Kitabı oxu: «Что мы ответим атеистам»

Name: Что мы ответим атеистам
Author: Сергей Худиев
ISBN: 978-5-04-206257-5

Şrift:

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Почему христианство истинно, а атеизм ошибочен?

Перерастая Докинза, отстаивая свою (христианскую, православную) веру.

С любовью к истине и уважением ко всем людям.

Предисловие

Главная тема этой книги – защита христианской веры перед лицом критики со стороны атеистов.

Ее главная цель – объяснить, почему атеизм ошибочен, а христианская вера истинна.

И, наверное, ее следует начать с похвального слова атеистам. Как говорит Эмет в «Последней битве»: «Разве не сказал один поэт, что благородный друг – это лучший дар, а благородный враг – еще лучший?»

Атеизм, – оживившийся примерно десятилетие назад благодаря таким авторам, как Ричард Докинз или Кристофер Хитченс, и их идеологическим собратьям у нас, – сделал нечто доброе и важное: вернул вопрос о Боге в фокус общественного внимания.

Христиане получили возможность объяснить, во что они верят и почему.

У яростных критиков христианской веры есть одна черта, которую мы можем искренне похвалить.

Они, как и мы, не принимают того взгляда на мир, который сделался почти само собой разумеющимся в современном мире, отвергают атмосферу, которая становится все более и более густой.

Сами нападки атеистов на нашу веру показывают, что в чем-то мы ближе друг к другу, чем к остальной части развитого мира.

Мы живем в мире, где слова «верить в…» уже не обладают четким значением. Даже слово «истина» не означает того, что оно означает в старомодных спорах между христианами и атеистами, – объективной и познаваемой реальности.

В постмодернистском взгляде на мир «объективной» истины, которая находится где-то во внешнем мире и ожидает быть познанной, не существует. То, что люди называют «истиной», – особенно если речь идет о духовной истине, – это вопрос точки зрения, личного или социального конструирования.

В некоторых фундаментально важных вопросах мы согласны с атеистами. В пылу полемики это бывает трудно заметить, – но когда мы печальным взором обводим мир вокруг нас, мы начинаем замечать, что по отношению к некоторым преобладающим тенденциям современного мира мы, как ни странно, оказываемся по одну сторону баррикад.

Мы верим в существование истины, которая находится вне нас и не зависит от наших мыслей, представлений или желаний.

Конечно, мы резко расходимся в том, что именно является истиной – и как мы можем ее знать, – но сами наши споры возможны только потому, что мы разделяем ряд общих ценностей.

Мы верим, что мы не должны жить в мире фантазий. Это плохо, опасно, а главное – недостойно человека.

Мы верим, что реальность, в принципе, доступна познанию – мы можем иметь истинные знания о ней. Некоторые наши утверждения истинны – в том смысле, что верно описывают эту реальность, а некоторые – нет.

Истина существует, и целью человеческой жизни является найти ее и жить сообразно ей.

Когда мы говорим «мы верим в Бога», а они заявляют о своем неверии – мы понимаем, о чем мы спорим. Существует реальность, которая не зависит от нас, наших мыслей об этом, наших научных, религиозных или философских представлений, наших желаний или предпочтений, того, что принято одобрять или не одобрять в нашем обществе, – и мы делаем определенные утверждения об этой реальности. Эта реальность была бы такой же, если бы нас и на свете не было.

С нашей точки зрения самым реальным, подлинным и несомненным на свете является Бог, а атеисты находятся в заблуждении. Их представления о мире не соответствуют действительности, и, по исходе из тела, им предстоит в этом убедиться. Атеисты полагают, что дело обстоит наоборот – в реальности Бога нет.

Но мы с ними спорим о природе реальности, – а не о наших личных предпочтениях или социальных конструктах.

Мы признаем, что истина существует – и имеет значение. Она налагает обязательства, она требует верности. Чтобы найти ее и покориться ей, мы призваны употребить наш разум и нашу волю.

Именно об этом – о поисках истины – и говорится на страницах этой книги.

А зачем вообще нужна религия?

Как-то мне попался текст человека, который спрашивает: «Что дает религия человеку? Обязательно ли верить в мистические создания, уповая на их заботу и благосклонность, а не надеяться на собственные силы и знания? Можно ли прожить без веры в высшие силы и при этом достичь определенного успеха в жизни, не превратиться в морального урода и стать достойным членом общества? В чем разница между человеком, прожившим без веры, и религиозным праведником? Чем второй лучше первого?»

Мы, конечно, можем начать с самого простого – религия (христианство, во всяком случае) дает человеку покаяние. Есть множество людей, которые вели безнравственный (если не прямо преступный) образ жизни, спивались, сидели в тюрьме, а потом покаялись и уверовали, и их жизнь глубоко изменилась. Неверующий, конечно, может быть добропорядочным человеком, заботливым семьянином, законопослушным гражданином. Но никто не становится добропорядочным под влиянием неверия. Никто не расскажет вам о том, как он сидел в тюрьме за свои преступления, а к ним приехал лектор по научному атеизму, прочитал лекцию, – и она сделала бывшего преступника порядочным человеком. Никто не поделится рассказом о том, как он спивался и почти умер, но тут ему возвестили, что Бога нет, он глубоко осознал это послание, оставил свой порок и теперь живет нравственно и счастливо.

Но вопрос, который ставит автор, глубже, – может быть, даже глубже, чем он сам отдает себе в этом отчет. Вопросы о том, кем быть лучше, а кем хуже, кто достойный член общества, а кто моральный урод, – это вопросы о ценностях. Мы все их ставим – и атеисты, конечно, не исключение. Проблема в том, что атеизм – как мировоззрение – неизбежно делает такие вопросы бессмысленными. Если мы вообще говорим о ценностях – мы неизбежно упираемся в религию. Поговорим об этом подробнее.

Вопросы о фактах и вопросы о ценностях

Мы можем выделить два разных типа вопросов – о фактах и о ценностях. Бывают вопросы о фактах: «Каковы физические причины северного сияния?», «Сколько километров от Земли до Луны?», «Помогает ли этот препарат от такой-то болезни?» В принципе, мы можем ответить на эти вопросы, исследуя окружающий нас материальный мир. Такие факты называются эмпирическими – мы узнаем их при помощи органов чувств, возможно, усиленных приборами.

Но бывают вопросы другого рода – вопросы о ценностях и обязательствах. Например: «Может ли производитель лекарства завышать на него цену, пользуясь своей монополией?», «Что значит быть достойным членом общества?», «Что значит добиться успеха в жизни?» и тому подобные.

Например, что мы называем успехом? Наркоторговец, приобретший огромное богатство преступным путем, успешно избежавший наказания и наслаждающийся всеми удовольствиями, которые можно купить за деньги, – а также властью и престижем в определенных кругах, – в некотором смысле «к успеху пришел». Вернее, кто-то назовет это успехом, кто-то – нет. Это зависит от наших ценностей.

Каковы должны быть эти ценности? Ответ на этот вопрос невозможно найти тем же путем, каким мы ищем ответы на вопросы о фактах – исследуя мир вокруг нас. Как заметил еще в XVIII веке шотландский мыслитель Дэвид Юм, логически из суждений о сущем не следует никаких суждений о должном. Из фактов никак не следуют ценности. Этот логический принцип получил название «Гильотина Юма».

Почему убивать младенцев неправильно?

Известный австралийский мыслитель Питер Сингер (один из 100 ведущих интеллектуалов мира, по версии журнала Time) известен не только своей поддержкой абортов, но и теоретическим обоснованием инфантицида. По его убеждению, ребенка можно лишать жизни не только в утробе матери, но и вне ее – поскольку младенец «не обладает такими свойствами личности, как автономность, рациональность и самосознание». Конечно, большинство людей – в том числе значительная часть атеистов – не разделяет его позиции. Но можно ли, опираясь на факты, доказать, что он неправ? Например, можем ли мы поставить серию научных экспериментов и по их результатам сказать: младенцев убивать нельзя? Или, напротив, можно, – ведь мы не знаем заранее результатов эксперимента, мы затем его и ставим, чтобы узнать.

Мы можем знать – на уровне фактов, – что младенцы действительно (пока не подрастут) не обладают автономностью, рациональностью и самосознанием. Следует ли из этого допустимость их убийства? Для Сингера – да; для нас – категорически нет, сами по себе знания о мире не предопределяют ту или иную моральную позицию. Мы можем бранить Сингера всякими энергичными словами, а вот его собрат по атеизму Ричард Докинз – напротив, хвалить и называть «одним из самых нравственных людей на земле», но ни его сторонники, ни его противники не могут доказать его правоту (или неправоту) на уровне эмпирических фактов.

Вопросы: «Почему лучше быть верующим, чем неверующим?», «Обязательно ли это?», «Можно ли прожить без веры в высшие силы?» – носят именно ценностный характер. На них нельзя ответить научным методом. Если мы ставим такие вопросы – мы уже исходим из того, что не все в мире может быть описано на языке науки.

Ценности и предпочтения

И здесь нам стоит провести еще одно разграничение – между объективными ценностями и предпочтениями.

Например, фраза «младенцев убивать нельзя» предполагает, что жизнь человека обладает объективной ценностью, которую мы все обязаны признавать – независимо от того, нравится нам это или нет. Покушаться на жизнь человека неправильно – особенно когда речь идет о человеке, который, как младенец, заведомо не является ни вооруженным агрессором, ни неисправимым преступником. Если кто-то с этим не согласен – он объективно неправ и заслуживает порицания.

С другой стороны, фраза «лично мне не нравится убивать младенцев; меня огорчает, когда это делают другие» выражает личное предпочтение. Это просто личный вкус, – как в ситуации, когда кому-то нравится какой-то эстрадный певец, а кого-то он раздражает. Мои (или ваши) личные (или даже коллективные) предпочтения никого ни к чему не обязывают – и обязывать не могут. В этом случае сторонники Сингера могут заявить – раз вам не нравится убивать младенцев, так и не убивайте, вас же никто не неволит. (Логика, хорошо знакомая нам по другим случаям.)

Спорить можно только о ценностях. Бессмысленно спорить о предпочтениях. Я предпочитаю узбекскую кухню, а мой друг – японскую. Кто из нас прав? Это бессмысленный вопрос.

Мир без Бога – это мир без ценностей

Так вот, если верна картина мира атеистов, то любой разговор о ценностях – это на самом деле разговор о предпочтениях, личных или коллективных. Ведь тогда на свете просто нет других нравственных агентов, кроме людей. Как говорит педагог в пьесе Жан-Поля Сартра «Мухи»: «Ах, государь мой, как вы меня огорчаете. Неужели вы забыли все мои уроки, светлый скептицизм, которому я вас учил?.. Да на свете нет никого, кроме людей, чтоб им пусто было. И с ними хлопот не оберешься».

В таком мире бессмысленно говорить о том, что какой-то человек «лучше», а какой-то «хуже». Хуже или лучше для кого? На чей взгляд? Для людей с криминальной психологией успешный наркоторговец определенно «лучше», чем «лох», который всю жизнь живет на одну зарплату. Мы с ними не согласимся, но кто из нас будет прав? В мире без Бога это бессмысленный вопрос – в мироздании просто нет никакой подлинной, объективной шкалы хорошего или плохого.

Человек может заблуждаться относительно фактов, относящихся к материальному миру, потому что материальный мир реален, он существует за пределами нашего сознания и независимо от него, и наши представления о нем могут соответствовать ему или нет.

Например, человек, который говорит, что алтайский мед исцеляет от рака, объективно неправ. В реальности этого не происходит.

Наши суждения о ценностях и обязательствах могут быть истинными или ложными только в том случае, если они могут соответствовать какой-то не зависящей от нас нравственной реальности.

Атеист, говорящий о ценностях, о том, что одни люди лучше других, а третьи так и вовсе «моральные уроды», неизбежно заимствует существенные элементы картины мира у той самой веры в Бога, которую он отвергает. Он исходит из того, что люди должны вести себя определенным образом, что у них есть подлинное благо и предназначение, которому одни поступки соответствуют, другие – соответствуют хуже, а третьи – и вовсе противоречат.

Но в мире без Бога никакого блага и предназначения у человека нет и не может быть. Мы в таком случае являемся результатом действия слепых и полностью бесцельных природных сил, которые ни к чему нас не предназначали и предназначать не могли.

Атеизм и жизнь в самообмане

Конечно, атеист может быть лично нравственным человеком и жить так, как будто бы между добром и злом была подлинная разница. Известный психолог Ирвин Ялом, по своим личным убеждениям атеист, говорит: «Мы все – существа, ищущие смысл жизни, и все мы испытываем беспокойство оттого, что нас поодиночке закинули в эту бессмысленную Вселенную. Чтобы избежать нигилизма, мы должны поставить перед собой двойную задачу. Во-первых, изобрести проект смысла жизни, достаточно убедительный для поддержания жизни. Следующий шаг – забыть о факте изобретения и убедить самих себя в том, что мы просто открыли смысл жизни, то есть у него независимое происхождение».

Этот рецепт – притворяться, что во Вселенной есть смысл, – может быть для неверующего психолога единственным способом помочь своим пациентам. Но ведь это означает жизнь в самообмане, в постоянном внутреннем конфликте, когда человек, с одной стороны, уверяет себя и окружающих, что смысл, предназначение и ценности существуют, с другой – придерживается картины мира, в которой это невозможно.

Достойна ли такая жизнь? Счастлива ли? Не лучше ли признать то, к чему нас подталкивает наш опыт переживания ценностей и обязательств – во Вселенной существует подлинное, объективное добро, и мы должны стремиться к нему, существует зло – и мы должны удаляться от него.

Но это будет означать, что атеизм является очевидно ложным описанием и мира, в котором мы живем, и нас самих. У нас есть и ценность, и предназначение, и обязательства – и у них есть источник. Что мы можем знать об этом источнике?

Источник истины

Этот источник должен быть как минимум личностью, потому что нравственные предпочтения могут быть только у личности. Чтобы понимать разницу между добром и злом, нужен разум, чтобы избирать одно и отвергать другое – воля. Но этого недостаточно – этот источник должен находиться в уникальном положении, для того чтобы определять, что есть добро и зло. Мы все можем иметь суждения о добре и зле; мудрые из нас судят справедливее, но все мы – всего лишь люди. Мы можем ошибаться.

Кому точно известно, в чем состоит подлинное благо и предназначение человека, что ему соответствует, а что нет? Представьте себе любой сложный технологический артефакт – фотокамеру, машину, дорогостоящий медицинский прибор. Кто лучше всего знает, для чего он предназначен и как с ним следует обращаться? Очевидно, изготовитель, который создал этот предмет с определенной целью. Так и о нашем подлинном благе лучше всех знает Тот, кто нас создал.

Мы все – верующие или атеисты – говорим о ценностях. Но как только мы начинаем задумываться о смысле таких высказываний, они приводят нас к тому, что во Вселенной есть смысл, у нас есть цель и предназначение, значит, атеизм неверен, а личностный и нравственно благой Создатель мироздания – реален.

Итак, зачем нужна религия?

