно посмотрел он на меня.
– Я догадался, – ответил я.
– Как?
– Ты сказал, что вы в затруднительном положении, потеряли контроль. Учитывая ваши методы, вам нужно больше, так скажем… ммм… аргументов. Мой отец начальник госнаркоконтроля, а значит, его семья – идеальное средство шантажа. С моим похищением у вас не вышло, вот вы и подкрепили свои силы.
Магди молчал.
Я съел манную кашу холодную и комковатую, выпил компот вприкуску с вафлей, поблагодарил Магди и лег на свой топчан. Перед тем как закрыть дверь, он тихо сказал:
– Твой отец больше не работает в госнаркоконтроле. Он мертв.
После чего закрыл дверь и удалился.
* * *
Известие о смерти отца окончательно меня добило. Я проплакал весь оставшийся день и всю ночь, поэтому, когда на следующее утро ко мне зашел Магди и сообщил, что больше мы не увидимся, я не сразу понял, что он имеет в виду. Он принес мне поесть, но аппетита не было, впрочем, как и вчера. Но Магди умеет убеждать людей.
– Послушай, я сказал тебе про отца, чтобы ты знал. Я не должен был этого говорить. Барон заметил, что ты отказался от еды, и спросил меня, в чем дело. Я соврал, но если он узнает, у меня будут проблемы. К тому же тебе лучше поесть, потому что неизвестно, когда тебе в следующий раз выпадет эта возможность. Сегодня вечером тебя увезут отсюда.
– Куда? – До меня вдруг стал доходить смысл всего сказанного. Я нехотя встал с кровати, подошел к Магди и через силу впихнул в себя тарелку жидкого холодного куриного супа с вермишелью и единственной плавающей в жирном бульоне морковкой, которую пришлось разрубить ложкой, чтобы съесть. От рисовой каши с тушенкой я отказался.
– Я не могу тебе сказать. И так выболтал слишком много. Прощай.
– Спасибо, Магди, – тихо, еле шевеля губами сказал я.
Магди кивнул и молча закрыл дверь.
Ника
Россия, Москва
– Толстуха, ты на брак, – сказала мордовка в начале смены, как всегда плюнув на пол. Я уже отработала четыре стажировочные, и вот сегодня первая за деньги. Морально я была готова к чему угодно, но только не к тому, что меня отправят на верную смерть.
Я словно услышала смертный приговор. Мои ноги стали ватными, но я покорно поплелась за мордовкой, не видя ничего вокруг, словно мы в цеху одни. Она подвела меня к столу, на котором горой выше моего роста лежали кое‑как сосиски в упаковках. Они выпирали наружу, словно грыжи.
– Ты должна все сосиски аккуратно уложить, а потом отправить их по конвейеру вниз, – с этими словами мордовка указала на ленту, которая изгибом уходила вдаль, – там их запечатают и после вернут тебе. Упаковки разложишь по коробкам и все поставишь на поддон. Приедет грузчик и заберет.
Я кивнула, что все поняла, и приступила к работе.
Вот же я удивилась, когда поняла, что это брак со всех трех цехов! На столе оказались упаковки и полукилограммовые, и по килограмму, и по два. Их необходимо было разделять по разным коробкам, проставлять соответствующие маркировки и тащить на три разных поддона. Каждая коробка по двадцать килограммов. Когда из сосисок была гора, мне было более или менее комфортно, я хотя бы стояла в рост. Но когда куча потихоньку разошлась по коробкам, мне пришлось согнуться сначала немного, а потом и совсем пополам. Лента конвейера находилась на уровне пояса, а мой стол – под лентой, коробки, в которые нужно было свалить исправленные упаковки – под столом. От стола до поддона ровно три метра. К первому перерыву я физически ощущала, где у меня находится матка. Я перетаскала почти восемьсот килограммов.
Наученная предыдущими сменами, я закурила прямо в туалете, сидя на унитазе. Три в одном, так сказать. Наверное, скоро смогу тут же и обедать.
– Там что, толстая курит? – За дверцей раздался мерзкий голос мордовки.
Я быстро потушила сигарету и вышла из кабинки. В лицо мне тут же прилетела оплеуха.
– Как ты смеешь, мразь! – заорала мордовка. – Курить в цеху!
– Я не в цеху курила, а в туалете, – сдерживая слезы, отвечаю я.
И в это мгновение я поняла, какую ошибку совершила. Не с того я начала разговор. Я открываю рот, чтобы исправить ситуацию, но не успеваю ничего сказать, потому что получаю еще одну пощечину.
– Я тебе покажу, сука такая, как перечить! Толстожопая мразь! Пошла вон отсюда! – брызжа слюной, орет мордовка.
Быстро выхожу из туалета, надеваю фартук, перчатки и иду к своему столу, стараясь все же не заплакать. Там уже снова гора, которую я распихиваю по коробкам. Когда набиваются три полные коробки, я пытаюсь поднять одну, но не получается. Болит спина. Я пинаю коробку к поддону и оставляю ее там. То же самое делаю с оставшимися.
Не успеваю я заполнить следующие коробки, как в цех вваливается молодой парень с наглой мордой.
– Это что? – спрашивает он, удивленно таращась на коробки возле поддона. – И как я должен их на погрузчик взять?
Я разгибаю спину с лицом мученицы.
– Не смогла поднять коробку, – виновато говорю я. – Не поможете?
– Не помогу, – отвечает парень и удаляется.
Вот ведь мужчины пошли, удивляюсь я и возвращаюсь к работе. Но поработать мне не дают, грузчик приводит мордовку.
– Смотри, – говорит он ей.
– Эта толстуха любит за чужой счет зарабатывать, – вздыхает мордовка, – слышь, жирдобаба, подхватила коробку и погрузила быстро на поддон. Сосиски не должны лежать на полу.
– Не могу, – отвечаю я, и обращаюсь к парню: – Вы же мужчина, помогите девушке!
– Если бы ты не была такой толстой, я бы показал тебе, что такое мужчина, – говорит он с мерзкой улыбкой и сжимает свои яйца. Мордовка хохочет.
– Сынок, ты меня не пугай, жирная невестка мне не нужна! Ты представь, сколько она жрет! Давай, бери коробки, жирдяйка, тащи их на поддон.
Я чувствую, как глаза становятся влажными. Учитывая намордник, слезы они увидят сразу – ведь на моем лице остались только глаза. Я закидываю еще несколько упаковок в коробку и хватаю ее. Морщась от боли, под гогот мордовки и ее сына делаю несколько шагов и слышу, как в спине что‑то хрустнуло.
В глазах резко темнеет, коробка выпадает из рук, а потолок стремительно падает перпендикулярно полу.
Игорь
Россия, Иркутск
Игорь знаком с Ириной уже много лет. Им не требуется лишних слов, чтобы понять друг друга. Их отношения давно перешли на другую стадию, где никто никому ничего не должен. Игорь приходит и уходит тогда, когда захочет, а Ира смиренно ждет и надеется, что однажды он останется навсегда.
Вот и сегодня, едва Игорь разделался со всеми делами в аэропорту, он написал короткое смс: «Скоро буду». Не дожидаясь ответа, сел в аэроэкспресс до Павелецкого вокзала. Там он быстро переместился в метро и уже через час нажал на кнопку дверного звонка. Ирина открыла дверь в домашнем шелковом халатике и тут же заключила Игоря в объятия. Спустя некоторое время он облачился в теплый махровый халат, который Ира купила специально для него, и вышел на балкон глотнуть свежего воздуха. На Москву надвигались сумерки, было холодно, но явно теплее, чем в Иркутске. Когда Игорь вернулся в квартиру, Ира с обеспокоенным лицом спросила:
– Игорь, у тебя что‑то случилось? Ты едва слово сказал, как приехал.
– У меня всегда что‑то случается, ты же знаешь.
– Да, знаю. Но я волнуюсь за тебя. По «Новостям» передали, что взорвали твой штаб. Я же знаю, ты поехал туда заниматься делом, связанным с похищением сына начальника госнаркоконтроля. Это все из‑за этого? Игорь, ты мог мне хотя бы позвонить, сказать, что жив, здоров! Я же звонила тебе, разве ты не видел? – Ирину захлестывали эмоции.
– Взрыв прогремел снаружи, а не внутри. В «Новостях» об этом не сказали разве? Смертница подорвалась у входа, когда Лавров, начальник госнаркоконтроля, ожидал там, пока разминируют бомбу внутри здания. Это была ловушка. Если бы я пострадал, в «Новостях» сказали бы об этом: «трагически погиб при исполнении…» и так далее, – сказал Игорь раздраженно.
Ира уже привыкла, что Игорь не тратит лишних сил на объяснения, появляется тогда, когда ему этого захочется. Она знает, что если на него давить, то ничего хорошего из этого не выйдет, Игорь просто замкнется и исчезнет. Ирине ничего не осталось, как просто принять правила игры.
В тот день она действительно сильно переживала, когда увидела репортаж о взрыве в Иркутске. Ира звонила Игорю практически не переставая, но он трубку не брал. Вечером от него пришло сообщение: «Я в порядке, меня не задело», и все. Ирина проплакала весь день, думая, что не увидит его уже никогда. Когда пришел ответ, она мысленно прокляла Игоря, но сейчас на ее лице читалось лишь спокойствие.
Игорь никогда не рассказывал Ире о своей работе больше, чем она могла узнать из новостей, не делился с ней подробностями своей жизни, она даже не знала, есть ли у него еще кто‑то. Зато Игорю было прекрасно известно, что он у нее точно один. Ирина – начинающая актриса, снимается в сериале, в рекламе, играет в театре. Но и это Игорю безразлично. Его не интересует ее жизнь, удивительно, что их отношения вообще так долго длятся. Между ними нет ничего, что превращало бы повседневность в праздник. Их отношения наполнены страстью в постели, но за ее пределами у каждого своя жизнь. Когда‑нибудь Ирине надоест его безразличие и она решит все прекратить. Ну а пока она надеется и ждет, что все изменится в лучшую сторону.
Как‑то раз Игорь пришел к ней домой пьяный. Он стал задавать вопросы, от которых Ире хотелось заплакать. Неужели он не видит, что ей неприятно, ведь она любит его. Зачем он пытается ее задеть? Ведь за все время отношений она не дала ему даже повода, чтобы он сейчас так с ней разговаривал. Игорь ходил по квартире со стаканом виски и грыз ее, не переставая, монотонно, словно получая от этого немыслимое удовольствие. Когда наутро он ушел, Ира хотела сменить замок, переехать, не видеть его больше никогда. После этого случая Игорь не объявлялся почти месяц, но, когда от него внезапно пришло сообщение: «Скоро буду» – она, не раздумывая, ответила: «Ок». Сейчас, лежа в постели после страстного секса, она ничего не ждала от него и даже не хотела знать, что будет дальше. Ей вдруг стало абсолютно безразлично, останется он на ночь или уйдет, закончатся ли их отношения сейчас или продлятся еще месяц. Ее больше не интересовало, что станет с ними через неделю, месяц или год. Опустошенная, она с любопытством смотрела, как Игорь ходит по квартире в халате изумрудного цвета с большим махровым капюшоном, и болтает в руке стакан с колой. Время от времени он кидал на нее растерянный взгляд, и Ирина с удивлением обнаруживала, что не испытывает к этому человеку больше ничего, кроме жалости.
– Ты знаешь, Романов, а ведь я была в тебя влюблена.
– Была? А теперь что?
Игорь не хотел поддерживать разговор, ему было не до глупых разговоров. Мысленно он был совершенно в другом месте. Неожиданно Ира рассмеялась, чем отвлекла Игоря от размышлений и вернула в реальность. Девушка села в кровати и натянула одеяло до подбородка.
– Что с тобой, Игорь? – настороженно спросила она. На минуту ей показалось, что Игорь испугался ее смеха.
– Почему ты засмеялась?
– Потому что твой вопрос был глупый.
– И что в нем глупого? – непонимающе спросил Игорь.
Если бы не его взгляд, словно он сейчас потеряет сознание от ужаса, Ира бы снова рассмеялась.
– Игорь, потому что я безразлична тебе совершенно, – спокойно ответила она. – Как я могу полюбить человека, который не чувствует ко мне ничего?
– Так же, как это делают все женщины, – ответил он.
– Видимо, я не такая, как все, Игорь.
– Видимо. Но я в этом не виноват.
Игорь скинул халат и подошел к шкафу. У него было прекрасное тело. Мужественное лицо, интеллектуальный блеск в глазах, широкие плечи, узкие бедра, подтянутая фигура и рельефные руки и сильные ноги – все это нравилось Ире в нем. Игорь полез в шкаф, где лежали его вещи. Он натянул трусы, джинсы, накинул свитер. На ноги надел носки. – Проводи меня, – приказным тоном сказал Игорь.
– Ты знаешь, где дверь, – отвернувшись в сторону ответила Ира.
– Я сегодня не вернусь.
– Хорошо. – На душе у Ирины заскребли кошки.
Игорь напоследок взглянул на Иру и вышел. Краем глаза она успела заметить боль и растерянность, которые отразились на лице у Игоря. Ирина решила промолчать, боялась, что в ответ на свои слова получит лишь грубость. Никому легче от этого не будет. Она услышала, как хлопнула входная дверь. Накрывшись с головой одеялом, Ирина тихо заплакала.
* * *
Чертова машина не заводилась, и Игорь изо всех сил вмазал по рулю. Раздался протяжный вой клаксона. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Так, тихо. Успокойся. Ничего страшного не произошло, просто черная полоса, она скоро закончится. Тебе нужно уехать в отпуск одному, отдохнуть, никого не видеть и ни с кем не разговаривать.
На часах было около двух ночи, но спать не хотелось. Он выспался в самолете и сейчас был бодр, словно после длительных выходных. Выкинув Ирину из головы, Игорь направился за город, в ведомственную клинику, куда поместили Сашу Лаврова.
* * *
Дежурный врач никак не хотел впускать его в палату к Лаврову, но Игорь был настойчив. Ему непременно надо было увидеть Сашу. В конце концов врач согласился посмотреть, не спит ли пациент, и если нет, то только с согласия Лаврова впустить Игоря.
– Вам повезло, парень не спит. Он согласился вас принять.
Игорь, как обычно, не поблагодарил и проследовал прямо по коридору до палаты 12Б. Саша Лавров лежал на кровати, был включен торшер. Он посмотрел на вошедшего Игоря и сказал:
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, – ответил Игорь неожиданно для себя и закрыл дверь изнутри.
На парня было страшно смотреть. Это был далеко не тот щеголь, которого Игорь видел на снимках. Саша выглядел крайне плохо. Худой, изможденный, с синяками на лице и весь перетянут бинтами. Казалось, что его тело давно умерло, и только в глазах еще теплилась жизнь.
– Я не скажу ни слова, пока вы не ответите на мои вопросы, – сказал Саша. – Мне надоело жить в неведении. Что здесь, что в заложниках, без разницы, я все равно в клетке. Только кровать мягче и, перед тем как делать больно, колют снотворное.
– Спрашивай, – сказал Игорь, не узнавая себя.
Пока шла поисково‑спасательная операция Саши, Игорь не раз разговаривал с фотографией парня. Так он лучше мог почувствовать жертву, понять ее. Во многом эти разговоры были бесполезны. Работа Игоря в основном всегда связана с похищениями людей. К тому моменту, как в дело включался Игорь, как правило, жертвы уже были мертвы. Но Саша Лавров исключение. Он выжил.
Игорь мысленно вернулся в тот день, когда около его штаба прогремел взрыв. Смертницу не видел никто. Позже на камерах видеонаблюдения, расположенных напротив здания управления, рассмотрели, как женщина с повязанным на голове платком и в цветастой юбке проникла в толпу людей, собравшихся возле машины саперов и «Скорой помощи». Люди чувствовали себя в безопасности, зная, что бомба находится в здании.
Только это было не так. Камера засняла, как внутри толпы возник огненный шар, как разлетелись люди, словно куклы от разгоряченной руки кукловода. Эпицентр взрыва располагался около машины «Скорой помощи», где наготове были трое врачей.
После по всем новостным каналам сказали, что пострадали от взрыва около управления МВД в Иркутске девять человек, но на самом деле погибших было больше.
