Kitabı oxu: «Переговорщик»

День памяти

Пустые граненые стаканы, громко звякнув, подпрыгнули над выцветшей, с жирными пятнами, скатертью. Кулак гулко впечатался в толстую столешницу, и только благодаря ему я не рухнул на пол. Упираясь в стол побелевшими костяшками пальцев, обвел притихших гостей мутными, осоловевшими глазами.

– Хочу выпить за город без заразных. Чтобы завтра мы проснулись, а они все сдохли… И нам некого было охранять, – хватаясь за стул, я в очередной раз качнулся, громыхнул кулаком по столу, налил себе полный стакан мутного перегона и впился взглядом в недовольную физиономию Крота.

Пожилые мужики были когда-то друзьями моего отца, и только поэтому я терпел их выходки весь вечер.

Кирза, Самопал, Затвор – все из старой гвардии. Крепкие и упрямые, все они не один раз побывали за МКАДом, сотни раз участвовали в боевых операциях. А сейчас молчали. Опустив седые головы, буравили обшарпанные доски пола виноватыми взглядами, словно именно они виноваты в смерти моего отца. Только Крот заметно перебрал и, хотя с трудом держался на ногах, продолжал вскакивать и тянуться к большой пузатой бутылке.

– Палыч, кончай борзеть! Нажрался – веди себя прилично. Мы не для того здесь собрались. – Запал в очередной раз отодвинул громадный бутыль подальше от Крота.

– Я бы тоже глотнул пере-гона за… ик!.. Чтобы некого охранять… – Крот опасно покачивался, с трудом справлялся с заплетающимся языком, но упорно находил пьяным взглядом чужие стаканы и тянул к ним подрагивающую руку. – А еще я бы выпил за Переговорщика, – на какой-то миг он пришел в себя, повысил голос, но тут же скис. – Ик!.. Хороший мужик был твой батя, Серега. А майор, что? Ик!.. Скотина. Ик!

Я слушал Крота и закипал, как чайник, гудевший на печке-буржуйке в углу комнаты. Нельзя позволять пьяному рядовому поганить имя доблестного майора, нельзя забывать дружбу командира с моим отцом. Сколько себя помню, они всегда были рядом и по жизни, и на службе. И умер отец на руках у майора. Тогда они, правда, были лейтенантами: и отец, и дядя Саша.

В те времена общегородское командование, заседавшее в Кремле, думало, что все еще руководит страной. Оно периодически пыталось вспоминать о людях, живущих за кольцом. И, несмотря на полную уверенность здоровых граждан, что, кроме заразных, за МКАДом никого не осталось, отправляло в пригород одну экспедицию за другой.

Не знаю, зачем, но каждые полгода мой отец и дядя Саша исчезали на несколько дней, иногда недель, а когда появлялись, грязные, небритые и уставшие, для меня наступал праздник. Я перебирался из ненавистного детдома с рядами многоэтажных кроватей в нашу квартиру и запоем читал старые книги, которые отец приносил в своем вещмешке. И дядя Саша в такие дни всегда был рядом, всегда – папа и он, всегда вместе, как и полагается настоящим друзьям.

Это потом, когда отца после очередного похода разжаловали, и нас выселили в угловую комнату в казарме, он почему-то стал появляться все реже и реже, а через какое-то время и вовсе исчез из нашей жизни. Но в последний поход они ушли вместе, только отец остался там, в лесах Подмосковья, среди заразных, а дядя Саша вернулся и рассказал всем, каким героем был его друг, мой отец, и как он погиб, выполняя свой долг.

– Его ошибкой было то, что он верил заразным, твердил о каком-то сотрудничестве с ними. Его убили именно в тот момент, когда он пытался с ними договориться. Нельзя с инфицированными вести переговоры. Ни-ког-да! Эти лживые твари только и ждут, когда ты повернешься спиной, чтобы подло напасть на тебя сзади. Никогда не забывай об этом, малыш! – заявил дядя Саша, забирая меня из детского дома.

Он приютил меня у себя, а когда я подрос, добился места в казарме, где я мог жить на правах одного из бойцов. С этого момента началась моя боевая биография.

Потом я узнал, что после смерти отца экспедиции за МКАД запретили. Это дядя Саша, став капитаном, сумел убедить наше командование прервать всякую связь с внешним миром. Провинция и раньше не особо праздновала нас – москвичей. Завидовала благополучию Москвы. Ведь мы всегда жили стабильно. Плохо ли, хорошо ли, но стабильно. А теперь, когда общество разделилось на здоровых и заразных, и подавно – московиты стали врагами всего оставшегося мира. Ведь ни для кого не секрет, что кроме Москвы не осталось места, которое бы ни захлестнули различные эпидемии.

Мы с дядей Сашей жили душа в душу. Он учил меня и воспитывал как сына. Очень скоро я понял, что нет на белом свете человека роднее и ближе, чем он. Он заменил мне отца, в котором я тогда, как и любой пацан, так сильно нуждался. Он дал мне все, что у меня есть, все, что я знаю, что умею.

Когда его повысили до майора, а я перебрался в казарму, мы стали встречаться реже и реже. Он, казалось, позабыл обо мне. Но к этому времени я уже стал соображать, как взрослый, и понял, что у него и без меня забот по самое не могу. Откуда время, ведь он теперь отвечал за целый гарнизон. А это ого-го какая ответственность! Каждого защити, каждому помоги.

Были, правда, в Коньково и более важные шишки, но они скорее походили на солидные портреты в красивых пыльных рамах на стенах кабинетов – смотрится неплохо, а толку, что муха насрала. Взять того же полковника Кудасова. Старого пердуна уже давно можно было зацементировать и установить на постаменте перед входом в подземку. Там он точно приносил бы больше пользы жителям района, чем в своем кабинете. Чванливый себялюбивый толстяк не замечал никого вокруг. Да и его мало кто видел вживую. На самом деле нашим гарнизоном давно уже управлял дядя Саша. Судьба целого района, жизнь нескольких тысяч людей была в его руках.

Могу ли я в таких условиях требовать для себя каких-то привилегий? Конечно же, нет! Настоящий боец не нуждается в особом отношении командира. Он – один из всех. Часть целого. Винтик в отлаженном механизме.

А я? Кто такой я?

Вот именно! Один из бойцов под началом майора. Один из многих. И не больше.

Напрасно Крот сейчас пытается лезть в бутылку: командир никогда не забывал ни обо мне, ни о моем отце, ни о нашей давней и долгой, длиной в целую жизнь дружбе. А то, что он сегодня не пришел на годовщину смерти отца, вовсе не значит, что он забыл о ней. Наверняка дел невпроворот. О живых нужно думать, о пока еще здоровых, тех, которые вокруг нас, тех, которые требуют стабильной, спокойной жизни. Чтобы здоровые жили в оставшихся домах, окружающих, как правило, выходы из подземки, а больные – там, где им и положено – в зонах отчуждения. Вот только откуда обо всем этом знать пьяному старпёру, если он ничего, кроме своего штрафного изолятора, последние десять лет не видит. Пригрел, сука, задницу в теплом подвале. Там, среди трусов, предателей, только что заразившихся, ожидающих отправки под землю, геройство ни к чему – там собирают отбросы общества перед исполнением приговора. И получается, что Крот – охранник свалки. Ни больше, ни меньше. Ну, и мысли у него, значит, соответствующие.

Мое терпение не безгранично и то, что я сам пригласил друзей отца, вовсе не означало, что они могут поливать дерьмом моего командира. Весь вечер я терпел пьяные закидоны Крота, но когда он, в очередной раз ругая майора, поднялся со стула и смачно харкнул, я не выдержал и резко качнулся ему навстречу. На какое-то мгновение ярость вытолкнула хмельной дурман из моей головы. Кровь бросилась в глаза. Багровая пелена застила предметы, искажая лица людей, превратила их в расплывчатые злобные хари.

– Гов-варю вам, э-та Дубинский виноват в смерти Пере-гаворщика, – Крот широко разевал рот, стараясь говорить внятно. Вот только перебрал он крепко – слова растягивались, рвались на куски, но продолжали терзать мою захмелевшую душу. Я смотрел на белую пену в уголках его рта, видел тонкую ниточку слюны, цепляющуюся за нижнюю губу. Растягиваясь, как и слова, она готова была сорваться вниз.

– Заткнись, сука!

Кулак рванулся вперед и, найдя небритую физиономию Крота, воткнулся в мощный квадратный подбородок. Противно хрястнула челюсть.

Я споткнулся. Теряя равновесие, непослушное тело мотнулось вслед за рукой и наступила серая пустота…

Похмелье

Черт, как спать хочется!

Выныривая из теплого небытия в болезненную реальность, я вытащил тяжелые ноги из-под старого байкового одеяла и пошевелил непослушными пальцами.

Ну, я вчера и набрался! Ничего не помню: как мужики разошлись, как спать улегся? Хотя, нет, приход майора помню. Вот они ругаются с Кротом, и тот тащит из-за пазухи пистолет. А дальше?

С трудом отрывая чугунную голову от подушки, я недовольно фыркнул. Пошамкал растрескавшимися пересохшими губами, шевельнул шершавым, покрытым вонючим налетом языком, напоминающим сейчас подошву старого сапога. В мозгах шелохнулся громадный кирпич, поселившийся там после вчерашней пьянки. Он, казалось, весь состоял из острых углов, которые топорщились во все стороны и, задевая мозги, вызывали резкие болевые спазмы. Невыносимые ощущения. Шевелиться не хочется.

Как эти заразные живут со своими болячками десятки лет, если здоровый мужик, выпив на сон грядущий пару стаканов крепкого пойла, без головной боли с утра встать не может? Посмотришь на бродящих за колючей проволокой задохликов, ходят как приведения, никогда не подумаешь, что каждый из них – страшный агрегат, смертельная машина, живой инкубатор, производящий вирусы, которые только и ждут, как бы вырваться наружу и найти новое пристанище для себя и своих родственников. И этот агрегат может функционировать не один год, выдавая на гора миллиарды миллиардов невидимых киллеров.

– Сержант Белов, вас вызывает майор Дубинский! – противно зашипел висевший на противоположной стене кубик радио-информатора. – Сержант Белов…

Резкие звуки разрывали мою голову на части. Кирпич в голове превратился в острое лезвие, которое резало мозг по живому. Я выпростал руку из-под выцветшего, местами протертого до дыр, одеяла, тяжело и протяжно вздохнул. Перевернулся набок, пошарил сонными глазами по полу.

Где же он?

А вот!

Тяжелый армейский ботинок внезапно оказался в моей руке, на секунду завис в воздухе, выцеливая источник мерзкого звука. Затем не приспособленный для полетов снаряд метнулся к стене.

Пластиковая коробка громко хрустнула. Радио хрюкнуло, издало короткий жалкий хрип и смолкло.

«Мастерство не пропьешь», – подумал я, когда ненавистные динамики заткнулись.

За пять лет я дослужился до сержанта, но – это если дурака валять. А если говорить серьезно, как был я сержантом, когда меня зачислили в заградители, так и болтаюсь по служебной лестнице, то добираясь до лейтенанта, то падая вниз.

«Азинус буридани интер дуо прата», – повторяет дядя Саша, когда я в очередной раз опускаюсь по служебной лестнице. На вопрос, что он имел в виду, поясняет: «Ты, как буриданов осел, застрял между двумя лужайками с сочной травой. Не знаешь, какую выбрать».