Реальность Создателя – самое важное открытие, которые мы только можем сделать в нашей жизни. Это меняет все. Что будет «лучше» или «хуже» в свете этого открытия? Лучшее, что может быть с нами в жизни, – это знать Его замысел в отношении нас и следовать Ему. Он знает, в чем наш подлинный успех и подлинное счастье, и подлинное достоинство – и как привести нас к тому истинному счастью, для которого Он нас создал. Не знать же Бога – величайшее несчастье, даже если какое-то время человек доволен собой и им довольны окружающие.

Слово «религия» происходит от латинского religare – «связывать» – и означает установление связи с Богом. Бог вышел на связь с нами через пророков, наконец, сам пришел на землю в лице Иисуса Христа, даровал нам прощение грехов и новую жизнь через свою смерть и воскресение, основал Церковь, которая остается его продолжающимся присутствием в мире.

Именно в Церкви мы находим все необходимое, чтобы обрести жизнь вечную и блаженную в общении с Богом и его святыми.

Вера вводит нас в спасительные отношения с нашим Создателем и Искупителем, который создал нас для жизни вечной и блаженной. Если Евангелие – это правда, то в него стоит уверовать всем сердцем и ухватиться за него изо всех сил.

Если это неправда и мы живем в том бессмысленном мире, который представляют себе атеисты, то и вопросы о том, что «лучше», а что «хуже», кто достойный член общества, а кто нет, просто не имеют смысла.

Верующие и атеисты: на ком лежит бремя доказательства?

Кто должен обосновывать свою позицию

Как-то на одном из форумов его участник объяснил, почему он является атеистом:

«Почему я атеист. Если говорить кратко, то это потому, что ни один из заявленных мне богов не удовлетворил бремени доказательства.
Проще говоря, ни один из них не доказан. И до тех пор, пока существование бога не доказано, я имею полное право не верить в него. Ровно так же, как я не верю в снежного человека, единорогов или зубную фею. И до тех пор, пока это не изменится, позиция по умолчанию – это не верить в существование бога.
И это относится не только к богам или другим загадочным заявлениям. Это относится вообще ко всему. До тех пор, пока не доказано существование чего-либо, не является разумным считать, что оно существует. И это нормальный подход человека, который хочет верить в как можно больше истинных и как можно меньше ложных вещей».

Этот довольно короткий текст хорошо обозначает типичные для атеистов тезисы:

1. Бремя доказательства лежит на теистах, и, пока бытие Бога не доказано, следует оставаться атеистом.

2. Бытие Бога аналогично бытию «снежного человека, единорогов или зубной феи».

3. Доказательств бытия Бога не существует.

Эти тезисы, – как и стоящий за ними подход к реальности, – следует рассмотреть подробно.

Атеисты говорят, что на верующих, – как на тех, кто верит в Бога вообще, так и на приверженцах конкретной религиозной традиции, – лежит бремя доказательства. Это не работа атеистов – опровергать бытие Божие. Это верующие должны представить убедительные причины считать их веру истинной.

Это требование вполне обоснованно. Как говорит святой апостол Петр, «[будьте] всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением» (1 Пет. 3:15). Христианство не призывает к «слепой вере» – «слепо» можно поверить и кому-то совсем не тому. Две тысячи лет христианской традиции – это две тысячи лет интеллектуальной полемики, участники которой прилагали огромные усилия, чтобы обосновать свои взгляды.

Ошибочно не это требование, – а то, что атеисты считают, что их собственное мировоззрение не несет бремени доказательства. Как будто мы должны оставаться атеистами, пока обратное не доказано за пределами всяких сомнений. Но у нас нет оснований принимать позицию атеистов «по умолчанию». Она тоже нуждается в обосновании.

Конечно, в обоснованиях могут нуждаться только положительные утверждения. Если я высказываю утверждение «единороги существуют», это моя обязанность – доказывать существование единорогов, а не обязанность скептиков его опровергать. Пока я не предъявил убедительных свидетельств их существования, вполне разумно исходить из того, что их нет.

Кажется, «Бог есть» – это положительное утверждение, которое нуждается в обоснованиях, а «Бога нет» – отрицательное, и его можно принять по умолчанию. Но это ошибка по двум причинам.

Во-первых, Бог – это не один из объектов внутри нашего мира, а теистическое мировоззрение – это не атеизм, к которому сверху добавлен еще один элемент, Бог. Вернемся к нашей аналогии с единорогами (атеисты также любят поминать фей и лепреконов). Единороги есть в некоторых компьютерных играх, хотя не во всех. Допустим, у нас возник спор – есть ли в этой игре единороги? Если я говорю, что есть, бремя доказательства лежит на мне – я должен продемонстрировать, где именно, в какой игровой локации.

Но если мы спорим о другом вопросе – есть ли у этой игры создатель? – доказывать нашу позицию должны мы оба. Если вы полагаете, что игру никто не создавал, у нее нет никакого автора (или коллектива авторов), на вас лежит обязанность представить свое объяснение ее происхождения.

Во-вторых, мы – верующие и атеисты – согласны в том, что мироздание существует и обладает рядом примечательных свойств. В нем существует жизнь, в чрезвычайном многообразии видов, и необходимая для этой жизни «тонкая настройка». Что самое интересное – в этом мироздании существуют люди, то есть существа, обладающие сознанием, свободной волей, нравственным и эстетическим опытом.

Все это нуждается в объяснении. Теизм и атеизм предлагают альтернативные объяснения, – каждое из которых нуждается в обосновании.

Атеист Ричард Докинз, например, прилагает значительные усилия к тому, чтобы объяснить, что, хотя Вселенная и жизнь выглядят так, как будто они специально сконструированы, это следует считать иллюзией, – но он, очевидно, не сомневается, что сам феномен, нуждающийся в объяснениях, налицо. Атеизм вовсе не говорит: «Не моя забота объяснять». Он предлагает свои объяснения – и бремя обоснования этих объяснений лежит именно на атеистах.

Атеист (как и теист), таким образом, стоит перед задачей обоснования своего собственного мировоззрения. Какие у нас причины принимать материализм в качестве исчерпывающего объяснения реальности? Это вопрос, который неизбежно встает перед атеистами.

Какие доказательства мы готовы принять?

Как мы уже заметили, требование доказательств само по себе вполне обоснованно. Но когда мы говорим о доказательствах, нам сначала надо определиться с тем, что именно мы готовы принять в качестве таковых.

Мы не можем уйти от эпистемологии – той области философии, которая отвечает на вопрос: «Откуда мы знаем то, что, как мы думаем, мы знаем?»

Однако проблема, обычно возникающая при разговоре теиста с материалистом, состоит в разных рамках, в которых мы интерпретируем данные. И теист, и материалист согласны, что материя существует и что в ее поведении можно выделить регулярности, которые мы называем законами природы. Действие гравитации или электромагнетизма можно описать математическими формулами, а зная, что природа ведет себя предсказуемо, мы можем создать технологии.

В мироздании – как мы все согласимся – действует природная, естественная причинность, в которой события определяются предыдущими состояниями системы и неизменными законами природы. В простых случаях, – таких как, например, солнечные затмения, – люди уже давно научились точно предсказывать природные события.

И теист, и материалист признают реальность природы как системы причинно-следственных связей, которые описываются безличными и неизменными законами.

Но для материалиста вся реальность вообще сводится к этой системе, – и любое событие должно определяться чисто естественной причинностью.

Но именно эта вера определяет подход материалиста к любым свидетельствам; материализм не строится на каких-либо данных; он является заранее принятым фильтром, через который рассматриваются любые данные.

Приведу пример. Лично я считаю Туринскую плащаницу – полотно, в которое было завернуто тело Господа Иисуса при погребении, – подлинной. Но это не является обязательным требованием моего мировоззрения. Есть христиане, не признающие ее подлинности. Если люди, полагающие, что Плащаница была создана в Средние века, представят убедительную технологию, по которой ее можно было бы изготовить, я буду готов признать, что это – поразительное произведение средневекового искусства, но не подлинное погребальное полотно Господа. Это никак не разрушит мою веру в Его воскресение. В этом отношении я свободен рассматривать сами по себе данные.

У материалиста такой свободы нет – абсолютно никакие данные не заставят его отказаться от убеждения, что Плащаница – подделка. Иначе он тут же перестанет быть материалистом и станет христианином.

Как христианин, я свободен рассматривать сообщения о сверхъестественном по существу – как и любые другие сообщения, они могут оказаться истинными или ложными.

Материалиста его мировоззрение обязывает заранее (и до рассмотрения каких бы то ни было данных) считать, что все сообщения о сверхъестественном являются ложными.

В этой ситуации предъявление каких бы то ни было данных будет бессмысленным, пока мы не определимся, в рамках какого мировоззрения мы их рассматриваем и, главное, на каком основании мы принимаем то или иное мировоззрение.

Если вы полагаете, что материализм истинен, а теизм ложен, – то как именно вы пришли к такому заключению?

Наука, сциентизм и материализм

Хотя обычно люди затрудняются с ответом на этот вопрос, мы можем определенно сказать, что на эмоциональном уровне материализм обязан своей привлекательностью успехам естественных наук. Эти несомненные успехи побуждают людей воспринимать науку как ключ от всех дверей, метод познания, отвечающий на все вопросы, единственный источник истины.

Обычно говорят о том, что бытие Божие каким-то образом опровергнуто наукой; именно наука призывается на помощь, как главная опора атеизма.

Так ли это? Давайте рассмотрим подробнее.

Наука – это метод познания реальности, основанный на повторяющихся наблюдениях и воспроизводимых экспериментах.

Атеизм – это мировоззрение, исключающее существование Бога или чего-либо сверхъестественного. Он практически всегда связан с материализмом – представлением о том, что первичной реальностью является материя, лишенная сознания и воли, которая развивается по вечно существующим законам и в ходе этого развития, без какой-либо цели и замысла, порождает жизнь, а потом разум.

Является ли атеизм выводом из научного знания? Нет. Вы не можете установить истинность материализма как философской концепции путем наблюдений или экспериментов. Собственно, атеисты (как, например, Ричард Докинз) и не претендуют на то, чтобы научно опровергать бытие Божие. Они исходят из того, что в таком опровержении нет нужды – это верующие должны были бы предоставить научные доказательства бытия Божия. Но обоснованно ли такое требование? Нет, и сейчас мы рассмотрим это подробно.

Почему Бога нельзя показать в пробирке

В поэме Маяковского «Летающий пролетарий» трудящиеся в светлом будущем летают по своим делам на аэропланах, – и учитель катает учеников по небу, чтобы удостоверить их, что Бога нет.

Сегодня в школе —
практический урок.
Решали – нет
или есть бог.
По-нашему —
религия опиум.
Осматривали образ —
богову копию.
А потом с учителем
полетели по небесам.
Убеждайся – сам!
Небо осмотрели
и внутри, и наружно.
Никаких богов,
ни ангелов не обнаружено.

Нам может показаться по-детски наивной вера в то, что, поднявшись на самолете над облаками, можно наткнуться на Бога – должно быть, седобородого старца, сидящего в кресле с высокой деревянной спинкой, как это обычно рисовали в журналах вроде «Безбожника у станка». Но она типична для атеизма – вся реальность познаваема наукой, то, что находится вне ее поля зрения, просто не существует.

В реальности доказательства бытия Божия, определенно, существуют, но они не лежат в области научного метода. Методы естественных наук исследуют явления внутри этого природного мира, – Бог не является его частью.

Миф о разработчиках

Приведу пример – большинство из нас знает, как выглядят компьютерные игры, уводящие нас в огромные искусственные миры. Компьютерные технологии – и искусство игроделов – достигают заоблачных высот, некоторые игры являются настоящим произведением искусства. Вы можете путешествовать по обширным странам, беседовать с различными персонажами, продавать и покупать, сражаться с чудовищами и встречать самые разные формы жизни. Если бы мы прикупили себе домик в одном из игровых городов и занялись наукой в виртуальном мире, мы могли бы – как Карл Линней – составить классификацию обитающих в нем существ, выяснить, как в нем работают законы физики, какова география и астрономия этого мира. Но смогли бы мы внутри этого мира найти его создателей? Представим себе, что один из наших товарищей по игре – атеист, который говорит, что игру никто не создавал, весь этот мир со всеми его обитателями возник в результате разворачивания каких-то полностью безличных и бесцельных процессов. Предъявите, – потребует он, – этих ваших мифологических «разработчиков». В какой локации они находятся? На каком уровне?

Что мы ответим? Что разработчики не являются частью игрового мира. Они не входят в самый полный список его существ. В этом списке есть эльфы, драконы, гномы, орки и еще кто угодно, – но вот разработчиков в нем нет. Мы не встретим их в пространстве игры, – разве что они сами пожелают воплотиться в этом мире, чтобы пообщаться с нами. Они, как говорят философы, трансцендентны, то есть запредельны по отношению к миру игры, находятся вне его. Никакие методы исследования игрового мира не поставят нас нос к носу с его создателями. Но они могут косвенно указывать на то, что игра все же намеренно создана кем-то, а не появилась случайно.

Бог трансцендентен по отношению к сотворенному миру – то есть не является его частью. Требования предъявить Его в пробирке – бессмысленны. То, что вам предъявят в пробирке, в любом случае не будет Богом.

Мир, который исследует наука, дает предостаточно указаний на стоящий за ним творящий Разум – например, наука установила примечательный факт тонкой настройки Вселенной, да и сама «непостижимая эффективность математики», как говорит о ней Юджин Вигнер, указывает на математическую и рациональную структуру реальности, без которой наука не могла бы существовать.

Но требовать, чтобы Бога доказывали как научную гипотезу, – значит просто не понимать, о Ком мы говорим. Бог теизма не часть творения, – хотя Он и присутствует в мире как Вездесущий и действует в нем как Творец и Промыслитель, Он никоим образом не является его составной частью. Он всемогущ и Его невозможно застигнуть врасплох помимо Его воли, используя научный (или какой-либо еще) метод.

Требование, чтобы любое знание было именно научным знанием, – философское заблуждение, известное как сциентизм.

Сциентизм и почему он ложен

Чтобы описать соотношение науки и атеизма, нам понадобится упомянуть один не очень широко известный термин – «сциентизм». Сциентизм – это представление о том, что естественные науки являются единственным источником истины. Это представление о реальности, которое, например, один из «новых атеистов» – философ Дэниел Деннет – описывает так: «Только природа, включая людей и их создания, реальна; Бога не существует; и только наука может дать нам полное и надежное знание о реальности».

Это убеждение иногда даже не провозглашается вслух – оно подразумевается как что-то само собой разумеющееся. В частности, под требованиями доказательств Бога или сверхъестественного атеисты чаще всего подразумевают именно научные доказательства. Как пишет Докинз в своей книге «Бог как иллюзия»: «Наличие или отсутствие мыслящего сверхъестественного творца однозначно является научным вопросом, даже если практически на него нет – или пока еще нет – ответа. И это также касается подлинности или ложности всех историй о чудесах, при помощи которых религии поражают воображение верующих толп».

Но насколько обоснован сам тезис «только наука может дать нам полное и надежное знание о реальности»?

Во-первых, является ли сам этот тезис научным? Можем ли мы поставить научный эксперимент, который бы его доказал (или опроверг)? Очевидно, нет, и сциентизм попадает под собственную анафему – его истинность не может быть установлена тем методом, который он сам полагает единственным методом установления истины.