Также на камере видно, как за несколько секунд до взрыва какой‑то мужчина пытается обезвредить женщину в цветастой юбке. От обоих в результате взрыва практически ничего не осталось.
Как стало вскоре известно, человек, который пытался обезвредить смертницу, был Дмитрий Анатольевич Лавров. Именно он первым заметил женщину в юбке и ринулся к ней. Видимо, Лавров понял, что опасность не в здании, а снаружи, что вот‑вот пострадает огромное количество невинных людей.
Со слов одного из свидетелей, которому удалось спастись, Лавров закричал, что в толпе смертница, и люди ринулись в разные стороны. Он схватил ее за шею и резко повернул, но цыганка успела перед смертью привести в действие детонатор.
Еще одна пострадавшая, молодая женщина, сказала, что услышала перед взрывом, как мужчина сказал: «Господи, прости меня!» – и подтвердила, что услышала сначала жуткий крик женщины, потом отвратительный хруст ломающихся костей, а затем в глаза ударила волна жара.
– Поступок Дмитрия Лаврова был самопожертвованием. Его действия спасли жизни как минимум тридцати человек. Если бы не его героизм, трагедия приобрела бы более масштабные последствия, – сказал репортер в экстренном выпуске «Новостей». – Напомню, что Дмитрий Анатольевич Лавров ушел в отставку с поста начальника госнаркоконтроля в связи с тем, что его сына захватили в заложники и предъявили требование о прекращении спецоперации. И сегодня Дмитрий Лавров спас жизни десятков людей, пожертвовав своей жизнью.
К ночи стало известно о посмертной награде Дмитрия Лаврова орденом Мужества.
Только через три дня, ночью, совершилась облава на базу Наркобарона. Но Саши Лаврова там уже не было. Игорь был абсолютно уверен, что парень мертв. Но его тело не нашли. Его собрались объявить умершим, когда сотрудники Курского вокзала в Москве сообщили в полицию, что в прибывшем поезде был найден молодой человек, который представился Александром Лавровым. Он был сильно избит и обезвожен. Его пытались незаконно провезти на поезде в Москву. Проводница только перед Москвой поняла, что парень, все трое суток находящийся в спящем состоянии, не по своей воле путешествует с цыганами, и на волне «Новостей» сообщила в полицию. Цыган задержали, а Сашу Лаврова госпитализировали.
– Что с моими родными? – спросил Саша, вернув своим вопросом Игоря в реальный мир.
– Ваш отец погиб, вашу мать и сестру похитили вслед за вами. Я вел дело, но не смог вовремя оценить опасность и их похитили. Мы обнаружили труп вашей матери в месте, где вас содержали, в соседней камере.
Саша закрыл глаза. Из‑под век просочилась слеза, он быстро ее смахнул, сглотнул и спросил сиплым голосом:
– А Лиза?
– Мы не обнаружили ее.
– Когда вы узнали, где нас держат?
– После взрыва, в котором погиб ваш отец. Ему пришлось приехать в штаб, так как человек, который принес письмо от похитителей, отказывался передать его кому‑либо другому. Мы хотели арестовать этого человека и забрать письмо, применив силу, но он оказался полностью заминированным. Когда ваш отец выехал в отдел, на дом напали вооруженные люди. В тот день на посту охраны было всего двое, они не смогли противостоять, а когда подмога подоспела, было уже поздно. Вашу мать и сестру похитили. Нам не сразу стало понятно, что теракт был организован для того, чтобы отвлечь внимание от дома. После этого случая стало ясно, что все версии, кроме давления на вашего отца через семью, можно отмести. Я сразу понял, где вас держат. Это моя вина. Если бы я раньше забрал то дело, над которым работал полковник Лавров, то ваша семья бы не погибла. Но я не сделал этого своевременно. Время было упущено. Только после соблюдения всех бюрократических формальностей нам разрешили организовать захват базы. На тот момент вас и Лизы там уже не было, а ваша мать была мертва. – Игорю было стыдно перед этим парнем. Ведь он мог спасти его семью. И тогда сейчас ему бы не пришлось оправдываться.
– Но они были живы. Я слышал их, – запротестовал Саша.
– Я ответил на все ваши вопросы? Теперь я могу задать свои?
– Нет, черт возьми, не можете! Вы должны были спасти их! – закричал Саша. – А теперь они все мертвы! А я жив!
Его грудь под тонкой простынкой бешено вздымалась и опускалась, Игорю показалось, что он видит, как через тонкую кожу и ребра трепещется сердце. Саша замолчал, но его глаза все еще продолжали кричать. В этот момент Игорь почувствовал себя настоящей сволочью, но его долг сейчас был допросить парня. Да, он не смог спасти семью Саши Лаврова, но еще не поздно наказать виновных.
– Вы можете описать Наркобарона? Вы видели его своими глазами? – холодно спросил Игорь.
– Видел, – ответил Саша.
– При каких обстоятельствах? Расскажите мне подробно, – попросил чуть теплее Игорь.
– Сначала меня содержали одного, во всяком случае, сидя в первой камере, я не слышал никого. Ко мне приходил надзиратель, который издевался надо мной и кормил. Потом меня перевели в другую камеру и поменяли охранника. Вернее, не поменяли. Убили на моих глазах. Второго звали Магди. Он был вполне добр ко мне, и из его слов я узнал, куда и за что попал. Потом я услышал стоны за стеной слева и справа. Это были Лиза и мама. Магди не разрешал мне говорить с ними. Как‑то раз меня отвели в комнату, где за столом сидели мужчины цыганского происхождения. Барон заставил меня раздеться и танцевать голым на столе. Они лапали меня своими руками, кидали в меня еду и заставляли растирать ее по телу. Я не сопротивлялся и выполнял все их пожелания. Магди сказал мне, что иначе они меня убьют. Барон сидел во главе стола, все остальные мужчины обращались к нему «Дадыр». Барон заставил меня сесть к нему на колени. Он трогал мое тело, а я внимательно запоминал его лицо, каждую чертову клеточку его морды. Этот снимок навсегда впечатался мне в память. Я узнаю его из тысячи. – Последние слова Саша произнес со всем омерзением, которое только мог вложить в свою речь.
– Я пришлю утром художника, чтобы составить портрет Наркобарона, – сказал Игорь.
– Нет, – ответил Саша. – Сначала вы сделаете все, чтобы найти Лизу и обезопасить мою жизнь.
– Само собой, – ответил Игорь.
– Мужчина, который забрал меня из больницы и привез сюда, сказал, что я буду помещен в программу защиты свидетелей и жертв насилия. А доктор сказал, что мне сделают пластическую операцию уже утром, если прокурор разрешит. Принесите это разрешение, и перед операцией я сам нарисую вам Наркобарона.
– Это не так быстро…
– Вы хотите еще потянуть время? Вам мало того, что моя семья погибла?
– Но…
– Я устал, мне нужно спать, – перебил его Саша. – Погасите свет и закройте дверь с другой стороны. Спасибо.
Вася
Россия, Москва
Холдинг, в котором я теперь работаю, состоит из трех гигантских компаний: два издательских дома и рекламное агентство. Один издательский дом занимается выпуском деловой литературы, а другой – откровенно таблоидов желтого характера. По‑моему, есть даже один эротический журнал, из тех, что тайком раздают негры в наушниках на улицах исключительно в руки мужчинам.
Я подписал трудовой договор, в котором была указана должность заместителя главного редактора в отделе переводов. Эта должность оказалась настолько высокооплачиваемой, насколько в принципе могут платить человеку без высшего образования и опыта работы. Я не знаю, чем заслужил такой подарок судьбы, но, видно, кто‑то там наконец сжалился надо мной и позволил мне обеспечить себя и свои потребности. В офисе мне был выделен кабинет, но мы договорились с Павлом Витальевичем, что работать я буду дома и не по восемь часов, а головой.
Павел Витальевич со всей серьезностью подошел к нашему сотрудничеству. Мою комнату переоборудовали под настоящий кабинет: заполонили техникой, поставили офисный стол и большой шкаф для рукописей. Босс пытался поселить у меня секретаршу, но я наотрез отказался. Мне пришлось недолго помучиться, чтобы научиться работать на компьютере, но буквально через месяц я уже не испытывал никаких трудностей. Все же мозги у меня были, и приспособиться к инструменту, которым ранее не пользовался, я смог. Осталось наработать опыт и скорость.
Ежедневно я сравнивал дюжину переводов и пару‑тройку небольших готовил сам. Моя корпоративная почта пиликала постоянно, приходили письма, требующие ответа, дайджесты новых журналов, планы совещаний и другая важная деловая корреспонденция. Раз в неделю ко мне приезжал курьер, забирал документы и привозил новые. Единственное, что у меня было не отлажено, – это быт. Моя квартира находится на пятом этаже (спасибо, что есть грузовой лифт!), и выход в город большая проблема. Конечно, с зарплатой, которая сейчас есть у меня, и доступом в Интернет я могу себе позволить заказывать продукты и другие жизненно важные вещи прямо на дом, да и врачи тоже приходят. Но для здоровья мне необходим свежий воздух. Я подошел к решению этого вопроса очень серьезно, ибо понимал, что большую часть своего свободного времени буду проводить с этим человеком. Я сразу решил, что это будет мужчина, потому что я просто сгорю от стыда, если девушке придется толкать мою коляску, поднимать недвижимые ноги и помогать с ванной. Требования, которые я предъявлял к кандидату на эту должность: а) это должен быть молодой человек, полный сил и свободного времени; б) возможно, студент‑заочник, ищущий подработку; в) не пьющий, не ширяющийся и желательно не курящий (даже пассивное курение меня убьет). Собственно, все.
Я разместил объявление в Интернете и на следующий день мой почтовый ящик завалили объявлениями разного характера. Чьи резюме я только не прочитал! И бывшего стриптизера, который обещал не только помогать с бытом, но и активно расслаблять; и великодушного телохранителя, обещавшего сохранить мою жизнь и защитить от любых невзгод; и частной компании, оказывающей услуги разного характера, в том числе в сфере бытового эскорта. В общем, мое объявление поняли не совсем правильно, и мне пришлось обратиться за помощью к Павлу Витальевичу, человеку, который был единственным связующим звеном между мной и внешним миром.
Мне было неловко напрягать Павла Витальевича, но, как говорится, и в безвыходной ситуации топор – выход. Или я буду работать, или заниматься поиском помощника. А главное, я совершенно не разбираюсь в людях, и мои поиски могут привести к тому, что я подселю к себе какого‑нибудь афериста, который обчистит мою квартиру и выбросит меня из окна. В конце концов я убедил себя, что имею полное право воспользоваться опытом Павла Витальевича в этом вопросе и обратился к нему.
Павел Витальевич обещал помочь с подбором помощника, а временно приставил ко мне свою секретаршу, которая была рада слинять из офиса и помочь несчастному инвалиду с покупкой продуктов и уборкой. Мне было ужасно некомфортно, но иного выхода не было.
Работа спасала не только мою текущую жизнь, но и притупляла боль, идущую откуда‑то изнутри. Я скорбел по маме и никак не мог смириться, что в нашей квартире больше никогда не будет аромата курника, испеченного ее руками. Мама бы гордилась мной, моими достижениями, всем тем, чего я добился. Но ее рядом больше не было.
Я работал по максимуму, впрочем, особо не перенапрягаясь. Каждые полчаса я делал пятиминутный перерыв на небольшую разминку, каждые два часа – на прием лекарств. Мне требовалось разминать ноги, потому что они не утратили чувствительности, они просто были недвижимы, но по‑прежнему мерзли, затекали, чесались. Причем ощущения, которые я испытывал, доставляли мне жуткий дискомфорт. Вечера я проводил возле телевизора или читал, но иногда предпринимал попытку выбраться на балкон, предварительно серьезно утеплившись, потому что вылазка могла затянуться. Один раз я сильно замерз, долго не мог вкатить кресло в квартиру и мне пришлось с него свалиться на выстуженный балконный бетон, затянуть тело в квартиру, а потом, обливаясь потом, битый час втягивать коляску, которая, словно в нее бес вселился, цеплялась всеми колесами за проем и никак не поддавалась.
Телега мне надоела хуже редьки. Подсчитав финансы, я решил через месяц купить хорошее кресло с моторчиком и колесами‑треугольником, чтобы взбираться по ступеням. Модель, которую я присмотрел в Интернете, имела подставку для ног, которая при нажатии специального рычажка могла поднять ноги до уровня глаз (ну мне так высоко не надо). В любом случае даже поднятие на полметра заметно упрощало процедуру перемещения своего тела на кровать. Цена вопроса – пятьдесят шесть тысяч рублей. Раньше я бы упал в обморок от одного озвучивания такой цифры, сейчас же мне это было вполне по карману.
В общем, жизнь потихоньку налаживалась. Честно, я даже не думал, что такое возможно.
Но кардинальные перемены со мной случились после одной статьи. Как я уже говорил, я работаю в большом холдинге, который выпускает много изданий, в том числе и женский глянец. Перед самым Новым годом я получил на почту электронную версию новогоднего выпуска журнала «Лайфф», в котором писали о звездных жизнях. Мне нравились некоторые материалы в этом журнале, но, естественно, не о страданиях звезд. Журнал публиковал статьи обо всех селебрити, и нередко можно было встретить интересные истории из жизни действительно выдающихся звезд. Мое уважение журнал заслужил, когда опубликовал большой материал о жизни Альфонсо Куарона, известного режиссера. Статья была переводная, и я с упоением прочел на английском и русском языках. Но не этот материал задел меня за живое и перевернул все мое представление о жизни знаменитостей.
Статья под заголовком «Сильнее любви» вытрепала мне все нервы. Когда я получил перевод, я сразу же сморщил нос – переводила одна из моих самых нелюбимых переводчиков – Наташа Беспальцева, откровенная халтурщица. Глаголы у нее гуляли вольно, подлежащие играли в прятки, а общий смысл фраз подобно Чеширскому Коту – то и дело исчезал в серой дымке.
Ознакомившись с текстом, я понял, что дорогая Наташа превзошла саму себя. Непонятно абсолютно ничего! Кроме того, игнорируя мою должность, она полагала необходимым получить от меня «ок», и на этом все. Наталья, вероятно, не думала, что я действительно читаю и оригинал, и перевод. И это несмотря на то, что я неоднократно возвращал ее переводы на доработку. В общем, к статье «Сильнее любви» оригинал приложен не был. Я позвонил Беспальцевой и попросил прислать текст, что она и сделала спустя полчаса, хотя, готов биться о подлокотник своей коляски, она сидела возле компьютера перед открытой почтой и файлом на рабочем столе.
Когда я ознакомился со статьей зарубежного автора, понял, что статья – настоящая бомба. Это не просто материал о звездной жизни, это настоящая драма! Больше того, я предполагал, что материал можно развить и дальше, ведь события не закончились. Этот текст вызывала жгучий интерес, хотелось продолжения, что же будет дальше?
Статья была посвящена американской певице Алише Бэнкс. Известной провокаторше, сексуальному идолу и восхитительной актрисе, чье искусство в моем большом почете именно с того момента, когда я полез в «Википедию», чтобы понять, о ком идет речь.
Чтобы вы поняли всю силу драмы, нужно немного рассказать об Алише. Ей двадцать восемь лет, пять из которых она – одна из самых известных звезд планеты. Алиша прорвалась благодаря своей песне, завоевавшей хит‑парады планеты буквально за полгода. Невероятный голос, эффектная внешность и потрясающая сила убеждения – все это сделало Алишу звездой. За пять лет Алиша выпустила три альбома и объехала мир трижды – с огромным успехом, взобравшись на вершину рейтинга Forbes со сборами во время турне. Сейчас у певицы затишье перед новым витком (который в шоу‑бизнесе зовется «эрой»), она в процессе создания нового альбома, съемок новых клипов и в подготовке к очередному мировому турне. Музыкальные критики с нетерпением ждут, заточив карандаши, чтобы наброситься на новые творения поп‑дивы, а фанаты заваливают письмами главный офис с просьбой рассказать о дате выхода новых синглов.
Если бы все так. На самом деле Алиша в эпицентре драмы!