Станешь еще капитаном и даже полковником, говорит он, хотя, я-то вижу, что в последнее время он все больше смотрит на меня с укором и какой-то затаенной непонятной грустью, как будто знает обо мне что-то такое, что мне пока еще недоступно, что-то из моего будущего. Ты так похож на своего отца, повторяет он и вздыхает. Понятно. Наверняка, друга в этот момент вспоминает.

Впрочем, о чем это я? Майор – кремень, образец непримиримости к врагу, стальной человек. А грусть и жалость – удел слабаков и никчемных соплежуев.

Как бы то ни было, но за время службы я два раза дорастал до лейтенанта, и два раза был разжалован за излишнюю мягкость в отношении охраняемых. Один раз гонял куском арматуры молоденького вича, когда тот прорвался в жилую зону через запретку. Вместо того, чтобы пристрелить заразного, как предписывает устав караульной службы, я рассек ему ржавым прутом икру до самого колена так, что он бегать никогда в жизни не сможет. Да и не будет у него больше жизни. С его-то иммунной системой и такой раной долго не протянет. Однако, как говорит наш командир, я «подверг риску население Коньковского гарнизона и должен был понести адекватное наказание».

Второй раз меня разжаловали, когда я проворонил нападение вичей на одного из новобранцев-охранников. Ну, не мог я подумать, что этот идиот устроит пикник прямо возле колючки. Да ладно бы сухпай грыз, если жрать так охота. Нет! Этот придурок где-то голубя подстрелил, костер развел и… Исчез любитель голубятинки – обвинили меня. Что тут скажешь, воруют ведь вичи наших вояк. Я, как непосредственный командир, должен был его контролировать. Должен! Но я же не нянька, ходить за ним по пятам.

А может, он сам дезертировал? Кто сейчас будет разбираться?

Может, и врут те, кто доказывает с пеной у рта, что доходяги крадут здоровых крепких парней. Ведь список исчезнувших заградителей постоянно растет. Исчезают только молодые и здоровые. Почему бы не предположить, что их утаскивают вичи в свои катакомбы. Правда это или нет, но бойцы исчезают, а разговоры ведутся. Даже в нашем гарнизоне за последний год больше ста человек пропало. И это притом, что дееспособных бойцов у нас в гарнизоне сейчас всего несколько сотен осталось. Новобранцев и запасников полно, хромых, убогих – каждый второй, а действующих опытных вояк – с гулькин нос.

Так что задерживался я в лейтенантах оба раза недолго. Ни дня в офицерском общежитии не прожил. Не успевал вселиться даже. Да и ладно – не жили красиво, не будем привыкать.

Рожденный заградителем не станет чистильщиком, говорит Марта, когда мы обсуждаем мою карьеру. Зачем тебе это? Может, займешься чем-нибудь другим? Есть же дела и у гражданских.

Не знаю, может она права, может, не мое это! Но и отец мой был отменным бойцом, и я с самого детства рядом с армейскими. Нет! Кем я еще могу быть? Мерзкие мысли! Лезут в голову, выбирая самый неподходящий момент, сбивают с толку.

Марта – моя девушка. Мы познакомились пять лет назад, когда я спас ее от инфицированных. Возвращаясь с курсов определителей, в соседней подворотне я услышал крики. Конечно же, я поспешил на помощь, и в тот момент, когда прибыл на место, самый здоровый вича… Черт! Здоровый вича – смешно получается. В общем, подоспел я вовремя. Заразные подонки пытались изнасиловать бедную девушку. А может, это были дикие вичи. Живут же такие в развалинах, пока мы их не поймаем и не отправим в карантин.

Раскидал я ублюдков без особого труда. Не зря же всю свою сознательную жизнь занимался рукопашкой. В наше время – хочешь жить, умей постоять за себя. Кругом враги, даже тот, кого сегодня считаешь другом, может завтра ударить в спину, за… да мало ли за что! За бутылку перегона с бодуна пристрелит, не задумываясь, за теплые шмотки зимой, за пачку махорки.

Злобные лица и сейчас стоят у меня перед глазами. Таких тварей я не видел ни до, ни после того случая. Синие, опухшие, покрытые жуткими язвами – как в дурном сне. Хотя, и в самом страшном сне не увидишь столь отвратительных физиономий. Короче, судя по описаниям в старых учебниках, это были больные на последней стадии СПИДа, дай бог памяти… а, вот – термальной! То есть амба сволочам, конец скоро должен прийти. А они? Вместо того, чтобы лежать и подыхать где-нибудь в темном туннеле подземки или прятаться в развалинах, лезут в жилую зону – к здоровым их тянет, видишь ли.

А действительно, что же гонит их на открытый воздух? Ведь здесь в любой момент можно пулю в лоб схлопотать. Любой заградитель, чуточку сдрейфив, рванет спусковой крючок. Да просто так – рука дрогнет! И не важно – специально он палить начал или случайно. Конечно, по уставу в таких случаях должно проводиться служебное расследование. Но уставу нашему в обед триста лет, а в жизни – кому нужны разборки? Да и было бы из-за кого. Вичи – они и в Африке вичи.

«В зоне их трогать нельзя, но и наружу выпускать ни в коем случае. Попытка вырваться из зоны отчуждения должна пресекаться любыми доступными средствами», – утверждает наш майор, дядя Саша. Вот это я понимаю! Пусть и не по уставу, но не поспоришь ведь.

Правила, инструкции, объяснительные. Главный принцип – сдержать заразу в пределах зоны, а если очередная тварь сдохла, кто будет докапываться и выяснять, почему это произошло, и как тело вича оказалось так далеко от колючки? Ведь нарушитель хотел одного – вырваться за периметр. Умирая, отполз, гад! Не веришь, бери труп и обследуй, коли кишка не тонка! И неважно, вича он, гепат, хрипушник или тубик. Зараза, все одно – всегда при нем, как пятизначный номер на руке у каждого из нас.

Только номер – он снаружи, на коже: едва заметные синие цифры, а зараза – внутри. И никуда он от нее не денешься.

Вот и я говорю, кому нужны разборки? Сдох еще один вича. А дальше? Может, свои назло нам от колючки оттащили, чтобы, значит, наших бойцов запятнать. Кто знает, что у них, заразных, на уме?

Майор, тот улыбается, когда сталкивается с подобными нарушениями устава. Я и сам как-то стал свидетелем: доброволец Зум на глазах Дубинского всю обойму в заразных выпустил. Слегка поцарапался о колючее заграждение и… Понятное дело, трухнул, сучонок! Да так, что контроль над собой потерял. Зло его, видимо, взяло. Плюс страх. Ведь в один момент можно самому превратиться в вичу. А на ком еще, кроме инфицированных, отыгрываться?

За колючкой в это время несколько стариков грелось на солнце. И как эти гнилушки до старости умудряются доживать? Может, лекарства где-то остались, еще с тех пор, как их лечить пробовали? Ведь не врет же майор, когда говорит, что раньше вичей лечили. Вот только им что-то не понравилось. То ли методы, которыми их пытались спасти от неизбежной смерти, то ли лекарства, которые им давали. Мало кто сейчас знает, что именно. Дядя Саша, по крайней мере, говорит, что не знает. Хотя, я с трудом верю его словам. По мне, так он все о заразных знает.

Выхватил, значит, Зум автомат из-за спины и давай греющуюся на солнце мразь свинцом поливать. Смачно так, с душой спусковой крючок на себя рвет. В глазах огонь – боевой блеск. Хоть и не виноваты вичи в том, что он такой трус, но любо-дорого посмотреть. А за спиной майор стоит и задумчиво так постукивает позолоченной рукояткой тонкой трости по начищенному до блеска сапогу. Кругом шум, гам. Жадный до зрелищ народ собрался. Только майор спокоен. Подтянут, рубаха выглажена, пуговицы на солнце блестят, погоны золотом отливают – картинка в старой книжке! Стоит чуть позади и наблюдает, как новобранец душу отводит. Лицо отстраненное. Улыбается даже. Глаза, по крайней мере, точно ржут. Впрочем, нет, ржут они у простых бойцов, а у майора, все-таки, улыбаются. Постоял майор, посмотрел, потеребил отутюженный до болезненного хруста черный мундир, и только, когда все трухлявые гнилушки на землю трупами осыпались, приподнял руку в кожаной перчатке и, положив на плечо новобранца, громко рявкнул:

– От..ставить!

Зум дернулся, как ужаленный. Обернулся. Собрался уже послать непрошенного указчика куда подальше, но, натыкаясь на ледяной взгляд майора, моментально сник. Глаза к земле, сопит виновато, как пацан, которого отец выпорол и в угол поставил. Осталось только слезу пустить да пальцем в носу поковыряться.

– Хватит землю без толку рыхлить, – улыбнулся наш боевой командир и добавил, кивая в сторону мертвых тел. – Молодца, новобранец! Так держать!

– Рад стараться! – выпучил глаза удивленный Зум.

Он ждал наказания и, обрадованный похвалой, безуспешно пытался втянуть выпирающий живот, очень похожий на походный рюкзак, только одетый не на ту сторону. Со спины, впрочем, Зум также не казался особо поджарым.

Молодчага наш майор – суров к врагам и справедлив к подчиненным.

Ведь зачем мы здесь?

Чтобы гнусь заразная не передавала свои вирусы здоровым людям. Не прорвалась, значит, в ряды добропорядочных сограждан. В наши ряды, то бишь. С этими гадами только так и нужно, а то они на такое способны…

Сам я, конечно, не видел, на что они способны, но вот слышал не один раз. Случаев много, а еще больше рассказчиков. Не люблю я, правда, болтунов. Но порой так трудно разобрать, кто из них кто – кто врет, а кто правду говорит. В голову ведь не залезешь.

Недавно приходил к нам один такой сказочник, Вонючка – с соседнего, Беляевского кордона. Притащился уже под утро. Без сил, весь в крови, как со скотобойни. Руки трясутся, автомат дымится, язык заплетается, глаза навыкат.

– Ночью, – говорит, – когда застава спала, проникли два десятка вичей за нашу колючку и всех заградителей шприцами – раз! Двоих, что помоложе, утащили с собой в подземку. Видимо, чтобы насиловать потом. Мужиков эти твари больше жизни любят. Извращенцы! Что с них возьмешь? За это их бог руками генерала Кожемякина и наказал, – рассказывает Вонючка, а сам руками за пазухой елозит, словно проверяет что-то.

Сержант Ус, стоявший неподалеку, нахмурился, подошел к герою, взял за грудки, да как встряхнет.

– А ты об кого так ствол нагрел, поганка, коли их всего пару десятков было? – рявкнул свободный охотник. – Со шприцами! – кривляясь, передразнил он Вонючку.

– Может, и больше, – выдавил Вонючка, для пущей убедительности выпучивая глаза. – Я что, их считать буду? А насчет шприцев – это ты зря улыбаешься. Сам знаешь, что оружие у них не хуже нашего. Кое-как отбился, – Вонючка в очередной раз пошарил рукой под заляпанной кровью курткой.

– От больных со шприцами? – зло прошипел Ус.

Он не переставал встряхивать очумелого рассказчика, словно ожидал, что из того посыплется правда, или то, что спрятано за пазухой.

Вонючка безвольно, как тряпичная кукла, замотал головой из стороны в сторону.

– Когда поняли сволочи, что не взять им меня, под землю рванули. Знают, твари, что там их преследовать не станут. Оно и понятно. Кто же в здравом уме сам в подземку полезет?

Ус скривился, бросил Вонючку на землю и брезгливо отряхнул руки, словно к дерьму прикоснулся.