Во-вторых, сама наука не может существовать вне веры в упорядоченность и постижимость мира. Как сказал Альберт Эйнштейн (которого нельзя назвать верующим, но который также отказывался признавать себя атеистом): «Наука может быть создана только теми, кто насквозь пропитан стремлением к истине и пониманию. Но источник этого чувства берет начало из области религии. Оттуда же – вера в возможность того, что правила этого мира рациональны, то есть постижимы для разума. Я не могу представить настоящего ученого без крепкой веры в это. Образно ситуацию можно описать так: наука без религии – хрома, а религия без науки – слепа».

Упорядоченность Вселенной отражается в том, что математик Юджин Вигнер в 1960 году назвал «непостижимой эффективностью математики». Вигнер обратил внимание на то, что многие абстрактные математические построения, первоначально не имевшие никакого практического значения, удивительно хорошо подошли для описания физического мира. Как пишет Вигнер, «невероятная эффективность математики в естественных науках есть нечто граничащее с мистикой, ибо никакого рационального объяснения этому факту нет».

Исторически наука была создана именно христианами – в этом легко убедиться, открыв школьные учебники физики и химии. Кеплер, Декарт, Паскаль, Бойль, Ньютон и другие творцы научной революции не просто принадлежали к христианской культуре, но и де-факто были глубоко религиозными людьми.

Именно вера в Логос, создавший мир и поддерживающий его в бытии, располагала их искать логику в устройстве мироздания.

Мы поговорим об этом подробнее в главе «Теистические основания современной науки».

В-третьих, в нашем опыте, очевидно, присутствуют истины, которые не являются научными. Я процитирую британского публициста (и яростного атеиста) Кристофера Хитченса. Как он пишет в своей книге God is not great («Бог не любовь» в русском переводе): «Найдите минутку для потрясающих фотографий, сделанных телескопом „Хаббл“, и вы увидите вещи более грандиозные, загадочные и прекрасные, – а также более хаотичные, грандиозные и пугающие, – чем любой миф о сотворении мира или о его конце. Прочтите, что пишет Хокинг о „горизонте событий“ – теоретической кромке „черной дыры“, за которую в теории можно нырнуть и увидеть прошлое и будущее (проблема только в том, что на это, по определению, не хватит „времени“), и вас вряд ли когда еще потрясет Моисей с его жалкой „неопалимой купиной“. Полюбуйтесь красотой и симметрией двойной спирали ДНК, закажите полную расшифровку своего генетического кода, и вас ошеломит почти безупречное совершенство, составляющее саму суть вашей жизни».

В одном я согласен с Хитченсом – я тоже очень люблю астрофотографию, и прямо сейчас одна из таких фотографий стоит на мониторе моего компьютера. Но обратим внимание на такие термины, как «грандиозные, загадочные и прекрасные», «красота», «совершенство», – причем все это должно нас «ошеломить». Я нахожу эти термины вполне подходящими и уместными, – меня самого ошеломляет красота творения. Но являются ли эти термины научными? Вот Хитченс делает утверждение – галактики и туманности, снятые телескопом «Хаббл», – «грандиозные, загадочные и прекрасные». Это истинное утверждение? Я охотно соглашусь с Хитченсом, что да. Но является ли оно научным? Нет. С точки зрения науки галактика может обладать светимостью, массой, размерами, скоростью относительно других объектов и так далее, но никак не «красотой» и «загадочностью». Утверждая, что она такими свойствами обладает, вы уже признаете, что язык науки недостаточен для описания реальности. Итак, утверждение может быть истинным, оно может описывать реальность – и не иметь отношения к науке.

В-четвертых, истины нравственного характера тоже не относятся к научным. Как на это обратил внимание еще Дэвид Юм, из утверждений о сущем – «дела обстоят так-то» – никак не следуют какие-либо утверждения о должном – «следовательно, вы должны поступать так-то». Как иронически заметил о русских материалистах русский философ XIX века Владимир Соловьев: «Человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга». Одно никак не следует – и не может следовать – из другого.

Атеистическая публицистика (тот же Кристофер Хитченс является ярким образцом) полна самого надрывного нравственного негодования на реальные или предполагаемые грехи церковников – так, как если бы добро и зло были реальностью, и церковники были поистине злы и достойны осуждения. Но добро и зло – явно не научные понятия. В самом деле, если вы говорите, что священник N – очень плохой человек, то истинно ли это утверждение? Чтобы мы вообще могли обсуждать его истинность, мы должны признать реальность истин, которые не являются научными.

Сциентизм, таким образом, противоречит сам себе и нашему повседневному опыту – в том числе опыту атеистов.

Атеистическая риторика в значительной степени стоит на смешении науки – как метода познания, и сциентизма – как философской позиции. Очень часто, когда атеистические публицисты – англоязычные или наши – говорят «наука», они имеют в виду именно сциентизм. Но это путаница в категориях. Далеко не все сциентисты – ученые, и далеко не все ученые – сциентисты. Из научного метода как такового сциентизм никак не следует и никак им не обосновывается.

Обычный ученый просто скажет вам, что вопрос об ангелах не входит в его профессиональную компетенцию – науке нечего сказать о них. Научный метод с ними не работает. Над ангелами невозможно ставить экспериментов, и, в отличие от явлений природы, они недоступны регулярным наблюдениям. Ученый может в них верить или не верить – но не на основании науки. Ученый вполне может признавать (и чаще всего признает), что «реальный мир» больше того, что описывает наука.

Естественные науки изучают материю – и их методы построены на повторяющихся наблюдениях и воспроизводимых экспериментах. Поэтому выводы, к которым они приходят, касаются только материального мира. Ученый может быть как теистом, так и материалистом, но его научный метод имеет дело именно с материей.

Люди, горячо и эмоционально верящие во всесилие науки, будут склонны к материализму, – чтобы наука была ключом от всех дверей, необходимо, чтобы мир сводился к материи.

Бог, который не является природным объектом или процессом, не находится в поле зрения научного метода, и, таким образом, «научные» доказательства бытия Божия доказывали бы что-то другое: нечто в материальном мире.

Требование научных доказательств бытия Божия, таким образом, образует порочный круг: люди хотят, чтобы Бог был обнаружен методом, который в принципе рассматривает только материю.

Мы можем сказать, однако, что наука указывает на бытие Бога косвенно – как симфония не содержит композитора внутри себя, но определенно указывает на его существование.

Так и наука указывает на то, что мир, в котором мы живем, ограничен во времени, обладает математической структурой и высоко упорядочен, причем упорядочен именно таким образом, чтобы поддерживать жизнь (так называемая тонкая настройка Вселенной).

Но мы не можем продемонстрировать Бога в пробирке, а если бы могли, это был бы не Бог.

Материализм есть вера без доказательств

Парадокс атеизма в том, что мировоззрение, которое он предлагает, – материализм – требует именно того, что в атеизме объявляется главным грехом религии: веры без доказательств. У нас есть доказательства реальности Бога (о некоторых из них мы поговорим дальше), но нет доказательств истинности материализма, а главный довод в его пользу, – что его следует принимать «по умолчанию», пока не доказано обратное, – при ближайшем рассмотрении оказывается явно неосновательным.

Материализм или теизм – на что указывает наш опыт?

Иногда говорят о том, что материализм – это что-то само собой разумеющееся. Материя – это то, что мы можем пощупать. Это то, что мы можем из раза в раз наблюдать, то, над чем мы можем ставить эксперименты. А вот дух – это что-то лишь предполагаемое, что мы не можем рассмотреть в пробирке, и в конечном итоге иллюзорное. Как сказано, например, в Декларации в защиту клонирования, подписанной ведущими атеистическими интеллектуалами мира: «Богатство мыслей, чувств, упований и надежд человечества возникает, по всей видимости, из электрохимических процессов в мозге, а не из нематериальной души, способы действия которой не может обнаружить ни один прибор».

Отметим, что это как раз позитивное и очень решительное утверждение о мире, которое нуждается в доказательствах.

В рамках материализма (то же мировоззрение сегодня может называться натурализмом или физикализмом) весь наш опыт и все данные должны быть интерпретированы исходя из того, что природа является закрытой системой – то есть любые события в мироздании полностью определяются предыдущими состояниями системы и неизменными законами природы.

Обычно в защиту материализма приводят то, что это мировоззрение представляется более простым. В самом деле, если сознание можно свести к психологии, психологию – к биологии, биологию – к химии, химию – к физике, а физика самодостаточна и представляет собой завершенное описание реальности, это выглядит соблазнительно простым, ключом от всех дверей, и если мы пока не открыли им все загадки мироздания, то непременно откроем в будущем.

Но такая оценка «простоты» выглядит крайне субъективной – мы можем сказать, что постулировать Бога как источник всякой реальности гораздо проще.

С точки зрения описания нашего опыта – причем именно повседневного опыта, а не мистического, – материализм сталкивается с непреодолимыми трудностями, о которых мы поговорим чуть дальше.

В самом деле, действительно ли материя – это то, что обладает предельной достоверностью? Нет. Известный фантастический фильм «Матрица» обыгрывает идею, которую высказывал еще Декарт: а что, если все, что я воспринимаю, в том числе материальный мир и даже мое собственное тело, есть наведенная кем-то иллюзия? Возможно ли опровергнуть такое предположение? Нет. Ведь все, с чем я имею дело, – это комплексы ощущений в моем сознании. Я в принципе не могу выйти за его пределы и увидеть «мир как он есть». Ведь, куда бы я ни выходил, все, что я буду иметь, это те же комплексы ощущений в моем сознании – и больше ничего.

То, что я сижу за компьютером и чувствую под руками твердость стола, слышу музыку Палестрины и ощущаю вкус зеленого чая, может быть иллюзией, а на самом деле я – мозг в емкости с проводами, или даже не мозг, а сознание на каком-то вообще неизвестном мне носителе.

Декарт спасался от этого предположения верой в благость Божию, – Бог не попустит нам быть слепыми жертвами такой наведенной иллюзии.

Но есть ли что-то, в отличие от материи, обладающее несомненной достоверностью?

Да. Это наше сознание и свободная воля. Даже если все, что я вижу и слышу, – это сплошная имитация, существую я, тот, кто эту имитацию переживает. Я не могу сказать, что моего сознания не существует, – ведь, чтобы сделать это, я должен находиться в сознании. Я также непосредственно переживаю мою свободную волю – то, что я являюсь автором моих решений.

Даже внутри симуляции я осознаю решения, которые я принимаю, как мои собственные. Я не мог бы этого отрицать – ведь само такое отрицание было бы актом свободной воли.

Среди всех неясностей и неопределенностей есть то, чего я не могу не знать: я обладаю сознанием и свободной волей. Для того чтобы переживать материю (или, по крайней мере, ощущение материи), я должен обладать сознанием.

Любое описание мира, отрицающее реальность моего сознания и свободной воли, будет неадекватным – ведь, чтобы хотя бы воспринять его, я должен обладать тем и другим.

Но именно таким описанием и является материализм, который неизбежно отрицает свободную волю и не может объяснить реальность нашего сознания.

Есть ли у вас выбор, читать это или нет?

Если материализм верен, то любые события в мироздании определяются предыдущими состояниями системы и неизменными законами природы. В частности, все человеческие мысли, чувства и акты воли определяются очень сложным, но чисто материальным процессом в коре моего головного мозга. Я не контролирую этот процесс и не могу контролировать – это он, напротив, контролирует все акты воли, которые я задним числом считаю своими. Материализм с неизбежностью предполагает, что свободная воля – иллюзия. Для многих, в том числе многих атеистов, эта мысль прозвучит неожиданно. Поэтому нам стоит рассмотреть ее подробнее – и обратиться к словам самих ведущих атеистов, которые объясняют, почему это неизбежно так.

Вот что писал выдающийся нейрофизиолог (и атеист) Фрэнсис Крик:

«Вы, Ваши радости и скорби, Ваши воспоминания и устремления, Ваше чувство личной идентичности и свободной воли, на самом деле не более чем определенное поведение огромного скопления нервных клеток и связанных с ними молекул. Вы – не более чем набор нейронов… хотя и кажется, что мы обладаем свободной волей, наши решения уже предопределены для нас, и мы не можем этого изменить».

С ним согласен и известный космолог Стивен Хокинг:

«Обладают ли люди свободой воли? Если у нас есть свобода воли, то на каком этапе эволюции она возникла? Есть ли свобода воли у синезеленых водорослей и бактерий, или же их поведение непроизвольно, и они находятся во власти научных законов? Только ли многоклеточные организмы обладают свободой воли? Или лишь млекопитающие?
Хотя мы думаем, что способны делать осознанный выбор, наши познания в области молекулярных основ биологии свидетельствуют, что биологические процессы подчиняются законам физики и химии, а потому столь же детерминированы, как и орбиты планет. Недавние эксперименты в области неврологии подтверждают мнение о том, что наши поступки определяются нашим мозгом, который подчиняется известным научным законам, а не какой-то силе, существующей вне этих законов.
Трудно себе представить, как может проявляться свобода воли, если наше поведение определяется физическими законами. Поэтому, похоже, мы представляем собой не что иное, как биологические машины, а свобода воли просто иллюзия».

Знаменитый атеистический публицист Ричард Докинз пишет, что бессмысленно негодовать на преступника, поскольку его действия предопределены чисто природными процессами, и он не обладает свободной волей:

«Будучи материалистом, я придерживаюсь того взгляда, что сознание – это нечто, что возникает из мозга, внутри мозга. И я думаю, что компьютеры не наделены свободной волей: я совершенно уверен, что все, происходящее в компьютере, предопределено другими событиями во внешнем мире и – еще в большей степени – внутри самого компьютера. В этом смысле у компьютеров нет свободной воли. Но в этом смысле ее, скорее всего, нет и у нас…» И в другом месте: «Как ученые, мы полагаем, что человеческий мозг управляется законами физики. Концепции вины и ответственности связаны с тем, насколько свободным предполагается преступник… Но разве истинно научный, механистический взгляд на нервную систему не делает бессмысленной саму идею ответственности? Разве не любое вообще преступление – сколь угодно гнусное – не результат, в принципе, предшествующих условий, действующих через психологию или наследственность, или окружение обвиняемого?»

Мы могли бы продолжать – соратник Докинза по «новому атеизму» Сэм Харрис написал даже целую книгу, которая так и называется «Свобода воли, которой не существует». Отсутствие свободной воли с неизбежностью следует из самой догматики материализма.

Но в этом случае в лице материализма мы имеем дело с воззрением, которое отрицает самый несомненный наш опыт – опыт личной свободы. Чтобы стать сколько-нибудь последовательными материалистами, мы должны были бы отвергнуть не только высокие прозрения мистиков, но и наш повседневный опыт принятия решений.

Более того, само принятие этого мировоззрения потребовало бы от нас акта того, чего у нас, по его утверждению, нет – свободной воли. Материализм, таким образом, требует жить в неразрешимом абсурде.

Квалиа и интенциональность

Кроме вопроса о свободной воле существуют еще по крайней мере две проблемы, которые не позволяют свести сознание к материи. Это так называемая проблема «квалиа» и интенциональность.

«Квалиа» в переводе с латыни – «каково оно». Речь идет о субъективном переживании, таком как вкус, запах, ощущение ветра на лице и так далее. То, о чем сказал поэт: «свежесть утра, запах мяты, крик радости, восторга дрожь», – и о чем вообще любят говорить поэты.