В период активного набора популярности певица познакомилась с американским рэпером Ти Роем, за которого вышла замуж в том же году. Замужество Алиши, конечно, стало небольшим препятствием для ее карьеры, но певице было плевать: она влюбилась настолько, что не может прожить и дня без любимого. Агентство организации туров было поставлено в жесткий ультиматум – не планировать одновременные туры двух артистов – Алиши и Ти Роя, потому что влюбленные не хотели расставаться на длительное время и везде путешествовали исключительно вместе. Сейчас Алиша вернулась в Лос‑Анджелес, чтобы закончить работу над своим альбомом, а Ти Рой остался в Австралии, чтобы завершить мировое турне.
Все изменилось в одночасье. Буквально вчера Ти Рой попал в автокатастрофу, в результате чего получил множество травм. Ти Рою срочно требуется пересадка костного мозга, Алиша оказалась идеальным донором. Но она решительно отказывается спасти любимого!
Мировая общественность разбилась на два лагеря. Одни пишут, что представители певицы по секрету рассказали, что отказ Алиши вызван этическими причинами. Другие, более желтые газетенки, утверждают, что Алиша решила заполучить мощнейший пиар на смерти любимого, третьи – опустились до слухов об изменах Ти Роя и жестокой мести со стороны Алиши. Но самое большое негодование у всех СМИ вызывало абсолютное молчание Алиши. Поклонники требовали рассказать, почему она обрекает любимого на смерть. Ведь их любовь воспета не в одной песне, и эти песни становились хитами именно потому, что фанаты верили, что Алиша поет о своих настоящих чувствах. Поет сердцем, а не тупо считывает текст с листочка, написанный под кайфом.
Также поднимался вопрос и о том, почему же такому богатому рэперу не подошел ни один другой донор, ни в Интернете, ни в статье ответа на этот вопрос не было. Наверное, просто журналисты не захотели копать глубже, довольствуясь обсасыванием личных переживаний пары.
В статье приводились разные факты и тут же опровергались. Автор текста подвергла резкой критике доводы желтых журналистов:
«Я не знаю, что делать с этой бедой. Слухи по‑прежнему утверждают, что Алиша Бэнкс жестоко мстит своему мужу за бесчисленные измены. Да, Ти Рой очень сексуальный мужчина, но, боже мой, не надо быть поклонником его творчества, чтобы понять: Ти Рой безумно влюблен в свою жену. Достаточно посмотреть на любое фото, где они вместе. Разве вас не берет зависть? Это настоящая любовь, люди, она настоящая! Этот мужчина никогда не изменит своей женщине, это просто невозможно».
Дальше – интереснее. Автор настолько глубоко погрузилась в мысли и чувства Алиши Бэнкс, что очень скоро у читателя (во всяком случае, у меня) закралось подозрение об истинных причинах отказа Алиши стать донором:
«Вы знаете, чтобы понять, каково ей сейчас, нужно проговорить вслух все факты. Давайте сделаем это вместе, чтобы увидеть то, что лежит на поверхности. Говорите со мной. Алиша безумно любит Ти Роя. Ти Рой безумно любит Алишу. Они вместе, ничто не может их разлучить. Они готовы на все, чтобы сохранить свою любовь. Ти Рой попал в аварию. Ему срочно нужен донор костного мозга. Алиша идеальный вариант. Вы видите? Видите это? Идеальная схема, такого просто не бывает. Без изъянов. Но он есть, этот изъян! Давайте посмотрим внимательно! Есть что‑то, закравшееся между этих строк, какая‑то истина, блуждающая рядом, не дает этой цепи замкнуться. Почему Алиша сказала «нет»? Разве она желает своему мужу смерти? Такое впечатление, что действиями Алиши руководит нечто сильнее любви. Что это может быть? Явно не ненависть. Тем более это не обида и не месть. Нет, здесь что‑то другое. Что‑то более сильное, более мощное. Что‑то, что обрекает Ти Роя на гибель, а Алишу – на муки совести. И больше того, если бы дело было в измене или пиаре, мы бы давно получили комментарии от Алиши – смысл пиара в подтверждении информации, а не в домыслах и слухах. Слухи никогда не сделают человека действительно популярным, зато подтвержденная ложь вознесет до небес».
Не знаю, как вы, но я уже обо все догадался. Поэтому последний абзац материала словно сорван у меня с языка:
«В цепочке «Любовь – Опасность – Донор» есть незыблемый факт, указывающий на то, что между Алишей и Ти Роем есть более крепкая связь, чем узы брака. Что могло заставить ее поставить на карту жизнь человека, которого она любит, и сказать нет? Я думаю, вы уже и сами догадались о природе связи между двумя идеальными донорами. Мы провели серьезное расследование, и нам удалось получить неопровержимые доказательства. Алиша Бэнкс и Ти Рой родственники. Степень родства может установить только экспертиза, которую невозможно произвести без разрешения Алиши, а именно оно и требуется, чтобы сделать пересадку костного мозга. Алиша просто боится подтверждения, она боится доказательства того, что она и Ти Рой брат и сестра. Сильнее любви только страх».
Что происходило со мной далее, я внятно описать не могу. Идея сильной, но запретной любви поселилась в моей голове и рвалась наружу невероятными образом, которую я не смог ничем выразить, кроме… музыки.
Я не понимал смысла происходящего, просто застыл перед монитором и мычал какую‑то мелодию. Она повторялась снова и снова, пока не обрела достаточно определенную форму, которую я записал на диктофон в телефоне.
Но я на этом не остановился. Я продолжал видеть образы, которые влетали в мою голову морозным вихрем, заставляя тело покрываться мурашками и дрожать. Мне казалось, я схожу с ума, но это было не так.
Утром я понял, что сочинил мелодию песни. И даже придумал слова, которые идеально укладывались в нее.
Еле дождавшись вечера, когда рабочий почтовый ящик заснул, я засел за кухонный стол с блокнотом и ручкой и переписал текст с диктофона. А потом в дело вступила магия – ручка летала над листком, строчки стройным рядом укладывались в текст истории, в основу которой легла история Алиши и Ти Роя. Но постепенно смысл приобрел другую форму. Я стал рассуждать чисто гипотетически. Ведь в этой истории могут быть обе стороны правы. Что будет, если влюбиться в лучшего друга? Безответно. Это будет очень жестокая любовь. И дружба явно победит, потому что она сильнее любви.
Хотя… Откуда мне знать? У меня никогда не было преданных друзей, я никогда не был ни в кого влюблен. Я даже понятия не имею, что чувствует человек, когда влюбляется, или что чувствует по отношению к другу. Я представил ситуацию, когда два друга влюблены в одну девушку. Чувства или дружба? Что должно победить в итоге? Вариантов развития оказалась масса, как и путей выхода из ситуации. Но все это было явно не то, что я хотел выразить при помощи слов. Вопросы дружбы и любви волновали меня как никогда. Я был так возбужден своим исследованием, что не заметил, как перевалило за полночь, а таблетки я должен был выпить еще в десять вечера. Но мне было не до этого – рука отказывалась отрываться от бумаги, покрывая пастой все новые и новые листы, сочиняя текст, который я тут же примерял на мелодию, льющуюся из динамика телефона. Сам того не понимая, я написал песню. Песню, которая впоследствии перевернула с ног на голову не только мою жизнь.
Глава вторая
Брэдли
США, Калифорния, Лос-Анджелес
Брэдли читал длинный меморандум, составленный финансовым отделом, и битый час пытался вникнуть в смысл. Говорилось о каких‑то убытках и неустойках, жирными чернилами в тексте были выделены даты и цифры, но их близость и величина были нереальными. Ну вот хотя бы это:
«Ежедневная сумма убытков, включая упущенную выгоду и [бла‑бла‑бла], составляет $20 000, указанная сумма показывает еженедельный рост [бла‑бла‑бла]. Руководству необходимо принять строгие меры по предотвращению получения прямых убытков тчк».
Ну как убытки могут составлять двадцать тысяч долларов в сутки? А через неделю счетчик, что, удвоится? Этого просто не может быть, так не бывает. И потом, в отчете финансистов явная ошибка – они под прямыми убытками считают упущенную выгоду. Ну это ведь неправильно. Брэдли снял очки и откинулся на спинку кресла.
Святые панталоны Мадонны, что же делать? – такой вопрос был в голове у Брэдли.
О том, что ситуация быстро выйдет из‑под контроля, не догадывался никто. Казалось бы, вполне житейская ситуация: попал человек в автокатастрофу. Не сама же артистка, а всего лишь ее муж. И нужно было приложить максимум энергии вселенной, чтобы эта драма взвинтилась до неимоверных высот и вышибла Алишу Бэнкс из колеи окончательно. Они оказались разделенными в детстве родными братом и сестрой. И нашли друг друга в качестве влюбленных, а этот случай с Ти Роем все расставил по местам. Алиша впала в дичайшую депрессию, из которой не может выйти уже полгода. Ее менеджер не может внятно объяснить, когда она придется в себя и придет ли вообще.
А в шоу‑бизнесе важны сроки. Если график составлен и утвержден, под него подписывают контракты, берут кредиты и активно вкладывают деньги. Алиша ушла в самый ответственный момент, когда практически все было готово к запуску нового альбома. Куплены эфирное время, тексты, музыка, костюмы отправлены на отшив, арендованы залы под концерты, оплачен листинг во все торговые сети на продажу нового диска… Миллионы долларов зависли в воздухе.
Генеральный продюсер Джейкоб Коннор был на грани отчаяния. Умеющий сохранять спокойствие в разных ситуациях, в этот раз он не сдержался. Наверное, возраст сказывается. Все‑таки именитому продюсеру почти шестьдесят, а в этом возрасте трудно, знаете ли, справляться с преградами, которые не можешь перемахнуть одним усилием воли, как в молодости. Ежедневно он вызывал к себе Брэдли и требовал позитивных отчетов о проделанной работе по поиску новой звезды, но Брэдли ничего не мог ему предложить.
Брэдли терзала мысль, что сейчас – тот самый шанс, который он может упустить. И тогда ему уже никогда не выбраться из выгребной ямы. Коннор доверил Брэдли запуск нового проекта, а он никак не может найти то, что нужно. Не за горами еще тот день, когда Брэдли стоял под крышей супермаркета и смотрел, как жук ускользает от капель дождя, каждая из которых раза в два больше его самого. В тот момент Брэдли чувствовал себя точно так же. Тогда он еще работал на отца, и тот в любой момент мог его раздавить, уничтожить и даже не вспомнить о том, что Брэдли – его сын. Мама отца, к сожалению, всегда поддерживала. Потому что она – актриса кино и для нее самое важное, чтобы в мире кинематографии не произошло ничего такого, что могло бы бросить тень на нее. Тогда он думал даже о самоубийстве. Жизнь казалась никчемной и пустой. Брэдли не удалось добиться ровным счетом ничего под опекой отца. Он только создавал проблемы. И, если бы не его брат Джоуи, интуитивно учуявший, что у Брэдли проблемы, непонятно, чем бы все закончилось.
К тому моменту Джоуи, в отличие от брата, сделал хорошую карьеру, получил серьезные контракты на работу в американских сериалах, несколько предложений от именитых режиссеров на съемки в полнометражном кино. Ему удалось выйти из‑под власти отца, он даже сумел организовать безболезненный выход из семейного бизнеса и нанял стороннего агента. Они с братом росли в тяжелые времена набора высоты материнской карьеры и видели, что и как делает отец, чтобы, с одной стороны подтолкнуть жену на вершину, а с другой – чтобы полностью и безоговорочно подчинить ее себе. Ни один из них не желал оказаться на месте матери. Отец Брэдли и Джоуи владели одной из крупнейших компаний в британской киноиндустрии.
Джоуи помог брату не сойти с ума. Он перевез его к себе и обещал, что придумает что‑нибудь. И на самом деле придумал.
Медленно, но верно Брэдли постигал продюсерское мастерство под опекой брата. Он посещал курсы именитых продюсеров и разных мошенников, читал литературу и сдавал профессиональные экзамены (благо образования для этого хватало). Со временем брат втянул его в агентскую деятельность, и Брэдли стал заниматься его делами. Когда Джоуи получил несколько предложений из Америки, он отправил туда Брэдли, и у него все получилось. Может быть, Брэдли несколько прогорел в гонораре, но зато выбил максимально выгодные условия по творческой линии: Джоуи получил своего персонажа во франшизе, а это означало, что как минимум три фильма ему обеспечены.
Брэдли почти год прожил в Лос‑Анджелесе, работая на брата, и обзавелся еще троими актерами, когда Джейкоб Коннор пригласил его в «Коннор Дистрибьюшн» продюсером. Сначала Брэдли отказался – он не хотел бросать работу с братом, но Джоуи, услышав о предложении Коннора, тут же отреагировал:
– Не вздумай отказываться. Ты мой агент до смерти, и это ничего не изменит. Коннор мужик адекватный, объясни ему, что не бросишь меня по‑братски, но в шоу‑бизнес музыкальный залезть ох как хочешь. Это твой шанс самому сделать что‑то и доказать всем, чего стоишь. Если откажешься сейчас, не простишь ни себя, ни меня. Так что не глупи, соглашайся.
И Брэдли согласился. Он помогал Коннору с проектом Алиши Бэнкс. Но потом случилось страшное, Алиша узнала, что она родная сестра своего мужа, и впала в глубочайшую депрессию. Коннор сильно забеспокоился о проекте, но не оставлял попыток вернуть Алишу к жизни. Время показало, что это бесполезно, женщина была раздавлена и не хотела ничего.
Коннор и Брэдли занялись поиском нового артиста. Они проводили по пять‑семь встреч в день с музыкантами, которые мечтали перебежать к Коннору, но ни один из них не подходил. Дело в том, что аудитория Алиши – молодые люди и девушки от шестнадцати до тридцати, это очень требовательная аудитория, которая не клюнет на новые ворота старого замка. Нет, если до запуска в «Коннор Дистрибьюшн» артист был хоть как‑то известен, он точно не подходит: на нем навсегда навешан ярлык «среднячка». Каждый день в офисе проходили совещания, на которых устраивались мозговые штурмы. Была передумана масса вариантов. Собрать группу из «среднячков», оживить давно ушедших артистов, создать еще один проект с уже действующими артистами. Но ни один вариант не давал никаких гарантий. Риски были высоки. Тут нужно было что‑то необычное, свежее. Еще никому ранее не известное. Новый проект был нужен как воздух, а взять его было совершенно неоткуда.
Состояние Брэдли было близко к отчаянию.
Игорь
Россия, Москва
В половине девятого утра в прокуратуре было еще тихо, а Игорь уже стоял перед дверью первого помощника прокурора с ходатайством об экстренном включении в программу защиты свидетелей Саши Лаврова. Прокурор пригласил Игоря в кабинет около одиннадцати, а в два часа дня у него уже было необходимое разрешение со всеми необходимыми подписями. Вооружившись бумагами, Игорь отправился за город, в клинику к Саше Лаврову. Доктор незамедлительно принял документы.
– Поздно вечером мы сделаем операцию. Пациент уже высказал свои пожелания, и это вполне в наших силах. После операции он будет неузнаваем. Во время реабилитации я посажу его на гормональную терапию, у парня истощение и нарушение обмена веществ. Через месяц‑два швы снимем, и он будет готов к новой жизни.
– Мне нужно с ним переговорить, – сказал Игорь.
– Увы, он на процедурах, и беспокоить его нельзя. Может быть, это то, что вам нужно? – С этими словами доктор протянул Игорю конверт. Игорь вскрыли и посмотрел внутрь. Три листа, на которых простым карандашом изображено лицо человека в разных ракурсах.
– Да, это все.
Игорь вышел из кабинета, не попрощавшись с доктором.
* * *
В своем офисе он повесил рисунки на пробочную доску и долго вглядывался в лицо Наркобарона. Саша очень подробно изобразил человека лет пятидесяти с крупным мясистым носом, курчавыми длинными волосами и круглыми глазами. На втором и третьем листах изображено это же лицо – вид слева и справа. Справа у него был большой шрам от виска до подбородка, волнистой линией. Барон не носил усов или бороды, у него не было очков. Только серьга в левом ухе.
В конверте было еще письмо. Саша написал всего две строчки:
Татуировка со словом «Дары» на левом предплечье.
На обеих ногах отсутствуют мизинцы.