Зло меня взяло.

– Трепло! – кричу. – Как два десятка никчемных задохликов могут одновременно полусотне обученных бойцов шприцем кровь ввести?

Заерзал Вонючка, заюлил, как змея на раскаленной сковородке.

– Они, тех, кого не успели уколоть, тут же пристрелили, – завопил он, и почему-то спрятал глаза.

Глянул я на Уса в надежде получить подсказку, а он, гад, отвернулся. Изображает, что потерял интерес к разговору – опустился на мешок и устало глаза прикрыл. Дремлет.

– А что стало с теми, кого они укололи? – повернулся я к Вонючке.

Краем глаза вижу, командир приближается, а взгляда от Вонючки оторвать не могу. Что-то странное с ним происходит. Побледнел, трясется, окровавленные руки сжимают автомат до синьки. Смотрю на побелевший указательный палец, вижу, медленно к спусковому крючку тянется.

Ах, ты, сучара! Это же ты… своих. Что же, думаю, вы не поделили? А сам медленно автомат из-под локтя тяну. Шаг в сторону.

– Отставить! – крик майора расколол тишину.

Сбоку Ус закряхтел:

– Оставь ты это дерьмо, пока он от страха и тебя не шлепнул. Страшны не герои в рядах противника – страшны трусы в своих.

– Разговорчики! – майор уперся тростью в грудь вытянувшегося во фрунт сержанта Вонева. – Боец, зааа мной! – Рявкнул. Повернулся и, не оглядываясь, двинулся к штабу.

И больше мы Вонючку не видели. Зато очень скоро услышали о назначении командиром Беляевского гарнизона лейтенанта Владимира Вонева. Лейтенант и командир гарнизона. За проявленную, значит, доблесть. Вот такой вот компот получается. Герой, говорите. Не знаю, может оно и так, может, бывают особые случаи, когда нужно и своих, и заразных, для пользы общего дела, но… должен же быть какой-то порядок, какие-то правила. А может быть, правду говорил Вонючка? Я тоже ненавижу заразных, терпеть не могу, всех бы… особенно тех, кто на поверхность рвется любыми путями.

Ходят слухи, что в последние дни всех инфицированных обуревает жажда мести, якобы вирус, пожирающий их организм, гонит их к здоровым людям – чтобы жертв побольше, значит, было. Как же, скопом помирать всегда проще. Послушаешь таких героев, как Вонючка, – и вздрагивать при каждом шорохе начинаешь. Как ни прикидывай, жутковатая картина получается. После этого и Зума поймешь – кому же хочется в подземку к вичам?

А майор? Ему я верю. Безоговорочно. Он нам всем как бог и родной отец одновременно. Дядя Саша своих ребят в беде не оставит, из любого дерьма вытащит. Так было всегда. И если сказал он, что Вонючка достоин быть лейтенантом, так тому и быть. Кто мы такие, чтобы его решения обсуждать. Вонючка не нравится? Да и черт с ним! Не баба.

Ус – здоровенный детина, с громадными кулаками и непривычно добрыми глазами. Он из подразделения счетчиков. Тех, которые бродят по развалинам и ищут людей. Здоровых и больных. Перепись производят. Неплохой мужик. Иногда мне даже кажется, что он мог бы стать моим другом. Таких единицы. Только добрый он слишком, и думает много, мусолит каждую мысль, как будто автомат чистит – не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой. Это же надо до такого додуматься: вичей больными называть или того хуже – положительными. Вот у меня, сейчас голова с похмелья трещит, я страдаю – я больной, значит. А они? Положительные?! Ха, ха! Это они то положительные! А мы тогда, что – отрицательные? Положительные – хорошие, а мы, значит, плохие. Дурак, Ус! Так он до цугундера договорится. Нашел, тоже мне, положительных.

Налюбится, значит, эта мразь друг друга, нажрется галлюциногенных поганок из заброшенных туннелей и кайфует день и ночь без перерыва. Сутками в беспробудном угаре. Нелюди! Говорят, они после этих поганок в темноте сами светиться начинают, сволочи. А еще рассказывают, что бабы у них отдельно от мужиков живут и тоже только друг дружку того… Оно и понятно: и те, и другие – извращенцы! Что с них взять, с заразных?

Вроде всё на местах в моих мыслях и докопаться не до чего, всё разложено по полочкам, но и здесь Ус у меня в башке сомнения посеял. Умеет гад задавать вопросы с подковыркой. В голове от них чесаться начинает, зудит, пока ответ для себя не найдешь.

– Как же, – говорит, – они детей рожают, если только друг дружку того?

Вот уж – вопрос на засыпку. Получается, они не только друг друга … Тьфу ты, ну ты! Даже думать об этом противно! Только за одно это застрелил бы любого из них. Злюсь я на вопрос Уса и понимаю, что накрепко засел он в моей башке, как ржавый гвоздь в толстой доске. Захочешь – не выдернешь. Ведь действительно, сколько лет прошло, как они под землю спустились, а до сих пор живут. Как так? Не от святого же духа поколение за поколением… Размножаются, значит.

Правда, дядя Саша утверждает, что вместе с вичами в метро ушли жалеющие их родственники, сочувствующие ученые, тогда их называли странным словом – спидиссиденты, и просто извращенцы, которым нравится возиться с живой грязью. Нравится в дерьме ковыряться. Майор их гумиками называет, от слова гуманисты. А заразных – гомиками, уж и не знаю, почему? Умный мужик наш майор – не чета нашим дуракам, необразованным, и самоучкам вроде меня.

– Вот от них и пошел мутировавший приплод, который и поныне в подземке живет, – говорит дядя Саша.

Не знаю, мутанты они или нет, но неувязка все же остается. Даже после объяснений майора вопросы торчат в голове. Если они мутанты, то как выжили? Как смогли дожить до наших дней? Ведь мутанты не жизнеспособны – это даже я знаю. Или есть исключения, и прав майор? Наверное, я что-то напутал. Не будет же он врать.

– Почему же они не вымерли? – возмущается здоровенный Ус, когда я пытаюсь поделиться с ним сомнениями на этот счет. Как будто мысли мои читает.

Дубинский говорит, что в подземке сейчас живут носители вируса, которые сами могут долго не болеть. Слово он какое-то даже к ним применил. Не наше слово. Сложное, но близкое мне. Я его сразу полюбил, как только услышал. Крепкое, армейское, жесткое. Уж и не знаю, как его можно в разговоре о вичах употреблять. Вот только вспоминается с трудом. Нон.. п.. Нонпрогрессоры! Вот!

Живут, значит, эти самые нонпрогрессоры так долго, что успевают, как крысы, народить бесчисленное потомство. Большая часть выродков, конечно же, погибает, но что-то из приплода остается. И живет. Живет и болеет. Да и здоровых людей утаскивают под землю довольно часто. Не только же для развлечений? Может, они нужны для экспериментов. Может, они предназначены для продолжения рода.

А ведь это мысль! Недавно майор, правда, сказал, что вичи могут и из пробирки детей делать, но здесь я ему, как ни стараюсь, поверить не могу. Откуда у них в подземке оборудование для таких операций? Да и вообще, эта технология уже много лет как забыта. Я о ней читал в старой книге. Это он, наверное, для меня придумал, чтобы я меньше голову ломал. Он-то сам точно знает, почему они все не сдохли, но нам не говорит. Правильно! Может, это секрет? Военная тайна. Точно, секретная информация! Да и вообще, оно мне нужно?

Черт! Голова лопнет, если долго об этом думать будешь. Нужна тебя эта гнойная мразь? Пусть себе живут. Пока они в подземке, нам бояться нечего.

Как бы оно ни было, но именно вичи помогли мне встретить Марту. И хотя она до сих пор утверждает, что тогда, в подворотне, они просто пытались отнять у нее сумку с продуктами, а остальное я, мол, у себя в голове дорисовал. Но я-то знаю, что этим сволочам от нее нужно было. И что бы стало с бедной девушкой, не проходи я мимо. Естественно, либо изнасиловали ее, либо просто вогнали несколько кубиков своей заразной крови. В любом случае результат был бы один и тот же. Я же видел у одного из них в руках что-то очень похожее на шприц.

Опять же, зачем им девушка, если они мальчиков любят? Твою же за ногу! Конечно, шприц! Что же еще? Не иголка же для штопанья штанов. Ха! Ведь все знают, что инфицированные везде таскают с собой шприцы, чтобы колоть здоровых граждан. Завидуют, сволочи, здоровым черной завистью. Здоровье! Вот чего у них никогда не будет, а у некоторых никогда и не было. Вернее, у большинства, а еще точнее – у всех. Они ведь уже родились больными. Интересно, как они выживают? И кто позволяет заразным матерям рожать?

А кто им там, в темноте, запретит?

Марта всегда спорила со мной, когда мы вместе вспоминали происшествие в подворотне. Это ты, говорит, со страху напридумывал себе и синие морды, и иголки в руках. А может, они просто хотели еду у меня отнять, голодные были. Я поначалу пытался спорить. Убеждал ее. Но только поначалу. Со временем понял, что скромной девушке неудобно даже представить себе то, что могло произойти в той подворотне. Ну, да ладно! Главное, успел я! И теперь мы с моей голубоглазой скромницей и красавицей вместе. На всю оставшуюся жизнь вместе. До последнего вздоха. Навсегда.

Хотя, до сих пор меня терзают смутные сомнения. Почему, например, Марта не заразилась? Ведь они ее касались, руками лапали, но тестер не дал положительного результата. Я сам ей тестирование провел, и по всем показателям отрицательно. Тестер, как был бесцветным, так и до сих пор остается таким. Ничего не пойму, но рад, что так получилось. Иначе бы у нас с ней не заладилось. Я сдохну, но с заразной дел иметь не буду.

Быстрее бы стать лейтенантом, тогда можно будет просить отдельную квартиру. И жить не в маленькой комнатушке, в казарме, а в хоромах с мебелью.

Говорят, что квартир, с обстановкой и предметами обихода, после великого исхода заразных было необычайно много, но со временем они странным образом опустели. Исчезло все, что могло представлять хоть какой-то интерес. Наверняка бывшие хозяева по ночам выползали из подземки, пробирались сквозь заградительные кордоны и уносили свои пожитки, а что не могли унести, сжигали. Поначалу и кордонов как таковых не было. Так, где могли, заборчик сколотили, где плиты бетонные сдвинули.

Рассказывают, что пожары в те времена вспыхивали каждую ночь. Иногда по несколько раз в сутки. Город беспрерывно полыхал, а тушить его некому было. Так и выгорали целые кварталы, оставляя после себя лишь торчащие к небу черные скелеты зданий. В этих районах и сейчас даже днем никого не встретишь. Ни бандитов-одиночек, ни инфицированных. Команды зачистки туда не заходят – боятся. Только безумцы, самые отчаянные счетчики-разведчики, такие как Ус. Это ведь, как в подземку сунуться. Либо убьют, либо заразят. Третьего не дано.

Пожары уничтожали город. Горело все, что могло гореть. Видимо, жалко было вичам оставлять свое имущество. Вот только кому может понадобиться их барахло? Где это видано, чтобы здоровый притащил в свой дом вещи инфицированного? Но в то время, когда на поверхности еще оставались сочувствующие вичам идиоты, неоднократно обсуждались слухи о массовом мародерстве здоровых. Кто этому поверит? Только сами вичи, да те, кто их жалеет. Слухи прекратились, когда гумики последовали за своими заразными друзьями в подземные туннели. Еще бы не последовать, ведь после введения обязательного тестирования большинство из них также оказалось вичами. Вот тогда-то и стало понятно, почему они так защищали заразных.