Рассмотрим пример: допустим, ученый-оптик, страдающий дальтонизмом, знает все о красном цвете – длину волны, какие предметы имеют этот цвет и почему и так далее. Знает ли он при этом, как выглядит красное? Нет. У него нет опыта переживания красного цвета. Допустим, он чудесным образом исцелился от дальтонизма и увидел красный цвет – узнал ли он что-то новое? Очевидно, да.

Или представим себе ученого, который живет где-то в районе экватора и никогда не покидал родных мест, так что ему никогда в жизни не было холодно. Но он обладает всеми научными познаниями о холоде, в том числе он знает на уровне научного описания, как холод воздействует на человеческий организм. Знает ли он, как «мороз хватает за нос» на уровне личного ощущения? Знает ли он, каково это? Очевидно, нет.

Таким образом, наши субъективные ощущения невозможно описать на языке материализма, а сознание несводимо к материи.

Другая особенность нашего сознания – интенциональность.

Сам этот термин принадлежит австрийскому философу Францу Брентано. Оно приблизительно означает «направленность» или «о-чем-тость».

Сам Брентано пишет об этом так: «Любое явление сознания включает в себя что-то как свой объект. В представлении что-то представляется, в суждении – утверждается или отрицается, в любви – любится, в ненависти – ненавидится, в желании – желается и так далее. Это особенность исключительно явлений сознания; ни с одним физическим явлением не происходит ничего подобного. Таким образом, мы можем определить явления сознания, указав, что они содержат свой объект внутри самих себя».

Всякий психический акт направлен на нечто: мы думаем о чем-то, любим что-то, ненавидим что-то. Эта направленность предполагает желательность, избирательность, заинтересованность в рассмотрении именно этого объекта, а не другого. Иными словами, у нас возникает то или иное субъективное отношение к объекту. В направленности на объект присутствует субъективная компонента.

Но ни один материальный объект или процесс, насколько мы можем судить, не обладает подобным свойством направленности. Следовательно, сознание невозможно свести к материи.

Эту проблему признают и некоторые атеисты. Философ-атеист Томас Нагель в своей книге «Сознание и Космос: почему материалистическая неодарвинистская концепция природы почти наверняка ошибочна» обращает внимание на принципиальную неспособность материализма объяснить феномен сознания. По его словам, «материализм недостаточен даже для объяснения физического мира, поскольку физический мир включает в себя существа, обладающие сознанием, и это наиболее поразительные его обитатели».

Далее в этой книге мы рассмотрим проблему сознания и свободной воли подробнее – в разделе «Мозг, нейронаука и бессмертная душа».

Как природный процесс может быть «должен» или «виноват»?

Значительную часть атеистической публицистики составляют гневные обличения церковников, повинных в лицемерии, жестокости, воспрепятствовании человеческому прогрессу, насаждении обмана и суеверий, физическом и психологическом ущербе, всех войнах и вообще всех бедах этого мира.

Обвинения эти попросту неверны (о чем стоит говорить отдельно), но мы остановимся на другом. Чтобы обвинять других людей в нравственных преступлениях, нужно исходить из реального существования двух явлений: нравственного закона, обязывающего всех людей, и свободной воли.

В самом деле, чтобы говорить о том, что какие-то люди виновны и заслуживают осуждения (а не просто не нравятся нам лично), мы должны признавать, что они были обязаны поступать так, а не иначе; существует закон, который все люди должны соблюдать, – и они заслуживают осуждения, если его не соблюдают.

Говоря, что N – негодяй, и приглашая других разделить мое негодование, я, очевидно, не имею в виду, что N не соответствует лично моим представлениям о прекрасном – или представлениям моей группы. Он и не обязан соответствовать. Я неизбежно предполагаю, что добро и зло – это реальность, и все люди, включая N, обязаны творить добро и избегать зла.

Более того, я исхожу из того, что N – личность, обладающая свободной волей. Он мог бы и не совершать негодяйств, если бы сделал такой выбор. Это было в его власти. Если действия N всецело обусловлены естественным процессом, который протекает согласно неизменным законам природы, предъявлять ему претензии так же странно, как лесному пожару.

Проблема в том, что в атеистической картине мира не может существовать ни свободной воли, как мы уже это рассмотрели, ни объективного нравственного закона.

В самом деле, в мире без Бога любые утверждения вида «ты должен» или «ты неправ и виновен, если не соблюдаешь определенного нравственного закона» могут исходить только от людей и их коллективов. Совесть – это не больше чем голос коллектива. Конечно, раз мы привыкли слушаться этого голоса, мы будем испытывать дискомфорт, нарушая предписания группы, к которой мы принадлежим.

Как-то я читал историю об одном индийце, который поехал учиться в Англию. Он убедился, что англичане – чудовищно бездуховные по индийским меркам люди. Их вообще не интересует ни карма, ни переселение душ. Тем не менее они живут гораздо богаче и благоустроенней, чем индийцы. Глубоко огорчившись на родную культуру, молодой человек пошел в ресторан и съел там говяжью отбивную – страшный грех в его родных местах. После этого он чувствовал себя ужасно, его терзали невыносимые угрызения совести.

Мы, глядя со стороны, не видим в употреблении говядины преступления – у нас это вовсе не табу. «Совесть», угрызавшая молодого индийца, была не больше чем продуктом его воспитания в определенной культуре.

Как сказал немецкий мыслитель Фридрих Ницше: «Голос стада еще долго будет звучать в тебе. И если ты скажешь: „У меня уже не одна совесть с вами“, – это будет жалобой и страданием».

В мире без Бога вообще любые нравственные страдания есть страдания о говяжьей отбивной – совесть не может быть ничем иным, как «голосом стада». Но почему мы обязаны повиноваться этому «голосу стада»? Почему именно этого стада, а не другого?

Если индиец гневно упрекнет нас в употреблении говядины, не пожмем ли мы плечами: в твоей культуре это табу, а в нашей – нет? Если он будет настаивать на том, что мы обязаны воздерживаться от говядины и тяжко виновны, если ее все-таки едим, мы, вероятно, спросим: «С чего ты взял, что мы обязаны повиноваться твоим обычаям и что пренебрежение к ним делает нас виновными?»

Но это справедливо для любого нравственного суждения в мире без Бога: «Ты должен!» – «Кому? Да и вообще, с чего вы взяли?».

Противоречие атеистической риторики в том, что она содержит, во-первых, моральные претензии к христианам, которые поступали плохо, поэтому виновны и заслуживают порицания, во-вторых, провозглашает картину мироздания, где эти претензии полностью бессмысленны.

В рамках материализма не существует ни объективного нравственного закона, который люди были бы обязаны соблюдать и нарушение которого делало бы их виновными, ни свободной воли, по которой они могли его соблюсти или нарушить.

Каким же образом в такой картине мира люди могут быть виновны? В чем может быть виновен процесс в коре головного мозга, который неизбежно развивается согласно неизменным законам природы? И перед кем это он может быть виновен?

Опыт переживания ценностей

Известный атеист Ричард Докинз подарил миру чеканную фразу: «Во вселенной нет ни добра, ни зла, ни цели, ни замысла, ничего, кроме слепого и безжалостного безразличия». Вселенная, какой ее видит атеизм, стерильно безценностна. В ней есть лишенная сознания и воли материя, которая просто развивается по никем не установленным, но неизменным законам. У материи не может быть суждений и предпочтений. Она не может ничего ценить. Она не может чего-то требовать или обещать.

Мы, люди, – существа, которые переживают ценности; причем наш опыт ценностей указывает на то, что мы их открываем, а не создаем. Мы не назначаем что-то ценным – мы признаем ценность, которая существует независимо от нас.

Как-то я читал рассказ молодой женщины об ее обращении. Будучи студенткой, она была атеисткой и поклонницей австралийского философа Питера Сингера, для которого, например, взрослая свинья ценнее человеческого младенца, потому что ценность живого существа определяется его интеллектом, – а свинья гораздо умнее. (Сингер не только поддерживает аборты, но считает допустимым и умерщвление уже рожденных младенцев.)

Однако время шло, она вышла замуж и родила ребенка, – и, когда она взяла его на руки, ее внезапно поразило, какую же чушь и бред она несла раньше. Безусловная ценность маленького человеческого существа – очевидная, не нуждающаяся в доказательствах, – была для нее непосредственно переживаемым опытом.

Этот опыт подтолкнул ее признать, что в мире есть нечто принципиально не сводимое к материи – ценности. В конце концов это осознание привело ее к вере в Бога.

Конечно, последовательный атеист может сказать, что острое переживание драгоценности ребенка – важный эволюционный механизм, который побуждает родителей (и матерей особенно) нести труды и заботы, связанные с его воспитанием, и те же – эволюционные – причины имеет человеческая любовь вообще. Таким образом, опыт ценности другого человека иллюзорен – он не описывает чего-то реального в мироздании, за пределами наших голов. Гормон окситоцин побуждает нас любить и заботиться о наших домашних, потому что те, кто не заботился, вымерли, не оставив потомства. Это необходимая для выживания вида иллюзия, – но не больше. Она не указывает нам на устройство реальности.

Это соображение неудовлетворительно по крайней мере по двум причинам.

Во-первых, ценности и инстинкты лежат в разных плоскостях. Инстинкт побуждает меня есть всю доступную еду – и чем она калорийнее, тем лучше. Но это едва ли ценность – напротив, в изменившихся условиях, когда мы являемся городскими жителями, а еда доступна круглый год, я должен противиться своему аппетиту.

Инстинкт побуждает меня к ксенофобии – не дадим соседским обезьянам добраться до наших банановых пальм! – но мало кто станет считать ксенофобию ценностью.

Страх темноты понятен в африканской саванне, где хищники охотятся ночью, а вот человек мало что видит. Но в городской квартире это просто болезненный невроз.

Инстинкты не являются ценностями – они сами подлежат оценке.

Во-вторых, такого представления о ценностях невозможно придерживаться последовательно. Те же люди, которые говорят о том, что во Вселенной нет никакого замысла, а любовь можно свести к окситоцину, охотно говорят о правах и достоинстве человека. Но, если мы принимаем материализм, любые права, достоинства и прочие нематериальные вещи иллюзорны. Про них можно сказать то же самое, что и про любовь матери к ребенку, – это иллюзии, возможно, полезные для выживания вида, но не отражающие никакой реальности за пределами наших голов.

В рамках теизма наш опыт как раз совершенно понятен – люди созданы по образу Божию и ценны в Его очах. Прозревая ценность другого человека, мы осознаем, что он ценен для Бога. Мать, которая держит на руках ребенка, или юноша, который ведет под венец возлюбленную, не ослеплены инстинктами, – напротив, они прозревают истину о ценности другого человека.

Говорить о том, что мы «должны» признавать ценность и достоинство других людей в рамках материализма, бессмысленно. Кому должны? Почему мы «должны» именно этим нашим инстинктам, а не другим? Наш нравственный опыт указывает в сторону, противоположную материализму, – в сторону реальности Бога.

Наш нравственный опыт указывает на Законодателя и Судию

Если материализм верен, то бессмысленно не только наше негодование на злодеев, – но и наш опыт личной совести, угрызений из-за злых дел и удовлетворения от добрых. Ведь электрохимический процесс, который развивается в нашем мозгу, просто не мог бы развиваться иначе. Как говорит известная шутка, «законы физики нельзя нарушить даже за очень большие деньги».

Материализм требует от нас не только отрицания высокого мистического опыта, – но и вполне посюстороннего опыта свободного произволения и личной ответственности.

Другое необходимое условие для нравственных суждений – существование обязывающего нравственного закона. Если мы считаем, что люди должны поступать определенным образом, и порицаем их за то, что они так не поступают, мы немедленно оказываемся перед вопросами «Кому должны?» и «Перед кем виновны?».

Есть известная юмореска про каких-то сектантов, которые пытаются склонить человека к поклонению некоему Хэнку. Великий Хэнк запретил убивать, красть, прелюбодействовать и есть майонез. Майонез особенно. Смысл этой атеистической сатиры в том, что религия-де запрещает некоторые действительно плохие вещи, но она вводит и ряд бессмысленных запретов.

Но в мире без Бога вообще любые запреты есть не больше чем выражение воли отдельных людей или сообществ – они столь же произвольны, как запрет есть майонез. Если люди появились в ходе развития безличных и бессмысленных сил природы, у них просто не существует никакого подлинного блага и предназначения, которому могли бы соответствовать (или не соответствовать) их поступки. Любое заявление вида «ты должен» – не больше чем попытка каких-то людей и сообществ навязать тебе свою волю.

В мире, который сотворен Богом, мы – как существа, созданные по Его образу, – обладаем подлинной свободной волей и нравственной ответственностью. Нас не обманывает ни опыт нашей свободы, ни совесть. Существует подлинная свобода, и существуют подлинное добро и зло. Об этом говорит наш опыт – и он несовместим с материализмом, а вот с теизмом, напротив, очень хорошо совместим. Как и другой наш опыт – опыт переживания красоты.

Красота указывает на Художника творения

Как верующие, так и атеисты способны переживать чувство эстетического восхищения мирозданием. Тот же Ричард Докинз, когда он отлагает свои инвективы против религии и пишет о предмете, который он знает и любит, – биологии, – не может скрыть своего восхищения творением. Другой воинствующий атеист, Кристофер Хитченс, призывает нас оценить красоту далеких галактик, снятых телескопом «Хаббл».

В этом отношении интересно высказывание ревностного сциентиста А. Маркова, который огорчается на то, что авторы книг об эволюции часто цитируют высказывание Дарвина, завершающее его знаменитую книгу о происхождении видов: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм».

Марков видит в этом уступку Дарвина общественному мнению того времени и с огорчением замечает, что «просто удивительно, как удается до сих пор некоторым людям не замечать подлинного величия, захватывающей дух красоты научной картины мира».

Научная картина мира, действительно, заставляет изумляться величию Творения – но что автор имеет в виду, говоря о «подлинном величии» или «захватывающей дух красоте»? Эти понятия, очевидно, не являются научными, – и взволнованный язык, к которому он прибегает, совсем не является языком науки.

Он говорит о ценностях, – таких как красота и величие, – и утверждает, что эти ценности присущи научной картине мира, а люди, не замечающие этого, неправы и вызывают у него огорчение. Причем красота и величие мироздания, открываемые нам наукой, есть нечто объективное, существующее на самом деле, – что мы должны увидеть, чему мы должны воздать должное.

Но мироздание, в котором присутствуют ценности – их мы должны заметить и признать, – уже не может быть полностью описано на языке науки.

У туманности Андромеды с точки зрения науки может быть размер, светимость, скорость относительно других объектов и так далее, но у нее не может быть такого свойства, как «красота».

Если материализм верен, наше переживание красоты есть в чистом виде иллюзия. Ей ничто не соответствует в реальном мире за пределами нашего сознания. Мироздание – звездные туманности или величественные горы, или изящные антилопы – просто не обладает таким качеством, как «красота». Оно обладает массой, скоростью, светимостью (или отражательной способностью) или другими материальными свойствами, которые могут быть описаны на языке естественных наук.

Говоря о том, что крабовидная туманность «красива», мы говорим о том, что Вселенная (и отдельные объекты в ней) обладает качеством, которое не может быть описано на языке материализма.