Игорь занес фоторобот в базу, составил рапорт и отправил в ФСБ. Все, выезд Наркобарону из России запрещен. В течение двух суток его добавят во все розыскные базы.
* * *
На следующее утро Игорю сообщили, что операция Саши Лаврова прошла успешно, начали процесс подготовки новых документов. Ему присвоили имя Дмитрия Грановского и состарили на один год. В отношении Наркобарона возбудили уголовное дело и одновременно объявили его в розыск, приостановив производство по уголовному делу до тех пор, пока не закроют розыскное. Игорь запросил все документы по делу из Иркутска, и через неделю его кабинет напоминал офис Шерлока Холмса – повсюду кипы бумаг, пришпиленных к доскам фотографий, бесконечные схемы и графики. Он работал практически круглосуточно, уезжая домой, только чтобы принять душ и сменить одежду. О нормальном сне Игорь и вовсе забыл.
За окном, не прекращаясь, лил дождь, из больницы приходили сообщения о состоянии здоровья Саши Лаврова. Он быстрыми темпами идет на поправку, увлекся музыкой. Психологи работают над программой его социальной реабилитации. День сменяла ночь, и снова наступал день. Время утекало сквозь пальцы. Одно лишь не менялось. Игорь никак не мог забыть Марину, врача «Скорой помощи», которая тогда буквально спасла жизнь бомжу Валере и его жизнь. Эта женщина никак не давала ему покоя. Ее упертость и непослушание задели его за живое. Еще никто и никогда не смел ему перечить. Игорь вспомнил допрос Марины, который он организовал перед вылетом в Москву. Это был провал, но ему нужно было убедиться в том, что он ничего не упустил. Игорь ночами прокручивал в голове эту схему захвата заложников и пытался докопаться до истины: в какой момент он не придал значения интуиции? Ведь Игорь знал, что бесцельный террористический акт – это ширма, за которой прячется более серьезное преступление. Почему он не обратил на это внимание? Почему даже не подумал об этом?
Если бы можно было отмотать время назад, он поступил бы правильно: вышел бы из здания с заряженным тротилом бомжом и отдал бы приказ срочно выехать в особняк Лавровых группе спецзахвата. Потому что в эти самые минуты, когда все мобильные силы сконцентрировались на площадке возле отдела УВД, в особняке Лавровых в результате вооруженного нападения скрутили и похитили жену и дочь ныне покойного бывшего начальника госнаркоконтроля. Все просто, эта схема стара как мир, и о ней рассказывают в любом университете юристам на курсе оперативно‑розыскной деятельности. Но никто не догадался, что Наркобарон использует эту схему. Ни опера, ни следователи, ни даже он, Игорь Романов. На недочеты других Игорю было плевать, но что он сам прошляпил такой трюк, простить себе не мог.
В Москве ему устроили разбор полетов, но тогда Игорю было плевать. Его достоинство было ущемлено, профессионализм поставлен под сомнение. И кем? Каким‑то там необразованным, недалеким цыганом, возглавляющим шайку наркобарыг.
А во всем Игорь винил эту докторшу! Ну конечно, он был так поражен ее действиями и непокорностью, ее бесстрашием и решительностью, что совершенно не обратил внимания на то, что это все – классическая ловушка, выпустил из вида все, что должен был строго контролировать, и совершенно забыл о мерах предосторожности. Он подверг опасности не только ее саму, бедного бомжа, но десятки жизней, включая жизни Елены и Лизы Лавровых! И все из‑за бабы!
Эта мысль настолько поразила Игоря, что он еще долго гонял ее туда‑обратно. Он вызвал Марину и устроил допрос в своей манере. Так, как делал это всегда. И получил отпор и безоговорочное фиаско.
А ширма сработала. Взрыв прогремел именно тогда, когда Лавров‑старший оказался около управления. Смертница взорвалась в толпе зевак, собравшихся у входа. Рвануло так, что все, кто находился в здании, оглохли. Когда они вышли из своего укрытия, которое все считали опасным местом, крыльцо и площадку перед управлением заливала кровь. А за городом, в особняке Лавровых, подручные Наркобарона уже совершили нападение на жену и дочь Лаврова‑старшего.
И во всем виноват он, Игорь Романов.
Игорь снова вернулся мысленно к допросу Марины. Как же она была напугана в тот день. Когда Марину доставили на допрос на следующее утро после взрыва, Игорь решил не спешить и стал наблюдать за ней из соседней комнаты, отгороженной односторонним зеркалом. Для Игоря стало неожиданностью то, что она боится. Скоро, скоро он зайдет в кабинет и станет задавать ей неприятные вопросы, после которых она точно его возненавидит, а Игорь забудет о ней и спокойно вернется в Москву. Марина ждала, секретарь допроса тоже, а Игорь все медлил. Пусть поволнуется, думал он, пусть. Она должна быть полностью измотана и ждать возможности рассказать все, что только можно. Когда у нее в голове сложится идеальная картинка ее преступления, Игорь просто по зернам вытащит пазлы, из которых позже сложит обвинение.
Решив, что время настало, он вошел в комнату для допросов, молча и деловито сел напротив и спросил:
– Сколько вам заплатили?
Марина растерялась. Ее глаза округлились, брови поползли вверх, но потом она взяла себя в руки и прищурилась. Игорь с трудом выдержал этот взгляд. Марина думала, и он почти слышал, как у нее в голове щелкают механизмы, отмеряющие ленты информации, которые сканирует ее мозг. Наконец она улыбнулась, а потом засмеялась.
– Что смешного? – не понимая, спросил Игорь.
– Простите меня, – сквозь смех ответила Марина, – через минуту я возьму себя в руки, еще раз простите!
Из кармана форменной куртки она достала чистый хлопковый носовой платок и промокнула глаза. Через пару секунд женщина действительно взяла себя в руки, убрала платок и сказала:
– Давайте по порядку. Я не поняла вашего вопроса. И я не понимаю, почему вообще здесь нахожусь. Я не хочу отнимать у вас время, поэтому, пожалуйста, уточните свой вопрос.
– Сколько вам заплатили за то, чтобы вы отвлекали меня? – спросил Игорь.
Марина снова засмеялась:
– Простите, я сейчас успокоюсь, правда, простите!
Игорь держал себя в руках, но это давалось ему с трудом. У него на языке вертелось множество оскорбительных фраз и еще сотня‑другая вполне нейтральных, но жутко обидных. Он решил приберечь их до тех пор, когда у Марины закончится бравада.
– Уф, кажется, я закончила, – сказала Марина.
Ей потребовалось еще несколько минут на то, чтобы снова промокнуть глаза, а потом она глубоко вздохнула и сказала:
– Насколько я понимаю, вы совершили ошибку, но никогда не признаете, что допустили ее по своей вине. С чего‑то вы решили, что меня послали, чтобы я вас всячески отвлекала от дел государственной важности. Смею вас разочаровать, Игорь, я не получила за эту работу ни рубля, больше того, это не был даже мой рабочий день. Меня вызвал начальник в мой законный выходной, потому что в этот день было много вызовов и бригад «Скорой помощи» просто не хватало. Я попала в ваш участок совершенно случайно и не была заинтересована в том, чтобы отвлекать вас. Я выполняла свою работу. И выполнила ее отлично, с риском для жизни.
«В отличие от вас» – явно услышал Игорь, хотя Марина этого не произнесла.
– Вы всячески старались удерживать мое внимание, – сказал Игорь.
– Нет, это вы отвлекали меня своими расспросами, вместо того чтобы думать, анализировать и принимать решения. А теперь обвиняете меня.
– Мы проверим достоверность сведений, которые вы изложили, – сухо ответил Игорь, – я прошу вас не покидать пределы города.
– Договорились, – ответила Марина и улыбнулась. Она явно чувствовала себя победительницей в этой схватке.
Игорь молча встал со стула.
– Игорь, мне очень жаль, что так вышло, – сказала Марина, – я не хотела, чтобы мое присутствие заставило вас забыть о ваших обязанностях. Игорь последний раз посмотрел на Марину и вышел.
* * *
Информация, предоставленная Мариной, оказалось правдой. Она действительна в этот день была выходной и отдыхала на даче с друзьями, каталась на лыжах. Ее срочно вызвали на дежурство, так как в смене не хватало врачей. Удивительно, но Игорь чувствовал вину за этот допрос. И больше того – Марина никак не выходила из головы. Она то и дело напоминала о себе в лицах проходящих мимо женщин, в телефонных звонках от коллег. Он везде будто слышал ее голос, и это сводило его с ума. Он улетел из Иркутска, и она вместе с ним у него в голове.
Игорь не нашел другого выхода кроме как позвонить Марине. Она была не очень рада услышать его, но когда он сказал, что хотел бы извиниться, ее голос немного потеплел.
– Вы знаете, что приличные мужчины извиняются лично? – сказала Марина.
– Но я в Москве, – растерянно ответил Игорь.
– И я, – сказала она. – Завтра уезжаю за границу, в отпуск.
– У меня много работы, – зачем‑то стал оправдываться Игорь.
– Что ж, это ваше дело. – Марина тут же повесила трубку.
Снова она его унизила. Еще никто не смел бросать трубку, когда Игорь не договорил. После телефонного разговора с Мариной Игорь весь день не мог сосредоточиться на текущей работе. В конце концов он решил, что так дальше не может продолжаться, и позвонил Ирине. Она лучший способ выкинуть Марину из головы. Ира умеет заставить забыть обо всем. Игорь предупредил девушку, что вечером приедет. Но встреча с Ириной не решила проблему. Марина все равно не выходила из головы, и тогда Игорь ей позвонил вновь.
– Где вы? – резко спросил он.
– В гостинице, Ленинградское шоссе, – с испугом в голосе ответила Марина.
– «Золотое кольцо»? – уточнил Игорь.
– Да.
Около гостиницы Игорь оказался только через полтора часа. Припарковав машину у входа, он вышел из автомобиля и заметил Марину. Она стояла у главного входа в легком светлом пальто, ежилась от мороза.
– Я бы позвонил, как подъехал, – сказал Игорь, – не обязательно мерзнуть здесь, на улице.
– Ой, да бросьте, Игорь, – улыбнулась Марина, – вы бы струсили прямо здесь, дальше бы и шагу не сделали. Поэтому я решила поймать вас тут. Вообще я сидела в лобби и увидела, как вы подъехали, и сразу же вышла. Видите, входная дверь стеклянная, из лобби отлично просматривается парковка.
Игорь не знал, что сказать. Марина молча смотрела на него. Что в ней его так зацепило? Обычная женщина. Красивая. С толстым хвостом волос, нежной шеей, вокруг которой повязан легкий шарфик небесного цвета. Трогательные маленькие ножки в сапогах на высоком каблуке. Руки в карманах.
– Давайте зайдем в лобби, хочется чего‑то горячего выпить, – сказала она.
– У меня мало времени, – сказал Игорь.
– Тогда зачем вы вообще приехали? Я сомневаюсь, что вы проделали столь долгий путь, чтобы извиниться. Игорь, скорее всего, вы не женаты. Ведь мало какая женщина согласится ждать вас из постоянных командировок. Едете домой с работы. Домашних животных у вас нет. Друзей и подруг, наверное, тоже. Хотя дама для любви есть, но без взаимности с вашей стороны. Куда вам торопиться? Я вас не покусаю, не бойтесь. Пойдемте выпьем по чашке кофе, и вы поедете дальше наслаждаться одиночеством.
Игорю в очередной раз нечего было возразить этой женщине, и он проследовал за Мариной в лобби. В тот вечер он так и не извинился, а домой приехал далеко за полночь. Они проговорили с Мариной несколько часов. Игорю было легко и приятно, а когда Марина поблагодарила его за вечер и отправилась в свой номер, он поехал домой. Всю дорогу он улыбался, не понимая, что с ним происходит.
* * *
Утром следующего дня пришло сообщение, что в аэропорту Домодедово был задержан мужчина, подходящий под описание, составленное Сашей Лавровым. Игорь связался с линейной группой и попросил их задержать подозреваемого до его приезда. Он прибыл в аэропорт на экспрессе. Влетев в аэропорт, Игорь был сопровожден в комнату, где сидел напуганный цыган и злобно на всех смотрел. Он действительно был похож на Наркобарона, только одет бедновато. И летел в Шарм‑Эль‑Шейх с семьей, которые, окоченев от ужаса, стояли за дверьми.
– Снимайте носки, – велел Игорь.
Работники полиции удивленно посмотрели на Игоря, цыган был напуган.
– Сейчас же снимайте свою чертову обувь! – заорал Игорь.
Цыган соскочил со скамейки и стал стягивать ботинки, а потом носки. Игорь терпеливо ждал. Мизинцы были на месте.
Игорь вышел из комнаты ни с чем. Естественно, цыган бы так просто себя не выдал. Глупо было решить, что это действительно мог оказаться Наркобарон.
Наверное, это был его брат или просто очень похожий человек. Наркобарон проверяет, сказал ли Саша о нем или нет, задержат его в аэропорту или нет. Теперь он знает, что следствию известно все. Может быть, это к лучшему, теперь Наркобарон попробует нелегально покинуть страну, и есть шанс его поймать через агентурную сеть.
Игорь направил операм документы по задержанному в аэропорту мужчины для проведения проверки. Пиликнул телефон. Смс.
«У меня сердце чуть не разорвалось, когда я увидела тебя в аэропорту. Слава богу, что ты там был не из‑за меня. Хорошего дня. Марина».
* * *
Начальник Игоря редко проводил планерки и не очень любил совещания. Свои распоряжения он отдавал подчиненным по телефону персонально каждому и позволял им делать все, что они считают нужным. Полная свобода в рамках закона. Поэтому, когда телефон Игоря оживился в пять утра и на дисплее появилось «Шеф», Игорь удивился, но еще больше он забеспокоился, когда босс велел приехать в офис к шести утра для экстренного совещания по делу Димы Грановского.
В начале седьмого Игорь уже сидел в кабинете напротив босса. Начальнику чуть больше шестидесяти, у него благородная седина в висках, но бодрое и здоровое лицо. По сравнению с ним Игорь выглядит как уставший от жизни онкологический больной, с изможденным лицом и глубокими морщинами. Игорь следит за здоровьем и фигурой, но ничего не может поделать со своим лицом, по которому паутиной раскинулись морщины, оттягивая уголки рта вниз и бороздя кожу на лбу. Босс же был человеком открытым, ничего не утаивал, регулярно плавал в бассейне и питался здоровой пищей. Поэтому он выглядел здоровым и полным сил, хотя последний раз в отпуске был еще в начале двухтысячных.
– В половине восьмого к нам приедут люди из ФБР. Они интересуются делом Димы Грановского и хотят принять активное участие в поисках Наркобарона, – сказал босс.
– Они всерьез думают, что Наркобарон сдаст им свои верхи? – удивился Игорь.
– Больше того, они рассчитывают на это, и у них есть план. Мне звонила женщина и сказала, что на встрече будет одна, и просила твоего присутствия. Не удивляйся ее тактике, ты ни разу не встречался с нашими американскими коллегами, поэтому тебя это может удивить.
Женщина из ФБР его не поразила. В духе американского кино она была скупа, деловита и в идеальном черном костюме. На вид ей было чуть за сорок. Она свободно говорила на русском языке и хорошо разбиралась в российской юрисдикции. Она явилась без опозданий, ровно в половине восьмого, извинилась за столь раннюю встречу, объяснив это категорически плотным графиком, и поблагодарила присутствующих за оказанное уважение. Ее звали мисс Томпкинс, но она просила называть ее Клэр.
Клэр довольно бодро резюмировала состояние дела, и Игорь с удивлением ее выслушал. Ему было интересно, откуда у нее столько информации о секретном в общем‑то деле. Чуть позже женщина ответила и на этот вопрос:
– Мне не потребовалось даже обращаться в АНБ, чтобы получить необходимую информацию. Ваша система насквозь порочная, информация утекает как из дырявого ведра. Я не раскрою своих информаторов, но скажу, что они куда ближе к этому офису, чем вы думаете. Мне неизвестно новое имя Саши Лаврова, но я знаю, что ему изменили внешность и сделали новые документы, я также знаю, что он будет жить в Москве. Этой вводной информации достаточно для любого мало‑мальски адекватного киллера, чтобы выследить цель и убрать. По моим сведениям, у парня очень небольшие шансы дожить до лета.