Прежде чем принять закон о принудительном тестировании, долго народ возмущался. Заразных, мол, меньше не станет. Конечно, их в разы больше оказалось, но все они теперь где? Вот именно – в подземке! А так бы жили рядом, и никто не знал, что они инфицированные, пока все от них ни заразились.

– Сегодня продукты выдадут. Люблю тебя, моя девочка, – продиктовал я сообщение информатору, запоздало соображая, что разбил нудную скрипучку. – Меня вызвали.

Правда, хитрый прибор уже не раз побывал на полу, прикидываясь бесполезной грудой запчастей, но всякий раз, после проверки, оказывался исправным.

Дорога на службу

Хлопнув хлипкой, едва державшейся на расшатанных петлях дверью, я прошел через грязную казарму, вышел на улицу и не спеша двинулся к командному пункту. Благо, идти не очень далеко. Бывшая станция подземки в десяти минутах ходьбы.

Придумают же люди небылицы. Одна из них – о том, что когда-то под землей поезда людей перевозили. Длинные змеи из множества вагонов ползали под землей, соединяя различные части большого города. Якобы, человек мог жить в одной части города, а работать в другой. Глупо, конечно, но кто знает, может, так оно и было? В обществе, в котором большая часть – заразные твари, все могло быть.

Ежедневный маршрут от дома до места службы – каждая труба знакома, каждый кирпичик родной, каждая мусорная куча в памяти. Много лет подряд – шаг за шагом. И не надо лезть под землю, чтобы добраться до кордона.

Поезда под землей! Придумают же!

Сравнивая в голове картинку вчерашнюю с видом сегодняшним, я не заметил ничего подозрительного. Все на месте. Развалины, когда-то бывшие человеческим жильем, также выпячивают бетонные разломы, цепляясь за взгляд редкого прохожего осыпающейся кирпичной кладкой, арматурой и ржавыми крюками, торчащими прямо из разрушенных стен. Потемневшие обломки повсюду: на потрескавшихся плитах, на мхе, пробивающемся сквозь островки старого асфальта. Большие и маленькие. Закопченная плоть громадного умирающего города – руины, как следы былой жизни, мусорные кучи, как свидетельства сытого и беспечного существования людей, живших до нас.

Говорят, было время, когда можно было ходить по городу без оружия, и каждый имел по несколько пар обуви, много рубашек и штанов, а также много других, в большинстве своем не очень нужных вещей. И даже совсем ненужных, за которые сейчас можно схлопотать пулю в лоб. Много лишних вещей. Врут, наверное. Нужно будет расспросить майора об этом.

Сейчас трудно в это поверить, как и в то, что в этом городе когда-то жили миллионы граждан. Не упырей со шприцами, не заразных скрипушников, тубиков или безобидных на первый взгляд гепатов, не бандитов-одиночек, а здоровых граждан. Были, конечно, и больные, страдающие обычными человеческими болячками, теми, которых нет в Основном списке. Это потом оказалось, что большинство из них только прикидывались нормальными гражданами, а на самом деле зараза распространилась настолько, что их, инфицированных, оказалось больше чем нас, здоровых. Гораздо больше. В разы. Если бы у них тогда хватило мозгов и решимости, парились бы мы на их месте в шахтах под землей. И они бы нас сейчас на поверхность не пускали. Но, так или иначе, мы здесь – наверху, а они там – под землей.

Правительство, как говорит дядя Саша, пыталось поначалу помогать всем, лекарства раздавало, но большинство городов за кольцом оказались вне доступа медицинской помощи. Рухнули большие и малые поселения в вирусную воронку. Если бы не решение изолировать заразных и отгородиться от всего остального мира, кто знает, остались бы сейчас здоровые граждане вообще.

Люди в основе своей слишком пассивны, всегда надеются на лучшее. Ждут, когда найдется кто-то, кто за них примет решение. Еще до того, как для вичей выставили лекарственные кормушки, нашлись добрые доктора, которые, разделяя оптимизм пациентов, пытались лечить заразившихся людей сами. Когда те, поплевывая на все человеческие законы, жили в неестественной связи друг с другом, интеллигентные докторишки пытались лечить их своими, только им известными, методами.

– В кормушках яд! – возмущались они. – Он убивает вас быстрее самой болезни.

Может, потому эти твари отказались от помощи, предложенной им правительством.

– Они не виноваты, они просто больные. Нуждающиеся в помощи больные, – утверждали идиоты-гуманисты, едва не погубившие человеческую цивилизацию.

Борьба с вирусом шла ни один десяток лет, и в конце концов стало ясно, что человечество проигрывает бесконечное сражение. Инфицированные (тогда еще больные) могли сами выбирать, как им жить в этом мире. Одни могли принимать лекарства. Другие предпочитали отказаться от таблеток и, заражая других, ждать скорой смерти. Майор говорит, что против вируса не было надежного средства, но те таблетки, которые правительство раздавало всем подряд, хоть и не сильно, но могли сдерживать распространение эпидемии. Но не устраивали они вичей.

Так было до тех пор, пока наиболее умный из здоровых граждан нашей страны, генерал Кожемякин, не нашел истинного виновника эпидемии – заразного. Бывший военный, ученый, разработавший наиболее действенную сыворотку от различных вирусов, иначе говоря, главный вирусолог, очень быстро убедил оставшееся здоровое население страны, что свобода выбора для инфицированного человека не является абсолютной ценностью.

Нельзя позволять инфицированным совершать зло!

С этого момента каждый гражданин был обязан ежемесячно сдавать анализы и проходить тесты. Однако несложной процедуры можно было тем или иным образом избежать. Инфицированных обязали принимать лекарства, строго по расписанию и, что самое главное, под угрозой пожизненного заключения потребовали исключить их контакты со здоровыми людьми. Поначалу под контактами подразумевались половые сношения, но потом решили, что инфицированным лучше вообще воздержаться от любого общения со здоровыми людьми. Хватит им болтовни между собой! Постепенно передвижение пациентов ограничили до квартир, в которых они проживали. Эта мера называлась предупредительной локализацией. Но и этого, по мнению генерала, было недостаточно для безопасности здоровых. Вскоре он предложил переселять заразных людей из дома в дом, из района в район, создавая изолированные зоны с высокой концентрацией зараженных. Ну и, как следствие, здоровых из этих районов как ветром сдуло. Вначале – из резерваций, затем – из соседних с ними домов. Полоса отчуждения между заразными и здоровыми с каждым годом ширилась. Кому же захочется жить рядом с бомбой замедленного действия?

Сколько заразных в подземку отправили, сколько в расход пустили, сейчас уже никто и не скажет. Но вот ведь как бывает. Нашло общество врага в своих рядах, и сразу легче жить стало. Понятнее. С того момент, как борьба с вирусом закончилась и началась война с заразными, у людей наконец-то появилась надежда на спокойную жизнь.

История умалчивает о темном периоде, начавшемся после смены врага. В учебниках говорится, что инфицированные первое время на хотели мириться с уготованным им положением. Одни не соглашались на переселение, другие отказывались не только от изоляции, но и от лечения. Начались массовые волнения и всеобщая смута. Полосы отчуждения постепенно заселили те, кого не устраивали любые законы, любые правила. И правительство не стало этому препятствовать. Людей не хватало, да и бандиты стали своего рода предохранительной прослойкой, охранниками профилактических зон. Именно так тогда называли поселения инфицированных.

Странные людишки эти вичи. Им лекарство, а они? Сами себе враги. У них, по-видимому, мозгов не хватает. И иммунитет тут ни при чем.

– Удирали, как дети. Прятались в заброшенных домах, в лесопарках, даже убивали себя. Лишь бы избежать лечения, – рассказывал майор так живо, как будто сам присутствовал при этом.

Слава генералу Кожемякину! Хватит ложного гуманизма – война заразным!

Приказ войскам окружить Профилактические зоны и разом покончить с беспорядками и самодеятельностью вичей.

Всю ночь, говорят, думал генерал, оставить в живых заразных, наглухо запечатав районы их проживания, или все же уничтожить всех без исключения. Всю ночь думал, пока не решил: «нужно спасти мир любой ценой!»

И все было бы хорошо, но нашлась какая-то продажная тварь среди командования армией. Проснулись люди с утра, а город пуст. Выставили оцепления. Только поздно. Военные охраняют дома, в которых никого нет. Стоят бойцы и ждут приказа штурмовать пустые здания. Вся эта спидозная шушера, оказывается, ушла под землю и забаррикадировалась в подземке. Ну, не идиоты ли? Уж лучше сдохнуть под солнцем, чем гнить заживо под землей. А им, видишь ли, детей своих жалко, стариков да бабок. Раньше о детях думать надо было, когда от лечения отказывались. И нужно-то было всего ничего, живи под надзором в своей зоне, получай лекарство из кормушки и глотай его тут же. Колючая проволока? Так, где ж ее нет? Как говорит Ус, колючка, она в наших сердцах и головах проходит. Так нет же! Придурки!

Подумали военные, подумали. Взвесили все за и против. И решили, что, может, оно и к лучшему. Так тому и быть. Отменить уничтожение, пусть сидят под землей. Проголодаются – выйдут, либо сдохнут, что еще лучше. Вот тогда и решим, что с ними дальше делать.

Однако и тут свое мужественное и решительное слово сказал генерал Кожемякин:

– Враг в наших рядах! Никаких возвратов! Никакого лжегуманизма! Оцепить станции подземки, и места выхода туннелей на поверхность обнести колючей проволокой! Выставить отряды заградителей! Чтобы ни один заразный не мог прорваться наружу. Не подпускать инфицированных к здоровым людям и не давать им лекарств – пусть дохнут. Почувствуем угрозу, зальем выходы бетоном и перекроем водоотводные каналы. Или пустим газ в туннели. Нет им больше пути назад. Колючка впереди, подземелье позади. Всех оставшихся в городе подвергнуть принудительной проверке на вирус. В случае неповиновения – расстрел, в случае обнаружения вируса – в метро.

– Уф! – облегченно вздохнул я, приближаясь к стене, образованной несколькими рядами мешков с песком. – Наконец-то кордон!

Судя по тому, как беспечно растянулся на мешках Ус, сегодня вылазок вичей не было. Безмятежно посапывает здоровяк, и это дает основание всему гарнизону охраны расслабиться. У него чувство опасности, как у зверя. Непонятно, как с виду полный дебил (это майор так говорит) может обладать таким нюхом. Кто-то, правда, утверждает, будто у него один из близких ушел в Метро. Мол, иногда родственник этот поднимается на поверхность и предупреждает Уса, но я в это не верю, не люблю слухов, тем более –недоказанных.

Ус – неплохой. О заразных слишком печется, ну так у каждого свой недостаток. Простоватый? Конечно! Но это когда как. Иной раз смотрю на него – и начинает мне казаться, что он только дурака валяет, а на самом деле поумнее других будет. Но вот чего у него не отнимешь, так это его тупой прямоты и абсолютной надежности. Знаю – сдохнет, но не подведет. Такие люди сейчас редкость. Вокруг все больше говнюки, от которых доброго слова не услышишь, не то что сигаретку предложить за разговором, или стаканчик перегона налить не в обмен на что-то, а так, ради душевности общения. В основном упадочная плесень. «Мы все умрем!» – главный лозунг дня.