Красота указывает на Художника – который создал Вселенную прекрасной, потому что Он любит красоту, а не уродство, и который наделил нас способностью видеть красоту – и даже, в подражание Ему, создавать ее. Как говорил еще Платон в «Тимее», космос – прекраснейшая из возникших вещей, а его Устроитель – наилучшая из причин.

Духовный опыт и возражения против него

Христиане часто начинают с указания на свой духовный опыт, уверенность в истине, внушенную Духом Святым. «Потому что вы не приняли духа рабства, [чтобы] опять [жить] в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: „Авва, Отче!“ Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии» (Рим. 8:15, 16).

Это вызывает у наших оппонентов немедленный вопрос: откуда вы знаете, что это не самовнушение, не галлюцинация, не самообман?

Конечно, мы можем ответить, что материализм требует признания иллюзией не только духовного опыта, но и опыта добра, свободы, ответственности, ценности, красоты – и его склонность объявлять все иллюзией трудно признать здоровой и оправданной.

Но нам стоит рассмотреть возражения против реальности духовного опыта по существу. В самом деле, приверженцы нехристианских религий или практик, резко порицаемых христианством (например, оккультизма), тоже говорят о своем духовном опыте – который христиане вряд ли согласятся считать аутентичным. Мормоны, например, говорят о том, что Святой Дух свидетельствует им об истине Книги Мормона, – с чем христиане едва ли согласятся.

Это законный вопрос, и он ставился уже очень давно, – потому что необходимость как-то сортировать духовный опыт существует так же давно, как он сам. «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (1 Иоан. 4:1).

Но служит ли такое разнообразие (и противоречивость) духовного опыта указанием на то, что Бога нет и любой религиозный опыт иллюзорен? Напротив. Зрительными галлюцинациями могут страдать только существа, по природе своей обладающие зрением; слуховые галлюцинации возможны для нас только потому, что мы, как вид, обладаем слухом. И, конечно, они указывают на то, что мы живем в реальности, постигаемой при помощи зрения и слуха.

Наличие «духовных галлюцинаций» говорит о наличии «духовного зрения». Конечно, человек, страдающий болезнью глаз, может видеть очень плохо, принимать собаку за ребенка и дерево за телеграфный столб, но эти ошибки, вызванные слабостью зрения, никак не говорят о том, что зрения, как человеческой способности, не существует.

Люди могут переживать ложный мистический опыт; они могут ошибочно интерпретировать истинный (потому что любой наш опыт мы интерпретируем, исходя из нашей культуры, языка и представлений о мире) – но было бы странно делать из этого вывод, что весь духовный опыт иллюзорен.

Конечно, атеистическая публицистика часто относит духовный опыт к области психопатологии, – люди, страдающие психозом, могут общаться с воображаемыми друзьями или бежать от воображаемых врагов. Ошибочность этого довода становится очевидной, как только мы получаем некоторое представление о психозах.

Для психоза характерен некоторый комплекс симптомов, которого нет в религиозном опыте, но самое главное отличие – «по плодам». Психоз – тяжелая болезнь, которая разрушает человека, его способность жить счастливой и плодотворной жизнью и его отношения с окружающими. Подлинный духовный опыт приводит к обратному эффекту – исправлению жизни. Алкоголики избавляются от своего порока, преступники, отбывавшие длительные сроки за свои злодеяния, становятся законопослушными гражданами, женщины, вовлеченные в проституцию, освобождаются от прежнего образа жизни и обретают свободу и достоинство. Это не просто яркие рассказы отдельных людей. Статистика говорит о том, что религиозные программы помощи наркозависимым эффективнее светских, и в целом прихожане церквей живут более счастливой и здоровой жизнью, чем их неверующие соседи.

Психопатологический опыт, приводящий к более счастливой, здоровой и социально устроенной жизни – это противоречие в определениях.

Если «воображаемый друг», как любят ехидничать атеисты, оказывает вам реальную помощь, это серьезная причина не считать его воображаемым.

Таким образом, наш опыт ценностей, свободы, добра, красоты, сознания указывает на личностный, благой, свободный и прекрасный Источник.

Мы называем его Богом.

Мы принимаем, что он открылся людям в истории спасения – прежде всего, в личности и деяниях Господа нашего Иисуса Христа. Но это уже несколько другая тема.

Перерастая Докинза

О феномене докинзианского атеизма

В последующих главах мы рассмотрим полемические труды британского биолога и публициста Ричарда Докинза. Этот популярный – в том числе у нас – атеистический автор может считаться если не основателем, то, по крайней мере, наиболее ярким представителем определенного подвида атеизма, который я бы так и назвал – докинзианством. У него есть последователи и подражатели – у нас, в России, например, можно назвать Александра Панчина, – совмещающие научно-популярные труды с характерным типом боевитого атеизма.

В английском языке есть выражение «проповедовать хору», то есть людям, и так уже давно разделяющим убеждения проповедника. Цель такой проповеди – не сообщить аудитории что-то новое или привлечь неверующих. Она должна ободрить и воодушевить тех, кто уже полностью согласен. Это выражение хорошо описывает книги Ричарда Докинза – со стороны они выглядят поразительно слабыми, в то время как у хора вызывают восторг. Трудно избежать аналогии с каким-нибудь фундаменталистским проповедником, непоколебимо уверенные речи которого кажутся вершиной мудрости его пастве, но со стороны воспринимаются скептически.

Не так давно (в 2019 году) вышла книга Докинза Outgrowing God: A Beginner's Guide («Перерастая Бога. Пособие для начинающих»). В основном, говоря о воззрениях Докинза, я буду обращаться к ней. Но перед тем как обратиться к конкретным аргументам автора, сделаем несколько общих наблюдений о самом феномене докинзианского атеизма.

Игнорирование оппонентов

Как это сразу бросается в глаза, автор не приводит каких-то новых аргументов, а только упорно повторяет старые. Если вы ожидали какого-то развития темы, нового поворота дискуссии, вы его не найдете. С момента выхода его бестселлера «Бог как иллюзия» прошло уже 14 лет, вышли десятки книг и сотни статей и рецензий, в которых доводы Докинза подвергались критике, причем как со стороны христиан, так и со стороны атеистов.

Такие известные христианские авторы, как биохимик и богослов Алистер Макграт, оксфордский профессор математики Джон Леннокс, философ Алвин Плантинга, философ Уильям Лейн Крейг, и многие другие весьма тщательно рассмотрели (и опровергли) доводы Докинза. Более того, Докинзу сильно досталось от тех, кто, казалось бы, должен был его поддержать, – от агностиков и атеистов.

Известный философ Майкл Рьюз (сам атеист), например, писал: «В отличие от „новых атеистов“, я считаю нужным изучать предмет – и книга „Бог как иллюзия“ Докинза заставляет меня стыдиться того, что я тоже атеист. Докинз просто не дает себе труда разобраться в христианских аргументах, которые он заносчиво высмеивает».

Эта волна критики могла бы вызвать, по крайней мере, какую-то коррекцию в аргументах, но, похоже, прошла совершенно незамеченной. Такое впечатление, что Докинз предпочитает просто игнорировать любые доводы и критику и пишет так, как будто этих 14 лет просто не было.

Безграмотность как принцип

Это игнорирование само по себе является интересным феноменом, который представляется не столько личной особенностью Докинза, сколько качеством всей субкультуры «нового атеизма». Как сказал сам Докинз, когда его упрекнули в безграмотности в вопросах христианского богословия: «Необходимо ли разбираться в лепреконологии, чтобы перестать верить в лепреконов?»

Разумеется, не обязательно разбираться в каких-то верованиях, чтобы их не принимать, но вот для того, чтобы содержательно критиковать их, надо понимать, о чем идет речь. Я не разделяю, например, буддизма, но, если бы я решил писать объемистые книги, критикующие буддизм, я должен был бы потратить хотя бы некоторое время на то, чтобы разобраться с тем, во что верят буддисты, и понять их логику.

Если бы я сделал себе имя (и достаток) на нападках на буддизм, заявляя при этом, что не собираюсь сколько-нибудь вникать в учение, на которое обрушиваюсь, или знакомиться с ответами, которые сами буддисты (и грамотные религиоведы) дадут на мои нападки, я бы выставил себя чрезвычайно самоуверенным и невежественным человеком, недостойным высокой оценки ни с интеллектуальной, ни с этической точки зрения.

Но аналогичные по качеству нападки на христианство вознесли Докинза в ранг «ведущего публичного интеллектуала». Как это срабатывает? Американский христианский философ Уильям Лейн Крейг говорит о том, что «новый атеизм» – это не феномен интеллектуальной жизни; это феномен массовой культуры.

Беседы между действительно высокообразованными философами о теизме и атеизме проходят на уровне, проникновение на который требует усилий. Книги об этом не расходятся огромными тиражами – обычно покупатели хотят чего-то попроще, хлесткой публицистики с элементами стеба, которая в то же время позволяла бы им ощутить себя причастными к интеллектуальной жизни. Это не трудные книги, которые заставляют вас признать ваши познания недостаточными и тащат вас на более высокий интеллектуальный уровень; это легкие книги, которые уверяют вас, что с вашим уровнем уже все в порядке.

Они внушают вам, что, если вы не верите в Бога, это уже делает вас намного умнее Блаженного Августина, Декарта, Паскаля, Ньютона, Бойля и большей части человеческого рода вообще, – и разве это не здорово? Не слишком толстая и совсем не трудная книжка Докинза дает вам возможность прочувствовать, какой вы молодец, и с завоеванной интеллектуальной вершины бросить гордый взгляд на копошащихся внизу приверженцев нелепых суеверий. Для этой цели книга не может и не должна быть утомительной и предполагать глубокое проникновение в материал. Как сказано в «Письмах Баламута» у К. С. Льюиса: «Самоуверенная тарабарщина, а не аргументы, поможет тебе удержать пациента вдали от церкви. Не трать времени на то, чтобы убедить его в истинности материализма: лучше внуши ему, что материализм силен или смел, что это философия будущего».

Впрочем, Докинз и не скрывает того, что его последняя книга написана для подростков, которым его предыдущий magnum opus – «Бог как иллюзия» – показался слишком трудным. Это может показаться странным – что же трудного и недоступного подростку в «Боге как иллюзии»? Трудно найти более подростковую книгу! Кто в пятнадцать лет не считал себя умнее всех? Сочетание глубокой неосведомленности с непробиваемой самоуверенностью может быть утомительным, но что же в нем непонятного? Но перейдем к рассмотрению доводов Докинза.

О лозунгах, притворяющихся аргументами

Но книги Докинза интересны с другой точки зрения – как энциклопедия типовых нападок на веру в Бога, которые повторяются раз за разом и самыми разными людьми. Это скорее лозунги, чем аргументы. Аргумент является частью дискуссии, он живет и меняется, встречая и рассматривая возражения. Лозунги, например, такие как «Религия – причина всех войн!», «Религия – психиатрическое расстройство!», «Нет ни малейших доказательств реальности Бога!» – провозглашаются годами и столетиями, не переживая ни малейших модификаций. Конечно, у лозунгов есть свой смысл и предназначение – опознавать своих, поддерживать чувство причастности к группе, обеспечивать преемственность, но они не являются частью нашей интеллектуальной жизни. Принимать их за аргументы – тем более аргументы решающие – было бы ошибкой.

Лозунг мог когда-то быть аргументом; но когда на него давно ответили, и он отказался реагировать, как-то модифицироваться или просто признать поражение и сойти со сцены, он окончательно перестал, если воспользоваться близким Докинзу биологическим языком, эволюционировать и превратился в живое ископаемое.

Тем не менее эти лозунги стоит рассмотреть, потому что нам стоит быть готовыми объяснить, что, если лозунг когда-то и был аргументом в споре, ответы на него уже давно даны. И только принципиальное невежество, характерное для этого вида атеизма, упорное нежелание знать хоть что-то о реальных взглядах оппонента позволяет принимать их за живые аргументы.

Сделав такое длинное предисловие, перейдем к рассмотрению конкретных лозунгов.

В какого именно Бога?

На вопрос «Верите ли вы в Бога?» Докинз иронически уточняет: «В какого именно?» «Люди по всему миру на протяжении истории поклонялись тысячам различных богов», – пишет он и перечисляет различных языческих божеств, в разных мифологиях ответственных за разные области жизни.

Этот вопрос был бы понятен в устах советского – или китайского – школьника, который был просто лишен каких-либо знаний о религии, а видел только антирелигиозные карикатуры, в которых Бог Библии изображался в одном ряду с африканскими идолами и Бабой-ягой. Но Докинз пишет книги и статьи о религии, причем уже годами и десятилетиями. Как ему удалось не нахвататься за это время хотя бы самых базовых религиоведческих знаний – непонятно.

Очевидно, в европейской культуре вопрос о «вере в Бога» предполагает христианского Бога, шире – Бога этического монотеизма. Ставить этого Бога в один ряд с Одином, Тором, Афродитой или Бахусом – значит проявлять не неверие, а невежество.

Вы можете полагать и языческих богов, и Бога монотеизма чисто умозрительными концепциями, которым ничего не соответствует в реальности, но вам стоит знать, что это фундаментально разные концепции.

Языческие боги находятся внутри мира, они являются его частью, они, безусловно, более могущественны, чем люди, но не всемогущи. Они напоминают человеческую аристократию, оказывающую покровительство в обмен на подати и изъявления почтения. Между ними постоянно возникают конфликты, и они могут занимать разные стороны в человеческих войнах. Боги могут терпеть поражения друг от друга. Они не обладают ничем похожим на всеблагость, и никак нельзя сказать, что они любят людей вообще. У них могут быть любимцы – как у аристократов могут быть фавориты, – но никакой всеохватной или тем более жертвенной любви к человеческому роду они не питают. Они едва ли нравственны – Зевс, например, неистово блудлив и изменяет своей жене Гере с кем ни попадя. Впрочем, у него самого было тяжелое детство – его пытался убить родной отец, Кронос.

Бог этического монотеизма находится вне мира и является его Создателем: как художник находится вне картины или композитор – вне симфонии. У Него нет конкурентов, с которыми бы Он боролся за власть. У Него нет страстей, которые гнали бы Его к сомнительным приключениям. Он обладает всемогуществом и нравственной благостью.

Понимание того, что Бог Библии – не Зевс и не Тор, и не Бахус с Афродитой, – это не вопрос веры. Это вопрос минимальной религиоведческой грамотности, которой, увы, Докинз не проявляет. И этот Бог не является «одним из тысяч», что делает довод Докинза просто не относящимся к делу.

Исторически безграмотные аналогии

Докинз пишет: «Я не верую в богов древнего Египта, вроде Озириса, Тота, Нут, Анубиса или Хора, его брата, который, как Иисус и множество других богов, как о них говорят, родился от девы».

Многие уже вспомнили знаменитую цитату из «Мастера и Маргариты»: «Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор».

Аргумент, как видим, успел хорошенько окаменеть уже задолго до Докинза. Но как дело на самом деле обстоит с «множеством богов, рожденных от девы»? Обратимся к другому атеисту, но более грамотному. Специалисту по Новому Завету Барту Эрману, которого Докинз с одобрением упоминает, но, видимо, не читал.