Начальнику Игоря, видимо поплохело, он сначала покраснел, а затем почернел. Ему явно не понравилось, что мисс Томпкинс начала с обвинений в адрес его коррумпированности и несколькими точными ударами отправила в нокаут систему защиты свидетелей.
– Перед тем как я изложу свой план, позвольте посвятить вас в некоторые вопросы. Наверное, вам известно, что в США существует особая программа защиты свидетелей под названием «Замена объекта», но на случай, если вам неизвестно, я расскажу немного о ней. Эта программа на протяжении долгих лет внедряет в разные сферы бизнеса людей, которые трудятся и вживаются в компанию или госорганы и работают там на ведущих должностях, а когда программе «Замена объекта» понадобится место для свидетеля «под защитой», наши люди помогают устроить свидетеля в компанию.
– А как вы можете естественным путем это организовать? – поинтересовался Игорь.
– Путем лоббирования интересов, – ответила Клэр. – Позвольте мне продолжить. Под каждого свидетеля выделяются деньги. В зависимости от важности бюджет колеблется от миллиона долларов до сорока. Сейчас свидетель, который может выдать нам Наркобарона, стоит тридцать миллионов. Эти деньги предназначены для того, чтобы качественно внедрить свидетеля и организовать его безопасность.
– И зачем это все нам? – спросил босс.
– Сами вы никогда не поймаете Наркобарона. Только мы можем это сделать, – ответила Клэр.
– Вы слишком высокого мнения о себе, – сказал Игорь. Агент Томпкинс ему не нравилась, и он всем видом старался это показать.
– Я думаю, мне придется раскрыть еще несколько своих козырей. Я не была до конца с вами откровенна. Посмотрите вот на этот файл.
Она передала каждому по картонной папке, в которой был один лист бумаги, распечатанный на цветном принтере. Это была анкета свидетеля, которая в зашифрованном виде размещалась во внутренней базе программы защиты свидетелей. Новое имя Саши. Несколько его фотографий до изменения внешности и медицинская карта с описанием изменений, датой операции и всеми реквизитами, включая серию и номер нового паспорта, который ему выдадут, когда смогут сделать снимок с новой внешностью. Здесь же был указан адрес клиники, в которой Саша проходит курс реабилитации и его новый домашний адрес, куда он поедет после того, как покинет клинику. Ниже был список предприятий, куда, возможно, Диму трудоустроит служба. И здесь же подробнейший план по возвращению Саше Лаврову наследства через реализацию выморочного имущества и сложной системы бюджетных зачетов. Поскольку он числится без вести пропавшим, денег со счетов родителей Саша получить не может, недвижимость и прочее имущество продать нельзя.
– Чтобы добыть эти сведения, мне потребовалось два дня и триста долларов. Теперь вы понимаете, о чем я говорю? Вы не сможете защитить единственного человека, который может опознать Наркобарона. Ни один цыган не доживет до суда, они отгрызают себе языки, раздирают грудную клетку и останавливают сердца прямо руками. Они делают все, чтобы не выдавать отцов. Это бесполезно. Только Саша Лавров может помочь властям взять Наркобарона.
Босс снова почернел от злости. Игорю было неприятно смотреть на него, на его слабость. Сам Игорь был готов к тому, что информация может утечь, но его также сильно поразило, с какой скоростью американка узнала все подробности. И как дешево. Никто не отрицает, что в нашей стране все коррумпировано, но насколько легко работает эта коррупция! Если в законном порядке получать эту информацию, на это могут уйти месяцы! Сама от себя система защищена очень хорошо, процедуры работают безотказно, долго, надежно. А в обход – еще безотказнее, еще надежнее для заказчика и значительно быстрее.
– Я слушаю ваше предложение, – наконец произнес босс.
– Мы готовы обеспечить Диму Грановского всей защитой, которая ему необходима. «Замена объекта» обеспечит ему внедрение в любую сферу, где он может прижиться без отторжения. У нас есть отлаженный механизм помещения охраняемых граждан в безопасную среду. Там, куда мы планируем поместить Сашу Лаврова, у нас очень надежный агент, который работает на нас почти двадцать лет и внедрил не одного свидетеля по программе.
– Вы хотите сделку с Наркобароном? – Игорь сразу понял, к чему ведет Клэр, и решил задать вопрос в лоб.
– Да, мы дадим ему что угодно, даже свободу. Если он сдаст нам верхушку.
– А что потом будет с Димой? – Игоря почему‑то волновала судьба парня. И он решил сразу понять, что с ним будет.
– Он пожизненно будет внедрен в систему и выйдет из нее только по двум причинам: либо захочет сам, либо умрет. Кроме того, мы согласны добавить обвинения России к обвинениям США и разрешить участие российского прокурора в процессе. Вы спасете своего свидетеля.
– Нам нужно об этом подумать, – сказал босс, не дав Игорю задать главный вопрос.
– Я вышлю вам проект соглашения, которое с нашей стороны подпишет генеральный прокурор. Вы внимательно ознакомитесь со всеми пунктами. Есть одно условие: если Саша Лавров не будет согласен с этим предложением, российская сторона должна прекратить его защиту.
– Вы хотите его вынудить? Показать, что мы сами не можем обеспечить его защитой? – разозлившись, спросил босс Игоря.
– Да, и это правда, – сказала Клэр, встала и вышла не попрощавшись.
* * *
Когда за агентом Томпкинс закрылась дверь, Игорь и его начальник остались наедине. Игорь был в замешательстве, но пара мыслей уже созрела. Во‑первых, Клэр явно что‑то не договаривала, поэтому Игорь ей не доверял. Он подозревал, что американские коллеги с легкостью пожертвуют Сашей ради своих целей. Он станет их пешкой, которую в нужный момент они подставят и окажутся в дамках. Жизнь одного российского паренька не значит ничего, если на кону большие шишки, которых может выдать барон. А во‑вторых, если суд над Наркобароном состоится в США, то вполне вероятно, американские коллеги предложат ему сделку и также поместят в программу защиты свидетелей. Они простят ему все преступления, когда он заговорит. И преступник будет жить счастливо, ни в чем не нуждаться. Человек, который убил семью Саши, должен быть наказан. Необходимо восстановить социальную справедливость. Игорь не высказал боссу свои подозрения. Начальник явно был не в духе, и сейчас его было лучше оставить одного. Игорь отправился домой. Ему было стыдно за свою страну. Система порочна, кто угодно может за деньги купить нужную информацию – и ему ничего за это не будет.
* * *
Марина вернулась в Москву через неделю. Игорь очень хотел с ней встретиться, но держался. Он не понимал, почему так упорно пытается уклониться от этой встречи, хотя больше ни о чем другом и думать не мог. Сама мысль, что эта женщина здесь, в одном городе с ним, будоражила его. Это чувство ему было незнакомо, непонятно и… неприятно. Игорь пытался сосредоточиться на работе, но ничего не получалось. В конце концов он сел в машину и поехал к гостинице «Золотое кольцо». Марина говорила, что планирует на обратном пути снова там остановиться, и даже забронировала номер. Игорь не решался выйти из машины, он сидел с заведенным двигателем, чтобы в любую секунду стартануть, если она не дай бог выйдет из гостиницы.
Сжимая руль так сильно, что белели костяшки пальцев, Игорь всматривался в парадную, пытаясь разглядеть сквозь стекло лобби, где она может пить кофе в такое пасмурное утро. И не видел ничего. Наконец Игорь собрался с духом и набрал номер Марины.
– Хотел сказать, что был бы рад вас увидеть, если вы еще в Москве, – сказал он ей.
– Взаимно, Игорь. Если у вас сегодня будет время, то я бы не отказалась выпить с вами кофе или чай, в зависимости от того времени суток, когда у вас будет время. Мой самолет завтра рано утром.
– А что вы пьете сейчас? – поинтересовался Игорь. Он терял надежду разглядеть ее среди посетителей в кафе гостиницы.
– Сейчас я пью латте.
– Я бы тоже не отказался его выпить. Вы в лобби? – спросил Игорь – Сейчас приеду.
– Да, я вас буду ждать.
Он еще немного посидел в машине для приличия. Потом набрался смелости, вышел из машины и быстрым шагом отправился к входу. У входа он попал в толпу людей, которые ожидали своей очереди, чтобы пройти сквозь вращающуюся дверь. В этот момент он вспомнил про эсэмэс, которое она написала ему в аэропорту. Черт! Черт! Игорь развернулся, чтобы уйти, но поток людей подхватил его и впихнул в ячейку, которая повернулась, через секунду он оказался в лобби, прямо на него смотрела Марина, сидящая за столиком напротив входа. Она улыбнулась ему и помахала рукой. Игорю ничего не оставалось делать, кроме как улыбнуться в ответ. Внутри его закипала злоба. Ведь он не хотел идти и уже собирался вернуться в свою машину, люди впихнули его в дверь и буквально усадили за столик к Марине. И какого‑то черта он приперся к ней. Ведь их больше ничего не связывает. Как свидетель она уже давно не интересует следствие.
– Были где‑то рядом? – спросила Марина.
– Нет, приехал специально, – ответил Игорь.
– Неожиданно, – улыбнулась Марина. Она явно была приятно удивлена. Ее красивые глаза ликовали.
– Еще как, – тихо ответил Игорь.
Марина некоторое время подождала, очевидно ожидая, что Игорь додумается позвать сам официанта, но он был так растерян, что Марине пришлось прийти ему на помощь и заказать латте самой. Игорь просто сидел и молча смотрел на нее. Он не знал, что говорить. Такого с ним еще никогда не было. Игорь всегда знал, что хочет от той или иной женщины, поэтому брал все в свои руки. В итоге одна родила ему ребенка, другая согревает его постель. Зачем же ему нужна эта женщина, почему он здесь? На эти вопросы у Игоря пока не нашлось ответа. Он не представлял себе, что такое любовь и как живет человек с этим чувством. Что испытывает? Но явно это не те эмоции, которые сейчас переполняли его. Их нельзя назвать приятными. Он хотел уйти и никогда ее больше не видеть и не слышать, но сидел словно заколдованный и не мог оторвать глаз от Марины. Все происходящее было до того странно и необычно, что Игорю показалось, что он спит и видит придурковатый сон, в котором не разберешь, то ли плывешь, то ли на качелях.
– Не напрягайтесь вы так, – прервал его размышления голос Марины. Она улыбалась. – Иначе инсульт будет.
– Но вы же рядом, спасете.
– Точно. Не хотите спросить, как я провела отпуск? – Марина решила взять дело в свои руки.
– И как же? – более расслабленно спросил Игорь.
– Превосходно! Венеция потрясающее место. Я второй раз там была, и снова одна. Но нисколько не жалею об этом. Я могла позволить себе сколько угодно стоять и смотреть на неторопливо плывущие гондолы и пить свое любимое вино, которое продают только в Венеции. И никто меня не торопил, и никому дела не было до того, на что я трачу время. Как вы считаете, имею ли я право на неделю такого безграничного счастья?
Игорь не знал, что ответить ей. Наверное, она имеет на это право. Как и он. И вдруг ему подумалось, что в Венеции он никогда не был и не хотел бы там быть… Один. Потому что теперь, после ее рассказа, он обязательно бы посмотрел на гондолы и купил бы вино. А это неминуемо напомнило бы ему о Марине и о том, что она могла быть рядом. Он повсюду бы искал ее следы, как ищет следы преступников, оставивших свой запах и кусочки ДНК на месте преступления.
– Я знаю, о чем вы думаете, Игорь, – загадочно улыбнулась Марина.
– О чем же? – растерянно спросил Игорь.
– О Венеции без меня.
Он неспешно сделал глоток латте. Теплый кофе мгновенно согрел его изнутри. Игорь никак не мог понять, как этой женщине удается так точно угадывать его мысли?
– Да, вы правы, Марина. Я думаю, что одному мне там теперь делать нечего. Все будет напоминать о вас, – неожиданно для самого себя признался Марине Игорь.
– Вы можете поехать в Венецию со мной либо поехать куда угодно, где я ни разу не была или не рассказала вам об этом месте. Что выберете? – Марина заигрывала с Игорем, и ему это было прекрасно видно.
Впервые за все время он точно почувствовал, что ненавидит ее, и это чувство он испытывал на самом деле всегда. В первую их встречу Марина смела ему перечить, не выполняла приказов, от которых зависела ее жизнь, а сейчас она ставит ему ультиматум. Да кто она вообще такая!
– Я думаю, у меня куда больше вариантов, чем эти два.
– Ну не будьте таким грубым, Игорь, – безобидно сказала Марина. – Я всего лишь говорю то, о чем думаю. Как и вы. Правда, сегодня с вами что‑то не так. Вы подозрительно тихий и не отдаете приказов. На вас не похоже. – Марина издала легкий смешок, чем еще больше разозлила Игоря.
– Чем планируете заняться, когда вернетесь в Иркутск? Там сейчас, наверное, холодно, – сказал он, стараясь держать себя в руках, чтобы не наговорить грубостей.
Марина улыбнулась и приняла перемену темы:
– Сначала догуляю свой отпуск, еще два дня осталось. Планирую сходить на массаж, поплавать в бассейне, встретиться с подругами. А потом буду работать до самого отпуска – а он у меня в двадцатых числах мая! Представьте, какое счастье? Ждать не просто весны, а весну с отпуском! Как вам?
– У вас есть кто‑нибудь?
Игорь сам не понял, как с языка слетел этот вопрос. Уже через секунду он пожалел, что нельзя забрать слова обратно, словно вкусный пирог, затолкать пальцами в рот и крепко сжать зубы, чтобы заскрипели.
– Нет, Игорь, у меня никого нет, – выдохнув, ответила Марина, и ее глаза погрустнели.
За ее ответом явно стояла какая‑то печальная история. Игорь чувствовал, но спрашивать не решался. Ему и так был неловко. Что теперь делать с этим ответом? Зачем он вообще ввязался в это? Не зная, что еще можно сделать, чтобы почувствовать себя еще более некомфортно, он отпил кофе, который все еще был обжигающим и приторно‑молочным.
– Мне пора на работу, – сказал он. – Я был рад повидаться. Хорошего полета.
– Спасибо вам и удачи, – сказала Марина.
– За что?
– За то, что приехали.
Игорь оставил на столе деньги и ушел, не оглядываясь. В машине он быстро завел двигатель и поехал к Ире. Но ее дома не оказалось. Он открыл дверь своим ключом и вошел. На кухонной плите стояла кастрюля с супом, который он поел. Игорь вымыл посуду и лег на кровать, не раздеваясь. В голове кружились мысли, которые заглушало эхо: «У меня никого нет, Игорь, нет, у меня никого нет, Игорь, у меня никого…»
– У меня тоже никого нет.
Это прозвучало странно и кощунственно в квартире Иры. Но ему так не казалось. Она знала свое место в жизни Игоря и ни на что больше претендовать не смела. Игорь с безразличием относился к ее чувствам, потому что они для него ничего не значили. Все, что его сейчас почему‑то волновало, находилось в отеле на Ленинградском шоссе.
Чтобы не наделать глупостей, Игорь переключился на работу.
Сделку босс принял, и не просто принял. Началось большое расследование с целью установить место, где было «тонко» и прорвалось под относительно небольшим весом американских долларов. Но решение о сделке принималось сепаративно от расследования. Саша Лавров даже не догадывался, что его судьбу давно решили. Причем вот так просто, заключив сделку с США. С мисс Томпкинс Игорь встретился еще раз, где она представила более детальный план. Изощренный и жестокий, как любые меры, принимаемые властями США для защиты своих интересов.
* * *
Дверь открылась. Услышав шаги, Игорь проснулся. Он сонный вышел в коридор, чтобы встретить Иру, но когда увидел, что она пришла не одна, оторопел. Ира явно не ожидала увидеть его в своей квартире, как и симпатичный парень с длинными блондинистыми волосами. Игорь, недолго думая, вернулся в комнату, взял кое‑какие вещи, обулся и уже собирался уходить, но зачем‑то решил объясниться.
– Я пришел забрать кое‑что, – сказал Игорь. – Не буду вам мешать.