Побег

– Привет, Серега! Чой-то видок у тебя сегодня не ахти, – Ус растянул губы в дурацкой улыбке. – Перегон? – спросил и тут же сам ответил: – Нет, вижу, не только он.

Двухметровый здоровяк перестал улыбаться.

– Будь внимательнее! Воняет от тебя неприятностями, – Ус поднялся с мешков и, встав передо мной, упер руки в бока. Пристально посмотрел в глаза. – Нет. Не нравишься, – засопел, потирая лоб толстыми пальцами.

Гигантская пятерня неожиданно сгребла грязные взлохмаченные волосы и рванула тугой пучок кверху. Рыжая шевелюра заскрипела, но выдержала. Ус крякнул.

– Ладно, друг, прорвемся, – успокоил я его, однако себя, как ни старался, успокоить не мог.

Груз тревожных слов сержанта повис на моих плечах, прижимая к земле, заставляя вибрировать каждую жилку, тревожа взбрыкивающие мысли.

– Белов, ты где пропадаешь? – загремел за спиной голос дяди Саши. – Я уже два часа как за тобой послал. Да и к тому же по радио оповещение было.

Майор кисло осмотрел меня с ног до головы и дернул плечами, словно не смог сдержать отвращения.

– Вчерашний перегон, – скривился он, сдвигая брови к переносице. – Многие из них, – яростно ткнул он длинным тощим пальцем в каменный пол, как будто хотел достать им до самой подземки, – только и ждут, когда рядом появится пьяный заградитель, чтобы воспользоваться его неадекватным восприятием действительности.

«Что он называет неадекватным восприятием? – подумал я, но промолчал. – Похмелье, наверное». Лишь вытянулся в струнку, стараясь показать свое рвение и выправку. Ремень скрипнул, захрустела отглаженная, накрахмаленная коричневая рубаха. «Молодец Марта!» – мелькнула приятная мысль, оставив после себя лишь легкую грусть.

– Ну, да ладно. Пьяный – еще не заразный! – продолжил дядя Саша, заметив мои старания.

– Так точно! – вдруг выпалил я лихо, вскинув руку к голове.

Майор подозрительно покосился:

– Ты чего скалишься?

Не знаю, что на меня нашло, но я заорал, восторженно упираясь глазами в покрасневший кончик командирского носа:

– Перегон затмевает разум. Враг ждет наших ошибок!

За окном что-то грохнуло. Задребезжали стекла. Загомонили в коридоре испуганные голоса. Взвыл ревун механической сирены. Протяжно и тревожно загудел воздух. Ординарец майора, Тюля, ввалился в комнату и застыл с выпученными глазами, беззвучно разевая рот, как рыба, выброшенная на берег.

– Т-т-треввога! – с трудом вытолкнул он, прижимая руки к вздымающейся груди. Казалось, слова застревали в его глотке. – Т.т. там…..

Майор не стал ждать продолжения, сплюнул под ноги волнующемуся заике и бросился к выходу.

– Белов, заа мной!

Но я и без его команды не остался бы в каптерке. Выскочив на свежий воздух, я тут же заметил Уса. Он сидел между мешками и, сжимая голову руками, покачивался.

Вокруг выло и гудело, содрогался отяжелевший осенний воздух. Из-под земли протяжно ухнуло, дохнуло теплом, вспыхнул синий мерцающий свет. Лениво выползая из трещины, стелился над землей необычный густой туман. Громкий всхлип, донесшийся со стороны разлома, мгновенно уложил воинский гарнизон лицом в землю. Замерли все. Ярко-синий шар протиснулся сквозь отверстие в бетоне, на мгновенье завис над землей и резко бросился в небо, стремительно уменьшаясь в размерах.

– Уходят! – прошептал Ус, кивая в сторону выхода из подземки. Туда, где мелькнули и исчезли в тумане человеческие тени.

Но его никто не слушал. Весь воинский контингент, за исключением майора Дубинского, лежал на сырой земле. Зрелище еще то. Четыре десятка тощих тел, вжимаясь в грязь, замерли в ожидании удара. Кое-кто, правда, смог оторвать голову от земли и, борясь с ужасом, всматривался в серое небо.

Меня не волновали летающие шары, не трогал наползающий на заставу туман и яркие мерцающие вспышки. Это, конечно, был отвлекающий маневр, с помощь которого обитателям подземки удалось вырваться в жилую зону. Четыре силуэта, судя по очертаниям двое мужчин и две женщины, прикрываясь туманом, исчезли в темноте. Того мгновения, что я смотрел на беглецов, мне не хватило, чтобы как следует рассмотреть, что же они из себя представляют. Только показалось, что одна из женщин прижимала к груди какой-то сверток.

Куда они направились и что задумали? – вот что волновало меня сейчас больше всего, что полностью занимало мои мысли. Неужели опять диверсия?! Кто не помнит эпидемии 2050 года? Тогда десятки тысяч инфицированных с большим трудом были изолированы от общества и в дальнейшем стали создателями новой зоны отчуждения СПИД-туберкулезников, размещенной в Ботаническом саду. Десятки тысяч гепатов, выселенных за пределы МКАД в 2078 году. Реальные масштабы этих катастроф удалось оценить только тогда, когда с улиц исчезли последние отбросы общества с любыми признаками, любых болезней.

– Отсутствие признаков болезни не есть отсутствие заразы, – говорит майор, всякий раз демонстративно уничтожая перебежчиков. Ведь не секрет, что некоторые из них до сих пор прикидываются здоровыми.

У майора – полномочия чистильщика. Это дает ему право пресекать распространение инфекции на корню, без суда и следствия. Это дает ему право на ошибку, на тот случай, если потом оказывается, что тест не показывает инфекции. Враг есть враг, даже если он выглядит здоровым.

– Хороший враг – мертвый враг! Когда-нибудь сдохнет последний вича, вымрут все тубики, гепаты, скрипушники. Останутся только здоровые. И больше ни-ко-го! – любит повторять майор. – Вот тогда-то перебьем Тепловиков, Скрытников, Олимпийцев и доберемся до маньяков-одиночек. А уж после этого… заживем!

Умеет командир настроить людей на боевой лад, вселить в их серенькие души надежду. Слушаю я его – и верю, что скоро все будет именно так, как он говорит. Умный мужик наш майор.

– Так куда, говоришь, они пошли? – раздраженный командир разглядывал насупившегося Уса.

Сержант что-то пробормотал:

– Четверо взрослых, – с трудом сумел различить я.

Но майора, по-видимому, не устраивал ответ – не по уставу. Он шипел и плевался. Не скрывая своего гнева, лупил перчаткой по бедру:

– Скажи мне, сержант, почему ты не предупредил о прорыве кордона?

Ус хмуро разглядывал свои сжатые кулаки.

– Я предупредил! Да и какая это опасность, четверо больных, – попытался оправдаться он, но майор не стал слушать его объяснений.

– Лейтенант Белов! – позвал он. – Сержанта Усова задержать до выяснения. Беглецов разыскать и доставить для допроса. Давно вичи ничего серьезного не предпринимали. Пришло время. Думаю, за кольцо им нужно. Сторонников вербовать будут. Обязательно живыми! – вдруг добавил он.

«Лейтенант?!» – я вздрогнул от неожиданности и тут же забыл, что хотел вступиться за бедного Уса. Раньше бы не обратил внимания, лейтенант, так лейтенант. Но сейчас. Сейчас я был с Мартой, и мне нужен был свой угол. Чтобы соседи не могли слышать каждый мой вздох через деревянную перегородку в одну доску. Чтобы я мог отдохнуть от их непрерывной ругани по вечерам и пьяных разборок по ночам.

– А если вичи не захотят подчиниться, мне что, их силком тащить? Они ведь заразные!

Майор вытащил из кобуры револьвер и, не задумываясь, начал палить под ноги двухметрового сержанта. Ус удивленно попятился, нелепо подпрыгивая после каждого выстрела.

– Главное – задать правильный вектор. Впрочем, откуда вам знать, что такое вектор? Исполняй! – приказал он жестко.

Не люблю, когда на меня давят, будь это родной отец, командир, да хоть даже Марта. Хотя нет! Марте можно все. Она особая. За нее я глотку любому перегрызу. Да и от майора могу многое стерпеть, если… Неспокоен майор – что-то надвигается. Ох, прав был сержант – беда идет.

– Ты за меня не переживай, командир, – буркнул Ус, укладывая свое двухметровое тело на бетонный пол камеры заключения. – Отдохну, пока ты за больными охотиться будешь.

Я раздраженно мотнул головой – не люблю, когда он заразных больными называет. Охота на больных – как-то погано получается. Хотя. Не мы их, так они нас. Третьего не дано.

– Да ты не сердись! Ты меня слушай, – прошептал Ус, приподнимаясь на локте. – Впрочем, нет, ты лучше сердце свое слушай. Оно не обманет. У тебя оно есть, – сказал так и отвернулся.

Странный все-таки Ус. Иной раз, как произнесет слово, неделю в мозгах не разгребешь, мысли странные, но приятно. А иной раз от одного слова с души воротит и не один день. С виду, если не знаешь его, дурак-дураком. Но не дурак – просто добрый очень. Майор, правда, считает, что в наше время это одно и то же. Добрый, значит, дурак. Не был бы таким, давно до лейтенанта дослужился. Сейчас добро не в почете, и не найдешь, наверное, второго такого, как он.

– Вернусь – помогу! – громко заявил я.

Покидая мрачную камеру, я облегчено вздохнул.

«Хотел бы – уже помог», – буркнул в душе тонкий предательский голосок. Видел же, как он кричал, почему не сказал майору? На звание купился? Трус ты, Белов! Ну, да ладно. Не буду посыпать голову пеплом. Сколько задохликов прорвалось – четверо? Значит, на поиски пойдем впятером. Пытаясь отвлечь себя от бесполезных мыслей, я в уме прикинул, кого из моего подразделения взять с собой.

– Барсук, Доберман, Щекан, Колобок – на выход! – выкрикнул, появляясь на пороге казармы.

Бойцы отдыхали после ночного дежурства, и не сразу среагировали на мой приказ. Вначале в полумраке послышалось недовольное бормотание. Заскрипели половицы, и через несколько секунд передо мной появился Барсук. Подтянулись и остальные. Не выспавшиеся и злые.

Я вгляделся в напряженные лица:

– Дополнительный боекомплект не забудьте. Вичей ловить будем. Маски, аптечки, все как всегда.

Недовольные физиономии, сжатые губы – не любят ребята жилую зону покидать. Впрочем, кому в наше время захочется бродить в мертвых кварталах. Вижу, злятся мои бойцы, но действуют быстро – аптечки и боекомплекты в вещмешки.

– Пойдем налегке, спальники не брать! – предупредил я и, замечая вопрос во взгляде подчиненных, пояснил: – Если они хотели просто покинуть город, они бы с окраинных кордонов прорывались. Интерес их где-то здесь, недалеко. В пределах одного пролета подземки. Да… майор приказал брать вичей живыми!

Замерли тут мои мужики. В тишине только медленно повернулись ко мне.

– Как живыми? Они же заразные! – возмутились все, перекрикивая друг друга.

– Да не гоните вы, разберемся! – бодро произнес я, всем своим видом давая понять, что все их страхи надуманные, и меня эти вопросы нисколько не волнуют.

Не думаю, что поверили, но замолчали, а потом и шушукаться перестали, вернулись к вещмешкам.