В своей книге «А был ли Иисус?» Эрман находит для нас вероятный первоисточник тезиса о «языческих девах, рождающих спасителей». Это вышедшая в 1875 году книга Керси Грейвса «Шестнадцать распятых спасителей: христианство до Христа». Грейвс пишет:

«Изучение истории Востока показывает удивительный факт: рассказы о воплощенных богах, напоминающих чудесный персонаж Иисуса Христа, существовали у большинства (или даже у всех) языческих народов древности. Рассказы о некоторых из этих боговоплощений столь разительно схожи с рассказами о христианском Спасителе – не только в общих чертах, но иногда и в самых мелких частностях (от легенды о непорочном зачатии до легенды о распятии и последующем вознесении на небеса), – что их можно едва ли не перепутать».

Грейвс приводит ряд примеров, которые потом разошлись по множеству атеистических книг и статей. У него возникает только одна проблема, на которую обращает внимание Эрман:

«Можно спросить: откуда все это взято? Грейвс никак не документирует свои утверждения. Читатель обязан верить ему на слово. Если кто-то захочет проверить, действительно ли с Буддой, Митрой или Кадмом происходило нечто подобное, он не будет знать, куда смотреть. Грейвс не сообщает источники своей информации.
Впрочем, разве он в этом одинок? С тех пор прошло 140 лет, а подобные голословные утверждения кочуют из одной мифологистской книжки в другую».

Эрман особенно обращает внимание на то, что античный мир не знает никаких «рождений от девы». У язычников было немало мифов о телесной связи между богами и земными женщинами, но эти женщины, естественно, не были никакими девами, а их полубожественные дети рождались обычным порядком – от близости между мужчиной и женщиной, даже если в роли мужчины выступал языческий бог.

Докинз просто пересказывает старые атеистические фейки, даже не пытаясь навести справки и выяснить, на чем основаны представления, которые он предлагает читателю. Глубоко ироничная ситуация, когда люди, язвительно высмеивающие легковерие и всему требующие доказательств, тиражируют явные фейки, возникает в интернете постоянно, – и сам Докинз является одним из наиболее ярких примеров.

Если бы ты родился в другом месте…

Докинз пишет: «Одна из причин, по которым я оставил веру, состоит в том, что, когда мне было лет девять, я уже понимал, что, если бы я родился в семье викингов, я бы твердо верил в Одина и Тора. Родись я в древней Греции, я бы поклонялся Зевсу и Афродите. В наше время, если бы я был рожден в Пакистане или Египте, я бы верил, что Иисус – не больше чем пророк, а не Сын Божий, как учат христианские священники… Люди, которые выросли в разных странах, копируют своих родителей и верят в Бога – или богов – своей страны. Эти верования противоречат друг другу и не могут все быть истинными».

Это тезис, который Докинз повторяет годами: «Если вы верите в Бога, то потому, что вы бездумно копируете ваших родителей», – особенно удивительно звучит здесь, в России. В самом деле, перечисляя возможные варианты рождения, Докинз совершенно исключает «если бы вы родились в СССР или в Китае». Но я как раз родился в СССР и был воспитан в «научном атеизме». То светлое царство разума и науки, которое западные атеисты еще только мечтают увидеть в будущем, я уже видел в своем прошлом.

Если Докинз призывает меня отвергнуть представления, навязанные мне в детстве, когда я еще не думал своей головой, – что ж, именно это я и сделал. Но на чем основан сам довод – «в мире существует множество противоречащих друг другу религий, следовательно, ты должен быть атеистом»? Очевидно, на той скрытой предпосылке, что атеизм предполагается позицией по умолчанию. Это не просто одно из мировоззрений, наряду с другими, но стартовая позиция, с которой мы должны рассматривать все остальные взгляды на мир.

Но на чем основаны притязания атеизма на то, чтобы быть такой стартовой позицией? Как нам объясняют сами атеисты, на таком понятии, как бремя доказательства. Чтобы поверить во что-то, например в летающие тарелки, нужны доказательства. А вот чтобы остаться в неверии, никаких доказательств не нужно. Вы не обязаны доказывать, что летающих тарелок не существует, да и как бы вы могли это сделать?

Точно так же и с верой в Бога – это верующие должны предъявлять доказательства, а неверие никаких доказательств не требует, это позиция по умолчанию. Как это формулирует Докинз: «Когда люди говорят о том, что они атеисты, они не имеют в виду, что они могут доказать, что никаких богов не существует. Строго говоря, невозможно доказать, что чего-либо не существует. Мы не можем определенно знать, что богов нет, – точно так же как мы не можем доказать, что не существует фей или пикси, или эльфов, или хобгоблинов, или лепреконов, или розовых единорогов; как мы не можем доказать, что Санта-Клаус, или Пасхальный кролик, или Зубная фея не существуют… но мы в них не верим».

Мы уже рассмотрели ошибочность такого подхода выше – в главе «Верующие и атеисты: на ком лежит бремя доказательства?» – и теперь сосредоточимся на другой ошибке Докинза. Ошибочных аналогиях.

Аналогии между верой в Бога и верой в фей неосновательны

Иногда Докинз (как и другие критики христианства) прибегают к аналогиям, которые настолько неосновательны, что складывается впечатление, мы имеем дело с троллингом: «Люди, которые всерьез верят в фей и гоблинов, леших и домовых, глупы и невежественны, и вы, христиане, такие же дураки, ха-ха!» Но примем, что Докинз и те, кто его повторяет, действительно не улавливают разницы и ее нужно объяснить.

Персонажи низшей мифологии предполагаются частью этого мира. Феи и эльфы не всемогущи – и, значит, мы можем застать их врасплох, подвергнуть их наблюдению, знать что-то, чего не знают они. Они нуждаются в пространстве для обитания, в каких-то жилищах, они должны чем-то питаться, следовательно, иметь что-то вроде экономики и сельского хозяйства. У нас должны быть вполне предсказуемые способы их обнаружить, – если бы они существовали.

Бог библейского теизма – не часть этого мира. Он его Создатель. Вернемся к аналогии с компьютерной игрой. Пространство компьютерной игры может быть населено множеством персонажей – людей, животных, сказочных существ. Но среди них вы едва ли найдете создателя всего этого игрового мира. Вы можете исходить созданный им виртуальный мир из конца в конец и так его и не встретить, хотя, по здравом рассуждении, вы предполагаете, что создатель (или, скорее, раз мы говорим об игре, коллектив создателей) у игры есть, – не сама же себя она написала. Вопрос о том, «существуют ли среди персонажей данной компьютерной игры эльфы», отличается от вопроса «Есть ли у нее создатель?».

Если некоторые игроки пустили слух, что где-то в игре есть секретный уровень с эльфами, а все множество игроков, заходящих на серверы игры по всему миру, его так и не обнаружили, мы можем заключить, что, скорее всего, никаких эльфов там нет и тратить время на их поиски бессмысленно.

Но это никак не сделает более правдоподобным предположение, что игру никто не создавал, и она возникла в результате случайных глюков операционной системы, которую, кстати, тоже никто не создавал.

Подобно этому в сотворенном мире вы не можете набрести на Бога так, как если бы Он был одним из его элементов, или застать Его врасплох, как если бы Его знание или могущество были ограничены.

В том, что я пишу, нет ничего нового – это было известно за столетия до выхода книги «Бог как иллюзия», а после выхода этой книги множество авторов постарались разъяснить это Докинзу, но, увы, его твердый отказ вникать в «лепреконологию» надежно защищает его от исправления ошибок и интеллектуального роста.

Другие утверждения Докинза – тоже достаточно характерные – мы рассмотрим в следующих главах.

Докинз, Юм и экстраординарные утверждения

Один из самых популярных аргументов против христианской веры в чудеса, который приводит Докинз в своей книге «Перерастая Бога», восходит к Дэвиду Юму. Вот как Докинз его излагает:

«Великий шотландский философ XVIII века Дэвид Юм высказывался о чудесах, и я хотел бы остановиться на этом, потому что это важно. Я перескажу его мысль своими словами. Если кто-то утверждает, что он видел чудо – например, что Иисус воскрес из мертвых… – у нас есть два варианта.
Вариант 1: Это произошло на самом деле.
Вариант 2: Свидетели ошибаются – или лгут, или галлюцинируют, или их слова переданы ошибочно, или участвуют в каком-то розыгрыше. Вы можете сказать: „Эти свидетели такие надежные, я готов доверить им свою жизнь, и было множество и других свидетелей – было бы чудом, если бы они лгали или заблуждались“.
Но Юм бы ответил на это: хорошо, но, если вы даже полагаете вариант 2 чудом, вы, конечно, согласитесь, что вариант 1 еще более чудесен. Когда вам приходится выбирать между двумя вариантами, всегда выбирайте менее чудесный».

Похожий довод выдвигает известный популяризатор науки Карл Саган, которого Докинз тоже цитирует: «Экстраординарные утверждения требуют экстраординарных подтверждений».

На аргумент Юма против чудес часто ссылаются, так что нам стоит рассмотреть его немного подробнее. Сам Юм говорит: «Чудо есть нарушение законов природы, а так как эти законы установил твердый и неизменный опыт, то доказательство, направленное против чуда, по самой природе факта настолько же полно, насколько может быть полным аргумент, основанный на опыте».

Речь идет о том, что любые сообщения o сверхъестественных событиях – таких, например, как воскресение Иисуса из мертвых, – являются экстраординарными. Ничего подобного обычно не происходит, весь наш опыт – и опыт многих поколений – говорит о том, что мертвые остаются мертвыми, да и вообще мы обычно не наблюдаем сверхъестественных явлений.

Другими словами, если весь наш опыт говорит о том, что мертвые не воскресают, утверждение, которое опровергало бы этот опыт, стоит воспринять с глубоким скептицизмом.

Поэтому, чтобы поверить в истинность сообщений о сверхъестественном, нужны какие-то совсем уж экстраординарные свидетельства, и атеисты не считают какие-либо сообщения о чудесах удовлетворяющими этому критерию. Аргумент Юма породил обширную литературу, в которой приводится множество причин, по которым он неверен. Мы обратим внимание на некоторые из них.

Кольцевой аргумент

Аргумент Юма содержит логическую ошибку, которая называется по латыни idem per idem – «то же посредством того же», – ее еще называют «кольцевым аргументом». Ошибка состоит в том, что аргумент с самого начала подразумевает то, что пытается доказать. Как, например, в известном анекдоте:

– Он у нас такой святой человек, такой святой! Он каждый день разговаривает с Богом!
– А он не врет?
– Ну как же может врать человек, который каждый день разговаривает с Богом!

Другой пример, который любят приводить на атеистических сайтах: «Библия боговдохновенна и истинна потому, что так написано в Библии».

Вывод, к которому люди приходят, на самом деле уже спрятан в предпосылке. В эту же ошибку впадает и аргумент Юма. Выразим его короче, чтобы подчеркнуть ее:

1. Твердый и неизменный опыт показывает, что чудес не бывает.

2. Следовательно, мы не должны принимать свидетельства о чудесах.

Пункт 1 уже провозглашает то, что утверждается в пункте 2.

На самом деле, человеческий опыт включает в себя множество сообщений о сверхъестественных явлениях, и единственный способ сказать о том, что «твердый и неизменный опыт» говорит против чудес, состоит в том, чтобы заранее объявить все свидетельства о чудесах ложными. Как на это обращает внимание философ Уильям Лейн Крейг: «Говорить о том, что твердый и неизменный опыт говорит против возможности чудес, – значит уже подразумевать, что чудес не бывает».

Юм заранее исключает из человеческого опыта любые чудеса, а потом на основании этого, отредактированного таким образом опыта делает вывод, что чудес не бывает.

Аргумент Юма, по сути, является тавтологией – поскольку чудес не бывает, чудес не бывает. Уже это делает аргумент Юма невалидным. Но нам стоит рассмотреть и некоторые другие его трудности.

Нарушают ли чудеса законы природы?

Само определение чуда как «нарушения законов природы» трудно принять. Приведу пример. Представьте себе, что я оставил на даче под кроватью 32-килограммовую гимнастическую гирю. Вернувшись на дачу, я обнаружил, что она лежит на шкафу. Будет ли это означать, что нарушен закон всемирного тяготения? Нет, это просто будет означать, что в мое отсутствие на даче побывал кто-то достаточно сильный, чтобы закинуть гирю на шкаф.

Так и чудо указывает не на то, что природа способна нарушать свои законы, а на вмешательство могущественной внеприродной силы. Для верующих христиан чудо никогда не было доказательством того, что законы природы не работают. Оно служило доказательством вмешательства Бога.

Более того, чудо могло быть опознано как чудо только на фоне того, что природа подчиняется установленным для нее законам. Воскресение Иисуса является уникальным Божьим знамением именно потому, что обычно мертвые не воскресают, и воскресение мертвого человека есть дело невиданное и неслыханное. Я могу точно знать, что у меня на даче кто-то побывал, именно потому, что обычно гири подчиняются закону всемирного тяготения и лежат где положили.

Чтобы прояснить ситуацию, приведем пример, заменив Бога (на которого у атеистов аллергия) на инопланетян (на которых у них аллергии, будем надеяться, нет). Вообразим, что дружественные инопланетяне при помощи квантового трансмутатора, чуда инопланетной технологии, превратили воду в вино на вечеринке по случаю первого контакта. Отвергнут ли атеисты такую возможность, потому что она «нарушает законы природы»? Едва ли. Помнится, в одном фантастическом сериале какое-то устройство типа кофеварки на ходу синтезировало хоть вино, хоть сок, хоть что угодно еще.

Никто не скажет: «Так не бывает! Это нарушение законов природы!» Не нарушение – просто вмешательство достаточно могущественной силы (инопланетян), которые делают то, что природа в общем случае не делает.

Наука не может ни отрицать, ни подтверждать чудес. Просто потому, что ключевое слово научного метода – «воспроизводимость». Научный метод не может иметь дело с невоспроизводимыми явлениями – такими как вмешательство в ход природных процессов личностных агентов.

Такое вмешательство никак не ставит под вопрос законы природы и никак не опровергает наш повседневный опыт. Точно так же как вмешательство человека, переложившего гирю на шкаф, не ставит под вопрос закон всемирного тяготения.

Абсолютизация ограниченного опыта

Еще одна ошибка этого аргумента против чудес состоит в абсолютизации неизбежно ограниченного человеческого опыта. В 1768 году в Парижскую академию наук было доставлено несколько метеоритов, которые, по утверждению свидетелей, «упали с неба».

Конечно, такие сообщения были «экстраординарными» – обычно камни с неба не падают. Весь наш опыт говорит, что камень с неба – это последнее, чего нам стоит опасаться. Экстраординарных подтверждений не было – были свидетельства каких-то простых и необразованных людей, что они наблюдали такое падение.

Академики признали эти свидетельства ложными на том основании, что «камни с неба падать не могут». Вулканическими эти камни быть не могли, теория, что камни могут конденсироваться из воздуха во время грозы, была справедливо отвергнута, а про то, что камни могут прилетать из космоса, академики еще не знали – и, в полном соответствии со своим опытом (и в согласии с подходом Юма), признали сообщения суеверных и необразованных людей о «камнях с неба» ложными. Теперь мы знаем, что они ошиблись ввиду неизбежной ограниченности их знаний.

Таким образом, подход, который предлагает Юм и вслед за ним Саган и Докинз, будет приводить к ошибкам даже в случае вполне обычных, несверхъестественных явлений.