Игорь захлопнул за собой дверь и тут же почувствовал облегчение. Как будто пристроил бедную избитую дворнягу в хорошие руки. Так легко ему никогда не было.
Вася
Россия, Москва
К моменту, когда у меня в доме появился Дима, я уже потратил два месяца на безрезультативные поиски помощника. Дело было так: мне позвонил Павел Витальевич и сказал, что нашел «идеальный вариант» в лице молодого парня, недавно выгнанного из университетского общежития.
– Почему его выгнали? – спросил я сразу же.
Нет, я, конечно, доверяю Павлу Витальевичу, но все же не хотелось бы связываться с неуравновешенным человеком, да и с раздолбаем тоже. Павел Витальевич, конечно, отморозка мне не порекомендует, но спросить все‑таки надо.
– За неуплату. У него тяжелое финансовое положение, но он добросовестный человек. Не переживайте, Василий, Дима хороший парень, идеальный вариант для вас.
Я согласился встретиться с Димой, особо ни на что не рассчитывая. Но когда этот человек вошел в мою квартиру, я, честно говоря, сначала опешил. Вы ничего не подумайте дурного, но Дима Грановский красив как бог. Таких идеальных лиц я не видел никогда. Начиная с аккуратных губ, обрамленных легкой щетиной, и заканчивая зачесанными назад черными волнистыми волосами.
И только когда я вдоволь нагляделся на него, заметил самое главное: скорбь, страх и отчаяние. Все это было так четко написано у него на лице, что я ни минуты не засомневался в том, что угадал каждую эмоцию. Скорбь повисла на уголках губ, страх вжимал подбородок в грудь, а отчаяние кричало прямо из пронзительно‑синих глаз. Он прижимал к животу тонкую холщовую сумку, в которой, по‑моему, ничего и не было.
Замерев на пороге, Дима ждал приговора. Наверное, я не первый, кого он посетил в поисках работы, денег или еще чего. Но я не собирался выгонять его, нет, я был поражен. Противоречивость его внешности и внутренних эмоций сбивала меня с толку: стереотипно красивые люди успешны и счастливы. Видеть красивого человека, загнанного в угол жизнью, крайне непривычно.
– Проходите, Дима, – сказал я ему.
Взгляд его глаз потеплел. Он вопросительно посмотрел на кухню, а я согласно кивнул и улыбнулся Диме. Чтобы взбодрить. Мне показалось, что его губы слегка тронула улыбка, но тут же исчезла, словно ее и не было. Все так же прижимая сумку к животу, он нагнулся, развязал шнурки на белых теплых кроссовках, стянул их и аккуратно поставил в сторонке. Куртку, совсем легкую и явно не предназначенную для прогулок в середине марта, Дима снял, сложил в несколько раз и прижал к сумке. Казалось, он хотел быть как можно менее заметным.
На кухне Дима забился в угол, положил сумку и куртку на колени и не проронил ни слова.
– Меня зовут Василий, – сказал я, подъехав к столу, и протянул руку.
Я ожидал хлипкое потрясывание моей руки, но неожиданно получил вполне крепкое, сухое мужское рукопожатие. Еще одно противоречие. Разве могут люди, с виду полумертвые, так крепко жать руку?
– Я Дима, – сказал он неожиданно низким голосом.
– Очень приятно, – сказал я. – Ты что будешь пить? Чай или цикорий? Кофе у меня нет.
Наверное, Дима не знал, что такое цикорий, поэтому попросил чай. На кухонном столе находились чашки, чайник и все, что нужно для чаепития – банка цикория, коробка с чайными пакетиками, вазочка с конфетами. Возле чайника лежал мой блокнот с текстом песни, которую я написал (сам не знаю зачем). Я налил нам чай, пододвинул кружку к Диме. Блокнот тут с того самого времени, как я приступил к поиску помощника – в нем, помимо текста, были еще и заметки о всех неудачных собеседованиях.
Он осторожно сделал глоток чая, зажмурился от удовольствия и сказал:
– Очень люблю чай.
Я улыбнулся. Правда, я не знал, с чего начать! Глядя на промерзшего Диму, который любит чай, я почему‑то был уверен, что ему помощь нужна была даже больше, чем мне.
– Павел Витальевич сказал, что вам нужен помощник, – неожиданно заговорил Дима. Я думал, что он будет только отвечать на вопросы, а инициатором не выступит никогда.
– Да, все верно. Дима, давай на «ты», мы с тобой ровесники.
– Хорошо, – ответил он с той же мимолетной улыбкой.
– Как видишь, я лишен возможности передвигаться самостоятельно. Мне нужен помощник. Ну, по дому, в магазин, на улицу выйти. Для меня это целая проблема.
– Я понимаю. Мне очень жаль.
– Не стоит, – отмахнулся я. – Ты знаешь, что нужно мне. Теперь скажи, что нужно тебе. Павел Витальевич сказал, что у тебя финансовые затруднения.
– Да, это так. Хотя не совсем так. Павел Витальевич сейчас дает мне деньги, но я не могу больше их брать. Он очень хороший человек, но я не могу сидеть у него на шее.
– Ну это понятно.
– Сейчас он снимает мне комнату, но я взял у него деньги в последний раз, больше не буду. Совесть душит. Я здоровый молодой мужик, должен сам зарабатывать.
– А в чем проблема? – спросил я.
Может быть, мой вопрос и нетактичный, но меня в самом деле удивляет это обстоятельство: Дима действительно молодой, здоровый парень, к тому же красив, так почему он сидит на шее у Павла Витальевича? И как так получилось, что Павел Витальевич дает ему деньги? Они родственники? Надо будет как‑нибудь спросить об этом, но явно не сейчас. Дима легко может устроиться, например, официантом в дорогой ресторан и зарабатывать на чаевых приличные деньги. Это, конечно, если у него нет образования, чтобы осесть в офисе и зарабатывать как любой другой клерк.
Молчание длилось долго. Еще чуть‑чуть, и это перешло бы границы приличия. И дальше два пути развития: либо я еще раз задам свой вопрос, и Дима на него все‑таки ответит, либо мы распрощаемся.
– Я не стабилен, – ответил он.
Ответ влетел мне в рот, который я открыл, чтобы распрощаться с ним. Я ту же закрыл обратно рот и попробовал пережевать сказанное, но не получилось. «Я не стабилен», что, черт возьми, это значит? Даже мастерица переводов Наташа Беспальцева выражается яснее.
– Что ты имеешь в виду? – уточнил я.
– Мое эмоциональное состояние, – ответил Дима. – Оно не стабильно. Я не могу контролировать свое настроение. Это серьезная преграда для нормального трудоустройства.
Буйный, значит. Ну вот, в тихом омуте Бейонсе зажигает! Павел Витальевич подсунул мне психа. Идеальный вариант в качестве сиделки для инвалида. Конечно, почему нет? Перевернет мое кресло вместе со мной… на балконе и спишет все на психсостояние. Или прирежет в пылу очередного заскока. Не‑е.
Тут до меня дошло, что перспектива быть сброшенным с балкона не так далека, как кажется. Ведь Дима может разозлиться, что у него ничего не получилось, и я пропал. Я решил ему тактично намекнуть, что ничего не выйдет и сказал:
– Ну да, ты прав. – При этом я сочувственно вздохнул.
И тут я увидел всю нестабильность Димы Грановского. Нет, он не разозлился, не стал швырять все подряд, не поднял даже руку на меня…Он зарыдал!
Нет, заревел белугой! Спрятав лицо в ладони, он громко плакал, сотрясая плечами. Ей‑богу, если бы он стоял, то обязательно бы сполз по стене для полноты образа.
Вытаращив глаза, я смотрел, как Дима рыдает, не в состоянии совладать со своими слезами. Сквозь всхлипы и шмыгание носом я услышал: «Ну воооот видииишь этоооо».
– Ну‑ка успокойся! – грозно сказал я.
Зря я это сделал. Слезы потекли еще пуще, Дима упал грудью на стол и завыл практически без остановки. Я откатился к раковине, налил стакан воды и поставил перед ним. Не переставая своего дела, Дима встал, заикаясь, спросил, где ванная, и вышел.
А вы говорите женские слезы нельзя остановить. Тут мужские‑то в шок ввергают! За свою жизнь я немало проревел, но такого потока жидкости из организма не видел никогда. Это же до обезвоживания дойти можно.
Минуты через три он появился. Зареванный, с красными опухшими глазами, прерывисто дыша, всхлипывая, но, к счастью, уже не рыдая. Он сел обратно, отпил чаю. По фарфору брякнули зубы. Губа с каждым всхлипом закидывалась в рот. Он старательно отводил глаза, уставившись в блокнот.
– Что‑о‑о та‑ам? – спросил он, кивком указывая на блокнот.
Я посмотрел на блокнот. Ну конечно, старательно записывая все, что приходило в голову, я не закрыл его, а оставил открытым, и теперь все мои бредни про дружбу и безответную любовь сотворят второй акт рыданий.
– Это так, – ответил я неопределенно, схватил блокнот, отыскал обложку и захлопнул его.
– «Сильнее, чем любовь», – сказал Дима. – Что может быть сильнее любви? Дружба?
Вот это поворот. Во‑первых, парень знает английский, что уже неплохо! Да, мне почему‑то оказалось удобнее и проще писать на английском. А во‑вторых, он точно угадал мою мысль. Хотя, это, может быть, и не тайна ни для кого, а только для меня было открытием.
– Ну да, я так отчего‑то думаю.
– Правильно думаешь, – сказал он и наконец посмотрел мне в глаза.
Этот взгляд меня пригвоздил к креслу еще сильнее, чем инвалидность. Такой силы я никак не ожидал. Длилось это недолго, Дима опустил глаза в свой чай, допил его одним глотком, поставил кружку на стол и сказал:
– Я извиняюсь за это представление, я не собирался его устраивать. И прости за отнятое время.
– Ты уже уходишь? Но я ведь еще не назвал своих условий, а вдруг они тебя заинтересуют?
Да, я собирался взять этого парня к себе на работу. По нескольким причинам. Мне стало его очень жалко. Я не дам ему столько денег, чтобы он смог жить, как на пособие от Павла Витальевича, но концы с концами сводить сможет. Его нетипичность, которая выражалась во всем: и во внешности, и в поведении, и в этом его «я не стабилен», и в умении принять решение, меня покорила. Я думаю, этот парень чем‑то сломлен, он нуждается в помощи… точно так же, как и я.
– Ты серьезно? – Глаза Димы от удивления округлились.
– Да, почему нет? Эта твоя нестабильность выражается только в том, что я видел? – на всякий случай решил я уточнить.
– Да, но обычно это бывает дольше. Дома я реву ночи напролет.
– Ну, это не совсем та причина, по которой я бы отказался от твоей помощи. Что еще?
– Это все. Хотя нет, я понимаю, что ты не можешь платить мне столько, сколько мне нужно, чтобы покупать еду, платить за квартиру, поэтому мне нужно будет найти еще одну работу. Вполне возможно, со временем будет не так свободно.
Я прикинул свои возможности. Сейчас моя зарплата составляет шестьдесят тысяч рублей в месяц, от налога я освобожден, поэтому все на руки. Могу платить ему пятнадцать‑двадцать тысяч в месяц, и это нисколько не потрясет мой бюджет.
– Сколько ты хочешь?
– Комната десять тысяч. Дорога сюда – сто рублей. То есть три тысячи в месяц. Ну и тысячи три на еду. Итого, шестнадцать.
– Тебе хватит три тысячи на еду в месяц?!
Нет, поймите меня правильно. Я не зазнался со своими финансами, которые внезапно свалились на меня просто горой (раньше несколько моих зарплат были годовым бюджетом нашей с мамой семьи), но даже в самые тяжелые периоды мы не укладывались в шесть тысяч на еду на двоих! Никогда! На эти деньги просто невозможно прожить!
– Сейчас я трачу не больше полутора тысяч, – ответил Дима. – Я мало ем.
– Экономишь?
– Нет, просто не хочу.
– Понятно.
Я решил не копать глубже в этом направлении, боясь, что Дима снова расплачется.
– Слушай, а я вот что подумал…
* * *
Дима переехал ко мне через неделю. А еще через неделю я не знал, как жил без него. Опять‑таки, не подумайте ничего дурного: Дима реально заменил мои ноги. Мы договорились, что платить ему я буду по десять тысяч в месяц, при этом ничего за жилье брать не буду. Он отказывался от десяти тысяч, говоря, что будет помогать мне за жилье, но я настаивал, чтобы десять тысяч уходили в его карман.
Он занял мою комнату, а я переехал в мамину. Мне было тяжело разбирать ее вещи: как физически (на телеге особо не переместишься в пространстве), так и морально. Вещи все еще пахли моей мамой.
Когда я увидел, с каким скарбом приехал Дима, то подумал, что он легко мог разместиться в той коморке под лестницей, где Гарри Поттер жил одиннадцать лет. Ей‑богу, у этого парня было два пакета в руках. В одном – верхняя одежда и какие‑то тетради, а во втором – кроссовки и мыльно‑рыльные принадлежности (одноразовый станок для бриться, дешевый лосьон, зубная щетка, тюбик пасты и гель для душа).
Мы отказались от курьера, все мои поручения исполнял Дима: ездил в офис за документами, привозил переводы на утверждение. Он ходил в магазин, убирался дома, готовил еду. Сначала Дима готовил себе отдельно, но я видел, как он ест (отварную курицу он ел пять дней, пока она совсем не протухла), и я заставил его питаться той пищей, которую он готовил для меня. Готовил он, кстати, превосходно.
Дима согласился, но с условием, что его зарплата уменьшится еще на три тысячи. Я не стал сопротивляться, ведь продукты он покупал за мой счет. Конечно, мне было не жалко заплатить ему эти три тысячи, раздери их Центробанк, но он уперся, как осел.
Постепенно Дима переместился в мой кабинет и помогал выполнять техническую работу – набирал тексты, которые я предпочитал писать от руки, когда правил чужие переводы прямо в рукописях, приводил в порядок рабочий стол, закупал канцелярию, а потом я позволил ему отвечать на свои письма. Дима стал незаменим.
Но он по‑прежнему не говорил о себе. Совершенно ничего.
С первой зарплаты он купил домой мультиварку.
– Я умею готовить совершенно потрясающее мясо в мультиварке, тебе понравится, – пообещал он.
Мясо действительно оказалось восхитительным, он просто покидал в чашу мультиварки крупно нарубленные куски баранины, картошку, стручковую фасоль и каких‑то сухих травок из загадочных неподписанных пакетиков, невесть откуда взявшихся на моей кухне. Блюдо получилось изумительным! Мы даже распили по бокалу красного вина. А потом Дима предложил прогуляться. Я, честно сказать, побоялся: его по‑прежнему периодами душили рыдания, особенно ночью, я то и дело слышал его заглушенные подушкой рыдания. Днем, когда на него накатывало, он закрывался в ванной и долго оттуда не выходил.
Я пытался выяснить у Павла Витальевича причины такого состояния Димы, но он ограничился следующим ответом:
– Это временно, Василий, скоро пройдет. Дайте ему время, он поднимется. Он не всегда был таким. Но больше я ничего сказать не могу, это личное дело Димы.
И я отстал со своими расспросами от Павла Витальевича, но не оставил надежду выяснить все у Димы. И прогулка была отличным поводом для подобного разговора. Но, увы, ничего не вышло. Едва я подводил к теме его приступов, как Дима перенаправлял разговор в другое русло, не оставляя мне ни малейшего шанса.
– То, что я видел в блокноте, – это стихи? Ты сочиняешь?
– Нет… Это был единоразовый выплеск эмоций. Не знаю, что на меня нашло, просто захотелось, зачесалось срочно выложить все, что я по этому поводу думаю, и получилось то, что, собственно, ты и видел.
– А у тебя есть мелодия? – продолжал свой допрос Дима.
– Нееет, – рассмеялся я. – Какая мелодия? Я же не сочинял песню!