Ребятки мои проворные, быстро собрались. Через пять минут группа уже двигалась в том направлении, в котором исчезли беглецы. По крайней мере, когда я видел вичей в последний раз, они шагали именно туда. Эта дорога мне хорошо знакома, каждый день здесь хожу, знаю каждый камень, каждую колдобину.

– Черт! – я споткнулся, полетел вперед и громко рухнул в кучу мусора.

Откуда здесь этот камень? С утра не было. Это след. Хорошо. Ясно, что кто-то здесь недавно прошел. Вот только перед подчиненными неудобно, – я шумно выбрался из приютившейся на обочине дороги кучи мусора. Оглянулся. Майор все также стоял на пороге командного пункта. Провожал нашу группу внимательным взглядом. Внимательным и тревожным. Маленькое препятствие заставило меня быть более внимательным. А голова все так же раскалывалась. Похмелиться бы, хотя нет, это уже лишнее.

Преследование

Разрушенные временем, почерневшие от огня здания мрачно взирают закопченными дырками окон на крадущихся посередине пустынной улицы людей. Многоэтажные черные бетонные каркасы, нависшие над широкой потрескавшейся от времени дорогой, следят за каждым движением бойцов. Разбитые двери со скрипом покачиваются на холодном ветру. С севера тащит тяжелые мрачные тучи. Вот-вот пойдет дождь.

Впереди пустырь. Ржавые конструкции, чем-то напоминающие скамейки в казарме, жмутся к земле. Небольшой прямоугольник с редкой чахлой зеленью скрывает детские качели. Металлическая цепь покачивается туда-сюда, туда-сюда – поскрипывает в зловещей тишине.

Зашуршали капли. Дождь. Накрапывает. Неприятная, мокрая взвесь со всех сторон.

Идем дальше: вдоль разрушенных домов, мимо трансформаторной будки из красного кирпича к невысокому зданию. Жирные холодные капли заползают за шиворот, влага пропитывает ткань, проникает под одежду, студит тело. Плевать! Погода для настоящего бойца не помеха, противник в таких же условиях. Да и какой здесь противник? До тепловиков еще далеко. Угрозу представляют только бандиты-одиночки, что по развалинам шарятся. Но одиночки при свете дня на рожон не полезут, рисковать не станут. Может, плюнуть на осторожность да рвануть бегом по пересеченной местности? За пять-десять минут вичей достанем. Некуда им тут деваться, если только в остатках домов не спрятаться. Но они же вичи, а не сумасшедшие, чтобы в развалины лезть. Видимо, не одного меня беспокойные мысли достают. Смотрю, Барсук впереди затрусил, вот-вот на бег перейдет.

«Стоять!» – хотел зашипеть я, но не успел рот открыть. Барсук неожиданно споткнулся. Выматерился. Кто-то ойкнул сзади, и я мгновенно припал к земле, задерживая дыхание, поднял голову. Воздух со свистом разрезала длинная стремительная тень. Барсук взревел, вскидывая приклад к плечу. Длинная очередь гулко ударила по ушам, дробью отбарабанив по стенам пустых домов впереди, взорвалась мелкими пыльными фонтанами на рыхлом не успевшем промокнуть бетоне и утонула в тягучей грязи.

– Отставить! – заорал я. – Своих покрошишь!

– Что это было? – спросил Щекан.

Он лежал за бетонным обломком и гладил спусковой крючок кончиком указательного пальца. Шаря по земле внимательным взглядом, привычно покусывал растрескавшиеся губы.

Я покачал головой – хрен его знает, что это такое! Я лично ничего не успел разглядеть.

Барсук поднялся с земли, молча прошел вперед и, быстро наклоняясь, вытянул из кучи битого кирпича что-то продолговатое, серое и мокрое. Это что-то безвольно висело на длинном скользком шнурке.

– Крыса, тьфу ты! Противная тварь! – сплюнул Барсук, держа мокрую тушку за тонкий голый хвост.

Мелькнуло розовое брюхо, покрытое белыми с темным основанием волосками. Крыса дернулась, выгнула ожившее тело, мгновенно вцепилась длинными, выступающими вперед зубами в стальной ствол автомата. Раздался противный хруст, от которого у меня тут же свело челюсть, а по спине поползли противные мурашки.

Барсук, не задумываясь, сжал курок. И это было последней в его жизни ошибкой. Пули метнулись по деформированному стволу и, натыкаясь на препятствие, вставшее на их пути, мгновенно разорвали прочную стальную трубку, выстрелили металлическими осколками в лицо удивленному вояке. Окровавленная физиономия жутко ощерилась. Кровавая пена громко булькнула на месте бывшего рта Барсука, освободила место щетке выбитых зубов, торчащей выщербленными осколками во все стороны. Засипел втягиваемый сквозь красную юшку воздух. Барсук выпучил глаза, поднял трясущиеся руки к лицу, сжал его мгновенно покрасневшими от крови пальцами, стараясь собрать разорванные куски плоти растопыренной пятерней.

Маленькие металлические пчелы быстры и беспощадны. Боец захрипел и медленно завалился набок. Некоторое время сердце его еще билось, выталкивая остывающую кровь, но грудь уже не вздымалась.

Жуткая тварь, закончив крошить каленый стальной ствол, медленно подняла треугольную голову. Темные бусинки глаз уставились на Колобка. Крыса уже почувствовала приближение опасности, дернула хвостом, метнулась к небольшому камню у ног мертвого бойца, но в следующее мгновенье на нее обрушился большой кусок бетонной стены.

– Попробуй это, тварь! – рявкнул Доберман и громко заскрипел зубами.

Облако пыли поднялось над мертвым Барсуком, но влага очень быстро прибила серую взвесь к земле. Пару секунд – и все: мертвое тело валяется в грязи, руки сжимают автомат. Не выпустил Барсук оружия – умер бойцом.

– Что это было? – Щекан встряхнул огненной шевелюрой.

– Рыжий, не тупи! Не видишь, крыса? – мрачный Доберман кивнул на изломанное тельце с противным длинным голым хвостом.

– А ты часто видел, – взбеленился Щекан, – чтобы крыса сталь жрала?!

Резервация

Тело Барсука решили оставить до тех пор, пока не выполним задание. Времени на похороны не было, и его затолкали в большой обломок бетонной трубы, торчащий из земли. Затем завалили отверстие ржавыми листами, присыпали землей и мусором. Утрамбовали, как могли. Постояли над холмиком неподалеку от полуразрушенной девятиэтажки в тишине – и двинулись дальше. На обратном пути, если получится, заберем. А вот всеядную тварь с бронебойными зубами решили взять с собой. Колобок недовольно сопел, кривился, но крысу в вещмешок засунул. Донесем, покажем головастикам из научного отдела. Такого экземпляра они наверняка никогда не видели. Пусть отрабатывают свой хлеб, дармоеды!

Одна минута – и дорога удлинилась в разы, бойцы оглядываются через секунду, останавливаясь, прислушиваются к каждому шороху. Косятся на мрачные развалины. Автоматы навскидку, руки напряжены. Оно и понятно – как вспомнишь Барсука, так вздрогнешь. Страшная смерть. Как по мне, так лучше неожиданно и сразу, чтобы без жалости к себе, без соплей и душевных рыданий. Бац! И все!

До леса идти без спешки – минут десять-двадцать, а мой отряд уже больше часа потратил, пробираясь по открытым местам, обходя кучи мусора и канавы, стараясь не приближаться к полуразрушенным зданиям. Началась зона отчуждения, здесь вичи когда-то проживали, пока не ушли в подземку. Кто его знает, что нас ждет? Столько разговоров вокруг мертвых брошенных высоток,– не захочешь, испугаешься.

Бодрятся мои герои, но я-то вижу – трухнули бойцы по полной программе. Да и меня впервые за последнюю пятилетку мандраж взял. Холодный пот по спине, во рту пересохло, язык к небу прилипает. И не то, чтобы страшно умереть. Нет. Страшна неизвестность. В этот район я никогда не заходил, рядом, с другой стороны дороги – да, был, но здесь – никогда. Там, справа, более-менее безопасно, местность открытая, деревьев нет, как и во всем городе, а здесь уже лес скоро и темень, как ночью. Ветер гонит свинцовые тучи, гудит где-то впереди в кронах деревьев. Громадные сгустки черной ваты тяжело ползут по фиолетовому, подсвеченному на горизонте небосклону, собираются в длинные темные полосы. Того и гляди повалит черный снег.

– А кто вообще сказал, что они в лес попрутся? – возмущенно зашипел Доберман.

Впереди показалась черная стена гигантских дубов, и это заставляло его сильно нервничать. Уж очень Доберману не хотелось к деревьям приближаться. Как и мне.

Качнулись колоссы, зашуршала листва, загудело над головой. Вдали, на пределе слышимости, вдруг раздался звонкий детский смех. Нехороший такой, жуткий, словно зовущий в темноту.

– Вопросы есть? – я всмотрелся в испуганное лицо Добермана.

Бравого вояку трясло не по- детски. Нет, он, конечно, не трус. Да и остальные мои подчиненные не робкого десятка. Если в бой – то без вопросов, но здесь лес. Да еще этот смех. Давно вы смех в наше время слышали? А в лесу? То-то же! Вы в лесу вообще никогда не были, как и мои ребята. А Тропаревская чаща, меж тем, не пара мелких елок да десяток хилых берез. Не простой лес, а резервация, зона отчуждения. Как хочешь, так и назови, только смысл от этого не изменится. Заразные в ней живут – скрипушники. Они ее еще очень и давно, лет сто и больше назад облюбовали. Сейчас уже никто и не помнит, как они выглядят, известно лишь, что скрипит у них что-то в груди, когда они говорить пытаются и когда просто дышат, тоже скрипит. Или хрипит, врать не буду, я лично с ними ни разу не сталкивался. И слава Богу!

Они, говорят, распространяют по воздуху один из опасных коронавирусов, не смертельный для молодых, убивающий стариков, и не лечится совсем. Его даже толком исследовать не успели. Или не захотели. Этому-то я очень даже верю. Как посмотрю на наших умников – тошно становится.

Как только этих самых скрипушников армейцы в подземку загнать решили, чтобы здоровых от них оградить, они все, значит, в Тропарево и рванули. Раньше бы их из лесу за день вышибли. Штурмовую бригаду по следу пустили и к концу дня – вся эта шушера в подземке. Но это раньше, а тогда уже настоящих бойцов мало осталось, да и скрипушники – не дураки. Они не с пустыми руками в лес ушли, большинство – служивые, полиционеры, так, кажется, их тогда называли. У них там целая община была. Всю улицу имени какого-то генерала занимала. Вот всем кагалом они там, в Тропаревском лесу, и окопались.

Тогда еще горючка в емкостях под городом оставалась. Техника худо-бедно работала. Подумало наше командование, подумало и решило: пусть живут, только из леса носу не высовывают. Согнали оставшуюся технику и, как могли, огородили Тропарево громадными плитами. Как уж они там жить будут и где жратву брать – их дело. Но вот что странно, скрипушники вроде как и не против оказались, согласились на наши условия без лишних вопросов. Даже договор согласились подписать, по которому ни мы к ним, ни они к нам соваться не должны. Вот что значит служивые люди, а не какая-то рвань гражданская. Даже у заразных дисциплина остается. Только, помимо дисциплины, у них еще и оружия на всех нас здоровых (и даже больше) осталось. Так и оказались они за бетонным забором. Заразные и злые на весь мир, на нас в первую очередь. Они на нас. А мы на них. Хотя, опять-таки, помимо скрипушников, толпа здоровых в Тропарево свалила.