Как мы определяем вероятность?

Но как мы определяем саму «экстраординарность» явления? Говоря о том, что какое-то явление чрезвычайно маловероятно, и мы должны признать более вероятным, что сообщения о нем ложны, мы неизбежно как-то оцениваем эту вероятность. Но как именно мы это делаем?

Мы оцениваем вероятность наступления того или иного события, основываясь на прошлом опыте, тех фоновых знаниях о мире, которые у нас уже есть. Например, вероятность осложнений после определенной операции составляет 5 %, что основано на опыте предыдущих операций такого рода. Но такая оценка возможна только для повторяющихся природных событий, о которых мы уже располагаем определенными знаниями.

Мы не можем оценить вероятность уникального события.

Приведем еще один пример. Представьте себе самолет, сбившийся с курса и пролетевший низко над индейской деревушкой где-то в джунглях Амазонки. Индейцы ничего не знают о самолетах и видят его в первый и последний раз, и, когда они расскажут о своем видении огромной ревущей птицы в соседней деревне, им не поверят. В жизненном опыте изолированного племени в джунглях нет никаких самолетов. «Где экстраординарные доказательства ваших экстраординарных заявлений?» – спросят индейцы-скептики и будут, очевидно, неправы.

Но где же они ошиблись? Опыт поколений их предков, живших в тех же джунглях, говорит о том, что никаких огромных ревущих птиц не бывает. Они знают свои родные джунгли вдоль и поперек и отлично разбираются в зверях и птицах – и такого в их мире точно нет.

Беда в том, что их опыт, на основании которого они делают выводы относительно экстраординарности этого события, ограничен жизнью в джунглях, – как и наш опыт неизбежно ограничен.

Как индейцы могли бы оценить вероятность появления самолета над деревней? Никак. Это уникальное событие, его не было раньше, и оно едва ли повторится. Но они могли бы оценить нечто другое – насколько вероятно, что все их соплеменники, рассказывающие об этом событии, говорят неправду? Сошли ли они с ума? Есть ли у них причины намеренно лгать? Известны ли они как легкомысленные фантазеры? Продолжают ли они упорно настаивать на своих утверждениях, столкнувшись с неверием и насмешками?

Иначе говоря, вероятность этого происшествия следовало бы оценивать исходя из того, насколько вероятно, что мы имели бы эти свидетельства, если бы самого происшествия не было. Насколько вероятно, что наши свидетели лгут или галлюцинируют? Если это не представляется вероятным, индейцам стоит согласиться, – их соседи действительно видели то, о чем рассказывают.

Апостолы провозглашают Воскресение Христово как уникальное событие, которое радикально меняет всю историю мироздания. Они вовсе не говорят: время от времени, при естественном ходе вещей, мертвые воскресают. Они говорят о том, что Творец мироздания вмешался в историю могущественным, уникальным и решающим образом.

Мы не можем подсчитать вероятность этого события – не больше, чем мы можем посчитать вероятность, например, Большого взрыва, с которого, согласно представлениям современной космологии, началось существование нашей Вселенной. Хотя Большой взрыв является экстраординарным – экстраординарнее некуда – и абсолютно уникальным событием, ученые верят в него, поскольку на него указывает ряд косвенных, но убедительных свидетельств.

Оценивая свидетельство апостолов, трудно задаваться вопросом о вероятности самого воскресения, – как бы мы могли ее подсчитать? Нам стоит задуматься о вероятности и правдоподобии альтернативных объяснений. Апостолы лгут? Теории апостольского заговора в наши дни совершенно вышли из моды из-за явного отсутствия у апостолов мотива изобретать такую ложь и настаивать на ней перед лицом враждебности и гонений. Все согласны в том, что Церковь возникла из искренней – и страстной – веры учеников в то, что Иисус действительно воскрес из мертвых. Они галлюцинируют? Эта версия намного более популярна. Но могла ли галлюцинация убедить людей в том, что их умерший жалкой и позорной смертью Учитель – на самом деле воскресший Господь и Спаситель, которого они должны проповедовать всем народам, несмотря на яростные гонения, мучения и лютую смерть? Люди в те времена верили в то, что живым могут являться призраки умерших, так почему же предполагаемая галлюцинация не была воспринята как призрак, а породила у апостолов несокрушимую веру именно в телесное воскресение Иисуса?

И куда нам девать пустую гробницу? И самим апостолам, и их противникам было легко убедиться, лежит ли мертвое тело Иисуса там, где его положили, на чем все галлюцинации тут же и кончились бы.

Объявить рассказ о пустой гробнице выдуманным? Но это сделало бы апостолов уже обманщиками, а не обманувшимися и вернуло бы нас к теории заговора. К тому же обманщиками крайне неловкими – в повествовании пустую гробницу обнаруживают женщины, что потом столетиями вызывало насмешки язычников. Женщины не считались достойными доверия свидетелями.

Кроме того, саму гробницу предоставил для погребения Иисуса член Синедриона, Иосиф Аримафейский. Учитывая острую враждебность Синедриона к ранним христианам, вводить в повествование положительного члена Синедриона было бы крайне странно.

Наиболее разумный вывод – апостолы не лгут. И не галлюцинируют. Они действительно видели Его живым. Но тут возникает все та же проблема кольцевого аргумента – никакие свидетельства о сверхъестественном не принимаются, потому что не принимаются никогда.

Абсолютный запрет на сверхъестественное

Несложный мысленный эксперимент показывает, как аргументация Юма, которую нам предлагает Докинз, приводит к абсурду. Представим себе, что мы присутствуем при встрече воскресшего Господа с учениками и видим, как Он разделяет с ними трапезу.

Мы можем заключить, что стали свидетелями чуда, – но вспомним аргументацию Юма. Что более вероятно, нарушены законы природы, установленные твердым и неизменным опытом, или что мы стали жертвой галлюцинации, заговора с каким-то двойником на месте Иисуса, или еще чего-то, чему нужно найти объяснение в рамках «законов природы»?

Кому, в самом деле, мы поверим – «твердому и неизменному опыту», который говорит о том, что мертвые не воскресают, или своим суеверным и непросвещенным глазам?

Если бы аргумент Юма был валиден, какие «экстраординарные свидетельства» могли бы убедить нас в реальности сверхъестественного? Абсолютно никакие.

Юм исходит из подразумеваемого материализма и сразу исключает из «твердого и неизменного опыта» любые свидетельства о сверхъестественном. Но если мы придерживаемся этого мировоззрения, никакие свидетельства не убедят нас в том, что сверхъестественное вмешательство имело место. Мы примем какие угодно объяснения, кроме этого.

Если мы в принципе допускаем возможность сверхъестественных явлений, – мы свободны подходить к сообщениям о них так же, как к сообщениям о любых других явлениях. Конечно, они могут быть ложью, галлюцинациями или слухами. Как ложью могут быть и любые свидетельства о несверхъестественных событиях. Но для того, чтобы определить это, нам понадобится сначала рассмотреть сами свидетельства.

Чудеса, в которые мы сами не верим

Но у Юма есть еще один аргумент, который постоянно воспроизводится (или подразумевается) в различных атеистических книгах, в том числе у Докинза. Есть множество сообщений о чудесах, в которые христиане не верят, например, сообщения в апокрифических евангелиях о том, что ребенок Иисус оживлял глиняных птичек, или сообщения о чудесах в нехристианских религиях.

Разные религии используют чудеса для подтверждения своих конфликтующих доктрин, поэтому и сами христиане скептически отнесутся к сообщениям о сверхъестественном, когда они исходят от иноверцев. Не требует ли интеллектуальная честность ко всем свидетельствам о чудесах – христианским или нет – относиться одинаково скептически?

В чем ошибка этого довода? В той же самой заранее принятой установке, что чудес не бывает, и рассматривать конкретные сообщения о чудесах не стоит, раз уж они все равно невозможны.

Если отказаться от этой установки, то сообщения о чудесах следует рассматривать и интерпретировать по отдельности. Некоторые сообщения о чудесах могут быть ложными, причем не только в нехристианской, но и в христианской среде. Вскоре после своего обращения я читал пособие по подготовке к исповеди, в котором среди прочих грехов, в которые может впасть человек, упоминался такой, как «распространял ложные рассказы о чудесах».

Наличие ложных сообщений о чудесах не опровергает существования реальных чудес и даже не делает их менее вероятными. Фальшивых алмазов на свете гораздо больше, чем настоящих, но никому в голову не приходит утверждать, что настоящих алмазов не существует. Напротив, само наличие подделок указывает на реальность (и высокую ценность) настоящих алмазов.

Поэтому интеллектуально честным подходом было бы не отрицать все сообщения о сверхъестественном, а подходить к ним с одними и теми же критериями – и именно с этой стороны рассматривать сообщения о чудесах за пределами Церкви.

И, как только мы взглянем на эти сообщения, предположение, что все религии предъявляют сопоставимые чудеса, окажется просто неверным. Новозаветная история – когда ученики преданного лютой казни Учителя настаивают на том, что Он буквально – физически, телесно – воскрес из мертвых, и готовы на мучения и смерть ради своего свидетельства, не имеет сопоставимых параллелей.

Конечно, попытки предъявить такие параллели были, но, при ближайшем рассмотрении, они все очень далеко не дотягивают до Нового Завета. Эту тему – ложных аналогий и параллелей – мы рассмотрим в следующих главах, но пока остановимся на том, что основатель второй по числу последователей монотеистической религии – Мухаммед – даже не претендовал на совершение чудес.

Однако о меньших по масштабу чудесах нехристиане говорят, и эти сообщения стоило бы рассматривать каждое по отдельности. Они могут быть ошибочными, подобно тому как и среди христиан могут быть ошибочные сообщения о чудесах. Однако, как христиане, мы, в принципе, можем признавать и реальные сверхъестественные явления за пределами Церкви. Они могут быть подлинными проявлениями милосердного снисхождения истинного Бога к Своим творениям, которое никак не означает, что представления этих людей о Боге истинны. Они могут быть в каких-то случаях проявлением деятельности падших духов, которые – в христианской картине мира – совершают «чудеса и знамения ложные».

Христианская вера не требует, чтобы мы считали любые сообщения о сверхъестественном за пределами Церкви ложными, – она только задает определенные рамки интерпретации этих сообщений.

Роковые дефекты аргумента Юма против чудес

Итак, аргумент Юма против чудес – и восходящая к нему линия доводов вроде того, что выдвигает Карл Саган, – обладает рядом фатальных дефектов. Он носит кольцевой характер, то есть вводит в свою предпосылку тот самый тезис, который пытается доказать. Этот аргумент в своем рассмотрении того, что вероятно, а что нет, уже исходит из материалистических предпосылок, которые должен был бы доказывать. Он дает неверное определение того, что такое чудо, по крайней мере, чудо в христианском понимании. Он абсолютизирует наши (неизбежно ограниченные) знания о мире. Это не все его дефекты, но уже одного из них было бы достаточно, чтобы отправить его на заслуженный отдых.

Тем не менее его снова и снова выдвигают с таким видом, как будто он так же бодр и свеж, как в XVIII веке. Но его убедительность для людей того времени была связана с популярностью деизма – представления о том, что Бог создал мир как совершенную машину, сверхъестественные вмешательства в которую были бы неуместны. Например, Вольтер (который был не атеистом, как иногда у нас думают, а именно деистом) в своем «Философском словаре» писал: «Чудо есть нарушение математических, божественных, неизменных, вечных законов; таким образом, оно есть противоречие в терминах. Но, говорят, Бог может приостанавливать эти законы по Своей воле. Но с чего бы Ему желать искажения в работе этой огромной машины? Говорят, „ради людей“. Но разве не было бы абсурдной экстравагантностью воображать, что вечное Высшее существо будет ради трех или четырех сотен муравьев на этом маленьком кусочке глины нарушать работу всего огромного механизма, который движет Вселенную?»

Сейчас очень мало кто придерживается деизма – связанного с ним убеждения, что для Бога было бы неуместно творить чудеса, и, лишенный поддержки интеллектуальной моды, аргумент Юма рассыпается.

Это не мешает, конечно, провозглашать его как ни в чем не бывало, но нам стоит обратить внимание, что такой давно опровергнутый довод становится гораздо более похож на лозунг, чем на аргумент.

Докинз и Библия: Ветхий Завет

Нападки Докинза на Библию в его недавней книге «Перерастая Бога. Пособие для начинающих» в целом повторяют его же доводы в книге «Бог как иллюзия», которые, в свою очередь, воспроизводят долгую линию антибиблейской пропаганды, кочуя из книги в книгу и из статьи в статью. Перед тем как рассмотреть конкретные примеры, скажем несколько слов о самом подходе Докинза (и его собратьев) к Писанию.

Этот подход никоим образом не является научным; его было бы правильно охарактеризовать как «сектантский» или «культистский». Мы видим, как лидеры культов, например, Дэвид Кореш или Секо Асахара, цитируют Библию. Что характеризует их подход? У них есть уже сложившиеся взгляды, которые никак не исходят из Библии, но которые они хотели бы укоренить в сознании своих адептов как библейские, внушая им, что Священное Писание поддерживает их притязания. Если религиовед – сколь угодно неверующий – подходит к Библии с вопросом: «Что этот сборник текстов означает для тех, кто принимает его как авторитетный?» или, возможно, «Что эти тексты означали для их авторов?», то у Докинза вообще нет вопросов к тексту, кроме риторических, – ему все сразу и заранее ясно.

Чтобы ставить вопросы, надо допускать мысль, что я чего-то не понимаю или, возможно, понимаю неправильно. Докинз уверен, что все понимает правильно и что составил себе совершенно верное представление о том, чему учит Библия. Она, с его точки зрения, должна учить по большей части какой-то античеловеческой чуши, и его прочтение полностью продиктовано стремлением подтвердить этот заранее принятый тезис.

Библию не обязательно читать с верой; но ее желательно читать (как и любую книгу) с желанием понять, а не приписать ей свои заранее принятые тезисы.

Приведу пример. Я понемногу читаю – с немалым трудом – книгу знаменитого космолога Стивена Хокинга «Вселенная в ореховой скорлупке». Я ничего не смыслю в физике и высшей математике, и мысль автора часто кажется мне непонятной и – когда у меня возникает впечатление, что я ее понял, – возмутительно нелепой. То про «воображаемое время» автор загнет, то про «тяжелый вакуум»… Чушь какая-то.

Что мне нужно, чтобы продвигаться в понимании этого труда? Вера. И некоторое смирение. Я должен поверить, что автор не является идиотом и не несет чепуху – напротив, он – ученый с мировым именем и хорошо знает, о чем пишет. Я должен приложить определенные (для меня – значительные) усилия к тому, чтобы вникнуть в его повествование. Я должен смириться – я не разбираюсь в этом предмете, мне стоит признать это и стараться повысить свой образовательный уровень. Во всяком случае, мне стоит воздержаться от высокомерной критики книги Хокинга, не приложив никаких усилий к пониманию того, о чем он, собственно, пишет. Возможно, это не Хокинг – глупец или жулик. Возможно, это я чего-то не понимаю.