Хорошо, что он стоял сзади и толкал по легкому снежку мою тогда еще старую телегу. Если бы он смотрел мне в лицо, то увидел бы пунцовый румянец на щеках – еще мама говорила, что я совершенно не умею врать. Ни грамма. Сразу краснею, а в детстве начинал пускать пузыри и отводить лукавый взгляд. Даже фотография есть: белокурый карапуз стоит в позе Мэрилин Монро, мордочка красная‑красная! Мама говорила, что, перед тем как сделать это фото, меня спросили про Алину, девочку из садика. Я был в нее влюблен, и мама, конечно же, это прекрасно знала, но я не сознавался. Врал, что мы просто друзья.
– А я пишу музыку, – сказал Дима. – Правда, давно этого не делал.
На этом наш разговор закончился, и мы продолжили прогулку в тишине. Каждый думая о своем. Но я сделал себе пометку, положил в копилку еще одно бесценное знание о Диме Грановском.
* * *
Уже через месяц, к концу апреля, мы настолько привыкли друг к другу, что я даже не хотел думать, что будет, если Дима от меня съедет. Между тем такие мысли, оказывается, в его голове сидели прочно.
– Вася, я думаю, мне надо съезжать, – сказал он однажды, вернувшись из магазина.
– Не бросай пальто где попало, повесь в шкаф, – машинально ответил я.
Я был занят очередным опусом госпожи Беспальцевой и совершенно не расслышал то, что он мне сказал. Дима же ничего повторять не стал, молча удалился на кухню готовить ужин.
Только вечером, поедая вкуснейшую солянку, я увидел, что Дима не в настроении. Он возил ложкой по тарелке, не смотрел в глаза и шмыгал носом.
– Не выдумывай, солянка прекрасна! – сказал я.
– Да, вкусная… Ты слышал, что я тебе сказал сегодня днем?
Я напряг память. И вспомнил.
– Я забыл, прости. Почему ты хочешь съехать?
– Ну потому что я так не могу. То, как я сейчас живу, ничем не отличается от того, как я жил на шее у Павла Витальевича. Ты предоставил мне жилье, кормишь меня.
– А ты помогаешь мне, Дима! – возмущенно сказал я. – Ты что, не видишь, как делаешь мою жизнь настоящей? Без тебя я не мог и половины того, что я сейчас могу! Я все время зависел от доброты дяди Якова, который не забывал выводить меня на прогулку, но раз в месяц, потому что он уже в годах! Я ел только то, что можно было разогреть в микроволновке, которую мне подарил Павел Витальевич, потому что не доставал до плиты так, чтобы можно было готовить нормально! Весь дом на тебе! Дима, ты неоценимый работник!
– Вася, но это ненастоящая работа, это помощь. Если бы ты меня попросил, я бы и так все это делал, мне не сложно. Но ты платишь мне деньги за то, что я тебе помогаю. Это неправильно.
– Ты знаешь, сколько стоит личный помощник? А ты, помимо личного помощника, еще и домохозяин! Это я плачу тебе гораздо меньше, чем ты заслуживаешь!
– О нет. Давай не будем об этом. Я ведь сейчас совершенно о другом пытаюсь тебе сказать. Я предлагаю равноценный обмен: найду работу, буду жить у тебя, а за это делать все то же, что делал раньше. Таким образом, между нами исчезнет финансовая зависимость. Я буду помогать тебе, а ты – мне. Я силами, а ты – жильем.
Отвоевать обратно мне не удалось. Дима уже все решил для себя и вскоре пристроился на работу курьером. Платили за такую работу двенадцать тысяч рублей, но он был счастлив. Работал он две смены с девяти утра до пяти вечера, потом два дня отдыхал и снова две смены. В свои выходные он разгребал мои дела, при этом теперь зависимым чувствовал себя я. Ведь Дима делает все это из жалости – как когда‑то я взял его на работу.
Нельзя сказать, что я чувствовал себя дискомфортно. Некоторое время, пока мы пытались прижиться в этой новой схеме взаимоотношений, между нами возникали неловкости. Например, если раньше я мог спокойно сказать Диме, чтобы он отвез бумаги в офис как можно быстрее, то сейчас я сначала спрашивал, может он или нет. Надо отдать должное Диме: он был чрезвычайно проницательным и чувствовал, когда нужно «сейчас», а когда «сегодня‑завтра».
Я не знаю, как так получилось, но нам удалось даже бытовые вопросы свести к минимуму дискомфорта. Дима покупал продукты, которые считал нужными, а я давал ему деньги. Он пытался отвоевать свою часть в виде половины затрат, но я был категоричен: я жру больше, тем более я весь день дома и жую постоянно. А он в полях, только завтракает (один бутерброд и чашка чая) и ужинает (максимум – тарелка супа). Но вся нагрузка по приготовлению пищи, покупке продуктов – на нем. Поэтому я считал это справедливым. Но все равно то и дело я находил в холодильнике продукты, которых не было в чеках. Да, да он после каждого похода в магазин показывал мне чек, хотя я говорил ему, что доверяю.
В общем, как‑то так получилось, что наши отношения из трудовых перешли в дружеские. Со временем Дима настоял на оплате части коммунальных платежей, но это были сущие копейки, что я даже не стал брыкаться. За квартиру я платил около полутора тысяч рублей, потому что у меня была скидка в пятьдесят процентов. Вычитаем платежи за регистрацию, итого его доля составляла около трехсот‑четырехсот рублей.
* * *
Помните, я рассказывал вам историю Алиши Бэнкс? И вывод зарубежной журналистки о том, что Алиша и Ти Рой кровные брат и сестра? Хоть это случилось несколько месяцев назад, наш журнал эту историю в покое не оставил.
Вторая статья под названием «Утопленница» появилась в моем портфеле и сразу же привлекла мое внимание. Переводила ее все та же Наташа Беспальцева (дал же Бог фамилию), поэтому мне пришлось изложить статью заново. Учитывая, что весь перевод я сделал сам, мне ничего не оставалось, как написать письмо Павлу Витальевичу и отправить копию главному редактору журнала «Лайфф», а также самой Наташе:
Уважаемый Павел Витальевич!
В штате отдела переводов журнала «Лайфф» работает Наталья Беспальцева, чьи переводы приходят мне на проверку и утверждение. Относительно результатов работы переводчика хочу сказать следующее: они безграмотные. В чистом виде переводы не соответствуют оригиналу, они не передают сути, которую вложил оригинальный автор. Я не вправе оценивать все деловые качества Натальи, однако я вправе оценивать конкретные результаты работы переводчика, в связи с чем настоятельно прошу вас высылать тексты для перевода, минуя Наталью, мне. Каждый раз я перевожу материал заново, а также должен выполнить отчет о несоответствии перевода оригиналу, это отнимает у меня большое количество времени. За весь период работы в холдинге я переделал шесть переводов Натальи, и ни один из них я не утвердил в редакции переводчика.
С уважением,
Василий Ковалев,
заместитель главного редактора отдела переводов
В этот же день я получил вал телефонных звонков и к вечеру сделал вывод: в бизнесе, как и везде, очень важны личные отношения. Мне звонил главный редактор журнала «Лайфф», очень милая женщина, которая спросила, насколько переводы безграмотные. Я ответил ей, что не могу рассуждать по этому поводу по телефону, но с удовольствием встречусь с ней и Натальей, если необходимо обсудить сложившуюся ситуацию. Потом мне позвонила сама Наталья и, явно в слезах и расстроенных чувствах, спросила, что она «мне сделала такого», что я написал «такое». Почему‑то я почувствовал себя некомфортно, хотя это моя обязанность: держать переводчиков на коротком поводке. После всего того, что пережил холдинг из‑за якобы «моего» перевода, Павел Витальевич очень серьезно относился к смысловым расхождениям между оригиналом текста и его русским переводом.
По телефону Наташа просила дать ей еще один шанс. Я ответил ей, что такое решение от меня не зависит. Моя работа заключается в том, чтобы четко и ясно дать ответ: соответствует ли перевод оригиналу по смыслу и насколько профессионально отработал переводчик. Показатель работы Наташи Беспальцевой – ноль из шести. Все шесть статей я перевел заново. При этом к каждому материалу мне пришлось заполнить отчет, который составляет в среднем три‑пять печатных страниц.
Но на этом звонки не закончились. Следующим позвонила финансовый директор «Лайфф» и с железными нотками в голосе поведала мне, что Наталья Беспальцева бесценный сотрудник, имеющий «всевозможные связи» и «далеко идущие перспективы». Обороты речи у финдира жуткие, согласитесь?
Мне не оставалось ничего иного, кроме как позвонить Павлу Витальевичу и спросить его, что делать дальше.
– Василий, здравствуйте. Я прочитал ваше письмо. Для увольнения Натальи Беспальцевой мне нужно, чтобы эта ситуация вышла на уровень дирекции холдинга. Ваше заявление весомое, но нужно еще кое‑что – объяснительная Натальи, в которой она либо оправдается, и тогда решение будет принимать главный редактор «Лайфф», либо начнет опровергать ваши доводы, тогда решать уже буду я. Ждем комментариев Натальи.
Объяснительная не заставила себя долго ждать. Ее текст был составлен лаконично, иронично и слегка издевательски:
Уважаемый Павел Витальевич!
В свете последних событий хочу пояснить следующее. Мой уровень языкознания Advanced, я прошла стажировку в Лос‑Анджелесе, Лондоне и Нью‑Йорке, лично знакома со всеми авторами, чьи статьи перевожу. Я знаю, что и как они пишут и перевожу с учетом особенностей восприятия русским слухом информации, подаваемой из‑за границы, я перевожу с учетом нашего менталитета и понимания. Однако, если Вашего заместителя мои переводы не устраивают именно в разрезе моей адаптации, я исправлю эту ситуацию и буду делать так, как того требует Ваш заместитель, точно соответствовать тексту. Прошу Вас не принимать скоропостижных выводов и дать мне еще один шанс.
С уважением
переводчик журнала «Лайфф»
Наталья Беспальцева
Скоропостижной может быть смерть, а выводы скоропалительные. Особенности восприятия русского слуха никакого отношения к письменным переводам не имеют, и если говорить метафорами, то можно сказать «чтобы глаз не резало». Боже мой, да она пишет на родном языке так же коряво, как и переводит!
Хочу пояснить один момент: у меня нет уровня языкознания Advanced, я не проходил стажировку в Америке и Великобритании. У меня нет даже лингвистического образования, но я знаю три языка – английский, французский и албанский. Моя мама, царство ей небесное, всю свою жизнь занималась переводами, как письменными, так и устными. И албанский язык – это последний язык, на изучение которого она была нацелена со всей серьезностью. Мама начала учить его, когда ей исполнилось сорок пять лет, и в пятьдесят она уже готовила переводы аналитических материалов для ведущих политических партий России: программы, заявления, справки и прочую ерунду, до самого выхода на пенсию.
Кроме того, мама перевела десять романов с английского на русский, среди которых такие авторы, как Даниэла Стил, Питер Джексон и Сидни Шелдон. Последней работой, которую сдала, был перевод романа Стивена Кинга. Когда мама работала в издательстве и переводила эти книги, мы могли себе позволить обучение на дому языкам. Мама никогда не учила меня сразу грамматике, зато после того, как базис укладывался в моей голове, она педантично, сантиметр за сантиметром поднимала уровень моего языкознания до своих вершин. Это был трудный, но увлекательный путь. Я получил превосходное образование, которое, увы, не подтверждается сертификатом Independent Media и стажировками в ведущих англоязычных странах.
Теперь мой авторитет, как специалиста, под серьезным вопросом из‑за письма Натальи Беспальцевой, ибо мне нечем крыть. Если обсуждение вопроса компетенции переводчика дойдет до дирекции, я не смогу подтвердить свои знания бумагами. У меня их просто нет.
Все, что я могу, – это подготовить достойный перевод статьи, которую угробила Наталья. Что я и сделал.
Утопленница
Мы должны были вернуться к этой истории. Она оставила глубокий след в наших сердцах. Эта история великолепна в своей трагичности, она захватывает дух и заставляет думать о людях, которым мы не безразличны. Вы только на минуту представьте себе чувства бедной Алиши, когда она узнала, что ее любимый попал в аварию и только она в силах ему помочь! Настоящая трагедия! Казалось бы, выход простой. Нужно просто спасти любимого. Но Алиша отказывает в помощи. Эта ситуация всколыхнула общественность.
Безусловно, это чрезвычайно жестокий поступок, действия не женщины и не человека, а обезличенного, беспристрастного судьи, карающего за ложь. Ведь Ти Рой знал, что они родственники.
Я не знаю, что бы сделала я в этой ситуации, честно. Как бы я смогла пережить такую чудовищную ложь от любимого, без возможности выслушать его объяснения, без возможности понять и простить, зажатая рамками наступающей смерти и вынуждаемая к принятию решения… Я не знаю, правда. Зато мы знаем, что в итоге, после долгого сопротивления и уговоров друзей, сделала Алиша – она спасла Ти Роя, согласившись на пересадку костного мозга.
Ти Рой уже на пути к выздоровлению, он молод, и организм восстанавливается. Врачи дали хороший прогноз, вполне возможно, Ти Рой через полгода сможет вернуться на сцену, если, конечно, захочет.
В своем интервью американскому The Daily Move Ти Рой сказал, что вся вина исключительно на нем. Он знал, не с самого начала, но знал. В тот день, когда они клялись друг другу в любви и верности, Ти Рой знал, что женится на своей единокровной сестре. И не сказал ей, боясь потерять навсегда. Также он заявил, что ему не жаль и что будь возможность вернуться назад, он сделал бы то же самое.
А что стало с Алишей? Этот вопрос волнует миллионы людей, но только мы разобрались во всех тонкостях ее дальнейшей судьбы и готовы вам рассказать.
Алиша по‑прежнему живет в своем особняке в Лос‑Анджелесе, не выходя из дома. На втором месяце затворничества певицы к ее особняку подъехал шикарный «Лендровер», из которого вышла изящная девушка и под строгим наблюдением своих охранников вошла в особняк. Это была Милен Фармер, которая находилась в разгаре своего мирового турне. Наверное, кто‑то из окружения певицы довел до сведения поп‑дивы, что Алиша, не выключая, слушает ее альбомы, смотрит клипы и больше не делает ничего.
А должна – согласно графику на весну этого года был намечен выход ее нового альбома, и вскоре она должна была отправиться в мировое турне. Уже давно должен был выйти новый сингл, Алиша должна была работать. Может быть, это лишь небольшая заминка в свете трагических событий?
Увы, нет.
Алиша Бэнкс – утопленница. Так называют звезд мирового поп‑олимпа, которые сходят с дистанции по личным причинам, и продюсеры топят их, как котят, чтобы не мучились утраченной возможностью вернуться на сцену. Закон шоу‑бизнеса прост: выживает сильнейший. Слабых перерабатывают и спускают в утиль. К сожалению, Алиша Бэнкс очередная жертва этой системы.
История знает и других, например, Бритни Спирс, которая на протяжении пяти лет барахталась в канаве среди отбросов, не в состоянии выбраться наружу, но ее вытащили. Отец, семья, дети. Эти ценности образовали засечки на склизкой стене, по которой собравшаяся с духом женщина выбралась и вернула себе звание поп‑принцессы. Сможет ли сделать это Алиша?
Но Алиша даже не пытается выбраться, ее сайт не работает, лейбл молчит, на радио практически ничего не играет… но внезапный приезд Милен Фармер, женщины влиятельной и известной, может все исправить. Милен Фармер никогда не вмешивалась в чужие судьбы, предпочитая оставаться в стороне и наблюдать, сочувствовать и писать свои баллады. Но вдруг Милен удастся замотивировать Алишу вернуться на сцену? Мы будем надеяться на это, но результат, как всегда, покажет время.
Я закончил перевод и отправил его Наталье, Павлу Витальевичу и всем иным заинтересованным лицам, после чего понял, что мне нужно побыть одному.