Кого-кого, а здоровых идиотов, которые за заразной швалью куда глаза глядят тащатся, я никогда не смогу понять. Чего им на свободе не живется. Вспоминаю я все, что слышал о скрипушниках, а руки сами к вещмешку тянутся. Достал я маску, ремешки потуже затянул, проверил, чтобы нигде щелей, и только тогда вздохнул свободно. И то ладно. Теперь можно не бояться, только не пораниться бы случайно. Бойцы мои на меня глянули – и без разговоров за масками. Один Колобок остановился, глазам хлопает, рот разевает, как будто воздуха ему не хватает, а сказать ничего не может. Пропил, сволочь, маску из боекомплекта. Ну, ничего, пусть потрясется, а уж потом я ему свою, запасную, отдам. Мой мешок побольше, командирский, в нем все с запасом, на все случаи жизни, значит. И маска в запасе, и перегон для обработки ран. Но вначале пусть поволнуется, гаденыш, чтобы в следующий раз думал, когда пьянствовать будет. Я вздохнул. У самого башка раскалывается со вчерашнего.

Лес, меж тем, не таким уж и страшным оказался. Но это только вначале. Небольшие деревца вокруг развалин, метров через сто пятьдесят – проржавевшая решетка, а дальше зелень навалилась сплошной стеной, ни впереди, ни сверху ничего не видать. Хоть глаз коли.

«Тьфу ты! Накаркаешь, выколют!» – буркнул я мысленно, живо огляделся, выискивая Колобка. Смотрю, заместитель мой плетется сзади кое-как, трясется весь, руки ниже колен, бледный, как вича. Созрел, видать пора. Покопался я в сумке и тяну ему маску.

– Прибудем в казарму, вернешь!

Колобок аж крякнул от радости, маску схватил и засветился весь. Только и осталось, что засмеяться. А это уж, извиняюсь, совсем ни в какие ворота. Два раза за один день чересчур будет. С ума сойдешь. Кто ж в здравом уме ржет в лесу.

– Смирнаа! – зашипел я на него, а он хоть и вытянулся струной, но на роже солнце светит – яйца жарить можно. Протянул я руку к маске, заберу, мол. Побледнел Колобок, забегал глазами, затрясся весь.

– Вот, так-то лучше, – буркнул я, смягчившись, и в этот момент сбоку громко хрустнула ветка.

– Хррр! – раздалось прямо в ухе.

Послышался тонкий свит рассекаемого воздуха. За этим последовал странный чавкающий звук, и на месте распахнутого глаза Колобка возникло большое бурое отверстие. Он даже рот закрыть не успел, постоял уже мертвый мгновение, удерживая в вытянутой руке бесполезную маску, и осел мешком на траву.

Тело еще не коснулось земли, а бойцы мои уже исчезли в темноте. Рухнули на землю вместе с Колобком. Я за ними. Выглядываю из сухой травы и вижу, только стволы торчат. Вот что такое реакция и выучка. Подполз к Колобку, присмотрелся к дырке… и тут меня как молнией по башке. В глазнице гайка, ржавая проволока из кровавого месива торчит. Глубоко зараза погрузилась – дыра величиной с кулак. Жутко стало – это ж с какой силой надо ее запустить, чтобы она кости разбила и внутрь черепа, как в хлебный мякиш, вошла?

Жалко Колобка, мочи нет, а сопли распускать нельзя, некогда грустить, только расслабишься –

тут же вторым неподалеку ляжешь. Пращник засел где-то совсем рядом. Точно бьет, гад!

Полежал я, послушал тишину вокруг и, поднимая голову к небу, только сейчас понял – ночь уже. Как время идет, кажется, только что вышли, а уже ночь.

Луна на секунду показала яркий бок между серых туч и снова пропала. «Черта с два до утра шевельнусь, – решил я. – Окочурюсь от холода, но не шелохнусь, пока день не придет и солнце не появится». Только я о солнце подумал, как сбоку зашуршала трава, и стебли раздвинула испуганная физиономия Щекана.

– Командир, кранты нам! Пора назад валить, – зашептал он, прижимаясь ко мне боком.

Посмотрел я на него и едва шевелю губами:

– Где Доб?

– Здесь я, – донеслось из травы, и с другого боку выполз Доберман. – Что будем делать?

Я прижал палец к губам:

– Дальше идти нельзя, возвратиться сейчас тоже не сможем. Будем ждать утра, – прошептал и, видя, что он открыл рот, шикнул злобно. – Молча ждать!

Так и лежим мы втроем. Прижались друг к другу боками, то ли спасаясь тем самым от страха, то ли борясь с наступающим ночным холодом. Осень на дворе – днем тепло, а к вечеру холод, зуб на зуб не попадает. Ночью вообще – дрянь дело, того и гляди мороз ударит.

Ветер гудит над головой, гуляет в кронах деревьев, а я лежу в траве, стараюсь не шевелиться, только разглядываю мелькающий между фиолетово-черными тучами яркий диск луны. Лежу и думаю о Марте. Ждет, поди, меня, волнуется девочка. Вот закончится эта канитель с погоней, поселимся мы с ней в одном доме с офицерами, в отдельной квартире – я же теперь вроде как лейтенант, мне по чину положено. Задумался я, радужные картинки в голове разглядываю, мечтаю, как мы будем жить- поживать.

– Лейтенант, а вы хотели бы на море побывать? – неожиданно поинтересовался Щекан, прикрывая рот рукой.

– Море! Кто тебе сказал, что оно вообще есть? – зашептал Доберман с другого края.

– А куда ж оно денется? Я фото видел, бабка моя на нем, волны, солнце, тетки кругом почти голые ляжками светят – красотище. Вот бы в то время попасть. Интересно, как все тогда было? Говорят, пока кольцо наглухо не закупорили, и горючка в баках была, машины ездили, а самолеты летали. Тогда на море каждый мог побывать, любому доступно было. Ну, или почти любому. Это потом, когда весь мир от нас отказался, ни бензина, ни газа, какое тут к черту море, выжить бы.

«Расслабились, заговорили! – думаю я, а сам зубами скриплю. – Забыли Колобка! Нужно было его к нашей компании подтащить и уложить рядом – четвертым».

– Молчать! – шиплю, а сам хруст неподалеку слышу, словно ветка под ногой переломилась.

И тут же:

– Хррр!

Бродят гады где-то неподалеку, хрип слышен, кажется прямо над головой. Я сжал кулаки, прекрасно понимая, что ничего сделать сейчас не смогу. В темноте, на чужой территории, не разгуляешься.

И лезет мне в голову вопрос за вопросом. Если это скрипушники, то какого черта они нас еще не повязали? Наверняка, их здесь в сотни раз больше, чем нас. Рисковать не хотят? Правильно, мы ведь тоже не трубой деланные, и калаши наши не игрушечные – жару дадим, мало не покажется.

И вот ведь какая история: на улице холодрыга, рядом бойцы мои зубами стучат, в темноте скрипушники бродят, а в голове у меня солнце светит, волны теплые лениво на берег набегают, камушки приятно шуршат, и Марта моя босиком по воде, как по суше, идет. Улыбается. Лепота! Только кажется мне, что кто-то сверху, с неба, на меня смотрит. Не злобно так, но странно, как будто взгляд этот одновременно и сверху, и изнутри, из головы, идет.

Неприятное ощущение, словно кто-то в голове ковыряется, появилось неожиданно и не хотело исчезать. Вздохнул я – уж больно не хотелось, чтобы теплое море исчезало. И будто услышав мои пожелания, чужой взгляд потух, исчез, как его и не было. Успокоился я, разнежился, песок горячий спиной ощущаю. Лежу, значит, я на берегу и чувствую, как вода к ногам подбирается. Теплая такая, даже горячая, кипяток……

– Хрр! – захрипело над головой.

Раскаленная боль сковала ноги. Открываю глаза.

Черт! Сукин сын, заснул! Какой же ты командир, если на территории врага дрыхнуть себе позволяешь. Утро уже. А где мои бойцы? – Я испугался. Попытался дернуться, но тут же почувствовал крепкие веревочные петли на руках и ногах. Стоило мне пошевелиться, как узлы затянулись еще туже. Присмотрелся, вижу, веревки, обвивавшие запястья и лодыжки, тянутся к ближайшим деревьям. Так и лежу, распятый меж невысоких прочных стволов. И пошевелиться ведь, блин, не могу. Только и остается, что вертеть башкой из стороны в сторону. Огляделся насколько мог. Рядом никого. Ни моих ребят, ни скрипушников. Трава вокруг еще зеленая, деревья, каких возле наших казарм никогда не увидишь. Березки тонкие, поближе, почти над головой, а дальше громадные дубы.

Зло меня взяло, ощущение такое, будто птичка я безмозглая. Залетела дура в охотничьи силки. А чувствовать себя добычей я ой как не люблю, не привык. Всю жизнь охотником себя считал, а тут… Знаю, дергаться бесполезно, но и лежать без движения не могу. Туда, сюда – петли с каждым рывком все туже затягиваются. Порыпался я, подергался и успокоился. Освободиться не получается. Какого лешего силы попусту тратить? Так и так кто-нибудь прийти за мной должен. Не вялиться же они меня оставили. Уфф! Как только в голове эта мысль мелькнула, стало мне, братцы, не по себе, ну невмоготу как гадко. А вдруг они и впрямь, того… сожрут. Ведь с пропитанием у них должно быть не ахти как. Да и что взять с заразных, разве ж они люди? Сожрут, не задумываясь. Рассказывают, в метро пожиратели человечины не редкость, отчего же не допустить, что и скрипушники не прочь полакомиться здоровым врагом. Хотя, какой я им враг. Я возле их резервации пару раз в жизни бывал. А самих скрипушников и вовсе никогда не видел. Правда, если следовать букве устава, то враги мы непримиримые, пожизненные.

Лежу так, думаю. Странно как-то получилось. Не могли же мы все скопом заснуть, да так, что ни почувствовали, как нас вязать начали. Может, все же скрипушники как-то нас усыпили. Но как? Думал, думал, но так ничего и не сообразил. Газ если только пустили. Да, откуда у них сонный газ? Час лежу, как лягушка распятая, два… Голова не болит, значит ни газ. Солнце сквозь плотный строй туч протискивается, но ненадолго, тепла много не дает. Серо в воздухе, пакостно. Да и на душе ничуть не лучше.

Земля холодная. Понятно, дело к осени. К обеду, правда, раскочегарилось, так, что даже жарко стало. Только ни снять брезентовую с теплой подкладкой куртку, ни расстегнуть – не могу, вот и потею. Ну, да ладно, жарко не холодно, выживу. А вот если… Нет! сожранным быть не хочется.

И чего тянут?

После обеда откуда-то со стороны деревьев шум послышался: зашуршала трава, затрещали ветки. Треск такой, что, если закрыть глаза, можно подумать – лось сквозь кусты ломится. Хотя, откуда здесь лосю взяться? Зверей здесь давно нет и быть не может – сожрали всех. Нет, думаю, этот лось по мою душу. Запрокидываю голову, смотрю на перевернутый кверху ногами мир.

Кусты над головой раздвинулись, а между ними появилась громадная человеческая фигура.

Темно у меня в глазах от притока крови, да и трудно узнать человека, когда у тебя ботинки перед глазами, над головой, а сам человек где-то снизу.

– Серж, это я, Ус!

Ну и хорошо, думаю, погодим пока умирать.