Для того чтобы понять, о чем идет речь в Библии, не обязательно лично уверовать в ее послание, но важно исходить из того, что осмысленное послание в ней содержится, и это послание, нравится нам это или нет, лежит в основании европейской культуры. Многие поколения людей читали Библию, их веру можно не разделять, но ее можно попытаться понять, – что люди находили в этом сборнике древних текстов, как они его интерпретировали. Возможно, это не христиане поголовно глупцы или жулики. Возможно, это Докинз чего-то не понял.

В книге «Перерастая Бога» Докинз повторяет тот же аргумент, что и в «Боге как иллюзии», – ну да, в Библии, особенно в учении Иисуса, есть кое-какие добрые и милые слова про любовь к ближнему и тому подобное. Но в Библии полно и «злобных» фрагментов, например, повеление истребить хананеев. Христиане неизбежно выбирают, какие слова Писания для них обязательны, а какие нет, и – по мысли Докинза – в этом выборе они ориентируются на какие-то внешние по отношению к Библии критерии, скорее всего, нравственный прогресс, который (независимо от Библии) происходит в нашей цивилизации. Вот как пишет Докинз:

«Но как мы решаем, какие стихи игнорировать, потому что они злобные, а какие проповедовать, потому что они добрые? Ответ должен состоять в каком-то другом критерии, по которому мы определяем, что считать злобным, а что – добрым, по причинам, которые не исходят из самой Библии. Но в таком случае, какой бы это ни был критерий, почему бы не использовать его напрямую?
Если мы имеем какой-то независимый критерий того, какие стихи в Библии считать хорошими, а какие плохими, то зачем нам вообще Библия?»

То есть Докинз как считал в 2006 году, так и продолжил считать в 2019-м, что Библия – это такой цитатник председателя Мао, в котором все фрагменты имеют одинаковое значение и ценность, и что христиане не следуют ветхозаветному законодательству исключительно под влиянием эпохи Просвещения. Ну и, видимо, боятся гаагского трибунала, под который, по мнению Докинза, обязательно бы попали многие герои Ветхого Завета.

Он не один такой, для воинствующих атеистов это общее место. У меня самого в ходе одной из сетевых дискуссий спрашивали, почему я не побиваю камнями людей, работающих в субботу, – подразумевая, что я воздерживаюсь от этого исключительно из страха перед полицией и судом. Ведь в Библии же сказано: «Соблюдайте субботу, ибо она свята для вас: кто осквернит ее, тот да будет предан смерти» (Исх. 31:14), вы сами утверждаете, что Библия есть слово Божье, – что же вы саботируете Божье повеление?

Конечно, любой грамотный христианин мог бы объяснить Докинзу за десять минут, что критерий интерпретации для христиан находится внутри Библии – это ее свидетельство об Иисусе Христе, в котором мы встречаем Бога. Как говорит апостол Иоанн: «Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его» (Иоан. 20:31). Библия имеет сюжет, развивающийся во времени, отдельные стихи и книги читаются внутри этого сюжета, история Откровения проходит через разные этапы, достигая вершины в Иисусе Христе.

Юридические и обрядовые нормы Ветхого Завета не распространяются на нас, потому что мы не являемся подданными древнеизраильского царства. Как и вообще ветхозаветный закон, в его юридической и обрядовой стороне, выполнял приуготовительную и прообразовательную роль к главным событиям библейской истории – приходу и искупительному служению Христа. Как пишет святой апостол Павел: «Итак закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою; по пришествии же веры мы уже не под [руководством] детоводителя» (Гал. 3:24,25). Мы не игнорируем те или иные стихи Библии – мы просто помещаем их в общий контекст Писания, где они и становятся понятными. Эта простая мысль, однако, годами – а если говорить об атеистическом движении в целом, то десятилетиями и столетиями – ускользает от понимания критиков Библии.

Дело, конечно, не в том, что они неспособны ее понять, а в том, что не хотят. Это самое принципиальное невежество в предмете, которым Докинз открыто похваляется. Но рассмотрим конкретные библейские фрагменты, которые Докинз подвергает критике.

Жертвоприношение Авраама

Обращаясь к (предположительно юному) читателю своей книги, Докинз пишет:

«Бог повелел твоему отцу убить тебя и принести тебя во всесожжение. Но оказалось, что это просто шутка – проверка верности твоего отца Богу. Твой отец должен был доказать, что он настолько любит Бога, что даже готов убить тебя, если Бог так повелит. Он должен доказать, что любит Бога больше, чем свое дорогое дитя. Как только Бог увидел, что твой отец действительно, на самом деле готов это сделать, Бог вмешивается как раз вовремя. Попался! Первоапрельская шутка! Я это не всерьез! Отличный розыгрыш, правда?
…Если бы что-то подобное произошло в наше время, Авраам попал бы в тюрьму за ужасающую жестокость к своему ребенку».

Отметим, что восприятие Докинзом этой библейской истории никак не обогатилось за все годы, прошедшие с выпуска «Бога как иллюзии». Правда, он припоминает, что «официальная интерпретация, которую преподают в воскресных школах, говорит о том, что внезапное появление агнца было Божьим способом сказать людям, чтобы они не приносили человеческих жертв, а приносили животных».

Да, действительно, история Авраама – это, помимо прочего, история о том, как Бог не принял человеческую жертву и заменил ее животным. Для древнего человека, в котором было сильно прецедентное мышление, ответ на вопрос «Почему мы не приносим в жертву людей, как прочие народы?» как раз и находился в избавлении Исаака. Потому что Бог принял преданность Авраама и благословил его, а вот Исаака заменил агнцем.

Но это объяснение не устраивает Докинза. Он пишет: «Но ведь персонаж Бога в этой истории постоянно разговаривает с людьми… почему бы ему было просто не сказать им, чтобы они приносили в жертву овец, а не людей? Зачем было проводить Исаака через это ужасное испытание?»

Обратим внимание на постоянно возникающую – и у Докинза, и у других атеистических авторов – подмену. Докинз отвергает очевидную интерпретацию, которую предлагают в воскресных школах: «Это, в частности, отмена человеческих жертвоприношений», – и предлагает свою собственную: «Это жестокая шутка». Но чью веру в таком случае критикует Докинз?

Представим себе какой-нибудь культ, адепты которого верят, что Богу угодны жестокие шутки и розыгрыши, и они ссылаются при этом на интерпретированную в стиле Докинза историю с жертвоприношением Исаака. Была бы критика этого культа критикой христианства? Конечно нет, этот культ не имел бы с историческим христианством ничего общего. Экзегетические проблемы этого культа ни в малейшей степени не были бы проблемами христиан.

Но мы находимся именно в такой ситуации – если докинзиане интерпретируют всю историю как жестокую шутку, это их проблема, а не проблема христиан и не проблема Библии.

Риторические вопросы, которые ставит Докинз, указывают на ту же удивительную неусвояемость любых ответов, которые ему, несомненно, давали за прошедшие годы.

«И если Бог, как говорят, знает все, то Он мог знать заранее, как Авраам поведет себя перед лицом этого испытания».

Разумеется, и Бог испытывает Авраама не чтобы узнать что-то Ему неизвестное, но по ряду причин, которые, опять же, любой грамотный христианин мог бы объяснить Докинзу за десять минут, – если бы он согласился слушать. Бог дает возможность Аврааму проявить абсолютную верность и обрести Его обетования – для себя и для своих потомков. Бог создает, как мы уже сказали, прецедент отмены человеческого жертвоприношения, который был бы понятен и убедителен в культуре того времени. Бог – что очень важно и, похоже, неизвестно Докинзу – пророчески указывает на грядущую Жертву Христа, Жертву, которую усмотрит Сам Бог ради искупления человеческого рода.

Другой ветхозаветный эпизод, на который обращает внимание Докинз, – принесение ветхозаветным героем Иеффаем в жертву своей дочери. Толкователи расходятся во мнениях относительно того, идет ли речь о том, что девушка была буквально заклана в жертву, или же она была посвящена Богу и не имела возможности выйти замуж. Библейский текст говорит: «По прошествии двух месяцев она возвратилась к отцу своему, и он совершил над нею обет свой, который дал, и она не познала мужа» (Суд. 11:39). Докинз исходит из того, что она была именно заклана в жертву, и возмущается тем, что, в отличие от случая с Исааком, Бог не предотвратил этого.

Что же, если речь действительно идет о жертвоприношении, то Бог обращался к Своему народу – и Ему приходилось обращаться очень настойчиво, – чтобы искоренить практику человеческих жертвоприношений. Об этом, в частности, и говорит следующий эпизод, на котором концентрируется Докинз.

Истребление хананеев

Докинз (как и в прошлой своей книге) сравнивает Иисуса Навина с Гитлером и завоевание обетованной Земли – с нацистским геноцидом. Впрочем, в историчность этого завоевания он не верит, так что бранится на то, что в его глазах является художественным вымыслом.

Так или иначе, Книга Иисуса Навина – манифест воинствующей нетерпимости, который производит тяжелое впечатление на современного читателя. Однако аналогия с Гитлером – это просто еще один пример тех неосновательных аналогий, которые обычны для риторики Докинза (и «новых атеистов» вообще).

Начнем с того, что в главе «Как мы определяем, что добро?» (How do we decide, what is good?) сам Докинз говорит о моральном прогрессе, – еще в XIX веке такие почитаемые люди, как Авраам Линкольн, позволяли себе грубые расистские высказывания, которые в наше время моментально уничтожили бы их карьеру. А чуть раньше люди, – в частности, как признает Докинз, его собственные предки, – владели рабами и считали это в порядке вещей. Докинз просит нас не судить людей прошлого по нынешним стандартам – и с этим можно отчасти согласиться.

Но ведь то же соображение применимо не только к людям XIX-го, но и к людям раннего железного века – довольно странно предъявлять к ним такие же требования, как к тем, кто живет сейчас.

Почему-то, призывая нас учитывать контекст эпохи, когда речь идет о его предках-рабовладельцах, Докинз решительно отказывается делать это применительно к героям Библии. Он призывает современного подростка поставить себя на место Исаака, забывая о том, что это просто невозможно – слишком велика разница культур. И с той же легкостью он сравнивает людей, только-только выбирающихся из язычества, дикости и варварства, с людьми, которые рухнули в глубины язычества после веков блестящей христианской культуры.

Даже с чисто светской точки зрения сравнивать Иисуса Навина с Гитлером можно не больше, чем сравнивать фараона с Черчиллем, – это абсолютно разные люди, действующие в абсолютно разных контекстах и принадлежащие к абсолютно разным культурам.

Гитлер действовал в уже почти двухтысячелетней на тот момент христианской цивилизации. Он пришел в мир, в котором истины о том, что человек (любого этнического происхождения) создан по образу Божию, что блаженны миротворцы и милостивые, были не только проповеданы, но и в некоторой степени усвоены, в том числе именно внутри германской культуры. Национал-социалисты хорошо знали истину и намеренно отвергли ее ради научных (мы сейчас скажем, лженаучных, но они этого еще не знали) теорий о расовом превосходстве. Рудольф Гесс говорил о том, что национал-социализм – это прикладная биология, и в этом движении трудно не увидеть впечатляющую победу биологии (как люди ее тогда понимали) над теологией.

Иисус Навин вырос в абсолютно другом мире – в мире, где человеческие жертвоприношения были абсолютно в порядке вещей, а до Нагорной проповеди оставались еще долгие века. Он не был – и не мог быть – христианином, как не мог соответствовать нашим представлениям о цивилизованности и гуманности. Да и в других ветхозаветных повествованиях действуют люди чрезвычайно грубых нравов.

Не мог бы Бог найти себе каких-то более приятных людей? Нет. Бог не приходит спасать фей и эльфов. Он приходит спасать именно этот – глубоко падший – человеческий род. Других людей у Него просто нет. С вершины христианской цивилизации мы можем ужасаться их грубости, но мы оказались на этой вершине только потому, что Бог взялся работать с этими людьми.

Бессмысленно сравнивать Иисуса Навина с Гитлером – даже с чисто мирской точки зрения. Как бессмысленно сравнивать и жертв Гитлера с хананеями. Если уж проводить современные аналогии, то мы можем вспомнить современные культы, связанные с человеческими жертвоприношениями.

В наши дни мы нетерпимы к такой практике: случаи человеческих жертвоприношений – в Индии, в Африке, в Непале, в иммигрантских сообществах в Европе – преследуются полицией. В Уганде жертвами жрецов стали, как сообщает ВВС (деятельность корпорации ограничена Роспотребнадзором на территории РФ), сотни детей, и полицию резко порицают за недостаточное усердие в борьбе с этим злом.

Никто не считает, что такие культы могут быть терпимы, – напротив, полиция уничтожает такие сообщества и заключает их членов в тюрьму. Конечно, никто не действует с суровостью Иисуса Навина, – мы другие люди и находимся в совершенно других условиях. Но мы не готовы это терпеть рядом с собой.

К счастью, мы обладаем подавляющим превосходством над любыми культистами, практикующими человеческие жертвоприношения, – и чисто силовым, и идеологическим. Нам (пока, по крайней мере) не стоит опасаться, что подобные культы станут главенствующими и официальными, как это было у соседей Израиля в древности. Никаких массовых обращений в такие культы не происходит – это загнанное в глубокое подполье ничтожное меньшинство.

В эпоху Иисуса Навина (и долгое время после него) ситуация была другой. Именно язычество с принесением детей в жертву идолам было доминирующим. Именно то, что этого делать категорически не следует, было новой и с трудом приживавшейся идеей. Пророкам Ветхого Завета пришлось приложить огромные усилия к тому, чтобы удержать народ Божий от совращения к той же практике.

Как говорит псалмопевец об отступниках-израильтянах, они «проливали кровь невинную, кровь сыновей своих и дочерей своих, которых приносили в жертву идолам Ханаанским, – и осквернилась земля кровью» (Пс. 105:38).

Нам сейчас это трудно и вообразить, но сжигать детей в жертву идолам было обычным для язычников, и в это вовлекались – даже долгое время спустя после Иисуса Навина – и израильтяне. Как говорит пророк: «Ибо сыновья Иуды делают злое пред очами Моими, говорит Господь; поставили мерзости свои в доме, над которым наречено имя Мое, чтобы осквернить его; и устроили высоты Тофета в долине сыновей Енномовых, чтобы сожигать сыновей своих и дочерей своих в огне, чего Я не повелевал и что Мне на сердце не приходило» (Иер. 7:30, 31).

Но нас, конечно, шокирует то тотальное истребление хананеев, которое описано в Книге Иисуса Навина. Для нас – после двух тысяч лет христианства – важно тщательно отделять лично виновных от невиновных. В нашем мире это далеко не всегда так на практике, но в теории мы это хорошо усвоили.

Но в Древнем мире человек воспринимался как часть племени – в Ветхом Завете благословения и проклятия носят коллективный (то есть относящийся ко всему народу) и посюсторонний характер. Поэтому Книга Иисуса Навина описывает проклятие и гибель, постигшую хананеев, как нечто тотальное и поглотившее всю их цивилизацию. Смысл повествования достаточно ясен – сжигать детей в жертву идолам есть мерзость перед Богом, народ, который делает это, будет проклят и стерт с лица земли.

Яростная нетерпимость Ветхого Завета не становится чем-то белым и пушистым, когда мы подробнее узнаем, против чего она была направлена. Но она оказывается в своем историческом контексте и на своем месте в истории спасения.

Pulsuz fraqment bitdi.