* * *
Жизнь несправедлива? Какой можно сделать вывод из трагедии Алиши Бэнкс? В моем багаже знаний об отношениях между людьми – только выдуманные истории, только то, что описывалось в книгах, которые я когда‑то прочитал. Во всех историях я видел только одно: зависимость. Каждый, кто влюблен, зависим. И Алиша Бэнкс серьезно зависела от Ти Роя, как и он от нее. Эта сложная связь стала движущей силой поступков, результаты которых мы все увидели. Кого в этой истории стоит пожалеть? Алишу? Но ведь она практически обрекла на смерть любимого человека! Хотя Ти Рой не лучше, умолчал про то, что их брак – инцест! Но он сделал это из‑за того, что боялся потерять любимую. А Алиша? Она не смогла понять поступка Ти Роя, не смогла простить. Димы дома не было, почта молчала. А я мучился нестерпимым зудом: мне срочно нужно было взять в руки блокнот, ручку и записать все, что пронеслось в голове. Это невероятное ощущение – фейерверком в голове взрывались строки, наполненные смыслом и емкими метафорами, они расползались по стенам сочными цветами, а где‑то сзади, словно аромат духов, звучала мелодия. Другая, новая мелодия. Совершенная.
Плюнув на все, я схватил телефон и стал в него напевать то, что слышал, кресло везло меня на кухню к блокноту, который лежал все там же, на столе. Я периодически перечитывал то, что написал тогда, и каждый раз слышал мелодию, мне не надо было даже включать запись на телефоне – слова сами подсказывали нужный ритм.
Открыв чистый лист блокнота, я записал свои мысли, прямо так, как они пришли в голову – хаосом.
«Сделай громче музыку, только она сможет заглушить крик моего сердца. Я никогда никому не смогу больше доверять. Я никогда и никому не расскажу о том, что случилось. Наша трагедия – это последствие нашей зависимости. Я вижу, как рассыпается моя жизнь, но я ничего не могу с этим сделать. Я просто плыву по течению, падаю вниз, рассыпаюсь на части. Умереть сейчас – для одного из нас лучшее спасение. Боже мой, но только не ты, только не ты. Я сделаю все, чтобы спасти тебя. Я вынимаю пистолет, целюсь в себя. Я целюсь, но не могу выстрелить. Я слишком люблю тебя, чтобы оборвать эту муку. Я перед выбором: тьма или свет. Я собираюсь выбрать для себя тьму».
«I’m Gonna Choose Darkness».
– Ты правда не слышишь, что я с тобой разговариваю? – раздалось у меня за спиной.
Я вскрикнул от неожиданности и обернулся, увидел Диму и тут же стал копошиться, пряча последнюю запись. Но он вырвал блокнот у меня из рук и прочитал.
Вот черт, он же знает английский.
– Как образно, – сказал Дима, прочитав запись. – Ты знаешь, что это очень емко? Это песня, Вася. Ты специально ее написал, или на тебя снова нахлынуло?
– Отдай сейчас же, – велел я, игнорируя вопрос. Мне не нужно смотреть в зеркало, чтобы видеть, что вместо головы у меня помидорка. Красная‑прекрасная.
Он вернул мне блокнот, я тут же убрал его под плед. Все, больше ни за что на свете не оставлю его на столе. Дима, наверное, уже прочитал все, что я писал по поводу «Better Then Love», и теперь никогда не отстанет от меня с расспросами.
– Почему ты не говоришь об этом? Стесняешься? – спросил Дима.
– Да ничего я не стесняюсь. Просто говорить не о чем. Это просто мои мысли, ничего особенного. Просто ерунда. Ты снова пойдешь на работу или уже все?
– Я забежал перекусить и снова в поля, – ответил Дима, но тему не сменил: – Извини, если тебе неприятно, что я заглянул в блокнот. Но чтобы ты знал: это очень хорошо написано, просто потрясающе. Если ты захочешь, мы можем наложить эти стихи на музыку. И тогда ты услышишь, что это действительно здорово.
– Мне нужно возвращаться к работе, – сказал я.
Я поторопился выкатить свое кресло в коридор, потому что на моем лице сияла улыбка, а щеки были пунцовые – хоть прикуривай. О том, что это написано хорошо, я и так знал, ведь я автор. А автор всегда уверен в своей гениальности. Но вот тот факт, что Дима это подтвердил, меня взволновал не на шутку. Я был счастлив. И конечно же, хотел услышать, как это звучит вместе с музыкой, но, наверное, никогда на это не решусь. Голоса у меня нет, играть на музыкальных инструментах не умею.
Но эта мысль прочно поселилась в моей голове.
* * *
Все изменилось в тот день, когда в нашем доме появилось пианино. Я сразу же почувствовал подставу. Определенно, Дима все‑таки намерен превратить мою мечту в реальность. Но, как оказалось, не только мою. Это было не совсем пианино, а синтезатор. Новый, пахнущий свежей пластмассой, с белейшими клавишами, многообразием кнопок и лампочек, назначение которых для меня было большой загадкой.
Но не для Димы. Как оказалось, он прекрасно играл на пианино и знал значение всех функций синтезатора.
– У моего учителя был точно такой же. У меня был более дорогой инструмент, но играть я учился именно на таком, – объяснил он.
Все случилось в субботу. Словно ребенок, я подкатил к синтезатору и водил пальцем по клавишам, которые отзывались мягким цифровым звуком, который я не отличил бы от звука тронутой струны рояля ни за что на свете. Но Дима сказал, что разница существенная.
– И не только в звуке. Когда играешь на реальном струнном инструменте, клавиши словно рождают музыку, а цифровой аналог… Все‑таки это аналог. Ты не чувствуешь подушечками пальцев тот магический момент рождения звука. А это прекрасно.
Дима сыграл мне все, что знал. Целый вечер мы провели возле синтезатора. Я восхищался скоростью его рук и знанием музыки – у него не было партитур, он все играл по памяти.
– Ты занимался музыкой в детстве? – рискнул я задать личный вопрос, которые обычно Дима игнорировал.
– Я занимаюсь музыкой всю свою жизнь. Люблю музыку и все, что с ней связано. Когда‑то даже мечтал стать музыкантом. Но уже, увы, поздно.
– Почему?
– Вася, ты прекрасно знаешь, в какой я сейчас ситуации. Даст Бог, я выберусь лет через двадцать из нее. Карьеру артиста будет начинать поздно.
– А разве для того, чтобы начать карьеру артиста, нужно откуда‑то выбраться? – удивился я. – Что мешает тебе заниматься музыкой сейчас? Я не против пианино в доме. Занимайся, развивайся, пытайся пробиться. Что тебе для этого еще надо?
Дима улыбнулся. Задумавшись на минуту, все с той же блаженной улыбкой, он кивнул каким‑то своим мыслям и сказал мне:
– Если мне удастся взять себя в руки, я доиграю эту вещь до конца. Думаю, ты поймешь, о чем я.
Он закрыл глаза. Легким движением опустил пальцы на клавиши, синтезатор предупреждающе и торжественно объявил о своей готовности к игре. Дима глубоко вздохнул и начал.
С первых нот я понял, что эта баллада трагична. В ней скрывалось что‑то, что позволяло фантазии доигрывать несказанное. Рождая музыку легкими прикосновениями к клавишам, Дима всего лишь приоткрывал дверцу, а всю историю я увидел уже сам: ничего не потребовалось мне объяснять. Музыка приведет тебя туда, куда хочешь ты. Она расскажет каждому свою историю, но для каждого эта история будет своя.
И я совершенно не ожидал, что Дима запоет.
Он вступил где‑то в середине мелодии.
– I’m Gonna Choose Darkness… – начал Дима.
Ощущения, которые я испытал в этот момент, невозможно было описать словами. Мне показалось, что мои ноги обрели чувствительность, потому что мое тело било мощнейшим разрядом тока. Меня трясло так, словно я вишу на носу тонущего «Титаника» и вот‑вот погружусь в ледяную воду и эти обещанные Джеком тысячи иголок вопьются в мое тело. Мне хотелось встать и убежать, но я был прочно зажат между дверью и стеной, Дима как будто предвидел мой побег и предостерег его.
Когда последняя нота затихла, он открыл глаза. В них стояли слезы.
– Это очень мощная песня, Вася. Текст невероятной красоты, – сказал он. – Это лишь тот фрагмент, что я успел запомнить. Напиши остальное, давай сделаем песню. Я умею играть, пою. Но не могу излагать свои мысли так глубоко и образно, как это удается тебе. Это твой талант. Давай объединимся. Давай сделаем это.
Внутри я давно согласно кричал. Конечно, я этого хотел и давно мечтал! Но Диме сказал обратное:
– Дима, но это твоя мечта. Не моя. Все, что нужно мне, у меня есть, – сказал я.
– Неправда. – Наверное, я уже покраснел, раз Дима догадался, что я вру.
Я знаю, почему сопротивляюсь. Потому что писать песни – это не мое. То, что у меня получилось – случилось само собой. Я не был уверен в том, что у меня получится специально сесть и написать песню. А Дима… его путь не должен зависеть от меня и моих «наплывов».
– Вася, ты думаешь, что у тебя не получится? Отлично. Пусть! Но мы хотя бы попробуем. Мы поймем, что не получилось, и все, забудем об этом. Но мы должны попробовать. Я перестал играть, писать, потому что был уверен, что никто никогда меня в этом не поддержит. А если это не так? А если это не так, Вася? А если мы должны были встретиться именно для того, чтобы писать музыку вместе?
Я сомневался. Меня раздирали противоречия. Я боялся не того, что не получится, я боялся дать надежду себе и Диме и в конце концов понять, что обе надежды рухнут из‑за меня. Я боялся подставить Диму, боялся подвести себя.
– Мы никому и ничем не обязаны, Вася, – продолжал Дима, – мы сделаем это только для нас двоих. Чего ты боишься?
Мне было сложно признаться Диме. Может быть, потому, что он сам ничего о себе не рассказывал? Для меня было верхом откровения тот факт, что он играет на пианино и поет, что учился в консерватории! Но я все‑таки сказал ему:
– Я боюсь, что никогда и ничего не напишу больше. Эти две песни, которые есть в блокноте, вернее, зарисовки к песням, штрихи, они пришли сами по себе. Я не прикладывал никаких усилий, ни о чем не думал, не придумывал слова. Все получилось само по себе. Чтобы заниматься чем‑то всерьез, нужно быть уверенным в своих силах, а я в себе не уверен. Я не уверен, что напишу хоть что‑то еще.
– Давай попробуем прямо сейчас? – сказал Дима.
– Попробуем что?
– Что было до того, как ты начал записывать в блокнот все, что пришло тебе в голову. Еще тогда, в самый первый раз.
– Правил перевод.
– Какой перевод?
– С английского.
– Вася, не прикидывайся дураком. Что было в статье?
– История про Алишу Бэнкс.
– Значит, ты прочитал историю и тебя это вдохновило, так?
– Наверное. Я не знаю, Дима. Но даже если это и так, ты видел, что у меня получилось? Это не песня. Это всего лишь текст. Ее надо спеть так, чтобы она была приятна для слуха. Что в ней припев? Что куплет?
– То, как петь песню, – дело продюсера. Это не твой вопрос, если, конечно, у тебя нет предложений.
– Что ты предлагаешь?
– Давай придумаем историю, которая тебя взволнует? – Дима явно загорелся идеей создания песни.
– Давай. Придумай! – сказал Вася.
– Хорошо…
Дима встал и стал ходить по своей комнате взад‑вперед. Меня это почему‑то развеселило. Пока он придумывал, я съездил в свою комнату за блокнотом и ручкой и вернулся к Диме. Он все так же продолжал мерить комнату шагами.
– Так, – наконец сказал он.
Я тут же взялся за ручку. А вдруг?
– Чем должна кончиться твоя история? – спросил он внезапно.
– Что? Но я не знаю, чем закончится эта история, – ответил я и понял, что соврал.
Я знал, чем кончится эта история. Знал.
…За окном уже полночь. Я замечаю это не только потому, что Дима играет на пианино практически в темноте, но еще и потому, что мое сердце покалывает – я забыл выпить вечерние таблетки. Покинув Диму, я отправляюсь на кухню, не зажигая свет набираю горсть таблеток из разных баночек, наливаю в стакан воды (опять злоупотребляю! Ведь надо с разными жидкостями пить!) и, проглотив все, замираю.
Развязка пришла.
Блокнот на коленях, ручка в руке. Я пишу.
Я стою на крыше дома. Я пью тяжелое виски безо льда. Однозначно, Роберто бы сделал шаг. Но я не Роберто. Я делаю глоток, горло обожжено, но разум холоден. Мои руки замерзли. Я чувствую, как мое сердце проткнуто спицами, и я не знаю – операция это или удар убийцы. Такое чувство, будто снег падает прямо на сердце, покрывая его подтаявшими кусочками льда. Куранты бьют ровно полночь. Я должен сделать выбор. У меня всего двенадцать секунд.
– Дима! Дима! Я знаю, чем все закончится! – радостно мчусь на своей коляске в комнату.
* * *
Мелодия, исполненная моим мычанием в телефон, трансформировалась в музыку очень быстро. Диме не нужно было объяснять, что у меня нет музыкального образования и я не могу понять, как и что нужно укладывать в мелодию, он делал все сам.
В воскресенье вечером он позвал меня в свою комнату, чтобы показать то, что получилось. Свою бывшую комнату я не узнал. Там царил настоящий творческий хаос: по всему полу были разбросаны исписанные листы, расчерченные линиями и закорючками, некоторые были смяты в порыве творческого полета и валялись кучками под столом, возле тумбы, но большая часть, конечно же, под х‑образной подставкой под синтезатор. Незастеленная кровать стала пристанищем одежды, на кресле валялись какие‑то книги и листы, листы, листы.
Ничуть не смущаясь, ногами Дима расчистил дорогу, чтобы я мог проехать, и помог мне подкатиться к синтезатору. Усевшись на место импресарио, он потер руки и возбужденно спросил:
– Ты готов?!
Я кивнул. Меня сжирали страх и нетерпение. Я хотел услышать, что получилось из того, что казалось мне пустой тратой времени. Всю ночь и весь день из Диминой комнаты доносились лишь отрывки музыки, я не слышал целого полотна, но не вмешивался в деятельность творца, искренне надеясь, что он закончит сегодня, а не засядет перед синтезатором на недели.
На подставке стояли пачки белоснежных листов с набело переписанными нотами, под которыми располагался текст. Заглавия не было, но текст я узнал – Roberto.
– Предупреждаю сразу, что это инструментальная версия. Но в моей голове уже сложилась даже аранжировка. Если оценивать все существующие песни по пятибалльной системе скорости, то Roberto – на чистую тройку. То есть это не явный медляк, но и бешеного расколбаса ожидать не стоит. Весь акцент здесь – на слова.
Дождавшись от меня утвердительного кивка, Дима волшебным, невесомым движением опустил пальцы на клавиши, и я услышал мелодию, которую слышал вчера в голове и качаясь на волнах которой я сочинил текст песни.
Недолго вступая, Дима начал с легкого и неагрессивного повествования, адресованного возлюбленной Роберто. Растягивая слова так, как требовала того музыка, Дима рассказывал их историю с тем неуловимым изяществом, которое доступно только тому, кто действительно знает, о чем поет. Припев был нежен, мелодичен и безупречен, как казалось мне.
Второй куплет был адресован виновнику всего – Фернандо, человеку, изменившему их мир. И он был окрашен нотками обиды, сбрызнут хорошо завуалированной агрессией и невероятной нежностью. Как ему удалось передать эти чувства через столь сухие строки текста, я не знаю. Может быть, все дело в том, что Дима прекрасно знал эту историю, может быть, он сам был ключевой фигурой этой истории? Я не знаю. А может быть, свое волшебство сделала музыка?
Второй припев был немного быстрее, чем первый, и Дима расставил иные акценты. Он не просил не называть его именем Роберто, а требовал этого. Я даже не знал, что в английском языке акценты на словах могут значить так много – ведь текст не менялся: Don’t call my name, Don’t call my name, но, боже мой, какой разный эмоциональный посыл у этих двух припевов!
Момент, когда Роберто стоит на крыше и не знает, что ему делать, Дима отыграл на полную мощь: он доводил свои руки до исступления, поднимая голосом темп всей песни, накаляя обстановку до предела, и когда пришло время развязки, финального припева, я не смог сдержать слез, как и он.
Когда он закончил, я аплодировал.
– Это потрясающе, Дима!
– Тебе понравилось? Правда? – спросил он, вытирая слезы рукавом. По состоянию рукава я понял, что он проделывал это не в первый раз, и над этим синтезатором было пролито немало слез.
Pulsuz fraqment bitdi.