– Фу ты, ну ты! Что смотришь? Развязывай быстрее! Заразные рядом, скрипушники.

А Ус улыбается и пальцем куда-то перед собой тычет.

– Здесь нет никого, – говорит, а сам веревки ножом режет. – За забором они!

Отряхнулся я. Одеревеневшими ногами и руками подвигал, чтобы застоявшуюся кровь разогнать. Дождался, пока раскаленные иглы из пальцев до пяток добрались и превратились в горячую волну, несущуюся к коленям. Встал. Оглянулся и только тогда понял, что мы ведь совсем близко к бетонному забору подошли, еще несколько метров – и уперлись бы в старую покоробившуюся от – ремени надпись: «Стой, опасная зона! Карантин!»

Я-то думал, что до нее еще метров сто, не меньше. Присмотрелся – в плите дырка размером с голову взрослого человека. Стоило только заметить ее, как сработал гадкий рефлекс: знаю, что нельзя близко подходить, а ноги, словно сами собой, к дыре несут.

– Хрр! – донеслось из отверстия, и тут до меня дошло: вот, значит, откуда ночью звуки доносились.

Вспомнил Колобка, замер на месте, поежился – мороз по коже, мураши с кулак величиной по спине. А в башке вопрос: как можно гайку через дырку запустить, чтобы находящемуся с обратной стороны забора человеку точно в глаз попасть? Да не просто попасть, а с такой силой, чтобы череп проломить. Прикинул я вчерашнее наше расположение и ходу от дырки зигзагам, по пути выискивая в траве следы моих ребят. Пошарил глазами по земле и вижу ноги в армейских ботинках. Подошел ближе – Колобок лежит. Лицо почернело, кровь в глазнице засохла, кожа вокруг дырки лохмотьями, а из нее проволока торчит. Вторая глазница пялится мутным выкаченным глазом.

Жуть! Да уж! В одном тебе, Колобок, подфартило – быстро ты умер, наверняка даже не понял, что произошло. Не успел, значит, испугаться. Раз! И гайка в мозгах. Вот только, погоди, думаю, а сам мысленно поднимаю мертвое тело на ноги и к забору подвожу. Если бы гайка прилетела из дырки, тогда угодила бы она в затылок, но никак ни в глаз. Это что же выходит, пращник с нашей стороны засел?

Я пока свои следственные эксперименты проводил, совсем про Уса забыл. А он, придурок, к бетонной плите подобрался и голову в отверстие сует.

– Идиот! – ору я ему, а сам испуганно озираюсь. – Назад!

Не слышит меня сержант. Прилип к отверстию, руки в стену упираются.

Плюнул я на свой страх и рванул на всех парах к нему. Ухватил за крепкий пояс. Тяну. Только толку никакого, здоровенный гад, проще забор уронить, чем его с места сдвинуть. Рукой перед моей мордой машет, отстань мол, задницей меня отталкивает, а голову из дыры не вынимает, как будто кто-то ее с той стороны забора держит.

Черт! А может и вправду кто-то держит! Коварный капкан, скажем, скрипушники придумали. Испуганные мысли ворвались в пустую голову, перед глазами замелькала жуткая картинка. Тяну я тело на себя, а башки нет. Вот появилась, только на месте лица, кровавая каша, как у Колобка.

Постоял Ус, постоял, да как заржет! Спина трясется, руками живот обхватил, но от стены не отрывается.

Я чуть язык от удивления не проглотил. Что он там увидел? И то хорошо, что не капкан.

Насмеялся Ус вволю, оторвался от забора. Оглядывается на меня, а морда довольная, улыбка до ушей. Гаденыш! Я тут за него переживаю, а он.

– Что, – ору, – ты там увидел?

Понимаю, что злиться не на что, а успокоиться не могу.

А он рукой машет и вразвалочку меж берез, как на прогулке, будто рядом дом родной, а не резервация скрипушников.

Тряхнул я головой и хотел уже пойти следом, но не смог. Ноги к земле приросли. Ноги к земле, а взгляд к дыре в плите. Как загипнотизированный – шаг, другой, третий. Знаю – опасно, помню гайку в глазу Колобка, а сделать с собой ничего не могу.

А Ус, кажется, понял мое состояние.

– Найду наших бойцов, пока они глупостей не натворили, – он понимающе улыбнулся и исчез за ближайшими деревьями.

Черт! Заглянуть – не заглянуть? Ненавижу загадки. Лицо Колобка перед глазами, а в голове вопрос. Что же Ус там увидел? Придвинул я голову к отверстию. Проталкивая тяжелый комок в горле, глубоко вздохнул. Принюхался, как будто запах мог подсказать мне, что происходит с той стороны забора, но кроме приторного запаха зелени и мокрой листвы, ничего не почуял. Не дышу. Под щекой холодный шершавый бетон. Еще чуть- чуть, еще. Нет! Не могу. Не стоит оно того! Понимаю, что рискую почем зря, а голова сама в дырку лезет. Загляну. На мгновение, на миг. И сразу назад.

Раз! Деревья, поляна, смех детский слышится. Все! Хватит. Ничего интересного. Сплюнул я и бегом за Усом. Обгоняю, заглядываю в глаза и уже рот открыл.

– Да, ничего такого! Дети играют, – прочитал мои мысли сержант. – Маленькие дети играют в детские игры. Ни в войну с вичами, ни в разведчиков в мертвых районах.

Скривился я – малахольный, что с него взять.

И вот ведь странность какая, думаю о скрипушниках, а детей их представить не могу. Как ни стараюсь, не получается, хоть ты тресни. Вичи – враги, скрипушники – враги, гепаты – враги. А дети их? Дети тоже враги? Тьфу, ты! Ну, не гад ли Ус. Опять в башке бардак.

– Ты как здесь оказался? – спрашиваю, чтобы хоть как-то прогнать противный вопрос из головы.

– Дубинский послал. Велел передать, чтобы без беглецов не возвращались. Под трибунал пойдете! – прорычал Ус, изображая нашего командира.

Не люблю я его кривляний. Особенно, когда он пытается изобразить дядю Сашу. Не заслужил он такого отношения. Да и субординацию еще никто не отменял. Разведчик ты или заградитель, уважай командира! А валять дурака – много ума не надо.

– И еще, – продолжил Ус уже своим голосом. – Майор считает, что вичи за город идут, возможно, хотят организовать там центр сопротивления. Нельзя их за кольцо выпускать.

Я покачал головой – не думаю. Зачем им за кольцо? Если они и сумеют перебраться через ряды колючей проволоки и выкопанные перед остатками кольцевой дороги глубокие рвы, то как им перейти бетонку? Там же пулеметные расчеты через каждые пятьсот метров. Ну, по крайней мере, раньше были. Нет, не прав командир. Я попытался поспорить с майором, но недолго. Я же не тварь неблагодарная, знаю, что такое субординация и уважение. Прав или не прав командир, а приказ выполнить наша группа обязана.

Ус уверенно шагал впереди, не оглядываясь, как будто хорошо знал местность. А я опять отстал и плелся за ним, на негнущихся ногах. Перетянутые веревками, они затекли и сейчас противно зудели – к пальцам приливала горячая кровь, а вместе с ней возвращалась болезненная чувствительность.

Будешь много думать о ногах – останешься без головы! Не зевай, приказал я себе.

Впереди, за деревьями, вдруг раздались странные звуки, похожие на сопение борца или сдавленное мычание.

Стоп! Дальше потихоньку, шаг в шаг.

Вот они. Казенные ботинки с выпуклой буквой Z на рифленой подошве, а вместе с ними и торчащие из травы ноги.

– Щекан! – я поспешил к бойцу, но запнулся о веревку.

Щекана, как и меня, распяли между берез. Ус оказался проворнее, и пока я скакал между веревками, взмахнул ножом и освободил мычащего бойца. Через несколько секунд тот уже стоял передо мной навытяжку.

– Ты что же, сукин сын, заснул?! – рявкнул я, забывая, что сам спал как убитый.

– Я не… не знаю, как заснул, не помню…. – Руки дрожат – перенервничал бедолага, пока вялился как рыба на солнце.

– Ищем Добермана! – махнул я рукой в направлении покачивающихся берез.

Разбираться, кто и в чем виноват, не имело смысла. Нужно найти бойца и двигаться дальше.

Через пару минут беспомощный Доберман, опираясь на локоть Уса, вышел из-за деревьев, без вещмешка и оружия. Уж и не знаю, что с ним случилось, но выглядел он отвратительно.

– Ты тоже ничего не помнишь? – спрашиваю я.

Доберман помрачнел, опустил глаза:

– Командир, когда ты неожиданно заснул, я слегка растерялся. А когда Щекан вырубился на полуслове, я трухнул по- серьезному. Хотел разбудить вас, тут меня и накрыло. А дальше… Хрен его знает, что дальше! Прав лейтенант, ничего я не помню.

– Ладно, потом разберемся, а сейчас двигаемся дальше! – приказываю я, а сам жду, когда же мои ребята в себя придут.

Смотрю, энтузиазму во взглядах никакого, дай, думаю, подбодрю.

– Вичи, – говорю, – что-то серьезное планируют. И наш майор очень на нас надеется. Только мы сможем их остановить. Не зря он нас послал – мы лучшие!

Хотел подбодрить, но получилось все с точностью до наоборот. Щекана при упоминании вичей аж перекосило, сморщил он рожу, как будто собственной мочи глотнул. Доберман громко икнул и затрясся, словно неожиданно оказался раздетым на улице в сорокаградусный мороз.

– А ты, лейтенант, сам-то в это веришь? – дрожа и клацая зубами, спросил он.

– Верю, не верю – дело третье. Майора нашего мы подвести не можем. Приказал командир доставить беглецов – доставим. Так что, бойцы, вперед – на мины! Поймаем вичей и сразу назад. Их четверо, и нас теперь четверо, – высказался я, кивая на недовольного Уса.

Кивают и мои бойцы. Вроде соглашаются, а сами головы опустили, сопят, как дети малые, руками одежду теребят. Оружия нет, масок защитных нет.

Я и сам себя голым без автомата чувствую. А они? Думаю, если бы не я сейчас стоял перед ними, разбежались бы мои вояки. Меня они уважают. А может, боятся. Ну, да ладно, их понять можно. Очухаются, отойдут от мандража – двинем дальше.

А вот Ус – сволочь! Вместо того, чтобы поддержать меня, он, мерзавец, задумчиво головой качает и как-то с сомнением бормочет:

– Уж и не знаю, зачем за больными охотиться? Пусть себе за МКАД пробираются. Там ведь и без них заразы хватает.

– Ты что это, гад, делаешь? – шиплю я на него и взглядом испепеляю.

А он лоб наморщил и на забор машет.

– Там они сейчас, у скрипушников, и если им нужно за кольцо, то мы их не сумеем задержать. Если, конечно, напрямки не рвануть через бетонку.

– Ты что несешь? – возмутился я. – Думаешь, полиционеры их к себе пустят?

– Я их лично видел, – Ус в очередной раз кивнул на забор.

Вспоминая, как он ржал, заглядывая в дыру в заборе, я с трудом сдержался, чтобы не влепить ему оплеуху. Чувствую, зло меня в тиски берет. В глазах красный туман, руки трясутся.

– Смирнаа! – ору непонятно зачем.

Достала меня его идиотская улыбка.

– Отставить разговоры и за мной, шагом маарш! – рявкнул я, боясь, как бы бойцы не усомнились в разумности моих приказов.